Дмитрий Владимирович Чёрный

Заповедное изведанное

Малая проза, очерки, повести

* * *

Давая возможность авторам высказаться, Издательство может не разделять мнение авторов.

© Чёрный Д., 2020

© ООО «Издательство Родина», 2020

Рассказы, очерки, зарисовки

Вместо собрания

(рассказ)

пришёл в горком на Автозаводскую в сентябре, в пятницу, на собрание. поднялся по долгой лестнице на самый верхний этаж, меня впустил знающий в лицо пожилой дежурный, вернувшийся тотчас к своему телевизору. впустил одновременно деятельно и устало: «Мало ли какие там у них собрания – молодёжь…»

на столе перед залом заседаний – как всегда газеты, в названии которых первое слово «Правда»… в зале никого, пусто и светло, но я привычно прохожу в президиум, сажусь, гляжу в зал, на кинозальные кресла. гляжу из-под украшенного внизу пластмассовым вьюном, несоразмерно большого для помещения белого бюста Ленина на деревянном постаменте. он хмур, но не скептичен, Ленин. суровость реализма, сложность будущности…

так бывало – опаздывают, все работают. или из институтов, не спешат… встаю, гляжу назад в окно, которое выходит на угол, откуда должны появляться идущие, опаздывающие уже на собрание. но никого по-прежнему нет. нет уже достаточно долго, чтобы начать размышлять – не спутал ли день?

улица Автозаводская, дом девятнадцать, корпус два, это самый центр квартала рабочих, скромно-конструктивистских домов, верхний этаж позволяет видеть их достаточно чётко. и как раз наш угол окон – выходит на перекрёсток внутренних дорожек двора домов тридцатых, а может и двадцатых заводских годов. здесь и машины ездят насквозь иногда, здесь и прекрасные бывают лужи, но позже, позже, когда октябрь разольётся… сейчас ещё – будто не включился на полную скорость городской год, нет торопливости, нивелирующей подробности. и осень не разлеглась во всеобозрении своём – на перекрёстке немногие сухие листья, всё неявно пока.

я всегда эту комнату собраний, этот зал воспринимал квартирно как-то, даже в условиях духоты и переполненности, в политическом напряжении. часть эстетики собраний – красные кресла мягкие, как в кино, откидные. сейчас все пусты, на них свет из окон падающий, подчёркивающий их нелюдимость. нет на креслах ничьих вещей, папок, сумок, на подлокотниках – стопок стикеров-агиток… и никаких звуковых признаков присутствия кого-либо из комсомольцев хотя бы в соседних комнатах, в гостях у постоянно тут работающих коммунистов. они привносят семейность на этаж, где накануне митингов и ночует крепкая широкощёкая энтузиастка Оболенская иногда, и дочка её, большеглазая Люба (тонкокостная милашка, задержавшаяся в развитии, но очень умненькая и любопытная). я запомнил комнату напротив «президиумной» двери зала по короткому коридору – именно как Оболенскую вотчину, там иногда чайком угощают наших…

древесно-стружечная трибуна с залапанными дочерна верхними краями (нервными руками ораторов) – пуста, спокойна. никакого движения и в коридорах. наверное, спутал день…

иногда и за помещение борьба – здесь напряжённые взгляды старших партийцев, а нас гонят в другой конец здания, в комнату поменьше, глядящую на эстакаду, чаще это зимой. горком КПРФ занимает всю верхнюю палубу рабочей пятиэтажки (построенной в форме математического знака отрицания), от края до края, здесь и нацболы свои собрания проводили до нападения и кровавых луж внизу, у подъезда. и наши тут бывали комсомольские драки в коридоре, в 2004-м – борьба фракционная, борьба групп влияния, семигинщина, троцкизм… какая роскошь!..

а сейчас – просто пусто. и не грустно, по-домашнему спокойно, я оглядываю предметы, как своих старых партийных товарищей. чёрное пианино у бюста Ленина, на котором я играл в перерывах бюро горкома СКМ «семь-сорок», подзадоривая двух наших нац-безумцев, которые издавали свою газету «Красный опричник» (я красовался на передовице одного из первых номеров – удостоился чести за «голубой» грим, намалёванный для летнего капустника). правее пианино картина – на ней аляповатый матрос, принимающий красное знамя у полуголой Французской революции. соски француженки не выделены, партийная скромность художника не позволила. впрочем, бывают и в жизни такие сосОчки – как раз у француженок-южанок, у сицилиек тоже – сливающиеся с кожей… напротив «преемственности революций» – хорошая копия портрета (нисколько не смущённого эротизмом) делового Ильича, восьмидесятых годов, подаренная ещё горкому КПСС здешнему, Автозаводскому. изумруден бархат на рабочем столе, в который Ленин упёрся карандашом под указательным пальцем, очень похожем на мавзолейный, восковатым по цвету…

как венец рабочего квартала, занял наш горком верхний этаж крайнего здания, «линкора» эскадры пятиэтажек – упершихся в проезжий поток. застывшее движение конструктивизма в будущее… сюда поднимется только упорный, без лифта, по прокуренной своими же активистами лестнице. кажется, она сохранила атмосферу тех двадцатых, когда и строили по всей территории пролетарской столицы такие кварталы…

да, точно я ошибся: вспомнил, собрания перенесли с пятницы на субботу, чем сильно понизили явку. но настрой вовсе не портится, остаётся оптимистичным в этом оставшемся мне одному пространстве. оно всё время что-то сообщает – кажется, читаю нечто важно-эпохальное, но при этом бытовое. гляжу на верхний этаж соседней, параллельной «бортом» пятиэтажки, на крышу её и какие-то коммуникационные железяки возле безмятежно, наивно открытого ветрам и птицам чердачного «скворечника». всё это на фоне близких (через бульвар) заводских серебристых труб вдохновляет, разговаривает голосами не только наших партийных поколений, но и самых стартовых советских… просто мне достался такой день – побыть одному здесь, вторым сторожем, что-то понять вне шума собрания.

время здесь застыло в справедливо-печальной эмоции старших партийцев «у нас украли Родину!» – стены горкома сдерживают, охраняют это время. но снаружи часы ушли: не только день, но – кто знает, кроме будущего (если борьба наша не увенчается победой)? – может, и годы, и десятилетия ушли. и я остался в этой пустоте зала не случайно: рвался все «нулевые» сюда, объединиться, в коллектив единомышленников. и – один.

гляжу ещё дальше, в сторону центра, он виден кое-какими возвышениями. кажется, даже Павелецкая светится за облаками своими остриями… нет, я не буду тут оставаться дольше – вспыхнула солнечная мысль – я пойду! вдохновившее меня помещение ещё и отпускает, подгоняет радостно – я понял, что могу отсюда пройти до дома пешком, поскольку времени собрания, которого нет, вполне хватит на пеший путь. хоть однажды поступить так, как хочется в самые скучные и тягомотные минуты собраний…

да, я должен отсюда уйти пешком – хватаю свой планшет и быстрым шагом выхожу в коридор. дежурный нехотя отрывается от телевизора, там новости телеканала «Россия», как же можно такое пропустить… с вечным укором в прищуре отворяет мне трубчатую дверь, напоминающую милицейские «обезьянники», и я по прокуренной, но сейчас бездымной лестнице, мимо партийных стендов и дверей ниже этажами (которые никогда при нас не открывались) – спешу вниз.

приятен воздух свободы. хоть первым делом встречает тут помойка… отчего-то каждое собрание, всегда бессовестно затягивающееся, оставляет ощущение украденного времени. может, это и индивидуализм обывателя – но всегда думаешь, что мог бы использовать его творчески. здесь всегда набираешься и позитивной коллективности какой-то, но она требовательна, она и забирает время. сложная казуистика оргвопросов, сочетания амбиций, эмоций, интриг – всё это привычно наполняет голосами красивый, светлый зал собраний. почему-то его пустота со мной говорила чётче сегодня… она заставила увидеть то, что за нашими окнами, и заглянуть в следующие. обычно мы на эти окна смотрели как освободители, а я сегодня по-осеннему стал ведомым, внимательным к их собственным подробностям, каким-то детским элементам утвари – там, под чердаками напротив (да, пока мы политические споры здесь разжигали – там кто-то растил детей). мягкость и древесность основ просевших крыш усиливала ощущение домашнего уюта в недомашней пустоте… но вот я на улице.

лужи станут тут красавицами позже, когда в Столицу вступят полчища туч и саданёт артиллерия дождей. зеркалУжи будут отражать эти дома – пока же отражают только отдельные лазутчики влаги. эти стены и навесные лифты красивее в лужах, чем в воздухе.

легко и быстро шагаю там, куда смотрел сверху три минуты назад, понимая, что негоже такой шанс разменять на путь в метро – тоже, конечно, просторном, красивом. «Автозаводская» ведь одна из таких, не подавляющих, высокосвОдчатых… прохожу кафе, прозванное комсомольцами почему-то «Клёном»: здесь некоторые напивались из пластмассовых стаканчиков перед собраниями или вместо них.

кафе переделано из столовки, конечно же. пролетарский быт тут планировался изначально. а ещё здесь же, как бы оправдывая питиЕ непутёвых комсомольцев, просаживает деньги рабочий класс – немногие оставшиеся заводчане ЗИЛа, пришедшие сюда после смены к игровым автоматам на очередной сеанс. нет ничего печальнее – не кому-нибудь, а нам, агитаторам, видеть этих пропитанных кислой пивной испариной работяг, которые уже точно не донесут свои получки до семей…

пробегаю это и следующее заведение – на ускорении, хоть и понимаю, что никого знакомого сейчас тут не встречу. но сторонюсь по привычке… я отвык от чтения Столицы, я заболтался на политическом языке, освоенном мною в совершенстве – в статусе неоднократного секретаря по идеологии-то!.. но это дало и глазу многое, вычитывать научился политику из стен. однако чтение одних и тех же фрагментов текста стен от метро до метро – притупляет внимание, как чтение перед сном, становится ритуальным, невнятным.

там, где чернеет на Автозаводской площади советский призывный памятник послевоенный, многолюдный, уже за правым входом в метро – не смогу пройти сейчас, хотя именно в этот час, выбранный мною, кажется, я готов спокойно воспринять все послания, все смыслы памятников. я спокоен и устремлён. но хочется сразу изменить маршрут и точки зрения: ухожу по переходу налево, минуя бульвар и доску почёта, предзнаменующую местный орган власти. над жёлтой управой за бульваром, рядом с красным, как бы старым советским для привычности (но с лужковским змееубивцем) флагом реет победно триколор – означающий неизменный курс на деиндустриализацию Москвы. вот и пьют и просаживают свои деньги работяги в «Клёне» от безысходности и от того, что деньги это малые, всё равно не пополняющие ненасытный бюджет заведённых в прежние времена семей…

а я проскочил сразу к жилому кварталу мимо забора какой-то базы – наверное, автобазы, их тут много должно быть. во времена газетной своей активности я забегал дальше, за управу, в автоцеха, над ямами ремонтными гарцевал с газетами, оставить номер должен был рекламодателям (Автосервис, присоседившийся на территории ЗИЛа). пятиэтажки – не хрущобы, кирпичные и отделанные как многие сталинские дома, крупной бежевой кладкой. знаю: та сторона, от которой убежал, красива в духе тридцатых. если выйти из последнего вагона метро от центра, как я однажды и вышел-ошибся, не ведая, где горком – упираешься взглядом в зовущую проходную завода. и улица уводит рабочими буднями – там я искал второй коричневый том четырёхтомника Платона на заре девяностых, в старом книжном магазине нашёл, среди детских книжек и детективов…

здесь все улицы названиями отсылают ко времени-работодателю, к индустриальному утру нашей Эпохи: Велозаводская (один из дачных велосипедов у нас как раз зиловский), Первая улица машиностроителей, даже улица Ленинская Слобода есть (как был на Волге, потом, после войны затопленный, и город двух эпох с парадоксальным устным названием Куйбышев-Спасский). тогда заводы обрастали жилыми кварталами, стадионами, которые подвигали монастыри. заводоцентричные окраины пролетарской столицы. это район моего одноклассника и тёзки Михайлова, с детства впитавшего настрой конкуренции – в таких районах расслабляться не принято, соцсоревнование на каждой детской площадке – оно-то и подготовило нежданно-негаданно его к первоначальному накоплению. в этих, уже не детей, а анашу приютивших дворах близ панельных домов сиживал и я в начале девяностых, когда понеслось отсюда и отовсюду что-то куда-то…

за домами цвета осенних листьев, за бензоколонкой, снова торцы домов, и гуляют мне навстречу мамы с колясками – детские глаза жадно изучают и меня, и листья, что к ним ближе. а я вдыхаю этот жилой квартал: тут больше осени, вот где она притаилась! время припустило от меня наутёк, я бы так и не заметил этих перемен, пробегая каменным коридором от метро до горкома… ещё по-летнему открыты окна, и жители ведут себя по дачному – из домов слышатся низкие голоса мужчин в подпитии да и одна из мамаш держит в руке «жезл демократии», банку пива, другая курит. они расслабляются привычным их молодости способом, пытаясь не попадать дымом и разговором в поле зрения детишек. а мальчишкам в сидячих колясках они и не нужны – они, как я, вбирают ноздрями и глазами осенние сообщения. для них ещё машины – новинки…

живая преемственность: детей тут растят, а мы растим в горкоме листовки, акции – но не на бирже, на антибирже… хотя, и тут есть игра на повышение, но пока всё понижение. вот и я просеиваюсь, слегка внедрившись в мир пятиэтажек, сваливаюсь с Симоновского Вала – больше похож Вал на шоссе, но название знакомое. это неприятный момент, так как из положения ведомого неизвестностью, новыми названиями улиц, я попадаю в знакомое, когда включаются магниты ближайших станций метро и схемы уже пройденных маршрутов. я ведь знаю, что впереди Таганка и дом Шурика Щиголя, другого одноклассника и однорокгруппника, израильтянина нынешнего… поэтому надо уйти левее, вниз.

Первый Крутицкий переулок подкручивает интерес: сколько ещё невиданных мной ситуаций сожительства домов десятилетиями! кажется, в каждом дворе я бы мог жить и каждый день видеть незыблемую композицию, положение стен. однако по закону прохожего я не смею остановиться, нет видимого повода – разве что завязать шнурки, чтобы сильнее ощутить запах осени… влажные тенистые кварталы – её тут больше. а выхожу на перекрёсток – так солнце по-летнему встречает. и снова бензоколонка – в неудобном месте, откуда мне надо перебежать улицу, чтоб оказаться ближе к мосту с другой стороны. пересиливая осторожность пешехода тянет к себе таинственный серый дом – о, в нём могла бы жить, наверное, та, ради которой приезжал бы сюда каждый день!.. выждав затишье в потоке машин – перебегаю, критикуя свою минутную доверчивость осени, ведь тут даже жарко, где асфальт и нет симбиоза жилых домов с деревьями…

хотя, и серый дом окружён буйной, лишь местами пожелтевшей лиственностью – дом потому так и романтичен, несмотря на хмурость, что выглядит заброшенным. одно высокое окно второго этажа закрыто наполовину фанерой. разные тут живут судьбы – кто-то и из околовокзальных, может, приходит вечерять, проспиртовывать стенной сталинизм… все девяностые спивавшаяся династия, отворившая в свободу свою квартиру, и ждущая ежедневно самых разных гостей. под листвой возле готичноватого этого дома приятно укрыться от солнца, уже закатного, но сильного. все дома эпохи кажутся мне родными с тех пор, как мы пытались разменяться и уехать с Каретного – предлагали только этого поколения, тридцатых-пятидесятых, по тем временам элитные стены.

там справа – длинный пруд, помню, как-то догулял сюда от Котельнической (в предэкзаменационном измождении, в начале девяностых). поэтому идти надо налево, к мосту Новоспасскому, всё тут Новоспасское, в честь монастыря. по переходу Т-образного скрещения проезжих частей набережной и вдольмостового проезда, где на тебя несутся со всех сторон – умудряюсь перебежать, и не сбавляя темпов шагать по лестнице на мост, сбоку. морская эстетика-романтика – в отделке моста. да: за Павелецким вокзалом начинается портовая жизнь, и где-то здесь же завершается маршрут речных трамвайчиков.

вон они, кстати, тут и поворачивают – словно чайки на морском берегу белеют кучкой под стенами ещё отчасти индустриальной, но больше музыкальной группы строений: краснокаменный Дом музыки напротивКраснохолмской набережной тычет карандашом своим в закатное небо.

так вот где кончается Водоотводный канал, втекая обратно в Москву-реку! я – прибывающий в город таким нежданным маршрутом москвич, – к вокзалам, к центру, к Садовому Кольцу… в свежую желтизну деревьев, выглядывающих из привокзальных дворов, к этим школам и складам, к административным зданиям, знакомо-незнакомым, к нелепой стеклянно-металлической башне с присевшей на неё летающей тарелкой.

год начинается, время Столицы, вечер намечается, и я влетаю в него с высоты моста, по дуге, справа приветствует и немного слепит вполне бодрое, хоть и клонящееся к горизонту солнце. слева за мостом с берега манит зелёными изразцами тоже дом годов пятидесятых, ровесник серого, но туда я не ходок, это для следующего маршрута.

с моста, сбежав по лестнице, затем долгим асфальтовым спуском, часть которого взломали и ремонтируют – иду, оглядываясь на коварные машины, к другому мосту, направо. роллеры меня обгоняют. пока тут ходишь, напечёшься даже закатным, слабеющим солнцем. пройти под автомобильным мостом можно только долгим мрачным набережным коридором вместе с Водоотводным каналом: он на выход, ты на вход. где пролетели в две секунды роллеры – мне идти пару минут, палые листья туда завлекают сквозняком…

но кто бы мог подумать, что южный вход в Столицу именно здесь? неформальные ворота – кажется, что я сюда перешагнул из самого начала девяностых, когда только узнавал Столицу шагами-взглядами. тоннель немного похож на аналогичный коридор под Новой Басманной улицей, только значительно длиннее, целый закоулок, тут ночевать можно. правда, подмостовой проход, как тоже печать переходного времени, загажен – назад в девяностые! но и в этом знакомо-человеческое, вокзальное. так, кажется, должны пахнуть и закутки под парижскими мостами – жаль, не могу сравнить, не был. в Москву Бомжовую, Москву Товарную, Вокзально-девяностую – сюда. это не только людей, это и запах города неотъемлемый, в сочетании с речным – самое то, клоака! ненависть к зловонным соплеменникам и одновременно понимание вынужденного использования этого пространства в отсутствие работающих бесплатных туалетов – тоже черта современности. бумажки-подтирки, зелёностекольные и коричневые бутылки, битые и целые, обёртки мороженого, флаеры магазинов и рок-концертов…

Шлюзовая набережная – всё в точности, портово-вокзальный участок реки мной встречен своевременно. я возвращаюсь по-настоящему, не на метро. сперва жёлтые фабричные стены, затем мрачно-гостиничные окна. и сюда втиснулось новое время: громоздкие дорогие авто сообщают, что тут центр кап-цивилизации, респектабельные шофёры ждут господ, покуривая, послушивая Love-радио в запахе натруженной за день езды кожи салонов…

здесь непривычны к пешеходам, тут только автопассажиры и их извозчики – а я вот пробегаю незатейливо, и само это сквозное движение будто опровергает иерархию, буржуазную стабильность… теперь мне всё знакомо – и мост к Дому музыки справа, и конструктивистский угловой дом автосервисов впереди слева, и уж, тем более, подземный переход на внутреннюю сторону Садового Кольца прямо по курсу. всегда возвращаясь территориально, возвращаешься и во времени: всё больше виданного тобой в прежние годы. здесь я специально проезжал в девяностом осенью и девяносто первой весной, чтоб поразглядывать дома и, наконец-то, замкнуть своё Кольцо – садился то на одну его сторону, то на другую в троллейбусы «Б» и десятый, после репетиций дома у рок-одноклассника, Шурика Щиголя…

кафельный подземный переход нисколько не прохладен, в отличие от входного тоннеля в начале Шлюзовой набережной – слишком много тут за день проносит прохожих свой жар. я выхожу к Татарской улице – тут уже между девятиэтажками мелькает знаменательная хрущоба, в которой недолго, но великолепно находили приют на верхнем этаже с правым торцевым окном наши с журналисткой Ксенией Веретinkoff страсти прошлого столетия, в самом его конце. именно в эту сторону, к Павелецкому вокзалу, выглядывал я в вечернее окно, привстав с Ксю, утомлённой долгим моим в неё наступлением.

длинная Ксюшина хрущоба пропускает быстро – прошлое выскальзывает из взгляда. и тянет меня на набережную, то есть на этот раз правее. сплетается сумрак, он кажется серым туманом в закоулках. или это уже зрение устаёт? кажется, что весь день устал – сужу даже по прохожим парочкам, нет в них стремления, инерция одна. даже красивый мостик через канал их не вдохновляет…

Озерковская набережная действительно хмурая, в ней собралась усталость жаркого сентябрьского дня, сгустилась у воды. ощущаю усталость и я внезапно: осознаю, что пеший путь домой пройден лишь наполовину, и догоняющие меня сумерки, кажется, придавливают. спешащие навстречу нагретые красные и цвЕта «металлик» машины тоже напоминают, что стоит спешить домой. в машинах курят, думая, что так отдыхают… гляжу на мобильный, на часы – нет, я лишь сорок минут иду, ещё чуть больше, и буду дома. да и мост, по которому грохочут от Новокузнецкой к Котельнической трамваи – уже вырисовывается в сумерках.

вот уже места моей газетной работы начала нулевых – справа гармоничный «речной» конструктивистский домик с круглыми окнами по бокам от входа, учебное какое-то учреждение, отсюда не разглядеть таблички. слева узнаваемы лишь окна серого панельного общежития-башни – своим анархизмом убранства, где фанерой, где фольгой, где одеялом на окнах… а дальше вместо двухэтажного дома девятнадцатого на вид века – махина заглянцевЕла. из-под неё я и выныриваю направо, на мост, где каждый люк и ухаб мне знакомы. люки, однако, поменяли – уже не читается знакомый «ТСОД»…

два пешеходных перехода – и я на Устьинском мосту. кажется, удалось убежать от сумерек, обогнать их наплыв из Замоскворечья на несколько минут. знакомо и из девяностых тут многое – даже восклицательный знак (в виде которого отсыпалась краска на торце сталинского дома слева, за пустырём). я поднимаюсь по мосту всё выше, через усталость, и понимаю, какую величественную работу совершаю – справа окрыляет высотка, слева – виднеется Кремль. и всё ближе к середине моста и всё яснее, откуда катится вечер. я добрался до своего колеса обозрения, завис над временем, чтобы обрести эту столичную ясность, этот потрясающий масштабами обзор круглых небес, гигантского купола Столицы.

за Курским вокзалом – вот оттуда растёт синий, тёмно-синий, фиолетовый сумрак. а солнце со своим закатом в редких облачках ещё малиново лучится на Юго-Западе, в тупике «красной» ветки метро, у Университета, за Замоскворечьем. солнце и ночь встретились вечером во мне на мосту. оттуда же, вместе с дождевыми облаками, из-за Курского, вниз по Яузе к Москве идёт зима, идут все безнебЕсные дни, которые накроют столицу через пару месяцев. зимнее ватное одеяло…

не просто вечер: густая ночь уже виднеется там, за высоткой, и что-то светлее заката ещё плещется слева, за Кремлём, МИДом и Киевским вокзалом. я настиг своё время, увидел его движение с той небесной достоверностью, о которой даже не догадывался. благодаря отсутствию облаков и вечернему часу, я обнаружил эти гигантские часы Столицы с циферблатом вокзалов на Садовом Кольце, и на которых Устьинский мост – часовая стрелка.

впереди предстоит ещё длинный, но недолгий путь, дома ждёт мама и уже нет бабушки. я пройду по Солянке мимо Опекунского дома, где работал, куда ездил в экипаже бабушкин отец Василий Былеев-Успенский, я пройду мимо синагоги, по Большому Златоустинскому переулку, мимо дверей Лубянки, к Трубной площади… я вместе с сумерками прошагаю этот путь, как делал все девяностые, но быстрее – потому что увидел главное. узнал, откуда катит вечер, увидел сверху, как птица – середину меж закатом и ночью, нашёл биссектрису в треугольнике света, тьмы и дома. вычислил за Китай-городом края произрастания своего дома, где ждёт ужин и диванный уют для пешехода. собрания не было, зато снова была Поэма Столицы. куда б здесь ни шагал, я прошагиваю её ритмы и строки.

Бабушка и Гамсун

(рассказ)

мы остались на даче втроём: кот, я и бабушка. так обычно не бывает, мы живём вчетвером, каждое лето, пару месяцев уж как минимум стараемся тут провести. но в этот раз мама едет в экспедицию с учениками, наблюдать солнечное затмение в Болгарию, и на две недели я остаюсь главным, ответственным по даче. часто я сам так уезжаю, и наподольше, даже на месяц бывало – но пришло время и самому подежурить. когда бабушке под сто лет, одну её на даче не оставишь, да и надобности нет – меня ничто и никто вне дачи не ждёт, так что в любом случае – здесь…

лето обыкновенное, не очень жаркое, с редкими дождями, разнообразное, разноцветное. мы нормально со всем тут управляемся: я режу котейке мясо, бабушка варит ему рыбу, рыбная вода выплёскивается на электроплитку, иногда этот запах (крайне агрессивный) меня и будит, если я залежался в сонной неге. вместе завтракаем, потом я еду кататься на велосипеде, а бабушка снова спит: досыпает своё сильное снотворное. позже просыпается, слушает радио, иногда к ней приходит интеллигентная дачница Вера Александровна, живущая через улицу. или оттуда же баба Зоя, здешняя, весёлая и грубая. есть и ближайшие соседи, постоянно живущие в нашем разделённом на четвертинки доме – Сан Саныч и Серафима Дмитна. они здесь почти всю жизнь – он отсидел во время войны за то, что носил из любопытства в кармане сброшенную с самолёта нацистскую листовку. жена его дождалась, и вот, с ним вместе сюда переселилась, за пятидесятый километр, не за сотый ещё выселяли таких в пятидесятых…

Сан Саныч идейный сторонник Ельцина, поэтому частенько он из своего окна, выходящего на нашу территорию, затевает с бабушкой, свой партбилет не сдавшей, споры, но проходят они весело, и пока Серафима Дмитриевна не воскликнет, всполошившись: «Мария!». это не кого-то она зовёт – просто значит, что сериал «Просто Мария» начался, и бабушку ждут уже внутри дома, там цветной телевизор, а у нас чёрно-белый. удивительное дело: пару десятилетий назад бабушка проводила каждое лето в гостях у семьи скульптора Королёва в Абрамцеве, двумя станциями дальше к Загорску – а теперь вот смотрит глупенький сериал с деревенской интеллигенцией. ничего не поделаешь: человек есть общение. и лучше так, чем в одиночестве. Сан Саныч – учитель математики, труда и бывший директор здешней школы. хоть и пожилой, но замены в школе ему нет. ещё он художник-самоучка, ашукинские пейзажи рисует.

раньше я реагировал по-соседски суетно и досадливо на шумы из-за бревенчатой стены, как раз из комнаты Сан Саныча: его назидательное похрапывание порой будило. есть в этом храпе что-то вдвойне залихватское, а потому смешное – ведь пожилой учитель не слышит себя, и это своеобразные редкие запевы полного освобождения. но в них ни разу не звучало ничего от свободы – одна свирепость, какое-то закольцованное упрямство, чем дальше, тем громче, пока Сан Саныч сам себя не услышит и не осечётся. жертвой этой танковой атаки из-за стены становился мой хрупкий сон, после чего сам Сан Саныч тут же, пока ещё тихо, засыпал – и это была моя краткая, минут в пятнадцать полоса для пластунского вползания в сон, иначе тихое приближение храпа предвещало новую армаду…

но теперь я стал иначе относиться к храпу соседа – с благодарностью. не только к храпу, но и ко всем звукам вокруг. наличие жизненных шумов за стеной вселяет в меня надежду, что я не останусь один в случае чего: будет кому и со «скорой» помочь, и вообще… а случай может быть самый нежелательный – бабушкино почти столетнее сердце периодически настораживает. поэтому ночью я слушаю внимательно и бабушкино дыхание – громкое, ритмичное, как во время гребли, близкое к храпу, но не храп. комнаты наши маленькие, соседние, поэтому слышно хорошо. удивительное бабушкино дыхание во сне делает иногда пугающие паузы в полминуты, словно ныряет, и я уже настораживаюсь, иногда даже подкрадываюсь в оцепенении – но вдохи, после громких очень тихие, продолжаются, всё нормально.

перед сном наступает самый ответственный момент – бабушкин приём лекарств. поскольку своим зрением бабушка уже не может разобрать названия бесчисленных коробочек (хоть я и перенадписывал их крупно, сокращённо фломастером-маркером), выдаю и подготавливаю лекарства я. какое-то надо точно пополам разломать, какое-то давать раз в два дня только, иногда одно снотворное, потом другое, чтоб не привыкать, всего не упомнишь… а бабушка всё прекрасно помнит и руководит: дай такое и такое… память лучше зрения. память и неизменное, до ста лет сопровождающее уверенным шагом, стремление к здоровью. сама себе доктор стала бабушка: точно исполняя указания врачей, после первого инфаркта продлила жизнь на полвека.

но вот уж погода-то диктует всегда своё – и духота преддождевая вызвала у бабушки аритмию перед сном. воздуха не хватает, на длинном фамильном белом носу с морщинками – испарина… уже ночь за окном, и помощи ждать неоткуда, мы вдвоём, даже кот в неизменном в это время загуле. но есть лекарство «обзидАн», моя успокаивающая речь, и окна надо открыть: у бабушки, и своё, открыть путь сквозняку. лекарство как раз от аритмии и вообще очень помогает сердцу, недавно появилось… и я говорю рассудительно так, отгоняя все недобрые вероятности, и ветерок вроде начинает заглядывать в узкую комнату-«чулок», где спит бабушка. ей стало получше. решаем сегодня принять слабое снотворное, полегчало, но сердце нельзя расслаблять после такого стресса.

вот так, отбились от атаки аритмии. а в запасе был у меня только нитроглицерин – и вовсе не для данного случая тяжёлая артиллерия. или уж – бежать со всех ног через лиственный лесок до здания поликлиники, звать «скорую» оттуда (телефонов-то нет ни у нас, ни у соседей), а «скорая» приедет из больницы, что по ту сторону железной дороги, нескоро… но это совсем немыслимо – как бабушку оставишь с таким сердцем? только если обратиться к соседям, но будить их, тоже пожилых – как в таком случае?..

моральный помощник мой единственный в этой обстановке, когда наступает ночная вахта (не только дать лекарства, но и прислушиваться постоянно, как засыпает бабушка), Кнут Гамсун – о котором понятия я не имел до сих пор. на обложке филоновские зверюшки – любознательные, ноздреватые, мудрые. «Плоды земли» называется книга из серии «Азбука-классика». наверное, так хватко и боязливо читают Библию, боясь кошмаров ночных, люди верующие. но мне понять их не дано, поэтому читаю не о плодах небес (которые, реальные, сегодня так и не пролились, только духотой погрозились), а о земном плодородии. книгу дала почитать любимая, но далёкая уже не первое лето. да сейчас и не до этого…

и лишь считаю сутки: вот ещё одной волнительной ночью меньше. так становятся мне лично близкими и все события в гамсунском лесу, где горбун основал свой населённый пункт. что там у них произойдёт, как сладится? такие вопросы, наверное, волнуют зрителей сериалов по ту сторону бревенчатой стены. но у меня – никакого другого альтернативного мира, кроме этого, щедро выписанного уже немолодым скандинавом, зачем-то на старости лет поддержавшим гитлеризм. кофе, молоко и селёдка на их столе. работа в лесу, скупая ласка, трудно дающееся взаимопонимание меж горожанкой и одичалым, беглым из города горбуном, медленно растущее хозяйство, растущие дети. смысл жизни, постигаемый только совместной жизнью, в труде собственном. отчасти можно события эти принять за продолжение фильма «Свинарка и пастух» – только в замедленном темпе, со скоростью и нашего неторопливого летнего быта. вокруг всех нас – и книжных и реальных – ночь да лес. а им ещё детей растить!

утро всё преображает. и тени опасений нет – бабушка в солнечных бликах-сеточках бодро умывается в моей комнате. так уж тесно устроен наш быт, что кран с холодной водой, выведенный через стену добрым Сан Санычем, изливается в мойку, а оттуда в ведро, установленные вплотную к печи и прямо у моих ног, то есть у кровати. бабушка обязательно обливается по пояс холодной водой, поэтому я продолжаю спать законно, только повернусь на другой бок, к пахнущей бревенчатой древностью стене, обитой фанерой. иногда бабушкины брызги падают мне на пятки, вылезшие из-под одеяла – но и это ещё не побудка. следуя своим традициям, я должен поваляться. впрочем, завтрак надо проконтролировать.

передо мной в утреннем свете на выцветших жёлтых деревенских обоях – правее над умывальником и выше телевизора репродукция картины М. В. Нестерова «Явление отроку Варфоломею», отрезанная верхняя часть календаря какого-то позднего восьмидесятого года. глядя на этого умилённого встречей в лесу со своим будущим пастушка, я понимаю, что в каком-то смысле отрок Варфоломей сейчас я сам. как это не боялся ходить будущий Сергий Радонежский по здешним лесам совершенно один со своими стадами? вот и я один – но день мне в помощь.

ритуал приготовления растворимого кофе я успеваю проконтролировать: вся хитрость в том, что я сыплю кофе поменьше, а молока (которое сам же покупаю здесь, приношу в бидоне) наливаю бабушке побольше, чтобы после снотворного её сердце не получало ускорение. ведь всё равно скоро она пойдёт досыпать…

моя велотропа ведёт как раз в ту сторону, где и пас Варфоломей Радонежский свои стада: на старую Ярославку, а потом через Росхмель и Калистово, через любимый в детстве переезд (на полпути к остановке «55 км», ныне «Радонеж») на другую сторону. и там уже вдоль радонежских, пятьдесят пятого километра дач, до усадьбы Мамонтова в Абрамцеве. удивительно там всё перемешалось – и самые мои первые восприятия природы в два года, и бабушкина дружба с дочерью Нестерова, и эта усадьба-музей с избушкой бабы Яги, единственно мне понятной и интересной в том, первом детстве… я качу точно лечу, забывая про педали и двигаясь только за счёт перемещения веса над землёй.

пока я катаюсь, с каждой станцией приближаясь к младенчеству на берегу Вори, на даче ближе к Москве проходит совсем немного времени – часа два, не больше, как раз до обеда. бабушка спит долгим утренним сном – а я успеваю столько вспомнить, подумать, увидеть… выходит почти диалог с незнакомыми заборами и домами под елями – я уверен, что дома это и художников. потому что только под высокими деревьями, на лесистых участках, в давно не крашенных домах с большими клетчатыми террасами живут художники, как в Абрамцеве, где мы жили у Гассе. нет, они-то как раз все поголовно художниками не были, рисовала маслом только вечнобеременная Наташа, вроде бы. двухлетний, я почему-то хорошо понимал её возвышенную улыбку нагруженной художницы – ведь во мне она отчасти видела будущее и своё, своего дитя: вот, станет скоро тут же бегать, глазеть…

у меня тогда в два-три года было настойчивое ощущение, что я просто работаю, недавно назначен в увлекательной игре вроде пряток, ребёнком, а на самом деле – взрослый и всегда был серьёзным дядей. поэтому все «утютю» воспринимал с воистину взрослым скепсисом и даже отвращением, недоверием. какое-то излишнее лицемерие, уродующее взрослые лица, виделось мне в такой показной нежности. а вот похвалы любил, хотя и не понимал ещё все слова. больше говорили запахи.

бессловесное детство (хотя, небольшой словарный запас уже имелся) тем особенно, что общие эмоции вокруг заменяют собственные – ты ещё не даёшь оценки сам, ты спешишь знакомиться с оценками других, доверяешь. они – сигнальщики добра и зла для тебя, как погода, природа, звуки и запахи леса вокруг дома. время ещё не имеет исчисления, и каждый день проживается с мамой в кругу большой семьи Гассе как что-то бесконечное, но уже имеющее приятные ритуалы.

наша комнатка, которую мы и снимаем – за печкой справа. но мы там только ночуем и обитаем вынужденно когда идут затяжные дожди – от нечего делать я рисую корабли, которых ещё никогда не видел. огромное среднее колесо сине-красного корабля в стиле каля-маля – наиболее реалистическая деталь… основное же время мы в большой комнате у круглого стола, вокруг которого я гоняю на трёхколёсном велосипеде часто, и – под кронами и хвоей лесного двора. тут велосипед ездит менее охотно, зато больше интересного – муравейник, бурая хвоя под ногами. громадное информационное поле под высоченными елями – так как постоянно кто-то приходит, уходит, мастерит что-то у сарая справа от дома, возле ворот. наконец, я всегда дожидаюсь на улице вечера, когда сюда заезжают хозяева, или же на общую радость в возгласах и ощущения свершения – выбегаю со всеми…

приезд дяди пУши на его зелёных «Жигулях» первой модели – всегда был праздником. все выбегали из большого густодревесного дома его встречать, вся семья Гассе (произносим по-старомосковски «гассЭ», созвучно плиссэ-гофрэ), в которой я, дачник, моя мама и тётя не были чужими, как в коммуне. запах натруженного дорогой из Москвы мотора и нагретой пыли, свежей резины на колёсах, салона с потолком в мелкую дырочку – всё это вместе влекло к машине меня, словно телёнка к корове. поскольку я пользовался на участке полной свободой, то и оставался всегда возле машины сколько хотел, просто жил рядом с этой машиной, пока её мыли или заправляли, уважительно глядел на дядю пУшу, тренера по водному поло (что мне объяснили позднее). и влюбился в зелёный цвет – именно в этот, машинный, глянцево-травянистый, светло-изумрудный. в семидесятых годах двадцатого века легковые машины пахли всё же иначе, чем нынче, в двадцать первом – было меньше механических примесей в их свеженьком, недавно с конвейера, запахе. было и ещё что-то общее с запахом больших игрушечных машин. «жигулёнок» по прибытии тренера с очередной тренировки стоял на участке, дядя пУша только его перегонял с места на место – для чего иногда меня сажал в машину, как бы покатать. но я-то думал всегда, что мы поедем куда-то далеко, надеялся…

потому что, как-то раз, когда на участок перед лестницей, ведущей к шоссе (первая рифма в моей жизни «Гассе – шоссе», рядом с детской «шла Саша по шоссе») заехала и белая «Нива», мы все засобирались, развеселились… сели в зелёный «жигулёнок» и «Ниву» с прицепом – вся большая семья – и поехали по шоссе вверх, куда я только смотрел иногда с берега реки Вори. там устроили игру в бадминтон и пикник. машина дяди пУши была таким образом – волшебницей, раскрывающей горизонты моего мира. я поинтересовался у сестёр Гассе (всегда путал их имена, но беременной из них была всегда всё же, кажется, Лиза), почему зовут они дядю Пушей. они рассмеялись и уважительно намекнули на то, что у него волосатая грудь. при этом дядя пУша лысел, что не портило его спортивной формы…

в силу непонимания вообще, что такое семья, я знал только собственную (с редким присутствием отца) и не ведал, что такое муж и жена – никак не мог запомнить, кто в доме Гассе на ком женат и чей муж дядя пУша. бородатый мускулистый столяр, рыжий красавец-еврей, всё что-то строгавший, сверливший, пристраивавший к дому, дядя Митя – вроде бы и был мужем Лизы. хотя, я ошибался некоторое время, кажется, считая самого достойного мужа, дядю пУшу – мужем нравившейся мне Лизы. её губы что-то общее имеют с Джиокондовыми – подсказывает себе-малышу товарищ Чёрный полутридцатилетний. а дядя Митя казался мне слишком молодым и не похожим на мужа, чтоб быть супругом такой высокой красавицы, как Лиза (оттуда же родом благоговение перед этим именем).

дом Гассе был постоянно наполнен ликованьем, ожиданием прибавления, здоровьем дядимитиного торса, красотой и благоуханием масляных красок длинноволосой беременной Лизы, каким-то ощущением братства художников. видимо, прообраз коммуны и творческого союза (и Союза ССР, в котором существовал этот микромир), я вынес как идеал для всего человечества именно из этого двухэтажного некрашеного дома у абрамцевского оврага. однако если взрослые со мной были запросто, наравне, то человек моего поколения, чей-то сынок – ревновал дачника к родным. однажды подкараулил меня у двери и потыкал маленькой пилкой для ногтей (сделанной в форме кинжальчика с белой ручкой как бы слоновой кости) в мои мягкие ладошки. я-то ждал сюрприза, конфетки какой-нибудь, чего-то доброго («дай ладонь и закрой глаза»)… было не столько больно, сколько обидно из-за собственной беззащитности, доверчивости – старшие дети (а у младшего Гассе был тут друг в посёлке художников) решили показать силу и коварство на госте-дачнике. общечеловеческая справедливость была обижена в моём лице. я захныкал, пожаловался маме, но оргвыводов не последовало. возможно, меня считали маленьким и недостойным уважения эти взрослые дети потому, что я ещё ходил на горшок, а они уже – в деревянный туалет левее дома, близ ворот…

в этом посёлке мы оказались благодаря бабушке: своей дачи у нас не было, и она каждое лето ездила к друзьям своим Королёвым сюда – с их участка начинается улица, единственная в этой части посёлка, упирающаяся внаш овраг. за бабушкой и мама стала тут разведывать территорию, и поселилась со мной новорожденным сперва тут, а на второй год, когда я уже сам бегал, – за Ворей, на территории дома отдыха в частном доме, сняла комнатку с террасным окном.

мы зашли с мамой в те края недавно, – сейчас я как раз их проезжаю на велосипеде, но сильно выше Вори, и дома отдыха, в лесу – с высоты прожитых лет, можно сказать. я узнал быстро расположение нашего первого памятного мне в Абрамцеве жилья и волейбольной лужайки – но был уверен, что всё это происходило позже. а тогда было прохладное лето, маме приходилось беспрестанно топить печку. но когда выходило солнце – мама выходила со мной к волейболистам, они глядели на карапуза, смеялись, в мою сторону иногда пролетал мяч. я запомнил это место как дом отдыха, и считал, что там оказался более взрослым, одним из отдыхающих. но время тут схитрило – точнее, память. мне было два года.

и сам удивляюсь, сколь большое время-пространство умудряюсь проехать за два часа бабушкиного утреннего досыпа. даже заглядываю за музей, вдоль него легко прокручивая свои велоколёса – сворачиваю туда, где широкая аллея ведёт к другому, уже заброшенному дому отдыха. тут тоже бабушкины места – она начинала отдыхать именно здесь, в Абрамцеве, получив путёвку от Наркомпроса, и уже потом познакомилась с Королёвыми и переселилась к ним, по приглашению известного скульптора и его жены.

отсюда, если встать точно у зауглЕния забора абрамцевского музея и у начала аллеи – видно даже Хотьково, заводская или котельная труба за полем. но туда ехать не стоит – туда надо идти пешком при наличии бОльшего времени. а моё время торопит, катится и рябит в спицах велосипедных колёс. трудно осознать, но факт – я качусь на велосипеде, который был уже тогда, у Гассе – он даже постарше меня. чёрный женский велосипед с низкой двойной рамой. на белом крыле заднего колеса есть дырочки, куда были продеты бежевые полосатые резиночки, защищавшие юбку мамы от попадания в спицы колеса… этот велосипед я помню зрительно уже с Калистова, куда мы перебрались в следующий период моего детства.

туда я поеду и сейчас, но всё же с помощью электрички, чтоб не отсутствовать долго и не волновать бабушку – велосипедный путь по шоссе через Хотьково слишком долог, и всё равно придётся садиться на электричку в Калистово. так что лучше уж сразу, не делая крюка, и до станции здесь близко. одно неудобно: с велосипедом подниматься по лестнице от Вори – как раз к дому Гассе, первому с этой стороны.

когда ты мал и только учишься говорить, когда вокруг много неназванного и незнакомого – вот этот как раз абрамцевский лес, – то больше в мире ещё не тебя, а всего прочего. ты, неотделившийся, и есть пока это прочее – изобилие лесных запахов, власть хвой и солнечных бликов на ступенях земляной лестницы… это всё пока – за тебя говорит, а ты лишь начинаешь выделять себя из пренатального хаоса молекул. они все – и иголки ёлки под ногами, и листья в залитой солнцем вышине, – малышу более родственны, нежели взрослым: им обратный путь в слияние с общемолекулярным миром уже долог.

сейчас я, побрякивая велосипедом, панибратски пытаюсь, как тогда, слиться с лесом, прошусь в его запахи прежним малюткой – чтобы они баловали-изобиловали… чтобы напиться у детских истоков заветными и первичными запахами-эталонами. но теперь – стало больше меня, моих запахов ездока и издаваемых моим велосипедом звуков и запахов, да и мыслей моих, всё внешнее проскакивает быстрее, чем хочется. время ускорилось, а тогда не спешило – его было очень много впереди и счёт дней был непривычен…

природа не в силах перебить опыта имыслительной инерции. и если лес похож на прежний, хотя поколения деревьев прибавились, то дорожка угольная – изменилась, уменьшилась, заросла, стала застенчивее. а сказочным фонарям, провожавшим до самого музея, посшибали головы, либо давно разбили стёкла. я иду как раз противоположно тому направлению, которым вообще открывал для себя мир здесь, на первой в памяти даче. я возвращаюсь.

справа виден неукрытый от прохожих взглядов склон за невысоким неустойчивым деревянным забором – как раз та часть участка Гассе, что казалась из окна нашей комнатки лесной бесконечностью. мир тогда был для меня односторонним, я не умел децентрироваться и сопоставлять планы одной и той же местности. кажется, я почтительно кланяюсь, снижаясь до своего же прежнего роста, перед всеми деревьями и даже встречными – боюсь видеть в людях оценку-отражение себя нынешнего. нет: тут идёт эксперимент по самоуменьшению, чтобы пройтись до колыбели детства мальцом…

кучи песка на самой вершине подъёма – давно нет, тут всё заросло лопухами. может, это просто смещение в памяти – куча песка была ближе к участку Гассе, а мне казалось, что спуск к Воре начинается сразу от неё? не у кого спросить – только у себя. и на участок Гассе не заглянешь, нет морального права, повода нет тревожить новые поколения, – конечно, знакомые, – но зачем рыться в их памяти, добывая свой микрообраз?.. прежде я мог сюда вбежать с непосредственностью хвастающегося, что пошёл в первый класс или своей первой возлюбленной, Машей. показывать ей дом, где рулил на трёхколёсном велике… но теперь – лишь завистливым и родительским в чём-то взглядом – могу удивляться сжатости прежних просторов. некому их расхаживать гранатовыми по цвету сандальками с ромбиками-дырочками.

от края до края улицы, от оврага у железнодорожного полотна до оврага у Вори – вот и весь посёлок на ближайшем к станции участке леса. так и наша семейная топография здесь сложилась симметрично: мы шли вгости к бабушке до конца посыпанной углём улицы от Гассе. Гёссе, Гамсун – это всё современники бабушки – а для нас-то уже состоявшиеся классики. пока Гамсун кочегарил и пытался уже продавать свои книги в США – биография Людмилы Былеевой тоже шагала по стране Советов в ритме её тогдашних физкультпарадов.

метафора «большого взрыва» актуальна и при взгляде на наши судьбы: на фоне начала двадцатого века мы нынешние, постсоветские – лишь инерция, наши события и достижения лишь осколки. вот я и порхаю тут на взрослом высоком велосипеде, чтоб хоть часть событий попытаться восстановить и уложить в свой календарь памяти освежёнными. вишнёвого цвета дача Николая Соколова из Кукрыниксов, бревенчатый сарай, страж дачи Веры Мухиной у пруда за забором… и к Соколовым один я не сунусь – разрыв поколений. не покажет в домике-мастерской, как прежде, свои работы маслом мне классик с мировым именем, известный, правда, как график… примостившись с краешку века на своём краю улицы – мы застали тех, кто писал, а точнее рисовал яркие советские страницы в этой книге человечества. детская соседская дразнилка «Шмаринов – татаринов» вспоминается у соответствующего участка – хотя я её слышал по-своему: «Шмаринов – котАринов», от слова «кот», кто такой татарин я тогда не знал…

участок Королёвых – огромный. на нём даже был свой пруд, в котором сперва купались, а потом забросили. наличие личного пруда особенно льстило бабушке – поэтому гостить у Королёвых было почти как отдыхать по путёвке Наркомпроса в доме отдыха по ту сторону Вори, за усадьбой Мамонтова.

но, пока я не доехал до Королёвых, а точнее до тоже пожилой уже наследницы их Лены, гляжу налево. здесь, после поворота к станции – был домик Нестеровых. вообще-то по мужу Наталья Михайловна, дочь художника Нестерова, сохранившая фамилию – должна быть Булгакова. Фёдор Сергеевич – сын философа С. Н. Булгакова с картины В. М. Нестерова «Два философа». его же профиль, только оптимистический, добрый, и выше ростом сын – не придавленный религиозной мыслью. тесен был мир художников и философов когда-то… когда супруги Булгаковы навещали меня в младенческом состоянии, Фёдор Сергеевич мял мои пятки, приговаривая: «Ещё нехоженые…»

за деревьями не видно уютного домика бездетной пары. может, поэтому они так радовались всякий раз, когда мы с мамой заглядывали к ним на полпути к бабушке. глазастый и бровястый любознательный карапуз топал по доскам их нежного и пАрного, но одиночества. чаще на террасе, прямо вслед за входной дверью, Фёдор Сергеевич рисовал маслом, и я оказывался перед морем и небом, пахнущими возвышенно, масляно. многостаночник, он держал на террасе сразу несколько пейзажей Абрамцева и морские воспоминания… скучая на одном месте, я шёл дальше, изучал уютный их домик с клетчатыми красно-белыми занавесками и скатертями – заглядывал даже в комнату с широкой супружеской постелью. на ней, бесплодной, лежало тоже клетчатое покрывало с оборками. быт на маленькой территории двух комнат и чердачка был соткан с тончайшим вкусом. на чердак меня не пускали (что вызывало небольшую обиду), ибо он был завален картинами на подрамниках. зато приглашали в кухню выпить чаю – здесь тоже все предметы посудные и прочие, в малом количестве создавали впечатление идеального семейного быта. запах деревянной отделки дома сливался с маслом художника, это редкое сочетание, смолянистый дух – и стал для меня эталоном дачности.

еду дальше… дом Королёвых в этом смысле был мне неизвестен – точнее, даже противоположен дому Нестеровых-Булгаковых. уюта здесь не попадалось: посещая бабушку, мы поднимались сразу на чердак. это был не чердак по статусу, а бельэтаж с мансардой, но в силу изначальной деревянной планировки и отсутствия отделки, выглядел внутри как чердак. из сада или из дома на меня, топающего наверх по лестнице-ксилофону, обычно смотрели недружелюбные старушечьи взгляды. появление такого неконтролируемого движения в доме Бориса Данииловича Королёва, где всё было хрупко, как скульптуры – казалось нежелательным. мама успокаивала пожилых барышень (я их плохо дифференцировал – кто жена скульптора Людмила Николаевна, кто служанка Татьяна Афанасьевна) – мальчик не шумный, умный. на нас полаивали из будки у дверей дворняга на цепи и более домашняя собачка болонистого вида… зато наверху меня ждал сюрприз.

мама именно сюда принесла мне подарок – чтобы было чем играть у бабушки в гостях. волшебно-хрупкое творенье это голубого цвета на белых колёсиках, как у кареты – называлось «копнИтель». я переспрашивал и вновь произносил это название с восхищением, как пароль. так я открыл для себя сельскохозяйственную технику. у копнителя была кабинка и белая, как колёса клешня на локтеватом отростке, «трёхпалая» лапа, которая и собирает сено в кОпны. это произведение искусства размером меньше ладони делалось в числе обычных детских игрулек советской фабрикой, но мне казалось откровением. увы, у первого моего копнителя сломалось колёсико (обод оторвался от спиц колеса – мы приклеили, но уже не катилось оно), поэтому мама купила мне новый копнитель – фиолетовый.

говорят (в том числе пейзажи сада, попавшие в семейную нашу картинную галерею), в саду стояли рослые белые скульптуры Королёва – из числа тех, что делались по первому призыву Ленина вести монументальную пропаганду социализма. главным конкурентом Королёва являлся его современник Коненков, негативным следствием этой конкуренции и были «придворные рабочие» – три белые скульптуры из серии «Освобождённый труд» во дворе перед трёхэтажным домом из потемневшего, коричнево-чёрного дерева. они не дошли до московских площадей. двое гигантов пытались разорвать опутавшие их цепи, один из рабочих стоял, опираясь на молот и глядел в лиственные чащи отделявшего дом от железной дороги леса… где-то ниже, по пути спуска длиннющего участка к Воре, ближе к мастерской, у пруда валялись гипсовые обломки – громадные руки, головы. именно тут Королёв придумывал исполинов новой Эпохи. в частности, своих рабочего и колхозницу, когда был объявлен конкурс перед Парижской выставкой 1936-го года. но победила соседка, Мухина.

увы, я был в конце семидесятых годов прошлого века слишком мал, чтобы выйти в сад и увидеть гигантов Королёва: по масштабу мне была лишь злобная болонка, неистово облаивающая незваных гостей. только однажды нам позволили по первому этажу пройти к бабушке, которая в тот момент общалась на террасе с Людмилой Николаевной (на абрамцевских фотографиях с Королёвыми тех лет – пятидесятых и шестидесятых, – бабушка несколько раз написала «моя семья», хотя мы-то были рядом, но не в кадре… вот ещё веяния двадцатых, отрыв от корней, новый вектор коммунистического самовоспитания в среде людей искусства, что-то маяковско-бриковское). тут я и увидел среди старинных строгих книжных и посудных шкафов седовласую, очень пожилую на вид жену и музу скульптора. седые волосы были растрёпаны, но стрижку можно было узнать – каре, так выглядели все музы двадцатых годов, включая Лилю Брик. она молча глядела из кресла-качалки на меня, укрытая дырявым пледом. вся недоброжелательность старости в отношении любопытного мальца выражалась в этом неучастии – а я-то привык уже к симпатиям и ожидал улыбок, экскурсий, что меня проводят к бабушке, обняв и указывая на предметы быта, нуждающиеся в представлении… но сидевшая ближе к саду бабушка быстро разрядила обстановку и увела меня на чердак, где позволялось играть таким деструктивным элементам, как я.

чердак этот таил множество чудес, помимо моего копнителя. в свои студенческие годы, в шестидесятых (когда бабушка уже сдружилась с Королёвыми и гостила у них ежелЕтне не просто как дачница), мама обнаружила здесь массу интереснейших книг в дешёвом издании, которые Королёв собирался выбросить. он покупал эти брошюрки в двадцатых годах в поездах, всякий раз когда ехал сюда – в бумажных обложках, копеечные, это были книги и не издававшихся потом авторов. например, там были Кропоткин, Бакунин, которого Королёв любил и вылепил его бюст вместе с ещё двумя народовольцами – Желябовым и Лавровым. был и Пантелеймон Романов, и философы – все те вдохновители первых перемен в России после 1917-го года. куда там Гамсуну!.. кстати, гипсовый бюст вдохновительницы самого Королёва, крупный как всё у этого рослого скульптора, стоит у нас на шкафу – выгиб шеи этой музы необыкновенно одухотворён. в нём порыв красоты к бессмертию или, точнее даже, противление напору, давлению времени, которое тогда неслось вперёд… а ныне замедлилось.

оттуда же, из-за леса, куда были обращены взгляды дачниц за чаепитием, раздавались, как сейчас, звуки грохочущих по рельсам вагонов, ведомых паровозами…

вот я и доехал до конца улицы – помимо входа на участок Королёвых здесь достопримечательность и впечатление моего детства – дом, который прямо, за воротами, вечно закрытыми. в этот дом ударила молния. деревянный, он согрел как спичка, и вновь его заселять тогда не пробовали. стояла, как проклятая, рядом с насыщенным бытом других заслуженных деятелей искусств, бывшая резиденция председателя Союза художников СССР А. Герасимова, в которой не раз бывал «советский Перикл» Климент Ворошилов…

бабушка потому так любила тут жить летом, что находилась в среде образованных и заслуженных современников – но не из её физкультурных кругов, а из области искусств, которая не всегда была бабушке доступна, хоть и смежна в Центральном доме художественного воспитания детей, например. от нас в тот момент, когда я рос и учился ходить, познавать здешнюю природу и простейшие человеческие мероприятия – бабушка дистанцировалась, мама в одиночку меня воспитывала в Абрамцеве. вот только в гости сюда мы и заходили. впрочем, когда мы поселились у Гассе – жизнь стала настолько весела и многолюдна, что моё воспитание проходило в коммуне, по ощущениям.

поезда напоминают из-за леса о времени – о нынешнем, о том, которое отформатировано расписанием электричек. мне нужно возвращаться в это, своё время, из детства и прежних времён… ближе к Москве меня ждёт бабушка – я должен приготовить обед до того, как она сама попытается это сделать, так как такие пробы чреваты (однажды я ещё с велосипеда увидел валящий из дверей и окон дым: бабушка затопила печку не открыв заслонки)… я растянул два часа для своего личного временнОго эгоизма экскурсии, но из субъективного субвремени надо искать выход во всеобщее, которое помещается в электричку и торопится к Москве.

последний взгляд бросаю уже влево, развернув велосипед, на кривоватый дом Королёвых, покрашенный в скрадывающий его возраст и стиль салатовый цвет. за забором машина «Ока» – значит, наследница Королёвых, их племянница Елена Николаевна Никольская здесь…

выезд из прошлого – ускорение. переезжая овраг по деревянному мосту, вспоминаю рассказ мамы, как дед мой Михаил Фёдорович Таборко, уже сильно больной, с трудом преодолевал рубеж этого оврага, когда моста не было ещё, по пути к снятой для него бабушкой даче, у Королёвых. тогда семья платила Королёвым за съём, вторая половина пятидесятых годов. деду было уже не до дач, он рано сходил с дистанции, но спортсменка-бабушка продолжала тянуть семью вперёд. а у него была одышка: сказывалась на зное болезнь сердца, полученная через осложнение гриппа…

станция «Абрамцево», авангардный терем, слева сейчас, перед въездом под свод его – сдвоенные берёзы, где я колесил на своём трёхколёсном, ожидая маму каждый вечер с бабушкой или тётей, когда стал постарше. платформа так пуста, что кажется – и тут время замедлилось в своём счёте. касса не работает – вот и повод не покупать билет, а господа контролёры пусть верят на слово. я ж не виноват, что у них неразбериха и нехватка кассиров на таких, в общем-то, не самых малолюдных в часы пик станциях. а, может, обеденный перерыв просто. в пятидесятых и позже, в прежнем низеньком дощатом павильоне здесь был даже станционный буфет с заветренными бутербродами, пивом, газировкой.

однако к пустоте платформы и медленности здешнего времени, словно удерживаемого мной из прошлого, в которое заглянул и повысил там свою активность – подъезжает нормальная электричка, едва заполненная, но взгляды пассажиров говорят, что всё нормально, и они едут с обычной, а не замедленной скоростью. забираюсь в тамбур с велосипедом, тут и постою.

первые поезда меня-малыша пугали своей скоростью и ветром на этой платформе. я даже держался за бетонную ограду, мелово-шершавую: меня стращали, что может сдуть… товарняки выглядели наиболее агрессивно, бряцали устрашающе, а поезда дальнего следования я полюбил и различал по цвету полос на вагонах: была мода красить оконные линии у фирменных поездов. розовым, жёлтым, голубым – все они выглядели наперебой радостно и гордо, идущие из Владивостока и прочих неизвестных мне далей.

мне с трудом представлялись ощущения едущих в таких поездах, я завидовал романтизму их скорости – хотя, они уже готовились к высадке в Москве. однако мне это расстояние до дома казалось огромным. и, в то же время, маленьким. путешествием…

поезд проглатывает так долго мной разведывавшееся расстояние, прошмыгнул Радонеж, уже Калистово хмельными плантациями близится, а там и дом. я возвращаюсь ближе к нынешним нашим лесам из лесов детства: в них было больше елей, и сами ели были больше. и теперь мне, издали взглянувшему на наш ашукинский дачный мирок обитания, как только что на прошлое – ясно, что герои Гамсуна, это наши соседи Свечниковы, Сан Саныч и Серафима Дмитна. он и она, заведшие здесь полвека назад семью и теперь живущие уже двумя домами – их дочь с мужем, своей дочерью и внуками живёт поближе на километр к Москве. а ещё, помимо этой дочери Нины, впитавшей поровну плечистую стать и детскую синеглазость отца, и добрые с лёгкой укоризной черты лица матери – есть младший сын, машинист, пролетающий тут за лобовыми стёклами электровозов тех самых поездов дальнего следования. и другой сын, старший, в Волгограде – вот как распространились ашукинские, плоды глинистой земли и деревенской семьи. Серафима лелеет в низком сарайчике двух коз, поит мужа козьим молоком, однако приходит время забивать любимую скотинку, и хозяйственный Сан Саныч делает сувениры из копытец козьих, иногда даже сохраняя шкуру повыше.

их жизнь безмятежна, как наша с бабушкой – только я боюсь отхода ко сну и ночи немного. но Сан Саныч своим храпом выручает. он бесстрашен, он хозяин. и лишь однажды указал мне на подозрительное поведение местного моего знакомого – рыжего Шурика, которого учитель должен бы знать по школе. он и пара других знакомцев подростковой поры приезжают ко мне иногда на мотоциклах, стоим у калитки, говорим, они покуривают. из выходящего на улицу окна это видит Сан Саныч – поэтому, наверное, он и додумал некий себе кошмар, которым со мной поделился: мол, ночью по его части участка куролесил рыжий Шурик с трубкой в зубах, пьяный, повалил заборчик разделительный наш… история невероятная, тем более что Шурик не пьёт и через заборы не лазит.

но тут-то я и понял, что идеальная семья, верная супружеская жизнь и спокойная старость должна именно такую рисовать себе опасность – человека извне, ведущего нездоровый образ жизни (мотоцикл, мат, табак). и, что самое главное и опасное – молодого. воплощённый образ того чужого, нового времени, что вытесняет живое заслуженное время Сан Саныча. хотя, голосуя за Ельцина, Свечников выбирал именно это непредсказуемое будущее с его опасностями в стиле деревенского бандитизма.

Сан Саныч не смотря на свои восемьдесят два – крепок, и иногда накачивает мой велосипед своим универсальным автонасосом. а если закручивает гайки – я с трудом потом их ослабляю. но страх сильнее физической силы – вот ему и приснился, думаю, сон на тему подсмотренного вечером. смешной Шурик с трубкой-деревяшкой, похожей на жалейку, превратился в бандита: сломал забор, но не пошёл дальше, по законам сна не прорвался за окна, в мир пожилой деревенской семьи. забавно, но Шурик, Саша – очень похож на Сан Саныча глазами, только рыж и в веснушках. на вид совершенно безвреден, как мульт-герой Антошка. единственное боевое свойство – толст, впрочем, и Сан Саныч не был худым. однако именно тут дало сбой бесстрашие соседа-старожила – почуял некое приближение внешней злой силы. и Шурик был её символом – самим же Сан Санычем, только молодым, символом вытеснения его поколения, вечного возвращения и убывания…

высаживаюсь из электрички, с железных колёс на свои резиновые – и качу знакомой автодорогой, мимо сельсовета под красным флагом Пушкинского района, размышляя о гамсуновских героях моей дачи. сразу после того страшного сна, Сан Саныч почему-то озаботился судьбой своей библиотеки. как-то подозвал меня к ближайшему окну, что выходит к нашему крыльцу. выстроил на подоконнике несколько стопок книг, спросил, нужны ли мне как психологу книги по педагогике, и стал выдавать порции.

ко мне пожаловали соседствовать с Гамсуном и «Райским садом» Хэмингуэя книги с видом учебников, но учебников для учителей. книги не просто знаний, а статуса – библиотека завуча, дидактика. удивительно, но симпатизирующий Ельцину наш сосед был правоверным марксистом-ленинцем в рамках школьной программы – тут и диамат, и прочие назидания пятидесятых ещё годов в прочных бордовых, красных и синих тиснёных обложках сталинской стабильности. мне-то – очень кстати. тут даже по эстетике…

когда человек расстаётся со своими книгами – значит, расстаётся с жизнью. домашние библиотеки содержат ведь не только прочитанные тома. а непрочитанные страницы, что терпеливо ждут годами, иногда и десятилетиями, – и есть предполагаемое хозяином книг время в будущем, время для прочтения, зона ближайшего развития… значит, увидевший финишную черту, отказывает себе в будущем и вручает недочитанное тому, кому будущее гарантировано. пусть это и не товарищ по убеждениям – лишь бы книги, лишь бы это сокрытое в страницах время, попало к тому, кто сумеет прочитать, понять, прорастить. я радостно, но и настороженно принял такой дар. в эти годы подобные книги нередко встречаются и на помойках – но принять книги как наследство, это та услуга, которую не только из уважения, но и из интереса к книгам, я могу оказать соседу…

всё, подъезжаю к участку, накатываю волной через мостик – и как приятно видеть, что светская жизнь тут без меня продолжается! и бабушка не в тёмной комнате-чулке пребывает наедине с радио, а в саду, под солнышком. в симметрично обрамляющих раздваивающуюся яблоню плетёных из пластиковых лент креслах – баба Зоя из дома напротив через улицу, и вежливо улыбающаяся по поводу речей гостьи как хозяйка дачи наша Людмила Васильевна в белой широкополой плетёной шляпе. дело в том, что речи эти, как правило, повествуют об одном и том же – баба Зоя рассказывает из разу в раз о своих семейных событиях из далёкого прошлого, так как живёт без мужа давно, а дети с внуками поселились отдельно в соседней деревне, в Данилове. мужспился, это тут в порядке вещей. но румяная Зоя в неизменном платочке вспоминает иное, глядя как я со своим велосипедом вспугнул рыжую кошку, пришедшую в гости к моему коту-фрачнику, а он устремился за ней, только сейчас и заметив:

– Ну, побежал-побежал! Теперь держись, Муська, он те сику-то натрёт!

баба Зоя злорадно хохочет, а моя бабушка улыбается скорее снисходительно, чем сконфуженно – право местной жительницы, фольклор… приходится всё это слушать выпускнице Института благородных девиц. не учить же старушку приличиям? баба Зоя заходит в гости обычно в обед или после обеда, ей отчаянно скучно одной в своём доме. перед тем, как зайти – примет стопочку, муж приучил. вот и веселится, и вспоминает.

– У маво второго-то мужа пятух был побольше, этот хоть бил, но любил!

бабушке очень сложно увести Зою с рельсов её монологов, но чтобы соблюсти какие-то приличия, надо задавать вопросы, как-то отвлекающие от половой сермяги, которая так и прёт, независимо от аудитории, из весьма, кстати, набожной соседки.

– А где ваш муж работал, забыла, Зой?

– Машинистом, ну, это когда не пил, а так – вернётся из рейса, и запьёт на неделю, я его и в баню-то не вытащу.

– Как же вы его не останавливали, Зой, ведь на ваших глазах и спивался?

– А как остановишь? Он, вишь, и на работе пил-то, даже больше, а здесь – отдыхал. Только разделить с ним поллитру, одна хитрость. Не только ж пил, говорю, но и бил. А то – гармонь возьмёт, споёт и снова нальёт, так – пока не свалится. А тащить его – тяжоолый! Это не приведи господи…

– Да… Да…

бабушкина философская улыбка и мягкий взгляд через листву из-под шляпы – явно вообще не об этом сюжете. она так любуется летом и своей огромной жизнью, в которой не было и быть не могло подобной ерунды. голубые глаза её спокойны и оживлённо довольны прожитым.

этот забавный диалог дворянства и деревенства под яблоней, наблюдает в своё окно Сан Саныч, но виду не подаёт: тут у него письменный стол и верстачок, он работает. я затаскиваю в сарай велосипед и принимаюсь греть на террасе обед, зная, что бабу Зою и её сексуальную революцию на селе иначе не выпроводишь: приглашение на обед означает предложение уйти, поскольку тогда «диалог» уже станет невозможен, за едой. но баба Зоя порой не теряется: «Коль нальёшь, так и с вами сяду». мама весело в ответ ей обычно наливает какого-нибудь некрепкого алкоголя вроде «Карелии», а потом уж вежливо выпроваживает.

но сегодня просто день посещений какой-то: едва мы окончательно перешли к компоту (которым бабушку научил запивать второе именно я), калиткой скрипнула Вера Александровна. поспать после обеда бабушке не суждено, однако такой собеседнице бабушка рада. они так же усаживаются в кресла со стаканчиками принесённого мной компота и умилительно предаются воспоминаниям. я успеваю помыть посуду, когда гостья призывает и меня в беседу. ей по-советски неприятна моя рабская роль в этой мизансцене. с вниманием больших, слегка на выкате серых глаз, красавица пятидесятых годов Вера Александровна интересуется по-учительски, что я читаю сейчас, что нам преподают по поводу экономики – наша гостья экономист по образованию, классическому, из Плехановского.

в разговоре разных поколений из потока вежливых оборотов-водоворотов всплывают Гамсун, Хэмингуэй, Кейнс, понятие «транш», которым был особенно озабочен наш очкасто-клочкастый препод… доминанта экономических ожиданий второй половины девяностых: «дадут ли транш». мою иронию Вера Александровна не улавливает, а жалуется, что Кейнса и Адама Смита от них прятали, а она читала за границей в оригинале, как и Хэмингуэя, прекрасно зная не только английский язык. я гляжу смущённо в чёрную смородину, подразумевая, что я-то вовсе не символ экономического освобождения от оков политэкономии рукой свободного рынка. но советский экономист и сотрудница зарубежных торгпредств уже пришпоривает мысль в избранном направлении. я смиренно слушаю, слежу за пчёлами и розоволапыми шмелями, повадившимися на наши флоксы вместо бабочек. и образы из богатой речи Веры Александровны возникают на фоне цветов всё более неожиданные.

муж, директор завода «Каучук», служебная машина «ЗИМ», своя старая «Волга», хорошая, но немногочисленная одежда (чаще серые, бежевые плащи, дипломатические костюмы), квартира в сталинском доме близ Девичьего поля. и при этом – цветные журналы «Советский Союз» для иностранцев на журнальных столиках торгпредств, хотя было всё не как в журналах, но надо было чтобы было… возмущение безграмотностью нынешних экономистов – по простейшим расчётам. никто не знает коэффициента Стьюдента. хотя студенты её поколения – знали. недавно их собирали – всех старых работников торгпредств, в Плехановском институте. столы были богаты – ну как же, пожаловал сам Потанин, он и спонсировал…

произнося «потанин», Вера Александровна даже раскрыла на «а» глаза сильнее, подчёркивая значимость персоны. вот – центр силы-то где. и какой авторитет в глазах пожилой экономистки! хотя, кому, как не ей ведать, откуда взялись богатства Потанина – не умом, не открытием заработанные, а полученные по разнарядке приватизации сугубо по комсомольской линии. один из всех сотен, известных ей по «Плешке». скольких оставил с носом новый русский фабрикант: теперь можно изредка и поделиться в виде фуршета с дачниками-неудачниками…

удивительный цикл: от расцвета международной торговли под красным флагом – до торговли уже своим сырьём и заводами на товарно-сырьевой бирже. всё это спокойно наблюдали красивые большие глаза Веры Александровны. хотя, я бы заметил в них застывшее некое абсолютизированное удивление человека иной эпохи перед мельтешением новых биржевых коэффициентов, брокеров. удивление памятника стоящим у его подножья людям, которые демонтируют его: Дзержинский на Лубянке в 1991-м… и ни слова в защиту Эпохи – лишь сетования на недоданное, сокрытое. хотя им-то завидовали, семье директора – но и работа была на износ, муж рано умер, а сама Вера Александровна имеет скромнейшую дачку в виде пропахшей пропаном кухни-террасы и тёмной спальной комнаты. никаких привилегий, всё что было – ушло с мужем и Эпохой… остались только отблески: даже тут, в глуши, надеваемые ею каждый раз при походе в гости бриллиантовые серьги.

этот разговор Сан Саныч уже дружелюбно слушает, открыв окно в ожидании вечерней прохлады. я плавно удаляюсь в дом и заканчиваю уборку стола. бабушка решает от поднимающейся из травы к креслам влажности – пройтись с Верой Александровной до её дома, так как наша гостья очень плохо видит. может, в этом и секрет так широко распахнутых её глаз – им не хватает привычно видимого поля. а предстоит переходить канавки, мостики. спортивная бабушка моя даже к ста годам верна своему темпераменту и заботливости о неродных, гостям – вежливость, своим – скромность.

я волнуюсь: как вернётся бабушка? её пошатывает, но идти встречать не решаюсь. скорее всего, они стали пить чай уже у Веры Александровны. чтобы не волноваться, накрываю стол грубым, суконным на ощупь, серым одеялом – на нём бабушка будет раскладывать вечерний пасьянс. хотя, есть сомнения, все ли она отличает карты – но работа ума это главная гимнастика. беру Гамсуна – что днём делаю крайне редко, – и читаю в ожидании бабушки, то есть скрипа калитки. книгу дала тоже сейчас пребывающая в сельской местности, но на своей даче, любимая, Маша. это был один из последних жестов внимания, поскольку тихий разлад наш нарастает. но в словосочетании «Плоды земли», оказавшемся в её руках – словно укор и в то же время мечта. воспоминания о ладеевском нашем счастье, о гармонии с природой. вот я и разгадываю, что же хотела она мне сказать, давая эту книгу…

но радующий скрип калитки – мне не показался. выглядываю и вижу, как чуть сбиваясь с пути, оступаясь и к земле пригибаясь, бабушка пробирается через флоксы к лестнице и поручню, прибитому для неё к стене. я говорю, что уж волновался и собирался. бабушка глядит весело и задумчиво: мол, кто ты такой, чтоб за меня беспокоиться? такие взгляды и рождают оптимизм, уверенность в мироустройстве, держащемся на таких людях, как моя бабушка, даже когда они не работают, а раскладывают пасьянсы, например. увидев, что я уже застелил серым сукном стол для карт, бабушка треплет меня, как псину, по голове, и это, на самом деле, выражение нежности, благодарности и любви:

– Ну, нахалёнок! Молодец, что подготовил уже.

когда бабушка за пасьянсом, можно спокойно заняться хозяйством: например, порубить дрова, поскольку бывают и холодные ночи порой, а бабушку кровь греет плохо. предстоит ещё одна ночь, приём лекарств, и ещё одна глава лесной жизни героев Гамсуна…

Сан Саныч уйдёт первым из этой нашей дачной идиллии – которая для нас здесь разворачивается лишь два-три месяца в год, а для Свечниковых является обыкновенной, сплошной жизнью. кстати, фамилия это подправленная, как и фамилия Выготский, например: чтобы спрятать корень «выгода» психолог подставил «т», чтобы спрятать базарное «свешай-ка!», педагог подставил «ч», и возникла в корне свечка вместо весов. отец, ставшей в течение его жизни большой, семьи Свечниковых не даром испугался ночного Шурика во сне – зимой у него случился инсульт, причём рано утром, по пути из кухни к рабочему столу. он любил встать пораньше, до жены. поэтому Серафима не сразу обнаружила его лежащим на полу. бессловесного, но выразительно, извиняясь глядящего голубыми глазами, в одном из которых стремительно росла гематома. с трудом жена дотащила мужа до кровати в комнате, из которой видел Шурика до сна и во сне Сан Саныч. здесь его и не стало.

гроб вытаскивали через окно – слишком в деревенском доме узкие двери, не рассчитанные на мертвецов. гроб выдавали через то самое окно, из которого Сан Саныч вручал мне свою библиотеку завуча. по глубокому снегу нашего участка, к нашей калитке – несли. пёс Свечниковых Топа, обычно весёлый, многоцветно-лохматый, заглянул в гроб, как человек – поставив две лапы на нижнюю часть, – и всё понял. в сопровождении неотступного Топы, трусившего по дороге, повезли закрытый уже гроб на дальний край деревенского кладбища, что по ту сторону железной дороги. люди и деревья там как бы соревнуются – деревья вырастают, выступая в сторону поля из хвойной сердцевины лесного кладбища, а люди умирают и уже не помещаются за своими низкими заборчиками на укрытой листвой и хвоей территории…

Серафима Дмитриевна не продержалась без мужа и года: странно и неинтересно было ей теперь вести хозяйство в одиночку, однако опытом хозяйки с нами она охотно делилась. летом, когда мы отдали её козе сыр (покрывшийся плесенью «Эдам» с Киевского рынка), она улыбнулась, унесла домой сыр, а затем вернула совершенно свежим на вид. это чудо она быстро объяснила: плесень это только внешняя, легко смывается тёплой водой, и для коз слишком большая роскошь такая пища, а людям вполне сгодится… и она ушла зимой, следующей.

два их холмика среди болотных кочек под осинами за одной оградой, мужа и жены, сравняли времена ухода. одинаковые тонкие железные кресты – с овальными фотографиями, запечатлевшими, кажется, цвета девяностых. правда, деревенские лица глядят оттуда как-то эталонно, словно из вечности, где позабыли свой век. первой весной без Сан Саныча, на его холме вырос куст ромашек – не одиночных цветов, а именно каких-то стелящихся, не поднимающихся с земли, словно скорбящих. растущих от изножья к груди. через год, когда Серафима Дмитриевна легла рядом по левую руку, летом куст устремился на её холм. тут и метафор было не нужно: первыми это чудо увидели ближайшие родственники, рассказали нам по-соседски, потом сходили посмотреть и мы. впрочем, это не чудо – здесь что-то, наоборот, слишком физическое, материальное, природное. возможно, сила влюблённости молекул продлила жест руки, когда это не могла сделать отслужившая плоть – и мы увидели то, чего не видели при их жизни. нежность…

ромашки-плакальщицы, казалось, и обнимали, и принимали, и успокаивали, и укутывали – но делала это сильная рука Сан Саныча. незаметная, малословная наша соседка, которая в последнее лето много раз приносила нам плоды своих грядок, так как больше некому было поглощать это обычное изобилие – Серафима тут выглядела невестой, так принарядил этот куст её холм. и строгий, скупой на ласку Сан Саныч казался теперь властным романтиком. тоже скупой на подобные «ласки» в аскетической прозе, Кнут Гамсун об этом ничего не писал.

Вера Александровна не смогла сходить так далеко и посмотреть на волшебные ромашки, она видела всё хуже. однако, если Свечниковы не пересекли рубежа своего века, то она прожила почти все нулевые, правда, на даче почти не появляясь. она скончалась после мучений с глазами и диабетом, когда скоротечная онкологика инородных молекул взяла её за горло, неподалёку по времени от нашей бабушки, до последнего лета жившей на даче. и теперь лишь одна, самая из них молодая, баба Зоя даже летом в длинном розовом пальто бродит по асфальтовой дорожке вдоль своего дома, прошлой зимой она сломала руку и лежала в больнице…

мир, казавшийся таким устойчивым, многогранным и нерушимым благодаря старожилам, – оказался отчаянно хрупким.

Крайнее лето детства

(рассказ)

слишком долго и давно я собирался посетить Сергея по-соседски. да и, признаем, он сам всё путешествовал, либо же оставался в Москве по делам, а потом я торчал там из-за ремонта. в общем, лишь к окончанию лета мы совпали: с утра и я один на даче завтракаю (кот мой всё не появляется), и он – у себя…

есть у меня не то, чтоб суеверие, но ощущение-подозрение какого-то ритма жизненного, в соответствии, в такт с которым позвонить лучше не до, а после завтрака, помыв посуду. набравшись сил и ощутив свободу, а также пустоту родного помещения и перспективу писательского дня у ноутбука, если никуда не поеду, нахожу букву «Ш», он там первый в списке абонентов (потому что вторая буква «А»), нажимаю зелёную трубочку слева…

– Салют!

– Приветствую, дружище!

– Ну что – я к тебе или ты ко мне?

– Давай… лучше ты ко мне, мы как раз тут с Ваней гуляем.

– Тогда я кручу педали, как буду поближе – наберу.

– Жду, дорогой!

приторочив на багажник журнал «Москва» трёхлетней давности с мужской строгой статьёй про коллегу, вытаскиваю из кирпичного сарая свою зелёную «Украину», модернизированную татарбайтерами (мягкое седло: пока брусовый дом нам строили, я им оба велика дал в пользование). парадокс кирпичности сарая и древесности дома разрешается только исторически: однокомнатный сарай с туалетом пристроенным, в полкирпича, сложен на мамины сбережения накануне дефолта, а дом уже в серёдке нулевых на наши общие. в этой кирпичной прохладе, ведь солнцем прогревается сараюшка лишь к вечеру, я и начинал писать «Поэму Столицы» и первые левацкие статьи. колёса велосипеда, будто на цыпочках, иногда действительно приподымаясь, осторожно следуют меж малин, флоксов и уже почти готовых к первому сентября гладиолусов – чтоб никого не обидеть, не сломать, по плиткам дорожки к калитке… кстати, два слова появились в моём детском лексиконе одновременно и до сих пор звучат родственно: «калитка» и «Калистово», это следующая от Москвы станция, где мы снимали раньше, пока не обзавелись своей дачей, точнее, четвертинкой дома на двух сотках. мой нынешний путь – наоборот, назад, к столице…

ну что вы, глупые кошки? как всегда тусуются у нас на участке, а моего-то чёрного и нет гостеприимца, загулял. уже скоро неделя… не нужны ему здешние, доступные – ему каких-то далёких подавай, в его немолодые годы. а здешние как народят своих серых котят – так весь кошачий табор живёт на крыльце (укрытие от дождя). мой благородный хозяин дома, выходя после завтрака или обеда – осторожно, на цыпочках своих беленьких «туфелек» сбегает чернолапо, огибает котят. недовольно бурчит своё «ммяк-мЯк-мрр», но негромко, как бы только нам жалуясь, выговаривая за излишнюю толерантность, котят самих не пугая. они же по дорожке иногда скачут к нему – не папа, но всё равно, поиграть хочется с большим дядей…

защёлкиваю калитку, въезжаю с мостика вверх на пустую глинистую дорогу, гляжу направо… нет, прокачусь уж я подольше, в объезд, налево. заодно и котейка своего повыглядываю, позову – в период кошачьей озабоченности он может и не отзываться. был случай, мы уже машину родни, Комиссаровых, загрузили, усадили бабушку, чтоб уезжать – а его всё не было, вон там справа у Зуйковых где-то заседал в женской компании в кустах, и вышел случайно, в последний момент, тут и сгрябсили сразу, и поехали. а так – готовы были даже вернуться специально потом на электричке, чтоб догулял, дожидаться тут…

приятно скорость набирать на повороте и на взлёте: топография хулиганского детства, изрядно уже застроенная, всё же обвевает вневременным, здесь каменисто пахнущим ветерком. справа «стройка» – которая вовсе не стройка, а территория, странно совмещающая пожарный пруд, общежития Горного института, его экс-столовую, превращённую в магазин, и лесопилку (ещё там было кладбище крупногабаритной стройтехники – автокранов, самосвалов с нагретыми солнцем кузовами, в которых мы курили и предавались подростковым стыдным и познавательным грешкам). слева улица, на которой стоит поискать моего нестареющего кота-грешника. еду неспешно, просматривая справа и слева кусты, канавы, даже за заборы заглядывая, где не сплошные… умеют прятаться они в свой брачный период, только поесть забегают, да и есть перестают – страсть-котопорождЕние вытесняет прочие витальные мотивы, включая самосохранение.

уж дальше перелеска он точно не ушёл бы. вот загулял бесёнок – седина в ребро! у него она не только «пробила» черноту на голове, но и повсеместно украсила, подчеркнула благородство полусиамское… еду подростковыми тропинками по корням и лужам к поликлинике наискосок, с тылу… в этом рукотворном квадратном лесочке был развеян миф о непобедимости Зуйка – местного хулигана. он давно терроризировал Димона, моего друга, и нашу всю компанию считал слабаками, трусливыми дачниками. тощий, конопатый, узкоглазый и с зайковато торчащими зубами, был он длиннорук и нагл не по годам. стрелял сигареты, иногда классические двадцать копеек, но всякий раз искал повод доказать своё территориальное первенство: местный! Димон хитро канализировал агрессию Зуйка в моторазговоры, это их сближало, однако Зуёк мог при этом запросто отвесить и ему, и нам сайку или пендель, даже в плечо двинуть, задиристо кивнуть «чё» заячьими зубами в ожидании драки, пытался поймать «на слабо», и всегда уходил победителем. а время-то наставало уже недетское, мы завели знакомства в товариществе «Рассвет» с острогрудой Таней и красивоглазой евреечкой Светой, и побаивались опозориться пред ними в случае встречи с Зуйком, у которого имелся брат постарше, но и поспокойнее. правда, это не сулило нам спокойствия. всякий раз сидя с рассветницами в поле за Даниловкой, кто-то из Димонов работал дозорным, пока другой невинно, дружески обнимал – русый Димон черноглазую брюнетку Светку, а я кудряво-русую Таню с игрушечными ямочками на щеках, приголубить всё не решался… естественно, приглашение дам в кино было единственным культурным досугом помимо лесных и полевых прогулок в неизвестных пока всем нам целях. в кино можно так трогательно подержаться за руки! и пробудить неимоверные надежды. но всё портит Зуёк: на вечерний сеанс ходит вся ашукинская молодёжь, и уж тут не миновать встречи. мы даже стали смотреть пораньше, выбирать дневные сеансы, чтоб не пересекаться – однако девчата днём не склонялись смотреть кино, как-то немодно. и ожидаемое случилось: Зуйки сверху стали в нас плеваться обжёвками голубых билетиков ещё в зале, снижая пафос драмы «Меня зовут Арлекино». мы перевели дам на непростреливаемые места, однако конца сеанса ожидали с ужасом. с нами был и Пашка – высокий, тощий горожанин, тоже дачник, нас немного постарше, обаятельный потомственный интеллигент, папа его, кажется, математик. Пашка напоминал доктора Борменталя из экранизации «Собачьего сердца», в юности…

едва досмотрев, как Арлекино бессильно ревёт над своей изнасилованной возлюбленной, мы поспешили эвакуировать дам через запасной выход, который всегда открывали, чтобы более многочисленные посетители следующего, последнего сеанса, уже повзрослее и поразвратнее, не сталкивались с теми, кого в десять загонят спать. по вполне ещё светлому вечеру мы зашагали вниз к речушке, однако оторвались от Зуйков не так уж далече. напоминая кенгуру, младший Зуёк поскакал к нам по асфальтовой дорожке, под гору. приобнял Димона и, как бы говоря с ним о чём-то интимном, увёл вперёд, отвесил лёгкий профилактический вподдых. Димон ему глупо, улыбчиво подыгрывал. этим моментом мы воспользовались, мгновенно посовещались, и я увёл рассветниц к памятнику ашукинцам-фронтовикам, к станции. впрочем, убедившись, что они в безопасности под охраной серебристого солдата, указывающего тяжёлой ладонью на Москву, – я поспешил вернуться к товарищам. за это время компания врагов и друзей дошла до аптеки, и перебранка уже шла на расстоянии: Зуйки пошли дальше по шоссе, и Пашка им пригрозил загорелым кулаком, на что младший демонстративно навесом сплюнул через заячьи резцы, зная что расстояние безопасное.

проезжаю сейчас как раз ту краснокирпичную поликлинику, возле которой, видимо, Зуёк и решил снова атаковать, нагнать нас – ему явно льстило, что они вдвоём с братом так пугают троих дачников и одного местного безвольного рыжего толстячка… а мы, пока шли своей тропой возле дач, бурно совещались: продолжать терпеть или всё же пойти контратакой? Пашка был уверенно за бой, лишь на мои дипломатические аргументы отвлекался-сомневался слегка. да, это война на всё лето, но честь и внимание дам дороже. решили, если ещё Зуёк возникнет, бросимся все, нас же по двое на каждого Зуйка, уж справимся… но не потребовалось. в перелеске Зуёк снова зашагал в нашу сторону, тут-то Пашка и остановил его. тот пытался пробиться к Димону – мол, дело это только наше. но Пашка, всё прекрасно понимая, просто сложил его пополам коротким ударом под дых – «зуб за зуб». Зуёк попытался помахаться на расстоянии вытянутой руки, ноги… но был немедленно сбит с ног, и вот уже сидя на враге верхом в своей интеллигентской клетчатой рубашке-поло, Пашка набрасывал ему короткие удары по хитрым скулам, почти как пощёчины: «Будешь к нам лезть ещё?» – «Буду…» – «Будешь?!» – «Не буду.» – «Клянись, что и к Димону!..» – «Не буду».

краснощёкий скорее от позора, нежели от побоев, непривычно молчаливый Зуёк зашагал, как драный кот, к брату, который проявил мужество и благородство старшего, стоял и курил на дороге спокойно: бой один на один это святое, третий не лезь… да и весовые категории одинаковые. с тех пор мы вообще перестали видеть младшего Зуйка, в следующем веке он женился, свадьба под гармонь та гремела на пол-Ашукино, потом запьянствовал, а спустя год разбился на мотоцикле. старший брат пересел с «Урала» с коляской на «Ниву», женился на вдове брата и продолжил мужской род, довоспитывая и племянника – видимо, молодой криминальный ген (исправившегося, ставшего народным скульптором) деда достался только младшему. и мне кажется, что сыновья от братьев-отцов в точности повторят их собственную диалектику характеров: хилый хулиган и сильный тихоня.

Ашукино стоит на пятидесятом километре, и основано когда криминальный и прочий асоциальный элемент высылали не за сто первый, а сюда… об этом (без криминальных подробностей, просто о поселковом юбилее) сообщал красный транспарант в кинотеатре: «1946–1986», сорокет, и все ссыльные вполне перевоспитаны, социализированы. работают общественная, со школу размером, баня, кино, колхоз, кукуруза в полях, магазины-кооперативы, школа, молокозавод в Мураново. победа социализма в районном масштабе… теперь и баня переросла в чей-то личный дом, который стал казаться меньше под новой тёмной крышей, и в кинотеатре – автосервис. а за ним особняк с каминной трубой, общественные угодья отделил забор, и на склон, где мы поспешали от Зуйков, – с бесстыдством частного собственничества вывалены подробности быта нового хозяина «Восхода» – может, киномеханика это дощатый туалет? назовёт он автосервис «Закатом» или нет?

я потихоньку выезжаю по ровному асфальту, по улице Гагарина из родного посёлка. загогулина за мостом налево, в сторону Софрино тут – это вполне эпохальная загогулина, улицу Гагарина сменяет… улица патриарха Пимена, при котором (брежневские времена) этот «свечной заводик» Московской патриархии и открыли. но название улицы недавнее, как и ограда нейтральной полосы, меж дорогой и заводом, где собирали грибы все желающие – а за оградой псы, видимо, окроплённые святой водицею. волкодавы следят, чтоб нехристи не посягали на святость частной собственности, и вышечка имеется вполне в стиле умучившего немало батюшек ГУЛАГа… почему-то в СССР этого (ни собак, ни вышек) не требовалось, впрочем, и места завод церковной утвари занимал поменьше, и дацзыбао «Русь святая, храни веру православную!» так навязчиво не агитировал всех пассажиров электричек. кормящий РПЦ и церковного олигарха Пархаева да банк его «Пушкино», завод разросся неимоверно, как роль религий и церкви в государстве. а в перестроечные годики мы там на помойке набирали себе алюминиевых крестиков – думали, косухи отделаем как истинные металлисты.

вот тут кручу быстрей педали – всё это раззолоченное, жаркое безобразие, хоть и без лая сторожевых псов, но чем-то отпугивает – столько «лежачих полицейских» тут налепили асфальтовых, что проще съехать на автостоянку и оттуда уже пешей дорогой – к запасному пути электричек. специальную платформу сделали «Софрино-пром», чтоб заводчане поближе подъезжали, но теперь у них личные авто, Русь-то не подводит, хранит православную… а я на ту сторону, взяв за руль и за шиворот свой «ММВЗ» – так его зовут по инициалам, мой зелёный вел. «Украина» – это просто типаж, так сказать…

обычно индустриально-железнодорожный пейзаж этот мы видим с поезда, проезжать его медленно и низко как-то непривычно… тут было и училище машинистов, вроде бы, Софрино ведь узловая станция, помимо церковной и колбасной славы, утвердившейся уже в девяностых. следующая в противоположном моему направлении, назад к даче, электричка навевает тревогу – причём уже в каком-то окончательном виде. и солнце в глаза… где же мой котеец? с этой насыпи, что проезжаю возвышенно, в этих краях не увидеть? под этим солнцем, словно притянутым электричкой – нигде он не сидит в кустах, время?..

проехав пешеходной тропинкой под кустами и затем по проезжей меж фурами к знакомым продуктовым зонам Софрино, сворачиваю налево среди пешеходов, ныряю к мосту осторожно, тут узко, а потом пытаюсь инерцию использовать чтоб заехать на горку. чтобы повернуть тут в сторону колбасного завода придётся по пешеходному переходу ехать, ждать…

и вот, разгоняюсь по длиннющей улице Ленина, пересекающей шоссе, которое ведёт на ту сторону – как раз к нашей родне, к Комиссаровым. сперва копчёностями пахнул небольшой колбасный, затем пылью выезжающего «камаза» обдал плиточный завод… затем настала лесная зона, дач практически не видно за хвойными укрытиями, зато комары имеются…

протолкнулся сквозь очередь фур и бензовозов, выстроившихся к переезду – тут уже начинается посёлок Сорок третий километр. мы проезжали его здесь же, пацанами, на велосипедах, и однажды на мопеде вдвоём: у нас была сверхзадача навестить отца того самого Димона, которого бивал Зуёк…он обитал с другой семьёй в Зеленоградской, прибалтийский такой, степенный художник, на большой, старинной, витиевато застеклённой террасе-«фонаре». визит Димона к нему был неожиданным, так что биологический отец не смог ничем угостить, говорил сдержанно, популистски хвалил мне сына, зато Сальников, мой старший тёзка, был несказанно рад видеть подлинного папашу, прямо искрился, ведь жил-то с отчимом, о чём компании нашей не говорил до сих пор. пробыли в гостях недолго, этикет семейной жизни папы-прибалта не позволял, потом задумчиво, осенне как-то покурили у калитки большого заросшего участка-склона. назад возвращались мы, укатывая в лес всякий раз от прямой видимости электричек: Димон боялся, что возвращающаяся с работы мать увидит знакомый рыжий бензобак в окно и догадается, куда мы ездили на его «Дельте». всё та же безотцовщина моего поколения… но сколько рискового романтизма и мужской солидарности в этом подростковом рейде!..

дома тут уже от сорокового и больше – улица Ленина почти как по десятилетиям советским пролегает. звоню Сергею, в надежде, что уже близко подъехал – однако он советует поехать к станции и оттуда по прямой. то есть ещё катить-то порядочно. въехал с усилиями устающего ещё на одну горку, а на спуске – свернул направо, к железной дороге. почему-то вспомнил, въезжая в здешнюю благоустроенную дачность сперва набоковского Гумберта, тоже велосипедно колесившего по университетским кварталам, а затем и вовсе вообразил беспечного Генри Миллера из «Генри и Джун». писательское братство подсказывает образы при сближении…

церковь белокаменная строится в лесочке у станции – уж не Серёгин ли отец инициатор? спуск к платформе обнаруживается быстро, с первым же просветом в леске. я качу по насыпи над нею, над пустой, безлюдной и ещё летней, залитой щедро солнечным теплом платформой. бабочка «тигровый глаз» на тропинке разлеглась: то ли своей смертью полегла, то ли просто задумалась, так что лучше объехать. каменная могилка за станцией напоминает об опасностях железной дороги, которые предрекали нам советские железные плакаты на каждой станции… теперь их поубавилось, зато немыслимые прежде захоронения (или только надгробия?) в местах прохождения и скопления живых – появились. прибавилось мертвецов, прибавилось церквей. по ту сторону рельсовых путей, за лесом, в одном из дачных ведомственных посёлков за собственным забором – своё лето доживают Комиссаровы, которых мы давно собирались навестить, но сейчас у меня приоритет иной. ехать по улице из трёх букв, аббревиатура это чего-то экономического, торгового, говорил Сергей…

а вот и он сам – в глубине лиственной аллеи у поляны, вдали, движется пока лишь подсвеченным силуэтом со своим сынишкой. Серёга как всегда в великоватой или кажущейся таковой на его плечах светлой рубахе, рулит рогатым рулём велика системы «Кама». педалирует в развалку, непривычный к этому велосипеду. конечно, это именно они, отец и сын, я не ошибся в выборе направления. весело ускоряюсь, проезжаю скромные, чаще деревянные дома и террасы международно-торговых работников или их потомков, скорее. и вот уже я замечен, мы едем навстречу: зелёный мой и бордовый их велики. забавно он руль держит – будто плуг…

– Здаррова! Знакомьтесь, Иван, Дмитрий…

видимся впервые, поэтому и Ваня, вполне самостоятельный и затейливый уже дошкольник, разглядывает меня с интересом и задором, и я высматриваю в нём баланс Аниного и отцовского. веснушек, кстати, я не замечал на родительских лицах ни разу, а тут имеются. всё-таки в мальчонке больше мамы пока – мягкости, округлости щёчек, задумчивости. вот мы уже вместе катимся вокруг детской площадки, минуя выгороженную помойку, а он шагает рядом и говорит, как бы рассуждая про себя:

– Нет, папа теперь уже дворником не работает, мой папа поэт, он пишет стихи, у него книга вышла…

эту тему он взял из нашей рабочей переброски фразами, добавил мамину интонацию, донёс далёкую реплику: возможно, так она ему и объясняла, как отвечать на вопросы о папе в детсаду… недавно вышедшая книга главный источник для меня знаний о сыне, там много переживаний, связанных с Ваней. всё это в далёкой зиме и подальше к Москве – в Пушкино, в морозах, в больнице по ту сторону железнодорожного полотна, где и моей маме сломанную руку чинили позапрошлым летом, а Ваня со своей мамой вместе лежал, болел… мы катимся то против часовой стрелки, то наоборот вокруг площадки, бойко говорим, устраиваем перегонки, но в какой-то момент, снова проезжая помойку замечаем, что отвалилась деталь от бордового велосипеда.

начинаем совместные поиски – сначала тем же путём, потом наоборот, чтоб незамыленным глазом. когда отец и сын утомились и уселись на детской площадке, я один продолжил поиски и, слыша за спиной проезжающую электричку, поймал себя на дежавю. точнее – на должном, на том занятии, которое прежде всего, надо же Басю искать, кота разыскивать, где ж он… вот, выходит, и тут я его ищу, словно то же действие, что полагалось по месту жительства, началось в определённое время, пока светло, но там, где я оказался, как по часам. голову нагнул над рулём при медленной езде, и просматриваю каждую травинку… нет, ни гайки, ни детальки не нашли мы. я припарковался к отдыхающим. вдруг жена позвонила из далёкой Сибири, я тут же ей перезвонил, и мы радостно пообщались: передал привет Сергея и беглый портрет Вани. а женушка – восторги тёщи по поводу главы из последней книги, где отрок Сергий работал алтарником при батюшке…

настало время отвести сына домой – и дом оказался рядом, у площадки. Сергей, пропуская вперёд будущее поколение, проинструктировал меня негромко:

– Дома и отец и мама, так что ты, сам понимаешь, уж чего-то такого ярого не высказывай…

– Мы опытные шпиёны, буду тих и спокоен.

пока Сергей снимал в узком предбаннике свои неизменно остроносые ботинки, я успел ощутить почти абрамцевский уют террасы. Иван устроился смотреть мультики и играть на вполне персидском на вид ковре в большой комнате наподобие гостиной (с древним киотом), а нас матушка писателя пригласила откушать котлеток и испить чайку на широкой деревянностенной, как у нас и у многих по нашему направлению, кухне.

– М-мм, великолепные котлеты!

– Спасибо, Дима, сама тут готовлю…

– У нас в Ашукино в бывшем кафе «Ёлочка» хороший мясной открылся…

– Знаю-знаю, часто там покупаю. Вы берите ещё, и помидорчик…

– Всё-таки как назвать роман решишь?

– Облом: вариант, что ты предлагал и сам хотел, забит. Так у Гюго роман называется…

– Именно роман, не повесть, точно?

– К сожалению…

– Может, девять-девять-три?

– Да тоже самое, и непонятнее…

подкрепившись на финал сладким и крепким чаем, мы взяли велики и устремились уже вдвоём, по-взрослому, почти наперегонки – тем же параллельным и близким к железной дороге коридорчиком вдоль деревьев и высоких глухих заборов, что когда-то с Димоном мы ехали к его биологическому отцу. диалог ускорился сообразно движениям и кровообращению: о книге уже вышедшей его и о моей готовящейся…

– Если ОГИ возьмёт – хорошо, солидно…

– Да всё неспешно как-то у них, впрочем, за это время я подредактировал, выкинул добрую треть – оставил её для продолжения Поэмы и отдал печатать журнально…

– Всё же будут рассказы или роман?

– Роман, так лучше и теме роднее…

понимаем друг друга с полуслова, как старые дачные друзья. загогулины нашего пути и разговора застают меня врасплох: тут не ориентируюсь, Сергей уже показывает прежние участки, где обитал, а напротив – было поле… в Калистово у нас тоже самое, половину поля железно отгородили, коттеджи под ключ строят. везде дачная экспансия, а колхозов, полей, комбайнов – и след простыл… даже бывшую дачу разухабистой Гали Брежневой покирпичнее перестроили и обуржуазили глухой, почти кремлёвской стеной какие-то нынешние госохранники (как и участок Суслова на полную элитность обихаживает Шувалов вдали отсюда). пока мы колесим, словно дети, и темы открываются прежние – лесные страхи, комары, собаки. Сергей их, прямо как композитор Кравцов (студенческий друг мой, правнук психолога Выготского), побаивается люто. о псах заговорили – и на них напоролись, когда поехали вдоль леса, завершающего посёлок – впрочем, гуляли обе собаки с хозяином, но мы припустили обратно, а я даже ноги на руль закинул, как в былые годы, потешно… юный даже в отцовстве своём новреализм… развеселились, разогнались, автоматически поехали к дому, но потом как-то так заплутали, что постепенно стали возникать кварталы городского типа и перекрёстки со светофорами – это хозяин местности залучил меня в Зеленоградскую каким-то тайным лазом…

впрочем, ничего удивительного: не дружившие тогда, мы сейчас навёрстываем колёсно своё детство, почти как с Димоном, ныне открывшим свой автосервис на Петровско-Разумовской. были и у Серёги друзья, пошедшие не в творчество, а, напротив, в бандосы – мы, пишущие с той натуры восьмидесятых, выпадаем не на каждую дачную компанию… а из дачных компаний далеко не все живы – «на любом подмосковном кладбище их целые аллеи, молодых, улыбающихся», как рэпЕл Вис Виталис, и верно, при дорогих постаментах с выгравированными крестами и годах смерти девяностых, они и в заашукинском поле, в кладбищенском лесу.

жмём наперегонки, и мелькают темы разговоров – о жёнах (он – в прошедшем времени, я – только вступивший на этот путь), о том, что я-то работаю на прежнем месте, держусь, а Сергея с «Маяка» уволили за революционность. останавливаемся передохнуть в лесочке у стелы памяти зеленоградских комсомольцев, ушедших на фронт. хмурое, хвойно заросшее место, солнце едва пробивается, выдохлось, пошло к закату. мы ощущаем себя пацанами, укатившими подальше от родителей, и не хватает только достать из тайника тут где-нибудь (у нас был под плитой заросшего порога запасного выхода той самой поликлиники) – пачку «Космоса» или «АС», закурить, оглядываясь чтоб не было взрослых прохожих… Сергей приблизился к стеле, читает героическую вводную и фамилии в упор – может показаться, что читает с издёвкой, с прищуром. ибо всё это богатство-наследство молодонаглейцы у нас упёрли, буквы подзолАчивают во славу своих синих, белых и в самую последнюю очередь красных знамён… а меня вдруг потянуло домой.

и тут же мама позвонила: садится в электричку, через час чтоб быть. я сообщил, где мы с Сергеем, была мысль сесть прямо в её поезд тут или на сорок третьем, но решили что просто поеду сам, своим порядком… и медленно покатили обратно – теперь все перекрёстки и перегоны кажутся длиннее, постепеннее, уже не перегонки, а повторение, обратное чтение, усталое…

прикатили назад. чтобы поставить велосипеды отдохнуть – снова прошли по бетонной дорожке с хаотичным вкраплением голубых осколков кафеля, изразцово глядящих снизу. около могучей туи я поставил свой вел, подумал что маленький домик дополнительный мог быть тут этаким флигелем для гостей-паломников… вышли втроём с Ваней на площадку, мимо летят уже по частому вечернему графику электрички, напоминая, как обычно я сам из них это место наблюдал, поляну за круглым одноэтажным строением непонятного назначения, годов пятидесятых.

– Раньше тут всё в колючей проволоке было – объект.

– А теперь вон какие шикарные игрушки в песочнице оставляют. Нам такие машинки только в каталогах иностранных встречались…

– Спасибо Ельцину за это, – резюмировал ироничный товарищ.

– Ну, как твои поездки с презентацией, как тираж идёт?

– Книга продаётся хорошо, почти весь тираж ушёл, говорят. Ну и в библиотеках, в поездках было весело. Да всё классно!

Сергей, по-деловому улыбнувшись на начальный закат, почесал под розовой рубашкой смуглое молодое пузо – скорее, подростково-впалое, нежели взрослое, отцовское. его длиннорукая привязанность к движениям, перемещениям сына по площадке – понятна и священна. устремлённость взгляда через очки-лекторы в мир следующего поколения не прерывает мыслей и разговоров нашего. интеллигентна его озабоченность – одним словом. в этой необременённости что-то проглядывает архетипическое – и сразу мне вспоминается незнакомый Сергею, из другой литературности Филипп, как сам он расшифровывал своё имя, «любитель лошадей». Минлос, давно и уже дважды отведавший отцовство… именно его домашние интонации, адресованные детям, ускоренные их ритмами – столь знакомые и значимые в наших разговорах, умные, выводные интонации, – я запечатлел как знак отличия, как веху века. нового, не того, в котором мы вдвоём что-то изрекали, пререкались и предрекали поэзии, року, когда творили в его комнатке с видом и куревом на осень… и вот новый век, новый стиль, новый товарищ с теми же самыми интонациями – и, как ни странно, к этому стилю я имею самое первичное отношение. хотя именно тогда, испив у Минлосов всех густОт интеллигентских московских чаёв, я обособился, и писал в девяносто первой школе свой Манифест радикального реализма весной…

приглядевшись к молодому папаше и требующему внимания сыну, решаю улизнуть, давно уже пора. долго прощаемся, улыбаемся, провожают меня до того же конца тропинки, где я их и увидел впервые… так я усиленно им махал, обернувшись уже на ходу, что съехал с пути, к дачам, остановился даже. а потом уж поднажал на скрипучие педали…

и станцию проехал, на этот раз не безлюдную, и в лесок въехал дальше строящейся церкви теперь, и самозабвенно катился в сторону улицы Ленина, минуя дачные перекрёстки и раздумывая, как вовремя всё-таки навестил коллегу… но тут зазвонил мобильный, достал его из велосипедного «кошелька». это мама, наверное, проезжает тут или уже приехала, с улыбкой я говорю своё «алло»…

– Дима!.. – голос взволнованный, показался мне радостным сперва, неужели кот пришёл?

– Я нашу кошечку нашла… мёртвую.

обман слуха, это был плачущий голос. всё что я понял в этот миг, это что надо как можно скорее оказаться рядом с мамой, сказал «лечу». хотя, как тут перелетишь Софрино? удивил неспешных дачников своим неистовым разгоном. нет, конечно, были такие подозрения, слишком уж долго не возвращался, и представлялись худшие картины: где-нибудь в кювете отдалённом лежит, павший в бою с котом-соперником или собакой загрызенный, и не найти…

и пока в Москве торчал из-за кафельщика, выбрасывал вместе с ним днём, и ночью в одиночку, мешки с обломками старого кафеля – тоже был какой-то слишком уж отчаивающий, говорящий эпизод, который можно счесть сигналом. повёз на телеге тяжеленные два зелёные плетёные мешка на ту сторону Каретного, к Садово-Самотёчной, там у подворотни стоял кузов с аналогичным строительным мусором. и вот, пока ждал у светофора, обратил внимание: идёт и плачет девушка. длинноного, быстро идёт – но заметно, что из-за слёз видит плохо, иногда останавливается, что-то в мобильном тычет. я повёз свою упрямую телегу по «зебре», медленно – быстрее трущиеся о мешок колёса не позволяли. и понял: плачущая девушка в светлом кружеватом одеянии идёт настолько быстрее меня, что даже оклика с моей стороны не услышит. это явно какое-то у неё любовное расстройство, а виновник его, возможно, едет тут медленно по Кольцу на открытом шикарном авто, и тоже размышляет, не вернуть ли. может, это было с её стороны моноспектаклем для него, мерой воздействия. мне хотелось окликнуть её, отпоить дома ароматным чаем – хоть и в строительной пыли кухни… но тяжёлый, как сизифов камень, мой груз – не пускал, буквально не пускал. бросить его и бежать за ней? нет – каждый тут своим занимается… я довёз и забросил, уже сильно за день уставший, мешки в кузов, и успокоил себя: не моя это судьба шествовала, моя (жена) в Сибири, а гуманизма ей, гламурной, чаю моего вряд ли хотелось… но в плаче так отчётливо звучало ощущение несправедливости!.. и яснее мне стала невозможность отрыва отсюда, бегства на дачу и активных поисков Баси. прикованность какая-то, – всё тут зашифровалось. слёзная девушка ушла дальше к Самотёке, а я пошёл назад домой, вспоминая эту встречу почти как картину из сна, по законам сна, когда примерзаешь к земле, не можешь зашагать быстро, куда хочешь. останови, окликни я её тогда – может, всё было бы иначе? проявить доброту («Девушка, я могу вам помочь?») – и зловЕстие отступит на моём направлении?..

время ли суеверным мыслям? еду, не переставая крутить педали, пересекаю автостраду со стоящими в очереди к переезду, гляжу на них, за лобовые стёкла так, что волнение передаётся: «пропустите уж». по лесной, уже софринской части улицы – жму без устали, срывая сердце. каким медленным может оказаться велосипед!

кое-как, обгоняя пешеходов и вынужденно тормозя, миновал и мост, и к станции в гору поднажал – конечно, на электричку надо, каждая минута дорога и тяжела там маме без меня… как раз идёт, светит прожектором от Сорок третьего электричка, успею перебежать все рельсы. но зачем, зачем эта песня именно сейчас?! возле складов звучит спокойно, замедленно, осмысляя закат. словно из тех, восьмидесятых – магазинный, из радиотехнического отдела голос Ротару, нелепо вздыбивший задумчивые строки Тарковского «вот и лето прошло, словно и не бывало…»

вот только не надо этой пораженческой философии, фатализма не надо! «как лист пятипалый» – прямо в ухо весть легла мне, гонит меня весть трагическая. успею даже по платформе на велосипеде проехать к первым вагонам. что-то там пассажиры вычисляют, выбегают – от кондуктора перебегают, конечно же, но у меня на это времени нет. втаскиваю в тамбур велосипед и гляжу в окна двери, подгоняя пейзаж, который так спокойно проезжал в обратном направлении…

– У вас за проезд? – полный парнишка-кондуктор вошёл в тамбур и недоверчиво заглянул.

– Мне только до следующей… У меня кот там погиб, вот вызвали.

– Ну… Если до следующей… Но я проверю.

– Не обману.

взглядом сказал больше, чем словом. еду взаймы и подгоняю поезд навязчивым мотивом из песни Ротару, в недобрый час прилипшей. важные, важные километры – всё ускоренно. через рельсы, вперёд всех пассажиров, соблюдая вежливость и этим усиливая сиротливость свою. пристанционные прогулочные отроческие дорожки – теперь слишком длинными кажутся, пролетаю их на уже сбивающемся одном дыхании за три минуты. и на улице Белинского родимой вижу маму, а она меня пока не видит, всматривается, рядом стоит соседка Галина Павловна, молодец, не оставила в трудный час.

мама накрыла котейку листом лопуха – так что я и не заметил, проезжая. подходим вместе, открываем. открытые любимые глаза светло-зелёные, даже зрачки не расширены – в один миг был сбит. ничего не сломано, не повреждено. просто наподдал неведомый незнакомец своим бампером – и вот он на обочине, в траве, удивлённо-неподвижен. а лежит уж сутки-то точно. маме казалось-надеялось сперва, что, может, живой? просто повреждён?.. настолько живые глаза… как же так – ну, стоили все эти кошки, эти загулы такой беспощадной последней фотографии? щекой уже прилежался к земле, но погиб точно после дождей, сухой, лишь агенты земли жуки выели кое-где чёрную шерсть.

санитарная неприязнь к неживому, даже родному – запах, чужой, предательский дух разложения. от шёрстки, столько раз перецелованной, от обласканной благородной фигурки… бегу домой за подходящей коробкой, перчатками и лопатой – безжалостный, с померкшим летом в глазах. в перчатках резиновых берём, загружаем, несу дорогой груз. соседка-бабуська галпАлна и тут сопровождает. говорит, думала – ваш, не ваш? да и сами как могли не заметить в середине улицы? правда, я приехал вчера в темноте… мимо прошёл, а он уже тут лежал… если б утром поехал в эту сторону, то одного проворота педали хватило б, чтоб найти и дальше уже никуда не ехать. но детство и лето отсрочку дало – на день…

как же ты полегчал, дуралей же ты мой, дуралей!.. мало ел последнюю неделю, но мама накормила курицей в последний раз до отвала. и вот погиб, в ходе любовной войны, сентиментальной неразберихи – ведь задумался же о своей временной избраннице, не испугался даже, не ждал такого удара от людей, когда шёл тут, как хозяин улицы… несём на край поля хоронить – посреди такой душной внезапно жары, на закате. а дети играют посреди улицы, и им невдомёк, да и лучше.

в кустах, уже разросшихся до высоты деревьев, в месте укромном и тенистом – зло, ожесточённо вырываю сухую глинистую землю, рублю её беспощадно, перерубаю глупые корни, ощущая, как разложение родного кота-товарища наступает, подступает, удушает. наш и не наш – вот как это всё понять, эту смертную диалектику? всё менее наш – так точнее, облик тоже меняется, но всё родное ещё узнаётся, однако уже островками, всё менее верится, что это наш божественный Баст, благородный потомок питерского чёрного Кузи и сиамской мамы Симы (Голюшком её ещё нежно звала первая любовь моя Маша, подарившая живой оберег, спутника моей дальнейшей жизни). всё это вместе со сцеплением молекул распадается, ускоренно, в закатном зное. поэтому надо скорее скрыть от глаз, положить в пыльную прохладу земную.

– Ну, достаточно, – сказала мама, и я перестал углублять вырубленный в сухоглинке куб.

подстелили газетку и другой накрыли, спиной вверх положили окоченевшее родное существо, всё менее близкое – потому что эйдос кошачий это гибкость и мягкость. тотчас стали засыпать выкопанными пыльными комьями, сверху прикрыли могилку листом толстой фанеры. пошли домой. конечно, лучше так – самим похоронить, а не гадать, куда делся. у меня самое первое подозрение было – что ушёл уже по старости, подальше от нас, чтоб нас не обременять. погиб мгновенно – может ли это успокаивать нас? не узнал неприятных встреч с врачами, как наш первый, рыжий Кеша, прожил немалую жизнь – четырнадцать. ушёл не дряхлым, а в расцвете сил и желаний, хотя, уже были кое-какие ревматические проблемки… последние разы, как поднимался ко мне на второй этаж, так шёл по кровати, выбирал путь полегче, чтоб не прыгать высоко, разваливался на коленях и балдел, тотчас засыпал в надёжных руках моих, положив в левую ладонь тяжёлую головёшку свою, а я продолжал одной рукой тихонечко печатать на ноутбуке. Басе стук клавиш не нравился: переходил на стол валяться, но после снова уходил – жарковато днём у меня наверху…

сюда он и пришёл сегодня, вспоминаю теперь суеверно, – в утреннем сне, перед пробуждением. видно, так его я ждал, что почти услышал его лапки на лестнице: трюк-трюк, прыг-прыг. словно голограмма, мерцая, он устремился, но не ко мне, а в свой закуток под крышей, где любил поспать после загулов. так явственно во мне успокоительная радость тогда взошла: вот же он, к чему волнения? сейчас отдохнёт, основательно вымоется и уже не пойдёт на новую свиданку, так это всегда и проходило к концу августа…

Вагонные споры

(очерк)

они ввалились ночью, в Омске. хотя билет мой был на первую полку, я давно уже спал на второй, так как мне повезло ехать с овчаркой по соседству, и хоть пёс был молод и мил, всё же пах псиной сильно. вот я и влез на пустовавшую чужую полку – впрочем, так было, по идее, удобнее и одному из ввалившихся, он был сильно пьян, и со второй точно упал бы, если б вообще влез. увидев его алкогольно раскалённую, угро-финскую по типажу личность и помогая втолкнуть его сумку на третью полку, я уверился в правильности моего выбора. внизу произошёл скандал из-за собаки – громче всех права качал рабочий Ринат. это рабочие ввалились, строители, сразу полвагона…

вскоре завоняло острой маринованной закуской: нижняя полка как нельзя лучше подошла для продолжения пьянки. но это я всё обонял и слышал сквозь всевластный сон, а недосып накопился за несколько ночей… ярче всего звучал голос Рината – грозный. его, конечно, осадили. пьяные дурни совали лапы к овчарке, псу это не нравилось, и хозяин его, похожий на Розенбаума, разъяснил новоприбывшим пассажирам, что всё по закону и договору со мной как соседом, и намордник надевать не стал на меньшого брата.

наутро я слез с полки, нижний сосед куда-то надолго исчез, оставив вместо себя сумку – вскоре выяснилось, что продолжал пить в соседнем вагоне. черноглазый же и гибкий рабочий Ринат говорил в соседнем купе о боксе со знанием дела. по урывкам фраз выяснилось, что рабочие едут в Нижний Новгород строить мост, весь коллектив, включая начальство и секретарш, переселился на сутки в вагоны. вертикаль стала горизонталью. вскоре Ринат пересел на боковую нижнюю полку, ставшую столом-беседкой на дневное время. с нашим купе уже произошло примирение, и теперь он хвалил овчарика и хозяина, льстил. и присматривался ко мне. я же углубился в чтение – как-никак хорошо оплаченное время в поезде и можно использовать для чтения, чтобы потом написать рецензию, прочитывается в дороге много, дорогое рабочее время для книгочея…

я не хотел дискуссий, прямо-таки не выпускал язык из-за зубов, хотя с хозяином овчарика Ринат то и дело перебрасывался репликами, сползающими в политику. он стал выкладывать сразу фактуру, как некий упрёк обществу вообще, но без личностей. и тут я понял, что отмолчаться мне за чтением, увы, не удастся. сперва у него выходили абстрактные фразы, но вдруг пробилась из-за них правда жизни:

– А те же фермеры? Ведут себя, как баи. Мой брат повешался, поработав у такого бая лето. Брат сказал ему: «У меня день рождение, хочу отметить». А тот бросил ему сто рублей в лицо скомканные – мол, подавись. Но нельзя же так с людьми! Вот брат пошёл и повешался. Нет, он странноватый был, не отличник, чудил иногда, но не пьянствовал, не наркоманил, работал нормально.

я подумал, это разовая неграмотность («повЕшался»), но, читая и подправляя вчера оригинал очередной заметки политзаключённого правозащитника Курамшина – понял, что это такой вульгар-диалект Сибири, граничащей с Казахстаном. не только говорят, но и пишут это слово. однако сути это не меняет – Ринат, по идее, должен был теперь, как Ленин, преисполниться кровной классовой ненависти к буржуям сельским, а равно и прочим. однако он всё топтался вокруг…

– Друг мой вернулся с армии, проработал три месяца у фермера в Казахстане, а тот ему три тысячи рублей, и то вовремя не заплатил, весь сентябрь тянул. Баи… Работы нет в Омске! Я вот закончил по холодильным установкам техникум – нет работы по специальности! Наркотиков – полно, полиция контролирует всех наркоторговцев, у чужих не купишь. Водки полно. А работы нет.

пока мой умный, усатый и лысый сосед Анатолий кивал и кратко отвечал Ринату, я узнавал его, рабочего, положение: женат, отец, дом имеет частный, потратили на него четыреста тысяч. и тут уже он обратил ко мне свой пытливо-плутоватый взгляд. я вмастил насчёт государственного обмана с «материнским капиталом» и он тотчас согласился:

– Вот мы и не попали в материнский капитал! Говорят – надо было только новую квартиру брать по ипотеке, а мы купили дом уже не новый. Везде обман…

мы перебросились с Анатолием, постоянным слушателем «Эха Москвы», парой реплик насчёт недавнего наглого увольнения Кудрина и бесправия масс, и Ринат ещё больше ощутил себя в своей тарелке, стал интересоваться, как живут в Москве. всё ему надо знать досконально – почём съём квартиры, какая средняя зарплата. в глазах его горел молодой огонёк-костерок гастарбайтера. Москва магнитит. и тут же выдал слегка националистический поворот:

– Но заводы строят, в Тобольске завод полимеров строят! Это когда вообще было, чтоб заводы строили? Но работать возьмут кого дешевле – казахов, таджиков, а русские спиваются, на иглу садятся… Вон, у нас друг Путина, мэр хвастался, как китайцы огурцы выращивают круглый год в оранжереях, а они их пестицидами накачивают. Потом проверили – да там всё зашкаливает! А для своих работы нет. Вот чтоб не бросать в лицо эти пусть пять тысяч хотя бы, но чтоб заработать.

горячий он, Ринат – до всего есть дело. вполне современный рабочий. я хоть и отмалчивался, как настоящий большевик-подпольщик (как автор «Москвы в огне» в своём вагоне), реплики выпуская лишь общегражданского толка, но разок в качестве морали шепнул ему под громкий стук проезжающего слева поезда: «Ка-пи-та-лизм». но он точно и слышать не хотел, продолжая изливать слабо переваренные реалии в пространство нашего отсека-купе. и пояснение Анатолия, что завод полимеров строят иностранцы – пропустил мимо, как бы отвлекшись, а затем сделав боксёрский хук по воображаемому противнику. мол, я готов к неожиданностям…

жене его, чтоб ребёнка устроить в детсад, пришлось работать детсадовской уборщицей за зарплату, которая меньше прожиточного минимума, целый год. и ничего – работала. я уточнил: уже не пять тысяч по России прожиточный минимум.

– Да по России и по Сибири – не всегда одно и то же. У нас и маленькую зарплату не заплатят – всё держится на словах, на добром слове! Работаю по договору, в лучшем случае, в штат не берут. Меня вместо месяцев испытательного срока год так держали на договоре. Могут уволить, не заплатив – так у нас мусорный бизнес работает. Тоже бай заправляет один, я его знаю. Но наш, русский. Наберёт на вокзале бомжей, они месяц-два за водку работают, он не платит, не кормит, дождётся пока сами сбегут, новых набирает. Так оборот и делает.

нет, Ринат по омским меркам вовсе не гастарбайтер – зарплата на руки 49 тысяч. правда, за два месяца – вахтовик. месяц вкалывает, месяц дома. так работает уже пол-Сибири – заводов не осталось (увезли в Китай в виде металлолома), работать постоянно негде. сбывается предсказание моего коллеги-новреалиста Романа Сенчина: вся работающая Россия в лице мужиков-кормильцев становится вахтовиками. одни едут бурить скважины, другие следить, чтоб из её величества Трубы не откачивали, третьи вот, благороднее, хоть что-то строят. правда, кто знает – не мостом ли платной дороги станет их детище?

Ринат принялся доедать вчерашнюю благоуханную курицу – это она мне показалась помесью черемши и ким-чи, корейской квашеной «капусты», больше напоминающей аромат маринованного чеснока, а некоторым – помойки. ест впрок, с аппетитом человека, привыкшего к физическим нагрузкам, хлюпает чаем, проглатывает хлеб. карие глаза совершенно европеоидного татарина (таких, вроде актёра Шакурова, едва ли не больше, чем сохранивших монголоидные черты) загорелись свежим огоньком. я же скромно попиваю из стакана супчик растворимый сибирский, ровно двести грамм… Ринат, завершая короткий наш триалог с соседом насчёт возврата Путина и рабочей бесправности (которую сам и аргументировал примерами), выдаёт внезапно:

– Ну что ж, будем надеяться, что Медведев и Путин улучшат жизнь!

этот ход конём я не отследил и тотчас попросил уточнений.

– Так в Чечне вот Путин наладил же, с кризисом вроде справились.

тут пришлось проводить ликбез, однако впереди оказалось много сюрпризов. как-то от кризиса мы перешли к революции, и Ринат выдал по-расеянски «общее место»:

– Все кризисы и революции приходят из-за границы. Как в семнадцатом и девяносто первом. Народ сам не пойдёт на революцию, его провоцируют. Вот Ленин привёз же немецкие деньги сюда?..

во мне будто катапульта сработала, я скинул ногу с ноги, подался вперёд к нему, и неожиданно для себя быстро продолжил ликбез. Ринат даже стушевался, однако продолжал стоять на своём: рабочие, пускай, хотели революции, но крестьянство – нет. тут уж я не отмалчивался:

– Да кто были эти солдаты, с фронта бежавшие и Питер переполнившие, как не крестьяне-то?

– Эти – может быть, но не, которые с землёй…

– Так им не революция землю-то дала ли, бедным?!

– А потом в колхозы сгоняли, Тухачевский газами травил…

вот на этом этапе я и понял уникальность сознания не только Рината как рабочего наших дней, но и ещё многих таких рабочих. двадцать лет пропаганды либерал– и чекистов-капиталистов впечатали свои скрижали и туда. кстати, тут же, почему-то при упоминании революции, Ленина, Тухачевского, из соседнего купе пересел вдрызг пьяный сотрудник всё того же «Мостовика» и промямлил:

– Вы зумаете, что вы изнаете что-то ипро и-историю? Вот мама у меня канзизат историческхх наух… Ничего вы не ззнаете, а что читали – это фффукх!

стало ясно, что разговорчивый Ринат – ещё хороший случай. деградирующий рабочий класс, даже имея образованных советской системой родителей, не в состоянии взять ничего впрок, как раз те знания, которые помогли бы укрепиться как классу. тут, сбивая алкогольный градус дискуссии, Анатолий отечески поинтересовался, насколько надёжна работа в «Мостовике» для Рината, спросил – есть ли пенсионные отчисления. Ринат поспешно, как от осы отмахнулся: «Вот не знаю». значит, нет. и тут же снова добавил в оправдание, что это хоть какая-то работа, с очень хорошей зарплатой, позволяющей детей воспитывать, поднимать.

мимо прошёл выпивший начальник Рината, сделал неясный жест рукой и что-то промямлил, Ринат дружелюбно ответил, подыгрывая: «Ага, понял, никого не принимать, вы заняты». какой-то начальник отдела. смешно смешалась их иерархия – пафос вроде неуместен, так у них ролевые игры. и всё это радует огненноглазого рабочего: он рад услужить, рад быть винтиком вертикали «Мостовика»…

к ночи снова напившиеся трудяги стали вспоминать армию, а заодно всплыло и то, что «Мостовик» имеет два собственных самолёта. вот куда пошли пенсионные денежки таких, как Ринат…

утром мы говорили меньше. Ринат побаивался откровенного разговора и даже попытался уколоть ответно за вчерашний ликбез по поводу НЭПа и индустриализации: мол, мы, журналисты, раззадориваем, не думая о таких, как он, что ему семью надо кормить, что ему не до политики. спите, моё классовое сознание и советская идентичность!

я понял главное: он не глуп, он заставляет себя быть глупым. мифы о ГУЛАГе, немецком шпионе Ленине и газовом Тухачевском (а я подробно рассказал, как неохотно, сперва поуговаривав выйти из леса и сдаться, Полномочная комиссия ВЦИК принимала решение не травить, а лишь выманивать из леса антоновцев! есть доскональное исследование по этому вопросу, никаких признаков террора и погибших именно от газа там не было, это была вынужденная мера, манёвр) – успокоительны для бесправного пролетариата. с этими мифами он как бы приобщается к манящей его Москве. думает, что там-то уже все так думают… от хорошей жизни. ощущаете корреляцию?

комфортно жить, работая на буржуя, отдавая ему прибавочную стоимость – можно только «под газами», не Тухачесвкого газами, а Ельцина-Путина. козырь Рината насчёт того, что он как рабочий должен в первую очередь думать о семье, я перебил джокером:

– А бастующие рабочие ведь тоже именно поэтому требуют зарплат – домашних нечем кормить.

– Нет, у нас кто решается на забастовку, обязательно делают накопления, миллион отложат.

я посмеялся: откуда у них такие деньги? Ринат понял, что запутался в самообмане. но тут же продолжил:

– Я теперь спокойнее смотрю на всё, а раньше тоже был агитатор, когда бригадиром. Боролся с пьянством, коммунизмом переболел – думал, это правильно, за справедливость. Православие тоже изучал, а теперь у меня своя линия, выверенная годами: домой деньги привезти.

ну да: по схеме «коммунизм у нас уже был». мол, сам бунтовал, но теперь притёрся. это он сказал, уже надев клеёнчатую чёрную кепку, вмиг сделавшую его типичным гастарбайтером. они вышли всей гурьбой – всеми эксплуатируемыми и эксплуататорами в полном составе и в полном согласии. никто не пытался мстить начальству в пути, душить его – все мирно пили вместе. классовый компромисс… да, они хоть и свои, российские, но гастарбайтеры – какого чёрта их бы из такой дали выписали нижегородские чинуши? само собой, и они экономят на омской рабочей силе – и так на каждой ступени.

вышли, я не успел сказать Ринату: дорогой, твоё примирение с буржуем объяснимо, но временно! ты умнее тех «седативных» мифов о Советской власти, которые позволяют тебе не надеяться на собственный, на рабочий контроль. да-да: «фабрики – рабочим» был не просто лозунг смутного для тебя 1917-го. вырвав их из рук буржуев и создав своё, рабочее государство, пролетариат уже не на дядю работал, а на себя. это сложно понять бетонщику на вахте – но вот дома будет время, почитай в интернете или библиотеке!

не только на самолёты из вас выкачивают далеко не самые богатые буржуи. каждый бетонщик недополучает не только пенсионных отчислений – добрую половину своего труда отдаёт задаром. за право… успокаивать себя телевизионными сказками о злодеях-большевиках. эти сказки сделали историю СССР настолько нелогичной, что водить этими кривыми переулками теперь могут только самые отъявленные шизофреники по убеждениям – Млечины да этот пьяноглазый бородач на «Культуре», на пирожок купеческий похожий.

в голове твоей, в отличие от боксёрских рук – не сила, а слабость. слабость умышленная, использующая силу твоих мышц и рабочих навыков – не в твоих интересах. ты поддаёшься пропаганде и продаёшься, чтобы кормить семью, так неужели ты думаешь, что государство рабочих, таких как ты, снизу доверху – не даст тебе работу куда с большими гарантиями и адекватной оплатой? именно как было в СССР – и это ты признал: «Вот говорят, что плохо было… но не всё было плохо в СССР».

ты боишься что-либо менять? ждёшь, что это сделаем мы в столице, побыстрей и почище? и сам же боишься перемен, все остатки религиозности вперив в тандем? «Будем надеяться» – как «Отче наш»…

я знал, что когда-то само по себе знание истории и своего места в обществе, честное – станет пугать людей. как в «Матрице»: комфортнее быть батарейкой. пробуждение классового сознания – пугает. но не знал я, что этими трусами окажутся рабочие, которым кроме цепей терять… но ведь есть что – в том-то и дело. и за эту кишку капитализм крепко взял наследников социализма, не могущих потребовать назад советское наследство у буржуев.

нет, Ринат, ты не прав. коммунизм, о котором ты в техникуме явно не получил никакого представления – не корь, не свинка, им переболеть нельзя. болезнь – капитализм. знание – выздоровление, учи историю Советской Родины заново! ибо капитализм – убивает. кого-то медленно, выжимая пот на стройках, кого-то сразу – фермерским манером. когда ты это поймёшь на своей шкуре и, желательно, не на шее, как брат – вот тогда мы продолжим разговор. кто знает, может и в столице. и я напомню тебе те пораженческие слова, сказанные из-под чёрного гастарбайтерского козырька. а будущее-то за рабочими и в руках рабочих – когда даже та информация, которой владеешь ты сам, станет достоянием других рабочих, и они узнают, как работодатель обманывает вашего брата. дальше – профсоюз. школа коммунизма. ты меня младше, дорогой, хоть этого и не заметил. значит, если не мне, то тебе суждено узнать, что такое революция на самом деле.

Тридцать третий

(рассказ)

вышел из здания вокзала окрылённый. точнее было бы сказать – околесённый. или, традиционнее, но и парадоксальнее – колесованный. билет в плацкартный вагон куплен, причём, по цене ниже моих ожиданий – четыре триста, в то время, как летом он стоил все шесть. очередь отстоял при этом небольшую, а боялся вообще не успеть – поздновато добрался до вокзала. мы с женой расстались в городе: она поехала домой налегке, я же, взяв шуршащие нагруженные пакеты, отправился за билетом, не питая больших надежд и уже смиряясь с мыслью лететь на самолёте за ещё большие, чем летние купейные, деньги. однако, с карточки, уже безналично, что тоже отчасти приятно (не худеет кошелёк) – отчислены небольшие деньги, гарантирующие мне возвращение в Столицу ко сроку. единственно, чего я не успел – сказать кассирше, чтоб не страховали. страховка – этакий налог по умолчанию, бессмысленный и незаконный даже: в случае катастрофы похороны всегда оплачивает государство, так что дважды этак страховаться даже смешно. вот я и улыбнулся, когда кассирша протянула мне чек Транскредитбанка: эта подпись и эта страховая сумма как бы и были моим автографом благодарности и платой за разрешение всех волнений, за безналичное обилЕчивание, выражаясь старомодно.

и вот, вышел в осень сибирскую, возвышенную закатным небом – с тем ощущением лёгкости, которое даёт билет не только на самолёт с серебристым крылом, но и на поезд с более серебристым, даже блестяще-отполированным колесом. но от меня тут через неделю не останется и тени… странная эта диалектика чувств: и приятно приезжать, но и уезжать приятно. не потому что надоело – нет. а просто так именно, расстоянием в три с половиной тысячи километров, измеряется теперь моё стремление к новым родным. расстояние это помноженное на время – месяц здесь, месяц дома, – даёт формулу моего нынешнего бытия в движении, отчасти тоже пропетого Цоем в песне про странный стук…

стою на невидимой, известной только томичам, остановке тех автобусов, которые довезут до Академгородка – а это отсюда не так далеко, но маршрута, идущего по кратчайшему расстоянию нет в расписании здешних маршруток. кратчайший, как ни странно – это железнодорожный путь от вокзала Томск-1, откуда я отбуду, до Томска-2, если б можно было сойти на полпути. там от моста можно пешком дойти за полчасика. автобусная же логика движения – иная. ПАЗики подкатывают один за другим к остановкам, но ни на одном не красуется имя нашей достославной части города.

зная, что быстрее всего ехать тридцать четвёртым, я, всё ещё движимый радостью от покупки билета, взбегаю зачем-то в тридцать третий, на котором указан наш Академ финалом маршрута. на всякий случай уточняю (мне и советовали так делать, тут бывает, что едут не туда, а сюда в зависимости от времени суток) у шофёра:

– До Академгородка доедете?

– Доедем…

он молодой, ровесник мой, или даже помладше – худой шофёр в районе тридцати, с бородкой альтернативщика, делающей его, скорее, моложе. зря я не уточнил – когда доедем, но теперь-то поздно выпрыгивать, поехали. я сел сразу к окну, на сидение по ходу езды, прямо от двери которое (если вы представляете себе планировку ПАЗика, в Москве они занимаются исключительно похоронным извозом), переглянулся с пацанёнком, сидящим на сидении прямо у мотора с другого борта автобуса, и подмигнул ему: мол, раз указан Академ, так доедем. мальчик настолько мал, что не говорит – при нём мама студенческих или аспирантских лет, но вида неучёного. а ведь Томск – город студентов… свернули к Южной, там-то мы и закупались…

самое время возвращения с работы, поэтому автобус полон – хорошо, что мне нашлось с моими пакетами место. здесь пакеты называют исключительно майками. когда спрашивают кассирши «Маечку?» – всегда не сразу расшифровываю вопрос, думаю про какие-то фирменные майки магазинов. на Украине же всё тот же пакет носит название «кулёк», и никак иначе – сие узнал я ещё в конце восьмидесятых не от кого-нибудь, а от сына достославного «огонькового» Коротича, так говорила его мама, да и папа оттуда родом… вот и постигай этот говор, этот город!

на Южной, поскольку мы едем на маршрутке (в Сибири, как и всё прочее, масштабы маршруток больше московских газелек) – усталый серокожий дядька с неровной щетиной, начинающейся прямо из-под кепки, звякнув оплатными монетками в руке, попросил шофёра: «У самолёта». там когда-то стоял самолёт, украшение района. мы же после этой незапланированной остановки берём круто вправо по Красноармейской, длиннющей улице, пересекающейся со знакомой мне улицей Фрунзе лишь противоположным краем своим. но мы доходили отсюда с женою туда в морозные дни последней зимы…

ощущение, будто уже это поезд, моё долгое возвращение – приветливо гляжу на вечер рабочего дня, хоть в салоне всё теснее становится. вот уже с Красноармейской берёт через встречную полосу влево молодой шофёр. кинотеатр слегка подновлённый, детский клуб, конечно же нужный томичам – всё тут расположено разумно, но скомпоновано сумбурно, нередко с нахлёстом веков друг на друга, минуя двадцатый. однако сейчас как раз плавно текут силикатные пятиэтажки годов шестидесятых, меж которых вдруг подновлённым евробОком вылезает некий завод, и при нём комфортабельным щедро освещённым ларьком пивная – понятно, это тот самый «Крюгер». и туда сейчас как раз и втекают после работы мужички. вот куда надо б заглянуть с дегустацией тёмного, светлого, крепкого, редкого. показательная пивная. и вечер наступает – пока только закатными отблесками в окнах, усиливающими осенние ощущения.

здесь осень ярче московской и даже подмосковной во много раз: выезжая уже по улице Кирова к университетским кварталам, вижу такой пожирающий любое внимание листопад, что кажется, все последние листья сейчас и падают, хотя ветер несильный. вот справа аккуратное неоклассическое здание КГБ, которого прежде боялись диссиденты, а теперь – это серенькая ФСБ, и памятник чекисту двадцатых годов стоит сиротливо, преданный, ведь сбоку втемяшились соглядатаи, перестроечные мемориалы, намекающие на ненужность и даже вредность проделанной бородатым большевиком-романтиком работы… слева под опадающими кущами у одного из бесчисленных вузов есть и Колчаку посвящённый мемориал – свежевыщербленные в камне строки недавно прошедших лет, не вычеркнутые пока новой революционной бурей. подмечаю всё это, пересаживаясь, пока свободно – на сидение, которое позади меня, обзор тут получше и не так жарит тепловой выхлоп из мотора, выведенный для обогрева салона уже по осенне-зимнему (а, скорее всего, и круглогодично).

листопад, как возвращающиеся домой студенты и трудяги, – численно всё усиливается. мы свернули с горки направо к университету, и слегка до этого опустевший салон забивается молодым притоком. как в достопамятной телеигре «Спортлото», люди перекатываются друг о друга этакими шарами с номерками своих возрастов, и, в конце концов, на диванчик, примыкающий спинкой через рекламную перегородку к спинке водительского кресла, падает студентка, блещущая взглядом, раззадоренным этим внезапным спортсостязанием. шатенка с вьющимися или подвитыми волосами, красивая.

не могу сказать, что разглядел её сразу. однако, уже проезжая ТГУ, понял, что расположение наше визави как-то и автобусом всем отмечено – сидящая у окна рядом с ней лет сорока пяти женщина, до этого хмурая и понурая, кажется, заулыбалась и деликатно загляделась на учебные кварталы, почувствовав даже раньше меня мост некоего внимания. не то, чтобы взаимного – скорее, переблёскивание взглядов. вот так автобусы венчают!

и не успеешь отвлечься, задуматься – чтобы оправдать частое возвращение зрачков к красивой цели… да, она из перетекающей по автобусу массы неизменно выделяется, даже когда её закрывают животы и спины. её яркость и пропорции лица – порядка Барбары Брыльски, какой её видел и преподносил Рязанов. даже что-то вызывающее в такой красоте есть – а всего-то на всего девушка при макияже, с лекций едет, наверное.

что есть красота – трудно понять в статике. хотя, мы-то относительно друг друга не двигаемся (только на неё иногда налегают полами одежд передающие таксу шофёру). красота это ритм и сила – нажим, магнит. знакомый уже «левобережный» пейзаж проспекта Ленина не держит, она отвлекает, безымянная. сейчас и автобус заметит, как часто я «рисую» её… странный неуют теперь и непокой ощущаю в местах, где с женою много раз проезжали. и закатный рассвет самого центра, местного Белого дома – не радует как прежде, а тревожит, томит. такие они – томички…

интересно, где же сей маршрут поворачивает? где-нибудь за ЦУМом? а дальше-то я пока и не бывал… спрашивать неудобно как-то – да и выгляжу ярковато, в рубахе европейского образца тяжелоткАнной, полосатый, будто шмель. всем кажется, что это цвета Билайна, хотя вместо чёрного тут тёмно-синий. однако готовность категорий говорит всем что чёрный. жёлтый ярок по-летнему, хотя одежда как раз на осень – моя личная униформа из девяностых, подаренная ещё первою любовью. вот спросишь соседа так, а он решит, что я билайновский рекламный агент. и в транспорт пролезли, заворчит… или просто сам спросит.

да и зачем спрашивать? уж доеду молча – как-то глупо выглядеть буду и перед томичкой безымянной. её гордая шея словно призвана быть постаментом красивого и лишь самую чуточку надменного лица – чтобы выделяться на фоне сливающихся с транспортной и заоконной серостью пассажиров. мечтает о будущем за пределами Сибири? несомненно – студенчество ведь пора и во многом реальное основание именно таких грёз.

уже и ЦУМ миновали, и тут-то автобус наш взял круто вправо как раз на перекрёстке далее которого я не ездил, отчасти оправдывая ожидания – это как раз гипотетически в нашу сторону, так как до сих пор мы лишь удалялись от Академа… всё новые соседи студентки замечают нашу очную ставку. и ставки сделаны – мы как бы не замечаем друг друга, но урываем черты лиц в самый неожиданный момент. уверен, мой бурсацкий профиль и особенно идейно устремлённый нос смотрящего в окно не остался незамеченным…

вечер тут уже очевидный, требует включить сигнальные огни машин, окружающих нас этаким нерестом. мы едем с поворотом вправо вверх куда-то – томские резные и тёмно-древние «деревяшки» выглядывают с нежданных земляных возвышенностей. слышал я, что где-то тут, на горе Каштаке (на шашлыке, на шампуре, на вертеле) находятся то ли бани, то ли автосалоны – автобус увёз-таки меня в совершенно непредсказуемую даль. и игра становится всё интереснее.

её глаза выражают во-первых удовлетворённость тем, что заметили. а то ездишь так, ездишь, привыкаешь уже… во-вторых, глаза её внимательны и непраздны, что тоже плюс. занятые нехарактерным для пассажиров транспорта делом, мы теряемся в догадках. а за окном на широком, нехарактерном перекрёстке, похожем на ленинградскую рядовую площадь – ещё захвативший часть освещённого пространства, тот самый конструктивистский фрагмент центра Томска, который видел я лишь на открытках или на телеэкране. дом, распахнувший прямоугольные объятья своего желтостенного гостеприимства. вот и дом подпевает словно своими ровно освещёнными широкими и высокими окнами: чем дальше, тем интереснее.

угадываю, что сейчас мы едем почти параллельным проспекту Ленина путём, но обратно и как бы по другому краю Томска – успокаиваю себя. где-то пересечём улицу Красноармейскую, а она точный признак приближения нашей окраины… интересно, куда едет, где сойдёт она – успею ли я рассмотреть и размыслить (размусолить взглядом) её? одета в поблескивающую отдельными ниточками фиолетовую кофточку, тёмные джинсы, какие-то золотистые бусы поблёскивают, придавая весомости и изысканности её юной лицевой красоте.

что ж, я, наверное, ярчайший (минимум – рубахой) делегат автобуса на переговоры очей с Мисс Тридцать Третий… наш выезд на Красноармейскую произойдёт явно не в то время и не в том месте, как мне казалось – словно эти большие карие глаза девушки напротив отвлекли и сманили куда-то в сторону весь автобус. старательно гляжу, пытаясь отвлечься, в окно – там уже длинный завод Сибкабель и некая ночная улица с домами-«деревяшками», то ли из сказки, то ли из сна. салон наш короткий пополняется работягами, всё ещё трудящимися на хиреющем и планирующем переезд в Казахстан, где дешевле электричество, заводе… заводчане вносят дух металлический и пивной, мисс автобус этому не рада, однако я замечаю такую самодостаточность в её глазах, тоже, как и я, умилённых старотомскими постройками, что не стоит беспокоиться.

вот же: я беспокоюсь уже! и верно: беспокойство нарастает, как во время сватовства. на коленях у меня невидная девушке сумка-майка, и это успокаивает. впрочем, ей нет дела до моей сумки – осторожность наши глаза по-прежнему соблюдают. Красноармейскую мы как-то дугой, с неожиданным поворотом у овальной клумбы, всё же пересекли, но въехали не в район улицы Сибирской, на что я очень рассчитывал (ведь там проходит родной, на единицу старший брат Тридцать Третьего)… происходящее кажется всё более сном, пока темнеет за окном.

тут-то я и вспоминаю о зеркальности – непременном атрибуте снов. когда ехали в обратном направлении, и именно по той части Томска, куда я не заглядывал – это и было как во сне, где сбываются желания. и девушка – кто знает, не одна ли она из тех, что услужливо вспоминаются или выдумываются в период воздержания, не тобой инициированного? а Тридцать Четвёртый? не он ли тоже завёз меня в здешнее зазеркалье – так и было, когда я отправился на вокзал, за билетом, из Академа. тоже проявил рассеянность, поверил надписи с упоминанием Томска Первого, а в итоге заехал в края, где Томск Второй. зеркала – точно, зеркала! и она, напротив, слегка подзавитая, не меня ли самого отражает в женском обличье?

заехал в такие окраины на том Тридцать Четвёртом, что пришлось у кондукторши длинного автобуса с неизменным логотипом правящей партии чинуш выведывать, как теперь назад-то вернуться. она и подсказала доехать до самых дальних далей, связующихся почти по прямой с Томском Первым, в конце концов. там я пересел на маршрутку и прибыл-таки на вокзал, увидев попутно новые районы, значительно дальше вытянутые, нежели представлял я, оглядывая их с наших околоакадемских высот… было это летом, в жару – и улица, под которой тут обнаружился внезапный для меня подземный переход, вполне могла бы оказаться московской, окраинной, населённой повсеместными тенистыми пятиэтажками. десятки лет живи в Москве – не увидишь, не заедешь… такими они во снах и бывают, районы неведомые, и сюжет-то типичный для сна. не в будущее ли на много лет вперёд мы там заезжаем на голубых автобусах сновидений?

Тридцать Третий малыми улочками пробирается как раз туда, во Второй микрорайон (кто-то спросил, доедет ли), откуда я спешил убежать, завезённый неправильным его, но муниципальным, партийным братцем, пророчащим возрождение транспорта (а когда он умирал-то, муниципальный – то есть общественный?). вот, значит, куда, в какие края и какую ситуацию я купил билет свой железнодорожный, сам того не подозревая. девушка напротив не выходит, она, как и я, серьёзная пассажирка, надолго…

мы заехали снова к избам, к одноэтажным кварталам, и наша очная перестрелка стала бы почти слитной, непрерывной, выстрелы не одиночные, а очереди – но меня спас звонок из дома. ты очень вовремя звонишь, мама, и я отвечаю оживлённо, всё более поселяясь взглядом за заборами и деревянными стенами в подробностях древнего быта. приятно слышать голоса гостей – вы собрались без меня, но я ощущаю семью на расстоянии трёх с половиной тысяч километров. и я дорог вам как начинающий семьянин – вот с этими сумками и выпукло золотящимся узеньким кольцом на пальце. это я, засланный сюда вашей радостью…

но я ловлю себя, что даже голосом, ответами оптимистическими я рисуюсь, я работаю на два фронта – неисправимый авантюрист… впрочем, я всё же вспомнил, что только проездом в этих почти деревенских кварталах, если, конечно, автобус не поменял, как бывает уже только во снах, свой маршрут и не передумал везти меня домой. домой…

она глядит на меня, когда я не гляжу – спокойно, внимательно, дружелюбно, это я вижу боковым зрением, которое у мужчин считается многими опрометчиво слабым. моё – хорошее. контакт этот даже без прямого взгляда теперь не разорвать. дерзость моих первых взглядов была чем-то вроде приглашения на танец – и вот, мы кружимся в неизвестном мне вальсе на поворотах уже откровенно новосёльных панельно-бревенчатых кварталов. что-то узнаю из поездки на Тридцать Четвёртом – впрочем, молодой водитель снова повёл автобус в неведомом мне направлении. и, как во сне, где теряешь речь, не могу я никого спросить. мелькают пивные, их больше и чаще можно тут встретить, чем можно было подумать в центре Томска – что поделаешь, это и есть дома нынешнего быта. и работяги Сибкабеля пойдут сперва в них, дышать испариной хмельной, а потом уже домой, к семьям и телевизорам…

я проникся не симпатией даже, а каким-то подобострастием ко всему населению здешнему, так как вырван из знакомых мест, координат, и единственное, за что я могу ухватиться – это карие глаза, это её стройная осанка и в освобождённом от сидевших передо мной теперь пространстве видное разножье. нет, это не чёрные джинсы, это нечто более обтягивающее и блестящее, близкое к лосинам. более агрессивное, но сейчас благоволящее. наши взгляды заочно схватились друг за друга и будто подгоняют друг друга, и смотрят за окно друг другом. и мне всё приветливее башни новостроек, а молодой бес-шофёр всё безжалостнее закручивает своим рулём мой компас, мою ориентацию, и я отчаиваюсь уже понять, как далеко мы уехали.

а она глядит приветливо – на сорок пять градусов правее меня, в окно, но в моём направлении. наши взгляды, таким образом, образуют угол в девяносто градусов, прямой. иногда в отражении, когда кромешная ночь без освещения несётся за окном, я подсматриваю её эмоции. ей всё интереснее наш путь. хорошо, что я выбрит, но плохо что кольцо – однако правая рука не показывается из-за кулис сидения пока. что нам делать? примут ли нас эти районы, подъезды – наверное, и тут кодовые замки? или сюда они не добрались?..

карие глаза – взаимные магниты. выйти вслед за ней, говорить, глядя на её юные, но почему-то кажущиеся уже опытными губы – целовать их комплиментами, тянуть её в подъезд холодной каменной башни с венцом, напоминающим императорскую корону, стянуть с неё вихрем страсти лосины её, припереть к нагретому дневным солнцем стеклу лестничной клетки, увидеть вместе сотни зажжённых окон, куда разошлись пассажиры маршруток…

что за бред? я семейный человек! в моём пакете – детские кашки и фруктово-овощные смеси в баночках, это ценнейший груз. «всю свою жизнь я сумку охранял» – спел Егор Летов, живший недалече тут, по меркам сибирских расстояний. в моём случае – сумка меня и мою жизнь охраняет. мой якорь! всю свою жизнь я сумкой охранял…

а ведь всего-то надо пересесть ровно на одно сидение вперёд и заговорить с ней прямо – сейчас уже запросто, ведь салон почти опустел. догадываюсь, что мы вползли на те холмы, что казались мне с нашей поворотной возвышенности дороги домой – самыми дальними, туманными далями, уже даже не Томском, за Иркутским трактом где-то… я и не могу никак понять – когда же этот город кончится, ведь все прогнозируемые отрезки времени, за которое его проезжаешь на глаз, истекли. а город и не думает кончаться, а город заманивает меня своей дочерью-красоткой, институткой…

как он подобрал момент, этот коварный город ссыльных! драгоценное прибавление в семье, увы, полностью исключило взрослую негу в нашей постели, уже год, как мы не супруги телесно. тут ничего странного: вся нежность жены адресована не мне, а созданию нашему, которому она нужнее. я-то уже бывалый тип, могу и повременить ради общей драгоценности. но самому по-прежнему хочется нежить женскую неизведанность… вот такую юную и неприступную, хочется раздеть её в том смысле, что – скинуть не только её нарядность, но и автобус с неё, стены её родного микрорайона. скинуть всё лишнее, грубо и точно, как скульптор, руками чующий в камне очертания тела богини… и верно: этот чёртов бывалый оттого и пялит ненасытные очи, это прошлый я, живший вне регламента, всякий раз вот на такие встречи рассчитывавший и ставивший на случайное рифмованное число, хоть на тридцать три вот, всё своё прошлое, ва-банк…

вобравший ближайшие деревни, чтобы отсюда созывать рабочий класс на смены гудком некогда, Томск вынужден юлить тут деревенскими улочками и вывесками. и я юлю мыслями, жаркие окна новостроек и одинокие окна изб подогревают воображение – неизвестно, как этот пасьянс сложится, если я выскачу за незнакомкой. и главное – где выскочу. знаю, что есть тут откровенно бандитские испокон двадцатого века районы, где могут прирезать незнакомца просто из-за вида его пёстрого. а тут, к тому же, не пустой – сам привёз, чем поживиться. ублюдки-уркаганы-убийцы закусят водку детским питанием с грубым хохотом, чокнутся трофейными баночками, налив ровно по пятьдесят…

игровая двусмысленность может вгонять в ступор нерешительности или же веселить – что-то произойдёт… но тут снова вовремя раздаётся вибрирование в кармане, это звонит жена, словно чувствует моё жжение-напряжение на расстоянии. и двери открылись как раз, остатки салона вываливают, платят кондукторше, ранее мной незамеченной.

– Ты где?

– Да вот еду всё, сел на тридцать третий вместо тридцать четвёртого.

– Ну, это ты долго будешь ехать. А мы ждём папочку на тёщины пироги и даже пиццу!

– Еду-еду… Пока!

– Пока-пока.

входящие спрашивают: «До Авангарда идёте?». это концертный зал, где выступают столичные попсари и рокеры, кажется – и он точно в какой-то запредельной от нас части города. куда же мы всё-таки катим?! что-то мне перестаёт всё это нравиться. но девушка напротив, слышавшая мои короткие реплики, нравиться продолжает. она снова будто ничего и не слышала, оглядывает зашедших, даже кому-то пояснила, куда автобус идёт. меня теперь волнует вопрос: она проехала свою остановку или нет? кто из нас держится за другого, а кто нет? я-то до упора еду, а вот она?

вошедшие расположились в задней части салона. теперь спереди – только я, она, да семья водителя – как я раньше не догадался? – жена его молодая это кондуктор, а сынишка их за компанию, оставить не с кем. жена шофёра на меня всё время, принимая червончики и пятаки, глядит весело. она заметила, что я здесь старожил, уже около часа еду, равно как и девушка, и что-то нас держит…

чтобы вести разговор, надо снять кольцо, по возможности незаметно. засовываю правую и весьма неправую сейчас руку в карман, тихо оставляю там кольцо – визуальное предательство совершено, обман начинается… на некоторых остановках стоит столько народу, что ясно: автобусы тут редкость. они лезут из осени, из прохладного уже вечера в наш салон, как в последнюю возможность покинуть хмурые кварталы частного сектора. это вроде Подмосковья, где заборы резко сменяются панельными возвышениями…

наконец, долгожданная зашедшими прежде, какая-то крупная остановка у торгового центра и снова пивных – вымывает из салона всех, если верить ушам, оглядываться-то тоже не полагается. сейчас уже два внимания обращены на меня – жены шофёра и институтки. да, флирт-шоу может начаться в любой момент. и этот полосатый весьма красноречив, если решится.

груди у неё нет практически – настолько юна и не наполнена веществом будней первокурсница. но видно, что непопсОва её красота – лицо сообщает многое. главное – внутри, чёрт меня побери. её спокойный взгляд в окно показывает, что волнение в данный момент – только на моём полюсе. мужчины вообще взволнованный вид – им надо стараться в отношениях с женщинами, всегда, они являются двигателем и питанием… теперь я поигрываю своей неокольцованной кистью – но ей и дела нет до этого. достаёт свой мобильничек с какой-то висячей на нём игрушкой, прошлогодняя школьница… прямой угол наших взглядов сохраняется. она при этом придвинулась к окну, чтобы оказаться напротив меня совершенно. а снизу там, под коленом её в лосине – жарит пахнущий слегка нефтепродуктами выхлоп мотора, я это прекрасно знаю. так устроен автобус – зимой этот подогрев радует продрогшие на тридцатиградусном морозе ноги, но сейчас, в тёплом октябре, да ещё девушку… однако она терпит.

надо спешить, по идее: чем дальше, тем больше вероятность её выхода. а я не успею сказать ни слова. о чём говорить? о, можно пообещать ей студенческие каникулы в Москве – не в первый раз, тут фантазия и импровизация беседы не подведут. краснодарскую девственницу однажды так завлёк. надо только сделать этот шаг на одно место вперёд: оставить сумку на своём и сесть напротив неё.

а новостройки всё кружат голову, а автобус всё извилистее едет вдоль каких-то заводских бетонных оград и кромешной тьмы, прореженной фонарями. и я улучаю момент, чтоб оглянуться, как бы любуясь ночным пейзажем: в салоне позади нас нет ни души. что же это, если не судьба – из всего автобуса оставить лишь двух пассажиров и трясти их на круговых развилках, проверяя прочность сцепки взаимного внимания и чаруя пасьянсами окон?

и вся шофёрская семейка, включая сынка, глядит на нас. меня разбирает нервное веселье. просто не могу уже не улыбаться – я это устраиваю, может, чтоб показать ей, что сдаюсь. но выходит, что колеблюсь. немужское поведение: в таких ситуациях ожидают только решительности и нажима… а я отдаюсь полностью видимому всему за окном – улыбаюсь побеждающим меня пригородам, тем самым местам, где возможен наш совместный выход.

если выйду, то другого автобуса в сторону дома не будет. да и опаздывать далее некуда, и так уже ждут, волнуются – это будет выход из всей сложившейся до сих пор жизни, из своего проекта. выход наугад, так как там – либо страсть и квартира каких-нибудь её друзей, а если уж повезёт, то её пустующая квартира…

честный вход в неизвестность, как из поезда посреди полей случайной бестаможенной республики, выход на бис, на милость города, который может распахнуть недельные хмельные и страстные объятья, повести по квартирам знакомых её, а может и прирезать или избить всё в той же компании… но прошли времена такого наобума – девяностые.

обращаю, наконец, прямой, долгий, откровенный взгляд в её большие карие. однако она, давая себя разглядывать, привычно выпрыгивает вниманием в окно, на этот раз уже без тени улыбки и симпатии на лице. что-то не испуганное даже, а надменное и хмурое мелькнуло в карих и вокруг них. да, я просрочил женское ожидание – а моё веселье-шоу, придурковатое и дурашливое, могло зарекомендовать меня только как сумасшедшего, зависшего в точке принятия решения, внутренне хохочущего над своим хотением её.

в этот момент – настало время её (законного по правилам игры) звонка другу, точнее, он звонит ей. она улыбается как-то лично, видя имя на мобильном, говорит без какого-либо акцента, образованно так говорит – теперь мне, в ответ на речевую грацию реплик москвича, являя свою…

– Нет, вот еду пока…

– У меня всё прекрасно. (на последнем слове глядит иронично на полосы моей рубахи)

– Да, вот прям все пары о тебе только и думала… (всё с той же, но усиленной какой-то обидой, иронией, уже ему адресованной – чувством дразнящей, но верной особы)

– Голодная, приготовь чего-нибудь, уже скоро. Целую.

обыкновенная студентка. наверное, снимает комнату пополам с парнем. их много тут таких, студиозусов – скорее всего, не томичка она, обознался. из Новосибирска или Омска, из академической семьи, поэтому такая чистая речь… нормальная первокурсница – кто ж нынче без парней? вот он и ждёт её, какой-нибудь веб-мастер, как и я работающий на дому в виртуальности Сети, а вечером награждаемый реальностью в её лице.

тут она вскакивает, сбрасывает монетки в ладонь кондукторши, властно берётся за поручень, даже не глядя в мою сторону. вид чёрных лосин сзади такой же не вдохновляющий, как вид спереди ниже лица – какая-то неприветливая плоскость при широкой расстановке ног. это всё не моё, и моим быть не желающее. я не ошибся – прыгать сейчас ей во след было бы просто глупо. однако я через сумку-якорь как-то накренился в её сторону, снова ожидая любого сигнала извне… но его не будет, она торопится – голодная юная женщина хуже стихии. если бы я её прижал где-то в подъезде и целовал, она бы дышала изголодавшимся нутром, слишком знакомый мне из моего прошлого (прошлого века, прошлого романа) запах…

на пустынной и ветреной остановке быстро выходит в серую тьму и возвращается как бы, будто автобус проехал лишнее. мы остались теперь вчетвером в автобусе – и тут-то молодой шофёр погасил свет в салоне, для экономии, да разогнался вовсю. я всё так же улыбаюсь – может быть, с облегчением.

вот кто охранял меня надёжнее сумки – ещё не говорящий сынишка молодой семьи. он катит то вперёд, то по кругу свою пластмассовую жёлто-синюю, как моя рубаха, машинку. он ведёт нас в своё будущее, путём семьи. наши с женой шофёра молчаливые улыбки – говорят больше слов. она видела игру страстей на моём лице, видела и весёлую истерику глаз моих, мелькавших вслед за любым оконным светом по оба борта автобуса… и благодарна мне за такое, а не другое решение.

конечно, это бред. меня ждут три женщины, из которых самая маленькая – самая властная. её предать не имеет право не только моя мысль, но и мои пальцы, везущие ей всё, что в сумке… то забираясь на горы, то выруливая на новые круги, где автомобили меняют по-томски свой курс – наш автобус следует неизвестным мне курсом, но домой.

и кажется мне уже, что это не автобус – поскольку высоко он так поднялся над светящимися окОнно кварталами, – а самолёт. и он в ночи медленно планирует, снижается в город моей любви, моего и уже не моего, а моей наследницы будущего… на её родину.

я не вышел в микрорайоны приключений, благополучно миновал Второй микрорайон – и приехал в город многодетный, мне доселе невидимый, населённый такими вот семьями, как эта, шофёрская. город, живущий простыми, но очень важными жизненно заботами – живущий своим трудом и своей верностью. опора личная, семейная тут важна, как асфальт под колёсами. сколько он нарулит за месяц, этот мой ровесник-шофёр? тысяч пятнадцать, тут это ещё хорошо. я получаю вдвое больше, но оптимизма моего не заметишь. а он улыбается, летит, снижается и в свою семейную жизнь, в свой домашний вечер – снимет мальчонку с мотора, обнимет жену… видно, что роды не прошли для неё бесследно – она пополнела не только фигурой, но и лицом, поблекла, наверное. сидеть тут кондукторшей без движения – работа не сахар, сахар в термосном чае полнИт, но она не теряет весёлого выражения лица, надежды родить братику сестричку. им хорошо вместе, они опора друг другу – каждый, поэтому мальчонка так уверенно давит на колёсики своей машинки. и это радует жену шофёра, не меньше, чем его самого… а моя жена куда красивее – просто красавица стройнейшая рядом с ней. только это не повод для высокомерия, это повод для солидарности. весь рабочий город сегодня – со мной, и держал меня, сжимая заботливыми стенами ПАЗика, как натруженными, пропахшими машинным маслом ладонями.

молчаливый мальчик давит на колёса своей машинки, ощущая ладонью жар мотора под кожухом – рабочий день отца позади. жена его спрашивает:

– В город поедем?

– А кто-то ещё едет, спроси?

– Молодой человек, вы ведь до акадЕма?

– Да, как и договаривались, но спасибо за экскурсию.

– Не за что… Вам где остановить?

– Да на остановке первой же, дом пять где.

– Можем прямо к подъезду.

– Второй этаж.

– Лестницу выдвинем…

весёлая жена – уже хорошо. наконец, как-то косо, тем самым Иркутским трактом, автобус приземляется в знакомый мне лесной пейзаж у скрещения мостов, и теперь путь до остановки кажется короче и проще. прилипшие к ладони пятаки и рублики, эту более, чем заслуженную плату за проезд, ссыпаю торжественно жене, мальчик смотрит улыбаясь – он уже ощущает возвращение домой. автобус семейного подряда становится только семейным…

как же близко, но и далеко расположен нужный мне подъезд! близко от остановки и далеко от момента смешливого риска среди светящихся вокруг автобуса окон. вот и типовой домофон, железная дверь, покрытая досками, как во многих домах районов, где проезжали… всё ещё присутствует рядом неким эхом вероятность безумного вбегания в город и чужой подъезд наобум с незнакомкой. но нет: я уже другой, я уже не тот… короткое взбегание по лестнице, и я дома. и запах отработавшей свою смену духовки приветствует, сдобный, слоёный, с отдалённой примесью пороха – плита новая, не прожаренная ещё. и быт потребует новых покупок, приятный, верный быт…

у светящегося как те, что наблюдал в пути, окна, забравшись в родной интернет, всё ещё ощущаю круговое смещение пространства – эхо автобусных извилин, движение во мне продолжается. и как я счастлив, что мой прицел не сбился, и я оказался из тысяч – именно в этой комнате! а за стеной крепко спит и доверчиво сопит малютка, так похожая на моего дядю – и только я это знаю, и только на краткие месяцы это сходство будет видно, подчёркивая преемственность всего родного в моей жизни, которую я не променял на другую и которая могла бы оборваться сегодня же. и в этих лентах новостей, что я пробегаю в поиске самого худшего – было бы известие о странной гибели нарядного поэта в трущобах…

зовут есть пиццу.

Трамплин

(рассказ)

Месторасположение его словно предсказано Ленинскими Горами, всей природно-урбанистической композицией. Двухъярусным московским мостом-связкой лиственных гор и каменных Лужников, амфитеатра и сцены (города). Справа, если приехать из центра на станцию «Воробьёвы Горы» или идти от Лужников пешком по мосту – видна вершина трамплина. Его придумал там установить мой дед, ещё когда был довоенным директором Треугольника ЦПКиО, простиравшегося в первой половине двадцатого века вплоть до смотровой площадки. Деда я не видел – меж его болезнью, преждевременной смертью и моим рождением простёрлись двадцать лет. А вот трамплин помню с детства – мама возила меня в сиреневом комбинезончике с олимпийским мишкой-нашивкой осенью гулять на Ленинские Горы… Надёжный дед придумал физкульт-привет мне – до сих пор «надпись» видна, торчит из лиственной палитры.

Томск и Москва, казалось бы, ничего общего не имеют структурно – но если ухватиться за трамплин взглядом, то явится аналогия с Ленинскими Горами и «Москвой-рекой», протекающей тут похожей дугой, но в виде железной дороги-одноколейки от вокзала до вокзала, Томска Первого и Томска Второго. И тоже под мостом журчат поезда. На месте же московского Университета, если чуть сократить столичные масштабы, оказывается Академгородок – даже тут совпадение. Правда, нет шпиля со звездой, но есть выглядывающие из лесу башни жилых домов. Они сквозь мороз зовут электрическим светлым уютом…

Сюда меня забросила судьба-женитьба. Поначалу – наверное, как и во время казавшихся в детстве лесными прогулок на Ленгорах, – всё представилось окраиной, чащей, лишь слегка цивилизованной группой домов. Но потом границы расширились, мои приезды календарно участились. И уже не в зимней тьме или же дневном морозном мареве, скрывающем горизонты, а летом, средь листвы, я привык видеть трамплин – одичалый скелет мастодонта, выглядывающий из леса, как из зоологического музея… Этакое злое знамение среди радостно зеленеющих склонов.

С большого расстояния видно, что металлический трамплин вымер, с него снято покрытие, он зябко просвечивает. Тем не менее, его неприступность стихиям сохранилась. Его аэродинамический вызов – высится. Он изящнее московского, действующего, старшего трамплина: тот словно ссутулился, а затем показал длинный язык. Этот – более прямоуголен, и сутулости в нём нет, скорее – высоколобый.

Академгородок, как следует из названия – город учёных. Устроен он просто: справа от короткого Академического проспекта, по которому прибывают сюда жители и гости, жилой массив, слева – институты, школа и один детсад. Справа же, тоже за детсадами, за жилыми домами и спортивной базой со стадионом – лыжный спуск, а за ним и трамплин. Зимой сюда ездит весь город молодой – кататься на сноубордах и лыжах, которые можно взять напрокат.

Есть и как бы поперечный проспект в жилой части городка: улица Тридцатилетия Победы. Сколько же лет тебе, городок? Да вот, получается, мой ровесник. И строившие его архитекторы, скульпторы, дизайнеры ныне здравствуют, только вне своего детища. Время недалеко увело общество от замыслов проектировщиков и Академгородка и всего Советского Союза – ну, что такое тридцать или же семьдесят пресловутых лет социализма по сравнению с тысячелетними эрами, нашими, ненашими и теми, когда средь других лесов высились шеи живых трамплинов – динозавров?..

Так что вовсе не сложна задача постижения замысла конструкторов будущего, которое хронологически-то стало нашим настоящим, но оказалось вовсе не соответствующим проекту…

запах дерьма сильнее обычного стоял на этаже уже пару-тройку дней. за долгие годы соседства жильцы привыкли к этой слабости женоподобного алкаша. это даже не назовёшь женоподобием – он из человека превратился в некое существо без пола и без присущих полу занятий и признаков. он, а точнее (со временем) оно было не из учёных, хотя при капитализме, в девяностых и нулевых спивались и они. целый клуб создали, собираясь всегда на одной лавочке, приманивая бездомных, находящих тут корм псов…

человек без имени, только с запахом. однокомнатная квартира его, которую он получил всё же где-то когда-то работая, стала вроде вокзального сортира для окружающих жильцов: ощущение близкой канализации не пропадало ни зимой, ни летом, и не из-за одной лишь близости туалета к входной двери. не только без имени, но и без возраста человек – на вид ему не дали бы и пятидесяти. иногда из-за серой металлической, самой дешёвой двери из тех, что ставили в девяностых – несло куревом, и это казалось жильцам отдохновением. клуб алкоголиков на лавке с отломанными ими подлокотниками не иссякал, откуда-то приходили всё новые кадры, дымили дешёвым табаком овальных сигарет, но безымянный сосед не появлялся в клубе, он стал алкашом-одиночкой давно. я видел его лишь однажды, за пару дней до смерти…

нас было трое – конструкторов городка. Костин, Семёнов и я… семидесятые! среди леса и болота с тучами гнуса мы решили воплотить светоносный рисунок Корбюзье, воздвигнуть перспективу сросшихся переходами и, в процессе взросления населения, перестраивающихся внутри домов, создать город-детсад. Валя Костин целый деревянный, бревенчатый детский городок спроектировал, и следил, как воплощается проект на передовой акадЕма, на границе с лесом – целая поляна радости. городок в городке.

дома возводили комсомольские стройотряды молодых учёных, имея много энтузиазма и при этом не имея никакого опыта… стены и потолки выходили кривые внутри, зато ровные снаружи. краснокирпичные «кокошники», рамки окон на силикатно-сером фоне характерной для Томска кладки – две высоких линии, одна короткая – напоминали нам добротно накрашенные глаза любимых женщин. семидесятые, одинаковая косметика – каких уступок женщинам не сделаешь! женщинам и детям, которые уж точно должны были увидеть коммунистический венец наших усилий…

между домами мы сразу запланировали парки – благо, в деревьях недостатка не было, не пришлось вырубать, хотя к ёлкам прибавили берёзы кое-где. а параллельно Академическому проспекту, отделяя его от дома пять с Домом Учёных, посадили целую кедровую аллею, вдобавок с ёлками и берёзами-пограничницами у самых окон – аллею Славы, в честь наших отцов и сорокалетия их Победы. деревья росли вместе с нашими детьми, которые играли уже в детском городке Костина, учились в школе с бронзовой табличкой при входе слева, за которой мы заложили капсулу для открывателей тайника 2017-го года, с ком-пожеланиями…

…обычно бомжами зовут бездомных, спивающихся, голодающих. но этот бомж имел квартиру. он выбирался из неё чаще без свидетелей и так же возвращался – скорее всего, ночью или под утро. о том, что он дома, соседи узнавали по дерьмовым следам возле его двери. цвет варьировался от кирпичного до болотного – регулярным питием одеколона он испортил себе желудок и кишечник. хотя, начинал пить, как все: вино, водку…

одеколон начали пить при Горбачёве и его сухом законе, это казалось забавным, новым. даже в московской девяносто первой школе близ Арбата этим на самой верхней, к метро «Арбатской» ближней причердачной площадке лестницы потешились старшеклассники во главе с высоким тощим веснушчатым Славкой Шмелёвым, имевшим что-то сибирское в скулах и глазах, как будто на мороз слегка сощуренных – его седой бородатый отец был ранен на фронте, доживал свой укороченный войной век в первом кооперативном московском доме-коммуне меж Садового Кольца, улицы Фадеева и Каляевской, который проектировал конструктивист Илья Голосов…

пить одеколон в двухтысячных – даже для бомжа что-то странное. хотя, перестройка это позор, который всегда с тобой, и если деградируешь, то проходишь весь «филогенез» в своём «онтогенезе», и от палёной водки скатишься к тройному одеколону. нищета… существо из третьей квартиры давно нигде не работало: не позволяла устроиться низкая квалификация и непредсказуемая дефекация. одеколон глушил слегка фекальные его флюиды, но сочетание получалось суровое, как жизнь при капитализме. и хоть ничего, кроме отвращения, безымянное существо не вызывало, соседи ощущали в этой вони какую-то общую правду-приговор – своеобразный сигнал о том, что их дом и страна заплыли не туда…

…над нашей почтой-телеграфом-телефоном выросли букетом высокие антенны-тюльпаны, связуя городок с миром. футуристический вид этой, центральной, части акадЕма, казалось, воплотил эскизы гостиницы «Москва», какой её видели братья Веснины – тоже центральной для пролетарской столицы. только не для трансляции глобальных съездов и не для мега-концертов работали антенны акдЕма, а для личного, для нашего…аллея Славы поднималась выше и выше вместе с ростом детей, кедры стали обрастать полноценными шишками, через Академическое шоссе за ними от институтов повадились белки. учёные, имевшие «жигули» и «волги», деликатно тормозили, пропуская братьев меньших на аллею своей людской славы. однако самим людям не пришлось воспользоваться плодами строившегося ими общества. дрожь девяностых рассыпала плоды: не считая себя уже властью, советский народ распался на национальные, семейные и бизнес-анклавы, с островов одичало взирая, как тонет бывшая родная Атлантида, как стягивает красный стяг со шпиля над зелёным кремлёвским куполом какой-то резвый депутатишка…

первое предательство, но ещё не осквернение аллеи совершили мы сами, когда не пришли на субботник в девяносто первом её убирать – обёртки сникерсов и пластиковые «кегли» из-под фант и пепси-кол катались на ветру перемен враждебных, иллюстрируя нашу растерянность. ведь никто, кроме нас и раньше не убирался здесь с началом учебного года – дружно, весело, празднично. самодезорганизация: мы перестали быть властью даже в своём городке – мы затаились. даже походки поменялись: втянули шеи в плечи, стали устанавливать стальные двери на последние гроши. каждый начал выживать по-своему. институты, напротив аллеи через проспект, львиную долю сотрудников уволили: свои учёные степени позабыв, исследователи нефти и атмосферы рванули в качестве челноков в Китай и познали рыночную экономику не понаслышке. как зачехлённые зенитки застыли исследовательские аппараты на крыше Института оптики атмосферы: казавшийся атомным и ужасным, враг-капитализм не прилетел воздухом, он пророс из нас самих и нас перестроил. в зданиях институтов на первых этажах открылась куча магазинов: субаренда, её величество предприимчивость. а непредприимчивые начали спиваться. фундаментальная наука нерентабельна…

гибель общества не случается мгновенно, не взрывоподобна – она растягивается иногда на десятилетия и сродни борьбе антибиотика с болезнетворными бактериями. судя по вони из третьей квартиры – победили они, бактерии. всё, что в нас оставалось, поддерживающее здравый ум – направилось на продление рода, но это произошло позднее. с общего, коллективного ума, прежде способного возводить такие городки – сошли все, даже мы, отцы города. образованные родным советским обществом для создания новых городов на Земле, а, может, даже и на других планетах – мы рухнули с высот своих и общих проектов. словно с нашего трамплина, но не вперёд, а вниз. один из нашей триады увлёкся уринотерапией, второй – берестяными картинами. бежали куда поближе – в примитивное искусство, в позапрошлый, дореволюционный патриотизм, к берёзкам, что не отстояли Аллею Славы от вихря девяностых…

дом пять, центральный и самый разветвлённый, со «стартовым» (и столовым) Домом учёных и спортзалом между двух жилых корпусов – мы задумывали как трансформер. по галереям второго этажа, не выходя из дома в суровые сибирские зимы, можно было пройти в спортзал и слиться, согреться с коллективом с битве за мяч. это позже появился кубик Рубика, но он лишь иллюстрировал запоздало наш замысел совмещения квадратур: модули каждой площадки должны укрупняться, объединяться – вместе с семьями, обществом. стены, как и условности должны упраздняться по приближении к коммуне, которую, как вы помните, мы запланировали увидеть в 2017-м. внешние, экономические условия должны были стать двигателем – мы лишь готовили пространство, рисовали внешние кубические контуры коммунизма, подставляли лопасти стен под ветер перемен. однако подул он в обратную сторону.

не пошла масть – «кубик» заклинило, и лишь общий тёплый серый линолеум свидетельствует об изначальном единстве платформы этажей, так сказать. составив на нашем «рубике» лишь полоски да уголки, этажи так и застыли в угловатом распорядке индивидуальных бытов двух– и однокомнатных модулей. однокомнатные модули общежития не влились в семейную часть пятого дома. загогульность коридоров, ведущих к квартирам – тому свидетельством. непостоянные кухни, запланированные тоже для «путешествий» в ходе перестройки, стали центром новой старой жизни – неколлективной. дом закостенел, потеряв динамичность – в рукавоподобных коридорах, втягивавших жильцов в спортивный «пресс» массива, поселилась торговля. пространство обязано само за себя платить – придумали, как подниматься в галереи с улицы, а стёкла их облепили рекламы, живущие в коробках сникерсов и марсов как бы бесплатным приложением-продолжением потребления. благодарное «кормильцу» население не пыталось прочищать эти артерии – ведь и спортзал стал коммерческим, там поселились качки…

словосочетание «машина для жилья» стало чем-то вроде страшилки с недавних пор – машина как нечто чуждое живому, лязгающее и пахнущее бензином, неуютное. «мой дом – моя крепость» звучит ближе к сердцу переживших приватизацию сознания. однако живут они за стальными дверьми и пластиковыми окнами всё в тех же домах и квартирах – в машинах, в машинах… просто тромбы-двери лично-бытовых границ распухли. невероятными из-за этих сейфовых дверей кажутся всего-то двадцать лет назад стоявшие десятками в первом подъезде пятого дома, сразу за входной дверью, детские коляски – никто не опасался ни плевка, ни окурка… да и двери нашей машины для жилья были без замков в то счастливо-опрометчивое время.

мы создавали наши жилые машины, вдохновляясь свердловским городком чекиста и московскими домами-коммунами тридцатых годов двадцатого… они все, первые в стране, были похожи на корабли – дом Наркомфина, общежитие МИСиС. однако стихия, по которой им предстояло плыть – время. и оно стало сперва, ещё в СССР вязким, как грязь или сель, а потом, с девяностых, и вовсе затвердело, как лёд. дома-корабли, машинные отделения для жилья – сели на мели. их угловатые «носы» не смогли проломить соткавшийся впереди регресс – лёд остановившейся истории. коммуны не проектировали ледоколами. общежитие МИСиС на улице Орджоникидзе напротив опустевшего завода и дом Наркомфина близ первой высотки на площади Восстания и площади контрреволюции у «Белого дома» – опустели, обезлюдели. но с нашими и прочими домами этого не произошло – их постигло другое.

любые метафоры ущербны: сложно сказать, время ли остановилось вокруг палуб наших домов-кораблей или они сами встали на якорь… но жизнь в них не остановилась – наоборот, продолжилась, в отличие от обезлюдевших поначалу в начале девяностых домов, например, города шахтёров Хальмер-Ю в воркутинской области или Кызыла, откуда русские бежали в сельскую местность за границы Тувы, как и из сталинских домов Грозного ранее… нет, у нас было всё не так плохо – однако учителям и кандидатам наук пришлось поработать уборщицами, чтобы устоять на палубе своего дома пять в период шторма приватизации и почти голода. Институт химии нефти стал экстренно производить в своих экспериментальных лабораториях всевозможную тару, Институт оптики атмосферы оставался более востребован, но тоже не сразу, многие бежали из него безработными…

но наши гордые, широкоплечие девятиэтажные дома, наши дети! строя дом, всегда желаешь ему лучшего: вот и неумелые, но весёлые и трудолюбивые студотряды оглядывали сырые ещё стены комнат, прощая себе кривизну, но думая о вселяющемся сюда уже счастье – семейном, общенародном. город учёных, где говорят все, как москвичи и ленинградцы, где сибирский диалект ощутим разве что на уровне отдельных сленговых слов…

по архитектуре можно не только познавать прошлое, но и предсказывать будущее – то, что грядут годы отчуждения, начало ощущаться, когда вопреки нашему проекту в городок встроили дома, как бы берущие его в скобки. или же собой являющие стену крепости, ограничивающие. мой акадЕм – моя крепость? желание замкнуться выразилось в этих невысоких, низколобых зданиях. вот, верно, когда зашевелилась наша капсула комсомольцев-строителей в школьном здании, адресованная в октябрь 2017-го – задрожала, будто на полке поезда… открытый город стали закрывать выпученным вовне длинным домом на окаймляющей улице Вавилова, которая и ведёт к трамплину, если не сворачивать. а поворот этот охраняет наш с ребятами дом, проектный. у нас тоже был задуман дом-пограничник – но не в форме скобы, а угловой. в нём на верхнем этаже, в помещении с оптимистически глядящими на лес круглыми конструктивистскими окнами, жила изостудия, собиравшая детей из всех домов… сейчас-то помещение её поделили приватизаторы жилья. большого общего не осталось, всё распалось на частности.

крепостной дом выстроили на месте детского городка Костина – снос добрых деревянных зверей и детских избушек не мог видеть ни один из нашей тройки архитекторов. шокированный вырубкой его деревянного зодчества Костин тотчас уехал в Москву со второй женой, а я решил подождать, пожить ещё в своём детище, последить за своим народом: что будет он делать дальше. ведь мы так сильно и, главное, деятельно желали ему добра. но он по-своему стал копить добро…

Мы высадились сюда с женой в самый морозище конца декабря – поскользили по улице Тридцатилетия Победы к супермаркету «Абрикос», и я сразу поймал себя на ощущении вполне московского комфорта: всё рядом, всё есть, разумный современный град. Вот только от сибирского мороза треснули подошвы у обоих валенок, которые стали модны той зимой – Угги называются, ударение на первую гласную, из трёх кусков скроен каждый гламурный валенок. И мех искусственный, и резина подошвы слабая – пижонская обувь, к тому же, китайского производства, как всё новомодное, но дешёвое… Но с собою были ещё и унты – вот они не подвели.

Машина для жилья наша заработала – то на музыке московской фанк-группы, что помогала мне обустраивать дом косметически, то с оборотами турбины стиральной машины. Да: это и есть машинное отделение, сердце каждой квартиры. Обороты стиральных машин вместе с часами отсчитывают семейное время вперёд, отматывают километры одежд и надежд… Не скрою, сравнивая заоконный мороз и внутриквартирный комфорт двухкомнатки, я не раз почти молился и на стиральный двигатель наш, и на новые окна белые, сохраняющие тепло. Воистину: никто лучше самих жильцов не знает, что теплее, что надёжнее…

Пикируя из городка назад в город на автобусе и возвращаясь, не раз я замечал приветливо глядящие с лесистого холма из зимнего вечного вечера окна акадЕма-девятиэтажных домов-башен. В одной из них, на которой и висит табличка с объяснением имени улицы 30-летия Победы не какого-нибудь, а советского народа – жил, говорят, бизнесмен, из-за долгов застрелившийся. Бизнесмен и советский народ – нереальное, несовременное созвучие (в пространстве их отделили, самоубийцу и табличку, – лишь несколько метров), но где встречаются времена, встречаются и люди…

…впрочем, плох тот город, что остаётся закрытым, не развивается, не пристраивается новым жильём. озлобленный на дома-скобки (один из них, в котором аптека, как мы и предсказывали – просадил до опасного пролома в асфальте почву болотистую, где ничего кроме лёгкого детского городка и не могло устоять), я должен признать, что это хоть какое-то, но прибавление. кодовое словосочетание всей Постэпохи – «хоть какое-то». мы не выполнили плана-максимума, то ли надорвались, то ли разуверились, перехватив прежде пьянящих надежд… легко преобразованные под коммерческие нужды столовские помещения Дома Учёных впустили Газпромбанк и всякое прочее, но зато по-прежнему уютно пахнет хлебопекарня за башней-общежитием. это тоже часть нашего проекта: город, сам себя обеспечивающий хлебом, имеющий поликлинику, почту, рощи для прогулок и даже прудик в одной из них… вот только общежитие стало самым тревожным и неблагополучным, как теперь говорят, местом. под ним частенько как бы на завалинке сидит мужик с двумя ёмкостями – бутылкой самой дешёвой водки и какой-нибудь газировкой. в глазах его нет смущения (ему, как и мне, нечего терять в родном городке: дети выросли и разлетелись кто куда, жена ушла), он созерцатель прибывающих автобусов, прохожих, их удавшихся жизней – изнутри своей расплывчато-алкогольной жизни неудачника, и он не одинок…

Последний раз жильца третьей квартиры видели в погожий день жаркого бабьего лета на аллее. Ощетиненный и серый, он выполз из подъезда, пробрался мимо магазина под окнами собственной квартиры, шатаясь – на октябрьское солнце последних щедрот. Враждебно, потусторонне озирал мам с колясками, как предметы, упрямо движущиеся, кружащие и озадачивающие пьяное восприятие. Пьющим с остальными алкашами его давно не видели, он был на последней стадии – пьющих в одиночку что ни попадя (на местном диалекте – «чо попало»), а дома оставался лишь одеколон… Вероятно, отсчёт времени суток сбился в сумрачном зрении, в однокомнатном пространстве, поэтому он оказался нежданно для себя освещённым солнцем.

Шатаясь, в чёрно-бело-красном спортивном костюме, он добрёл до кедра, чтобы ухватиться хоть за что-то – а аллея продолжала жить своей жизнью, двигаться пешим и колясочным порядком вдоль Академического проспекта, словно не видя его, не желая того, чтоб он ступил на асфальт, как бы оттесняя невИдением его на землю, под хвою, с глаз долой… Алкаш внезапно стал от кедра крениться задницей к земле и спешно начал стягивать чёрные штаны обеими руками – решил, что очередной приступ слабости пропитОго живота. Но сделать аллею Славы аллеей Позора ему не удалось – характерных следов задница, которой он просто сел на усыпанную хвоей землю, не оставила. Хотел из проспиртованного нутра высказать всё, что думает об этой жизни, выживающей его изнутри – но даже этого не смог.

Каждый делает посильный вклад в окружающий его мир – мамы бережно везут в колясках продолжения своих фамилий, папы иногда, делая то же самое, курят, но на дымящих и пьющих на лавке алкашей смотрят без солидарности. Спившиеся научные сотрудники и прочие пьющие жильцы акадЕма – в середине аллеи, около высоких электронных часов, напоминающих, что Томску четыреста лет, упорно пытаются её опозорить. Не из злобы или протеста, просто реализуя тот импульс, что стал их жизненной доминантой… Демократия тут точно восторжествовала: одни прогулкой продлевают, продолжают жизнь, другие свою укорачивают, всё рядом, и всё знакомые уже люди. Никто никому не мешает…

…машина наша для жилья – хорошая машина. я успокаивал себя тем, что пусть с разнобойными рамами теперь, без былого единства внешнего вида, но наше детище работает, выращивает новые поколения. да, поколение наших ровесников и детей отчаялось своими руками изменить свою страну в том направлении, к которому её вели целый век почти – но они сделали устав выдох надежды, нарожали детей, обретя минимальные для этого заработные средства и относительную стабильность. и изнутри большой машины выкатываются машинки поменьше, словно дети машинного отделения – коляски. в них едут под кедровые хвои, на воздух дети людские – ведь дом не машина жилья, а машина ДЛЯ жилья, что пугающиеся такого определения не замечают и не подчёркивают. хорошая машина – служит долго, может больше века прослужить.

машине, полной людей, требуется горючее – деньги, выжимка из людей, экстракт их труда, сухой остаток. люди проживают на жилплощади только проживая свои зарплаты. лишь тогда вращается стиральный двигатель, сердце быта, а квартира наполняется ароматной влагой поработавшего на славу стирального порошка. так отмываются деньги, неизвестно как добытые, влитые в жизнь, в новые жизни… лестничные клетки всегда чем-нибудь пахнут, в зависимости от того, хорошо или плохо жильцам: обедами или фекалиями. места для курения настолько пропитываются в общежитиях дымом, что и перекрашивание стен не помогает… но без денежного горючего отсек машины для жилья заполняется небытием постепенно, бывают и специфические признаки этого, бывает, и квартиры продают – ведь наш механизм, задуманный только как отправное размещение семей, так и застыл на старте. утолщая комфорт – удорожАли жилплощадь. приставив, как мерку-линейку, к нашей машине не цель её постройки, а средства – рубли – населяющие её стали переосмысливать. так, и время стало по-разному продвигаться через стены квартир, одни изменяя быстрее, другие медленнее.

квартира номер три, в которой я бывал случайно, выпивал (меня ведь не только собутыльники, но и приличные семьи здесь до последних пор чествовали как отца-основателя города) и в нулевых хранила в себе воздух и стиль восьмидесятых. гремучие ниспадающие бусы-бахрома на входе в кухню – наследие хиппи, как-то пролезшее в наш быт, с цыганским или азиатским акцентом… пьяный хозяин из экономии времени прямо из окна слезал на козырёк магазина, чтобы быстрей завладеть бутылкой портвейна и припасть к ней… забыл его имя, мы уходя оставили его пьяным вдрызг, просто захлопнули дверь.

да, двери! они стали теперь тяжкие, сейфовые – я не раз похвалил наши стройотряды за то, что делали всё из кирпича, не взяв сюда из конструктивизма лёгкие камышовые стены, ведь такой допнагрузки другие стены, несиликатные и не выдержали бы. а изначальные синие двери квартир были легки, фанера снаружи да доски каркасом внутри, – с одного удара топора прорубишь. только это не нужно было никому в те годы социализма, который собирался перерасти в коммунизм, где и условные двери не понадобятся… как же, в итоге, в пространственной аналогии, мы оказались далеки от цели, которая намечена в капсуле школьной?

отчаяние, глубочайшее отчаяние, которое может испытать лишь проектировщик несбывшегося – вот что постепенно наполняло меня все годы пресловутой стабилизации. но даже из личного архитекторского отчаяния я видел позитивные общественные ростки и благословлял мысленно небольшой, но вероятностью увидеть коммунизм, проплывающих мимо меня на лодчонках колясок детей и уже внуков знакомого мне населения акадЕма. и аллея Славы становилась аллеей Детства снова, уже во втором поколении – катя свои лёгкие коляски, люди катили вагонетки, нагруженные неведомым им будущим дальнейших поколений. а, может, это маленькие двигатели, колёса колясок, тянут человечество вперёд – дети тянут родителей, и так до самого начала рода человеческого?

так слава или позор настали в нулевых? ни то, ни другое – лишь медленное пришествие в себя и продление рода в старосемейных рамках. но дом наш центральный, дом-трансформер хранит так и не реализованный жест,движение механизма, мгновенно делающего коммуной прежние микробыты…

Спасибо тебе, спасибо, мудрый строитель! – думал я в дни, когда мороз поднимался за тридцать и предбанник у домофона наш пятый дом согревал типичной для восьмидесятых батареей с мелкой, как в автомобильном радиаторе, гармошкой пластин на двух греющих трубах. Спасибо и что скат для коляски в наличии – хотя его-то сделали уже совсем недавно. Так тоже метят время домочадцы: в родном московском доме на Каретном для коляски горку на ступени сбоку наложили цементом именно по случаю моего рождения, по настоянию магаданского отца (хотя родом он с Украины, близ Запорожья рождён).

Подъезд, конечно, пропитан и бытом алкоголиков, составляющих немалую фракцию дома-механизма, но дым их сигарет мороз быстро сжигает, проникая сквозняком… и нет-нет да и шлейф чьих-то духов зависнет в коридоре рядом с опустошёнными за ночь бутылками пива, пребывающими неизменно… Дом-движение, он спроектирован для ходьбы свастИческими коридорами, лестницами, а не статичности – так я подумал сразу. Но однажды движение рядом с нашей двухкомнаткой остановилось.

Красноносый исхудалый алкаш, задницу которого я краем глаза зацепил позавчера на аллее, сутки пребывал в дерьме – судя по веяниям из третьей квартиры. Находясь напротив коридора, она сквозняком как бы присутствовала и за пределами серой железной двери. Казалось, скоро начнёт вытекать даже сквозь железный заслон. Однако изменений застоявшийся его дух не претерпевал. Отправляясь следующим утром на прогулку с коляской, мы увидели прислонённый к стене квартиры (её метраж чётко очерчивающей зауглЕнием к общему балкончику) спортивный велосипед. Пухлый велосипедист спросил жену, давно ли не видели мы соседа, его дядю, закончив кокетливо, почти горделиво: «Вас запах не беспокоит?» Вместо объяснений, что беспокоит, мы поспешили миновать пахнущую зону.

С улицы, уже возвращаясь, увидели, что форточки квартиры открыты, чего не было никогда до сего дня, а у подъезда стоит скорая и милицейская машины. Все двери подъезда открыли настежь – для выноса… В этот момент всеми осознавалась поломка механизма в одном из модулей, остановка, микроинсульт, ощутимый всем организмом, хоть и разделённым дверьми. Вот они и распахнулись… Из общей этой поломки, нам навстречу, минуя выгибом талии коляску пронеслась средних лет мама, неся десятилетнюю дочку на руках – она сломала ногу на лестнице. Сбой механизма отразился не на одном жильце третьей квартиры. Не удалось распахнуть лишь серые двери «из вестерна» – техническая новинка восьмидесятых (хотя, они были уже и в тридцатых в конструктивистской гостинице «Москва» и в «Известиях», например, но лишь для международного и государственного, так сказать, уровня), открывающиеся в обе стороны. Перед квартирой, у стены, порядком поодаль от закрытой, но уже проваренной автогеном двери, сидит на табурете едва на нём помещающийся усталый полицай. Отяжелевший от наложенных на него обязанностей, он записывает показания велоплемянника. Темп их общения замедленный, траурный, почтительный к невидимому мертвецу.

– Это не убийство, он сам упал, ударился об угол… Вот и соседи могут подтвердить – несколько дней не выходил.

Полицай глянул на нас с печалью только что выпившего поминальную стопку. Соседи ничего подтверждать не стали, а от знакомой вони поспешили укрыться за толстой металлической дверью. Вот когда она точно пригодилась, не пропускающая чуждых флюид. Полицай минут через десять постучал (и звонка у нас нет для тишины и спокойствия), но открывать не стали. Подальше от завершённой жизни, мы устремились в направлении новой. Взволнованной жене я сказал, успокаивая:

– Он давно опустился, просто сейчас опустится ниже уровня земли.

– Земля это хорошо, – подтвердила жена философски…

Его шатания прикончили – на улице, близ мягкой земли они были безопасны, а в механизме для жилья с острыми углами, довершили попытки забыться алкогольно. Никогда не догадаешься, что сам покупаешь смерть, втаскиваешь в свою квартиру «гильотину» – но однажды именно она, родная мебель, к которой пригляделся и не видишь в ней потенциальной опасности, рубанёт тебя. Так покажется пьяному, когда спирт внутри штормит, и всё кидается на тебя с ускорением… Что это было – угол подзеркальника, вешалка, табуретка? Что угодно, но явно – прямо, прямоугольно в прихожей. Машина для трезвого, бодрого жилья убила его, лишнего в ней – точно, механически, закономерно. Устранила опасность возгорания, возможный очаг, опасность для всего коллектива жильцов из-за деградации одного. Удивительнее всего то, что человек-дерьмо не источал запаха разложения. Сероводородное, канализационное, только оно и продолжало сквозить из-под серой двери в течение двух суток. Дефекация продолжалась посмертно.

На следующий день предприимчивый велосипедист вывозил на продажу мебель дяди, так как права на квартиру из-за традиционной волокиты инстанций к нему перейдут нескоро, а ключ уже есть… Странно, что он ещё так вовремя спохватился, прикатил вчера. Удивлённым взглядам проходящих жильцов предстала довольно аккуратная для жилища многолетнего алкаша квартира, вполне современный столик для телевизора, прочая приличная мебель. Оставалось неясным, где же умещалось столько дерьма, которое отравляло жизнь снаружи… Можно сказать, что алкаш жил интеллигентно: на подоконнике стояла даже некая икебана. На кухне висела картина берестяная, признаков того запустения, в которое привёл своё тело и мозг человек без имени, его модуль не сохранил, словно жил здесь другой человек, которым и был он когда-то… Но забывался в парах алкоголя и, наконец, забыл себя окончательно, безвозвратно – как не попавшее на крючок (или как раз глазом-то и угодившее) пальто: рухнув и не очнувшись. Сочась лишь дерьмом вовне. Это беда одиноко живущих, больных иными болезнями – вот лишнее доказательство неправильной точки, на которой машина для жилья остановилась, стала сочиться ржавчиной. Не способная объединить людей, она по отдельности убивает их, на помощь некому прийти.

моё горючее кончилось – деньги… а тут ещё вытащили этого, не помню имени – для меня как знак, словно похороны всего дома. осквернил прекрасный механизм своей вонючей смертью (впрочем, наш акадЕм осквернили раньше ещё – беглый зэк зарубил приютившего его на ночь сторожа восемьдесят первого детсадика СО РАН, а в роще с прудом было изнасилование). во что он превратился, во что превратились люди! он ведь, помню, всё пытался пристроиться в былые годы к женщинам одиноким, разводным, но когда был отвергнут всеми, тогда и счёл себя годным лишь для алкогольного растворения внутренностей и мозга. возможно, исподволь тот же мотив заставлял спиваться моего одноразового собутыльника – безденежье… архитектор ныне не нужнее краснодеревщика. строить новорусским вепрям коттеджи после того, как строил города? обустраивать быт воров после неудачного обустройства быта коммуны? нет, увольте – я прожил вместе со своим детищем достаточно, но пережить его не собираюсь. впрочем, это и невозможно – разве что взрыв в Северске на атомной станции, наполняющей и акадЕм энергией? нет, просто нужно вовремя уходить из созданных тобой стен, самому, как капитану с корабля, заплывшего не туда…

незадолго до того, как вынесли жильца третьей квартиры, День акадЕма отмечался солнечно – возможно, он, как и я, слышал из своих окон демонстрацию, громогласное приветствие колоннам с трибуны, напоминавшей опрокинутый шкаф. всё так бодро, будто социализм никуда не уходил из наших мест и страны… хорошо поставленный баритон научного сотрудника объявил, в частности:

– Приветствуем колонну торговой группы «Лама»!

они готовы переплачивать за продукты, готовы и прибавочную стоимость от себя отчислять каждый месяц, лишь бы работать на хозяина, лишь бы жить хоть по таким правилам. победили прежние инстинкты. но как незаметно сменился быт! костюмированные колонны школ, институтов – они готовились, строились, шагают в своё будущее, на время вместе. в новый старый быт… и он работает, и жизнь кипит, как может – в спортзале, связующем половинки-желудочки дома-сердца, раздаются бодрые голоса играющих, молодых, всё новых жильцов. слушая из своего туалета желудочные, детские, всхлипывающие звуки нашего всё равно общего живого организма я, как строгий родитель, и ругал и благословлял его. созданный нами механизм принимает и отправляет поколения, всё в нём работает поле доработок капитализма отлаженно, но… проектировщик иного будущего уже лишний здесь, и мне дорога теперь – к трамплину.

уйти в сторонку, идти прямо по улице отважного и принципиального Вавилова – туда, где спортивные состязания перезнакомили всех мужчин акадЕма на стадионе в пору расцвета наших сил. туда, где трамплин – взлёт в необозримое будущее. со всего союза приезжали и этой узкой лесной дорогой двигались, чтобы отведать рывком нашего воздуха! соревноваться взлётами, крыльями лыж ощущая птичье счастье…

глядя, как спортсмены-профессионалы парят в наших небесах, мой друг Владимир Лукин, академик и вечный двигатель, поставил себе цель, тренировался, и добился своего – он прыгнул с трамплина. познакомился с оптикой атмосферы лично, на авиаскорости. он взял и эту высоту – путешественник, видевший все континенты. его не сломили перемены и регресс, такой ум всегда востребован, он продолжает колесить по конференциям, но и дома не оставляет привычек советского времени. где-то у каждого таится преданная коллективно родина – у Владимира Петровича это выразилось в быту, в покупке исключительно экс-союзных стройматериалов домой, белорусской плитки на пол, например, и балкон на втором этаже застеклён не по новой белой моде, а по-старому, по-дачному, деревянно.

уже не увидимся, не поймёт – как равный равного, – может, решит, что и я спился-опустился. впрочем, не важно – это писатели что-то объясняют всем, зависят от количества слов, а мы, архитекторы, высказываемся городами, и успех наших детищ длится веками, если это успех. и комментарии неуместны.

вот новый спуск, с подъёмником – он выглядит как плешь в лесу, никуда не ведёт. отсюда прекрасно виден Томск, но это ещё не смотровая площадка – как и на Ленинских Горах, она дальше.

лысый холм с вытоптанной проплешиной – с него можно второй раз проститься с городом и вдохнуть до появления слёз эту полнокровную, последнюю мою осень. лишь в Сибири она так густо разноцветна и переливиста от весенне-зелёного до бурого. и не шумят, а звенят налитые венозной старческой кровью листья, ранним закатом подсвеченные. и нет лишь клёна для полноты палитры…

опустевшие, как после военных действий, с выгоревшими окнами будки КПП – когда-то спорткомплекс у трамплина был охраняемым. мачты освещения спуска, весьма узко прорубленного в лесу – с навечно потухшими разбитыми прожекторами, стоят ржавые, но всё ещё храня конструктивно какое-то общее, олимпийское величие страны Советов. у древности символами окончания эпох фараонов были пирамиды, в других местах, у соседних народов и религий в тёплой колыбели цивилизации – руины храмов. символа гибели СССР нет – нет развалин дворца Советов, его так и не начали строить. в Болгарии – это руины мавзолея Димитрова, к нашему мавзолею всё подбираются… однако символ есть, он здесь.

слева ещё живут и даже укрупняются кирпичные придатки и предки трамплина, гостиница… однако на прямом пути к нему – руины подсобки, годные разве что для изнасилований… лифт, поднимавший смельчаков на высоту девятиэтажки давно исчез в ржавом нутре трамплина, его металлический каркас кажется сейчас столь хрупким и лёгким – не верится, что он столько спортсменов выдержал, что стоял в центре спортивных страстей и становился героем телерепортажей… лишь из матового стекла, выглядящие конструктивистски стенки-плитки тощего изящного лифта – дрожат на осеннем ветру вместе с листьями. в любой момент надтреснутый прямоугольник стекла может сорваться сверху и трамплин станет гильотиной для залезшего сюда зеваки.

всегда тайно восхищался трамплином – хоть мы и строили из надёжных силикатов, на века, но конструкция, твёрдость стати трамплина, стоящего на бетонных, в рост человека опорах, затмевает наши детища. они – лишь чтобы вырастить в своих тёплых стенах спортивных, отважных детишек, потомков таких вот Лукиных, способных забраться на эту металлическую высь и оторваться от неё. когда учат детишек прыгать, – а надо начинать с младших классов, – сперва обучают правильно падать, а потом правильно вверять своё тело воздуху. прыгаешь в руки тренера с отрывом от земли, своим детским пузом во взрослые бывалые ладони – весь слитный, как патрон, неприступный ветру, будто времени неприступный… только таких, уверенных в себе, уверенных в прыжке делал воздухоплавающими трамплин. их устремлял в будущее… да и что иное был сам СССР, как не трамплин в коммунизм?

но трамплин заржавел и превратился в гигантскую гильотину, стал очень похож на неё – не хватает только рывка вниз. а он сконструирован, чтобы, наоборот, вверх давать взлёт! поднимусь долгим, последним путём – от его подножья, на краях его гигантского, титанического языка есть лесенки. кто-то вбил в его каркас повыше брёвна – чтоб уцепить за них тарзанку. правильно: рождённые взлетать в здешний воздух и в космос советскими людьми – хотят теперь обезьянами качаться на лианах. всё в духе времени, в стиле регресса. брёвна выглядят как застопорившие гигантский механизм палки в колёсах. но я поднимаюсь выше брёвен, туда, где настил ещё сохранился. как можно было по такой круче нестись в воздух? лишь отважные знают… запущенный механизм трамплина лишь озадачивает, словно Парфенон с утраченной в нём статуей Афины. только божеством в конструкции трамплина был человек – способный сначала вертикально подняться на лифте, а потом спланировать вниз не хуже, а значительно быстрее птицы. я же эту схему движения опровергаю сейчас, двигаясь наоборот, вспять, вниз – как историческое время в моей стране.

вот и судейская вышка – никого нет в ней, она тоже послевоенно как-то, выжжено глядит на трамплин, словно печная труба сгоревшего дома на обгорелую мачту ЛЭП. сейчас можно глянуть вниз, назад, я на полпути. тяжёлый, кровопролитный закат меня провожает по ту сторону Томска…

лететь бы отсюда, как прежде, как рассчитано, выше рыжеющих на солнце сосен… но некуда – внизу наползла на прежние спортивные просторы деревня Степановка. своими избами, изгородями да огородами, точно хаотичной блевотиной она заполнила опустевшие земли, где была посадочная полоса лыжников-прыгунов. прыгни они сейчас – влетели бы в шифер или курятник. вот так же и страна: заполнила регрессивными формами быта и общества то, что предназначалось для новых скоростей, для полётов «Бурана», ставшего в Москве пустобрюхим аттракционом… формация зовёт соответствующие формы, рыночная экономика – выращивающих для рынка на огородах. зачем им спорт, зачем им вызов небу, зачем взлёт? нет, им бы ползать там, на грядках, не отрывая взгляда от земли. могли бы сочетать, но выбрали только это – и лишь ржавая гильотина советского прошлого успокаивает их в нынешней избяной бездвижности. так уютнее, теплее…

что это за ворчащий сумасшедший лезет на трамплин? – подумали бы они, если б слышали мысли. и, главное, – зачем лезет? ответ лежит у меня в кармане ветровки. в старой стройотрядовской выцветшей брезентовой ветровке, в которой я приехал сюда в семидесятых, спасавшей от гнуса ещё… я не хотел отличаться от наших строителей, я был и остался одним из них. оставался… ответ – трос. синий, плетёный, гладкий.

Томск отсюда, с самой вершины виден вполне хронологически для города: вот Степановка, деревенская стихия штурмует противоположный холм и становится выше уже складами, затем автобазой, и, с появлением строительного крана далее, прирастает уже жилыми домами последних поколений. и так доходит потихоньку до проспекта Кирова с редкими сталинскими домами вправо, к центру, к тёмно-коричневым «деревяшкам», к купеческим истокам. домов наших восьмидесятых, хрущёвок с крышами и печными трубами – больше старинного жилья, социалистическая эпоха оставила след самый явственный, наш, профессиональный. он неказист, но в широких масштабах – впечатляет. Томск обрастает новыми кольцами новых домов, повыше уже наших акадЕмских – как дерево, ширится. и справа огромные районы за Вторым Томском, за вокзалом, со своими башнями, своими завоёванными высотами. покидать этот жилой простор может спокойно лишь тот, кто знает, как он устроен.

и, хоть новая, атомная энергия влилась в Атомск, а вторая-то ГРЭС всё ещё перерабатывает уголь в тепло и выпускает пар в небо, производит облака. серые пузатые и две красные полосатые трубы, как чулки своей бело-красной рябью указывают в небо – скорее, бессильно. верно: взлететь туда не пару, а человеку, взлететь над верхушками сосен, ощутить своё превосходство, царственность в природе и городе (летя ему на встречу) можно было только отсюда, но трамплин мёртв. сверху осенний ветер ещё более ароматен, это как вдохнуть букет не вблизи, а чуть повыше его макушки…

оглядываюсь на акадЕм – детище живёт, ползает во двориках, жжёт листья, трудолюбивые пазики везут нескончаемой чередой туда и обратно томичей… красивый городок мы построили, ладный и гармоничный, внутренние нюансы сверху незаметны. падающие отделочные плиты с дома-скобки с аптекой – не видны, как и провал под ним… должны, обязаны появиться в нами спроектированных стенах люди, способные прочитать наш застывший завет и двинуть дальше механизм всего общества, и они без улыбки глупого снисхождения прочтут сказанное в капсуле школы, поскольку восхождение предстоит продолжить им! большие круглые окна бывшей изостудии глядят прощально в сторону трамплина, и слёзно, переливно-радужно отражают малиновый закат.

уходя из реальности осенью – ничего не теряешь, просто холод настаёт раньше, телесный холод. когда с тобой прощается само Солнце и столько листьев, пахнущих собственной сырой смертью уже – не нужны заплаканные людские толпы. смерть даёт некоторые права, снимая все обязанности – смерть архитектора, творческого человека, не может быть подобной смерти алкаша, случайной. не смогший стать архитектором жизни в городке полноценно – вынужден стать архитектором собственной смерти. и нет – не напоказ, а просто завершая восхождение. я на самом верху угловато сросшихся в спортивную вертикаль железяк. ниспадающая для ускорения взлёта человеческого конструкция стала для меня лестницей Иакова.

это сказал архитектор Великой французской революции Дантон по пути к своей гильотине – палачу: «Подними повыше мою голову потом, покажи народу, сегодня им есть на что посмотреть». вот и я нашёл свой постамент – пусть жители городка взглянут на его архитектора. точка невозврата, угол трамплина, перевалившись за который уже нет пути назад – вот моя точка приложения архимедова рычага, для того чтобы сдвинуть мир… в небытие. лично…

синее гладко-синтетическое – на шершаво-ржавое, морским узлом. и против взлётной диагонали, по которой в небо взмывали – моя скорбная вертикаль, резкий вниз обрыв, как падение ножа гильотины.обуздание. стремления. к земле.

Дедовщина

(возле Лимонова)

шёл через Маяковку, переходом метро, натыкаясь на скейтбордистов, потом через Патрики – опаздывал, но весел. в уверенности, что симпозиум, возлияния, беседы с равными и превосходными – затмят на вечер быт, волнения отцовские… особнячку, где жил и был убит Берия, посольству турецкому нынешнему – привет направо, радио «Резонансу», жившему в радио-доме прежде, где всё начиналось – привет налево. обогнул скорбный блёкло-жёлтый угол московского союза писателей с его обшарпанной многими надеждами, замусоленной деревянной дверкой. перебежал наискось улицу Герцена в неположенном месте, почтительно ускоряясь перед джипом…

в основном зале ресторана, где прежде свисали морды животных – почти никого нет, сидят отдельные две-три группы, торжеств не замечено. прислуживают им официантки-гастарбайтерши, на мои вкрадчивые вопросы не отвечающие – наверное, вообще русский язык ближе к уличному шуму для них. наличие в этом зале Барщевского ободрило, но тут же расстроило – свидание, наверное. с женщиной он: встаёт, хлопочет, улыбается ей…

догадываюсь, наконец, обратиться за ширму – когда-то уже спускался туда почётным коридором. то было мероприятие Проханова, преимущественно непьюще-мусульманское. от подсчётного-подсобного столика указывает тётенька в переднике, где пёстрый зал. определённо он запрятан поглубже на случай бомбёжки центра Москвы, чтоб пировать назло врагу…

это второй праздник с его участием. и надо было догадаться, что он будет. и принести последнюю книгу стихов (хотя она вышла и к предыдущему маю – но тогда зачем-то дарил всем кроме него). вбежал в зал, встал рядом с Аграновским и Делягиным. поздоровался, поговорил, выпил соку. с собой только одна книга – чёрная, другая, подарок. ещё не подписанный.

вывлекаю внимание Сергея из круга – а эти круги здесь и пересекаются и переобразуются. пересекаются, как диаграммы Эйлера-Венна.

– Здравствуй, дорогой!.. О-о-о, книга?

– Ты на год посмотри… Первая. Но не подписана.

– Сейчас, ручку организуем.

вразвалочку, как добрый молодой барин, тостуемый подловил рукою длинной официантку, организовал ручку. над выстроившимися парами бокалами красного, хищно на них отвлекаясь, витиевато, под стать флексойдам, я подписал – и теперь обрёл условное право угощаться… о, сколько лиц знакомых! где ещё встретишь героев не только чужих, но и собственных проз, иногда и пересекающихся (один герой на двух авторов) – вон, например, Франческа, традиционно меня не замечает, дуется за пУблу о лагере Че. смешались герои и авторы.

прежний центр круга рассосался, Делягин ушёл, и я теперь, здороваясь попеременно, то с вооружённым своим большим, под стать бороде фотоаппаратом Алексеем Савелиевым, то с вооружающимся бокалом, ассиметричным Антоном Секисовым, перемещаюсь вместе с тёзкой Аграновским в дальний левый угол. где невысоко царит Лимонов, и при нём всё время кто-то. наверное, нацбол… пока мы перемещались круговым манером, Лимонов ушёл, и вернулся с лаконичной рюмочкой:

– Ну, как вы, чтО вы?

доля скепсиса и снисхождения была в вопросе – всего лишь поводе протянуть мимо нас руку за фуршетной закуской. отвечать начал мой тёзка, и правильно сделал. потому что я оторопел. и не по причине там величия собеседника и прочего – это как-то уже пережито в нулевых, его политическая биография и наша работа сблизили. наоборот, простота и прямота вопроса обескуражили. «что вы» – ну, вот мы. занимаем место в пространстве. и всё. ментального (общественного) прироста к этому личному пространству в зримых величинах не замечено. а остальное – «как возможно», «из ненаписанного», «громадьё моё». гравитационное возмущение и сплошной презент пёрфект от такого соседства не только имён, но времён…

Дима со свойственным ему спокойствием и позитивом, даря окрест улыбки глаз, как говорится, занял гостя юридическим разговором, пока я собирался с мыслями и волей. вот говорят – «погреться в лучах славы»… но тут, пожалуй, случай полного затмения, и ведь держать такой майский отчёт ежегодно – сложно, а надо и почаще, и построже, и перед собой. и разговор-то на равных, и тут надо уловить темп, тему: они уже про ДНР, про Украину…

год назад в белокирпичном кафе-надстроечке «Фитиль» на Фрунзенской набережной я тоже вбежал на второй этаж попозже прочих, уже в разгар. увидел его, аккуратно обошёл по пути к блюду с мясными соблазнами. потом вернулся, молча встал рядом – он напоминал кусочек тающего льда, в мелких капельках пота от выпитой водки, но задорный, ироничный, искрящийся своей коротко бритой на висках сединой. задержался недолго он там, быстро ушёл, оставив молодёжь доходить до иных кондиций.

а в этот раз разговорились, всё же. и Дмитрий Владимирович даже юридически корректно отошёл, хотя в некоторых диалогах участвовал.

– Чёрт, опять забыл книгу – там у меня два подражания Лимонову, ленивое и ретивое…

глаза мэтра, хоть и снизу вверх глядящие, но превышающие, при упоминании великого псевдонима разгорелись:

– Ну-у, ничего, чай, не в последний раз…

– Да, надеюсь, будет случай.

– Дмитрий, что вы тут видите помягче? А то я только от зубного, вот с трудом тут могу подыскать закуску…

– Ну, бананы ещё остались… И вот мясо вроде мягкое на вид.

– Точно! Попробуем…

надо же, имя помнит. впрочем, у писателей память – это капитал. «так, открываем портфель, папочка Чёрный» – примерно так она устроена, если верить его «Всырам», если там не шутка. в папке пара эпизодов личного общения, один из которых был расшифровкой рукописи о Южной Осетии, названий и обложек моих книг не обнаружено, не обязаны они тут храниться, им не в папке место, а на прилавке или на книжной полке… помню, просил я на задницу обложки второй книги изречь что-нибудь – так извинялся, что некогда, фразой отбоярился… но «на обиженных воду возят», как говаривала моя первая, из книги второй, Машунчик. и вот мы вместе. то ли убежать хочется, то ли разговориться. потому что секунда простоя в таком разговоре выглядит дюже глупо. читал-то его часами… диалог заочный, следовательно, вёл, умел.

о, безотцовщина! ты ли нас делаешь такими податливыми в сторону творческих авторитетов, воспитателей нашего ума? воспитание сие творим мы над собою, наедине с книгой – почти секс или даже серьёзнее секса, потому что воспитатели фамильные не властны тут, ни над процессом, ни над последствиями. родители ему не рады – для них он всё ещё противный порочный Эдичка, маркированный по их временам – собственно, по временам нашего рождения. но вот мы уже пережёвываем его «Сыры» – которые сидящий неподалёку у бутылки водки и лампы Роман выдвигал на Нацбест. пытаюсь уточнить топографический вопрос, дом с разбухшими суставами рам напротив «Артплэя» или «Артплэйса»… мэтр, как Сократ, ждёт моих собственных выводов, свои слова бережёт…

– А сейчас где обитаете?

– На Миуссах…

– Обалдеть! Почти соседи, у нас там детская поликлиника, улица Фадеева…

вот! именно в этом мы все и даём слабину: привыкшие в тексте к его оку, во многом и сами глядящие так, «мускулисто», норовим втиснуть в его очки свою реальность, побольше своего. этакий фидбэк… или даже ябедничанье.

налетела Лиза – медузой Горгоной, полюбовалась с расстояния, потом даже прижалась к мэтру нежно и нервно. убежала, и тотчас вернулась с книжкой – вот, молодец, не забыла, как некоторые!.. скромная брошюрка светло-жёлтого, как союз писателей Москвы цвета (там-то мы впервые и увиделись десять лет назад). в таком же виде, но страниц побольше, хотел я издать Губанова в девяносто девятом – Ирина Губанова не согласилась, и правильно сделала.

– Ну что за название, Елизавета?

– Так это я – бедная овца…

– Ну как так можно, зачем самоуничижение это сопливое, вы ж не девочка…

Лимонов положил книгу меж тарелок и рюмок в строгом негодовании – вот и рецензия вышла сразу. однако Лизу это не остановило, а наоборот притянуло.

– Вам тут женщина не нужна, а то стоите как-то скучно втроём? – пробасила она с самоиронией.

– Н-нет, у нас мужская компания, – весёлый Лимонов был почти не слышен за её натиском и общим шумом хмельного зала, и я решил помочь:

– Мы бывшие феминисты, а теперь женоненавистники!

Лиза глянула на меня всё той же Горгоной, вычисляя долю шутки, и отошла вскоре.

что они так любят в нём? только ли текст? нет, реальность! точнее, самого его в тексте. совпадение нынешней реальности с книжным предисловием. увеличенного, растиражированного любят. тот самый сэлфмэйд любят. он смог, а они только учатся. да и многим ли выпадает такой шанс? маркером и спикером поколения становится один на сотни…

он оценил моё участие и нашёл ему практическое применение:

– Дим, не принесёте ли рюмочку водки? А то я тут и не найду…

и надо же – я будто только этого и ждал! поюлил к наливному столу, тем более, что моё красное давно кончилось. прихватил аккуратно, хоть уже и пьяно немного – ему рюмочку, а себе бокалище. какое-то особое чувство удовлетворения от этого испытываешь – не лакейское, а ответственное эдакое. словно подлил необходимую дозу горючего в литературный процесс. он ощущает себя расслабленно, в компании поэтов и бойцов, а потому и отвечает с охотою, и подхватывает очередное мягкое мясо, и они всё подходят, и здороваются, все деловые, заслуженные, гости, молодые и средние… но я сбиваюсь на читательское:

– А семинар Тарковского сюда приходил?

– Нет, Андрея я не… А, Арсения? Нет, на самом верхнем этаже он был, а сюда потом мы спускались, да, но не все, конечно. Всё так же было, только роспись другая.

– И тоже столы фуршетные у стен?

– Нет, столики как везде, на четверых. Бар был там же. Только на подносах бутерброды с красной икрой. Вот так, могли себе позволить молодые литераторы.

– Роспись сильно изменили, надписи?

– Да они просто некоторые поменяли, некоторые вообще стёрли – нахренА? Вот тут, например, Маяковский был – про жену…

«женой… со своей, а не с чужой». он уверен, что я знаю эту цитату, а я не знаю. у меня о Маяковском своя рифма имеется: «рядом с моющейся любящей женой/ нет, поблажки нам такой не позволит профсоюз поэтов». но сейчас не об этом. теперь замечаю, что действительно рукописно-цитатные островки этой пёстрой «бурёнки» – путешествуют по стене, и вовсе не по причине уже третьего почти допитого бокала красного. не напротив нас, а правее, за Прохановым – была рифма Рождественского «если тебе надоел ЦДЛ, значит и ты ему надоел», но сейчас что-то не видно. Проханов, однако, большой как пароход, на расстоянии метров трёх даёт воображаемый гудок Лимонову – вздымая руку с бокалом. без слов, но ясно: гудок про Мало-, то есть Новроссию. сбылись предначертания и не напрасны были красно-белые камлания: ты послал на передовую нацболов, а я сына пошлю… и круг его почтительно расступился для жеста, пароход широкие круги создаёт близ себя. белое он пьёт…

но мы не выходим из углубления во времени – направленный мною взгляд выкапывает следующий эпизод. вообще-то Лимонов считал себя тут изгоем до отбытия в свои палестины. и не Малый зал своего триумфального возвращения, о котором всякий читал, а этот подвал припоминает – какой-то праздник Руцкого, вон в том отдельном кабинете, что ныне закрыт. вообще, это рюмочное бомбоубежище таит в себе немало тайн – действительно, тёмные деревянные двери посередь зала имеются, значит что-то есть и за ними… но мэтр прервал воспоминанье – что-то там, видимо, было политически неприятное. девяносто третий? до октября? или, наоборот, сильно после, когда губернатор хотел вспомнить дни ратные с равными?

тут же, конечно, и Фефелов – с ним чокнулись. успел сказать переходящему в иной круг, что прислал рецензию Данилы Давыдова на стихокнигу, и Андрей ответил, что это хорошо… но всех их тянет Лимонов – не обязательно даже сказать что-то подходят, это определённо языческий акт. или просто, без предрассудков, человеческий: временнОе сопоставление себя с…

собственно, и мэтр тут не ради удовольствий – уж сколько таких пати, и даже до отъезда в США, на его счету!.. посольских пати – за которые и выслали, и с которых увозила окорочкастая Щапова его, блюющего и шепчущего ангелу в ушко про другое ушкО… по делам писательским тут мэтр. как и многие, званые Сергеем – не только рюмочку опрокинуть, но и делишки обтяпать. даже он – поёживается чуть-чуть при товарищеском моём интересе. мол, приходится дожидаться, никуда не денешься. взыскующую смысла младость мою ощущает, работает человеческий осмос в таких ситуациях: все мы немножко друг-дрУги. впрочем, вопрос молодости – слишком серьёзный. секрет-то в нём.

потому он стародавние времена неохотно воскрешает памятью устно для нашего воображения, что времена эти даже в воспоминаниях, на безопасном расстоянии – тянут. они гравитируют, требуют им оставить частицу себя. «всё это было, а значит были мы» – сказал стишком про восточный базар банальность Дима Быков. если тут курсивом взять второе «были», то становится страшно и беспомощно. «были» и «есть» вступают в конфликт. но побеждает настоящее – и тайна Вечного подростка Лимонова готова распахнуться из-за этой тёмной двери, притиснутой фуршетным столом… он жив не только своими книжными отраженьями, как другие генами живы в детях своих, но ещё и в нацболах, «щенятах», что ныне вновь на передовой. и фидбэки молодого внимания, не только ментального – вот незримые поддерживающие его силы. ты нужен, интересен, недочитан – значит, жив.

сильно ли старше его Мамлеев? но вон – сидит с женой согбенный и печальный, не пьёт. а Лимонов ни разу не присел, уже часа два тут на ногах, с рюманом, и весел, разговорчив…

что такое общественное сознание? оно складывается тут прямо на глазах – кружкАми, потом кружки начинают выгибаться, пересекаться. бросают отражения свои – пятнами на стенах, застывают цитатами… и образ настоящего взмывает из реплик – Россия, война, Украина… понятно, что конфликт на Украине в каждом розоватом или беловатом кружке занимает свой неизменный багровый «кружок». поговорили и о сложностях перехода границы – по просьбе другого «посвященца» из «Поэмы-инструкции бойцам революции», что был политзэком на момент писания её в 2000-м, из «дела НРА». полувойна подселилась и в сей безопасный подвал. и вдруг он говорит:

– Да… В общем, чувствую, и лет через двести тут всё будет так же!

– Если так, то плохо! – Ни черта не понимаю, потому что скорее пьян, чем трезв: мне представляются воюющие, междоусобные республики СССР.

– Почему? – Вопрос учителя не требует пояснений, и тут я догадываюсь, что он всё ещё в тех шестидесято-восьмидесятых реалиях ЦДЛ, куда я направил мысли мэтра, среди бутербродов и литераторов… – Да хорошо!

– А… Ну, тогда хорошо…

решаю всё же чем-то зажевать красное винцо, чтоб замедлить проспиртовывание внутренностей, – о, капусточка, огурчики, выручайте, родные! в этот момент замечаю Борю Купреянова, с аппетитом к жизни прихватывающего мясную закусь и перебрасывающегося с Лимоновым весёлостями… видимо, те самые guts, о которых писал нам Лимонов, вводя в образные закрома заграницы, – вполне буквально определяют стойкость и годность литератора. вот он – снова как льда кусок в бокале виски, в этой нашей компании, не спешит он таять. леденящая, трезвящая начинка… Боря-то могучий, понятно – он только что пришёл, а я уже плаваю, счастлив и говорлив. на очередной волне алкогольной эмоции праведной – ябедничаю мэтру с разухабистым матом, который здесь не воспроизвожу:

– Вот будь я министром культуры после революции, я бы эту Валерию…

– А что она?

– Да забубенила фотосессию с флагом СССР для журнала какого-то, английского, что ли. И серп и молот на попе, а ещё вверх ногами. 3,14зды сквозь него, правда, не видно. Думала патриотизм, мля – или кто там думал, фотографы…

– Да, +уйня.

– Вот пусть песенки эмигрантам поёт после революции, про самолёт, вышлю к чертям! – Отеческое одобрение на подвиги толкает.

тяжело ему, наверное, со всеми этими табунами названных и незваных сыновей-дочерей. впрочем, с дочерьми приятнее – соки жизни поставляют, источник молодости. кстати, он жарковато для дня снаружи и, тем более, многолюдного подвала одет. плечистый серый пиджак, чёрная рубашка и белая тишотка – пасторским просветом… кажется, он дождался той, которую ждал – тётушка мамлеевского росточка и осанки явилась, этакой серой мышью, поздоровалась очки в очки…

– Дим, не принесёте нам? А то уж нам туда не пробиться. Мне водочки, а вам?

– Красного? – Вставляю свои агитационные пять копеек.

– Нет, лучше белого.

страдал Лимонов, работая нью-йоркским официантом – слезами истекал по Щаповой, пока она истекала «сосной» в объятиях бородача-фотографа. работая волонтёром-официантом при нём и Елене Ща… Щупова?.. (куда там пьяному упомнить) – я почему-то счастлив. каждому – своё, наверное. и как тут перепрыгнуть дворянскую, придворную нашу карму – быть рядом с великими, но не быть великими самим? бабушкин старший брат, как и я носатый брюнет, Василий Былеев-Успенский, герой Гражданской и друг Маяковского, и сам поэт – вот так же году в 1916-м не задавался ли вопросом где-то тут, внутри Садового? может, сейчас, словно молекулярный пузырь, я толкусь в этом подвале интеллектуальной протоплазмы, чтоб прорвать прежнюю оболочку (кармы – понятие чуждое, но для краткости годное), чтобы выйти на новый уровень?

подхватываю аж три бокала, испытуя хмельную моторику. проношу сквозь круги тостующих Сергия – слаломом, успешно. обогнув колонну, разворачиваю на столике ассортимент – водочка, белое и себе красное, конечно. пейте на здоровье, Елена Шу, Щю… а я почтительно отойдю – тем более, что столько интересных собеседников набежало.

в хмельном восприятии являются почти как во сне – и тот самый Барщевский, спустившийся на шум, и Венедиктов, «хиппи волосатое», и откуда-то невысокий лопоухонький Глазьев, прежде конкурент, а ныне советник Путина, с причесоном как у трактирного полового… ну просто вся элита тут – проще вычислить, кого нет. такому дню рождения кто из современников не позавидовал бы? они даже скандируют имениннику «ура-ура-ура». и я с ними. я с ними? что общего у меня с низеньким американским сангвиником За… Зу… Зы…? волосы ещё будто с бигудей только. у Прошутинской он был завсегдатаем – точно. об этом и перебросились парой фраз с очкастеньким «рупором Госдепа». где Кира, что Кира? Оксана Пушкина она – да… на последнем «Народе хочет знать» я поцеловал её прощально, плачущую тихо – случайно в самый микрофончик, приделанный к лицу. с каждым тут найдётся тема для разговора – подвал узок, но круги широки…

Роман встал из-за стола своего и поверг в радость за недалёким столом сидящих Мамлеевых, хотя уже пару часов они сидели от него в двух метрах – а тут такая встреча! герой и голос глубинки – Россия Вечная, тараканы запЕчные, обречённые Елтышевы… подтверждение и непротивление России Мамлеевской – в корне противоположной России Светской, выславшей его, диссидЕда… но я забыл – круги тут широки и винопОй общий, не кусаться!..

Михась спеть готов – со своей почти шнуровской мандалиною. мы все – внимание, хмельное незапоминание. в прошлом мае пел постмодернист лучше, и баба была при нём кстати: «Мы с тобою тут епёмся, лежим-лежим, а за окнами бушует режим-режим!». вихри болотные, эхо – братья мои левофронтовцы сидят, а этот иронично напевает. банальная рифма лежим-режим отсылала с матом в детский мультик, в другую реальность мою, сибирскую и нежную… хорошо им тут, успешным. желая высказать остроумие, настиг я за мамлеевским столиком Мишеньку, как медведя та Машенька:

– Ну что, фашизм-то действительно прошёл?

– Я б тебе въепал прямо здесь, за отрыжку Сорокина, да слишком Сергея уважаю…

– Ну, мы тоже не лыком шитые, – ответил медленно отходя…

точно: была фраза в интервью днепропетровскому журналу. что поделаешь – Захар-то только грозится за «совок» карать усечением языка, а я реагирую сразу. словом – на книгу, на «Мультики», слизанные с кенкизиного «Заводного апельсина». ишь ты, «на излёте совка»! назвал нашу родину бранно – получил сдачи. впрочем, на этих фронтах нам мир не нужен, новый реализм всё равно победит, со мной иль без, но «красные отряды – отплатят за меня»…

деловая дама от Лимонова ушла, призраком Пелевина явился Сибирцев, тёмные очки не снимающий даже в тусклом подвале. пока не отвлекли, улучая миг, я из последних сил разума прагматизировал момент в общем гаме, на ухо под дугиным очков:

– Мы тут книгу к пятидесятилетию Егора хотим… Надо бы и вам поучаствовать, там фотографии будут не публиковавшиеся, воспоминания, рецензии – поколения, что на его концертах росло и песнях Лимонова, ой, то есть…

– Да ясно. Ну так, Дим, берите из «Книги мёртвых» второй, нового не напишу…

– Это, кстати, та книга, товарищ Сибирцев, что ваш Рипол не взял!..

– Эх, Дим, если б ты знал, сколько он ещё не взял, – Сибирцев спешил перейти к собственной прозе и тотчас увяз в ней, мы как-то дружно с Димоновым, то есть, ну, ясно, воскликнули «Ну, чем кончилось – сюжет?!»…

нашлось место и для размышлений о стиле, хотя новых рюмок Лимонов разумно не просил – где останавливаются учителя, ученики продолжают ломиться. как же не выдать реверанс отцу-вдохновителю. Он: «Что за радикальный реализм?» Я: «Ну, Сергей, двухтысячный, и я, радикальный – ссылаясь, конечно, на вас»…

возникла дама – вероятно, из глубин антикварного прошлого, в которые погрузился подвал под весом вновь прибывших соседей по лимоновскому поколению. дама с вуалью и дорогущим фотаппаратом нарисовалась пока я отходил за новым, последним среди парбокалом красного, встретил Игоря Волгина в обнимку с двумя студентками (на переделкинской даче он и спит, поди, так же). лицо моё явно не выражало интеллигентности уже, поэтому на вопрос Волгина Сергей спешил его развеселить: «Это мой пьяный друг»… переход из состояния «это мой друг, писатель Чёрный» в нынешнее занял менее часа. и это не предел.

в таком состоянии лучше всего поработать конферансье, благо лакейские функции выполнены. вот Алиса на поклон подошла, глядит на неё Эдуард и чего-то им не хватает, заминочка. ну, я и бросился знакомить да рассказывать, что это чёрная жемчужина Кавказа, что именно она приняла в блёкло-жёлтом доме две тяжеленных пачки рукописи первого романа моего и отдала потом В. Гусеву, который тотчас жахнул штамп словесный на первые страницы «постмодернизм», печатать в «Московском вестнике» не стал (впрочем, взорвало бы журнал от таких объёмов). и спустя годы – она же первой поздравила лонглистера словами «рукописи не горят»… звезда Кавказа любит комплименты, глаза её разгораются от них, как костёр от ветра, это уже не та скромная секретарша Гусева, но что-то высокомерны вы стали, жемчужина, на Кропоткинской вечером встретились и даже не заметили, а ведь Хропотхинская это, где самая хулльминасыя романа…

повернувшись к Эдуарду, я застал нежный взгляд дамы в одеянии времён, когда была великая Эпоха. глаза карие, как перед исповедью, забраны крепом, лаконично выпущенным из-под красной шапочки-таблетки, шапочки на булавочке. фотографиня – самое подходящее ей имя. действительно, этакая графиня дэ Цэдээл. она фотографировала нас – на самом деле «снимая» только одного. ведь и Моррисона, кажется, «сняла» однажды фотодама в собственных мехах. в свете такого взгляда приятно находиться чисто физиологически – приятно обманываться, что немного притяжения для него приходится и с твоей стороны. но снимке на пятом (о, это же мой миг славы, я с бокалом красного и с Лимоновым!) понимаешь, что так экзотично кадрят тут точно не тебя. это во взгляде её, словно вздыхающем – она и на самом деле вздыхала тихонько, «вздыхала по нём». лет ей чуток за двадцать – костюм слегка взрослит. дама крепкого, годного для всех позиций и экспозиций тела.

– Девочка, чего ты хочешь от меня? – начал догадываться Лимонов и потянулся за тонко нарезанной ветчиной…

– Лимонов её хоочет, – со сплетническим смешком шепнул я Боре Куприянову, словно репортёр топовую новость, и Борис успел одобрить, мол, почему бы не хотеть, самое время для исторического события, и мы соучаствуем…

рваный и длинный кусок ветчины (эту нарезку ещё салом называют, хотя там мяса больше, чем жира) начал погружаться сверху вниз в рот фотографши. этакая проверка: если не только пофотографировать хочешь – подыграй. верен Эд богемным традициям. метафору я разгадал не сразу, а только на втором или третьем куске. он хотел бы погружать ей в рот другое, собственное мясо, тёплое и твёрдое, в прожилках… за этой картинкой стал наблюдать весь зал, и я даже предложил её же аппаратом запечатлеть, но дама тихо ответила: «Сама не фотографируюсь».

метафора, конечно, была шире – вот, мол, как я вас всех кормлю с рук, щенята и сучки… голос Лимонова, маленько ослабленный годами, но поразительно похожий (интонациями) на голос другого Эдика, моего дяди, художника, так и звучал ехидным вопросом к девочке. дядя мой, полуполяк Кржипов и внешне дико похож на него – но постарше, тридцатых годов рождения, и таких поклонниц не имеет, хотя срисовывал прежде и покраше…

хочет фотофемина, востребован! вот она, его власть!.. не носатого меня, не долговязого и белокожего карася Михася, не насупившегося водочно сибиряка Ромыча, не крылатого воронёнка-смуглеца Сергея желает дама. ну и, конечно, не популярного прежде у дам, «позволявшего себя любить» Бабурина, не многодетного Хлазьеуа (это Зюганов всё его рекламировал с таким прононсом). не за тем пришла и не с теми уйдёт – не за внешность, стройность и скорость эрекции они любят, нет! но сколько десятилетий и сколько десятков книг надо прожить, написать, а самое сложное – издать во всеуслышание, чтоб фидбэк тебя настиг. чтобы такой вот томный взгляд из-под вуали нащупывал и вытаскивал из толщ подземных, из кругов подобных – именно тебя. годам к семидесяти, в год по книге если – да, путь эпигонов нелёгок, как же долго надо жить писателю!.. Маркес нам примером.

дожить до мелких морщинок у рта, дожить до дантиста, дождаться съёживания кожи, пока звериная кожа на конвейерах обтягивает тысячи экземпляров твоих книг, – вот что значит дождаться литературной популярности по нынешним скоростям мира. это каторжный труд – обывателю праздным кажущееся писательство. ни дома не иметь, ни семьи, но быть гражданином мира – но быть нужным читателю, и где нужен – пускать корни, включая корень, который «отец миллиардов» по Джойсу…

как маслянисто сиял он в Нью-Йорке, ещё упитанный, распираемый гордостью Лимонов – вот, совочки, у меня-то получилось! однако эти фото сделаны ДО бегства Елены. и после все испытания обрушились на тот упитанный очкастый лимон, выжатым сделали, заставили включить осмос в буржуазном обществе, жирок советский подрастерять и всасывать подлые законы каменных джунглей. и полюбившие тут его за эти испытанья – полюбили и за анал и за орал. когда он об этом с того континента заорал: как плохо, как неуютно там нашему советскому баловню (опровержение фотосессий всей этой благополучной эмиграции в плащах и с зонтиками, с Шемякиным и Щаповой) – но долго добирался этот крик… может, он всё выдумал – но вы именно через его же текст судите, вы в его власти с тех пор, включая недоброжелателей. был Крис или не было Криса? а, может, это лишь лёгкий шифр для слова «кризис»? да и что они все значат, недоброжелатели и подозреватели, когда является такая фемина и – благоговейно хочет?..

паузу после публичного кормления фотофемины я заполнил сюжетным вопросом:

– Что, издательница так и не пришла?

– Почему. Всё состоялось, вы ж тут были…

так это ей я подносил винцо! ей, которая динамила-динамила полгода «по рекомендации Сергея», а потом моей второй, пуще лимоновщины порнографической, книге вынесла приговор: «Нет у нас для вас пока подходящих серий». это, конечно, была формулировка для лохов. при развитии телефонного разговора издательница отфутболивала уже подальше: «Вы как-то сразу возникли – вам сперва нужны журнальные публикации, можно в „Знамя“ попробовать, я помогу…»

ни фига себе – после лонглиста Нацбеста я «сразу возник»! да-да, в изданной не АСТом, в итоге, а родным ОГИ книге есть подобный эпизод – общение с Жанной Голенко из блёкло-жёлтого дома, закончившееся явлением на столе Алисы той самой рукописи… я-то, наивный искатель издательства, – не распознал профессиональное лицемерие Елены. усидчиво ждал, писал потом на мэйл – мол, общались ли с журналами?.. и это вот была всемогущая хозяйка экслибриса кассовых серий, перекупательница прав и провайдерша Захара? по голосу мне рисовалась офисная, хоть и немолодая, но властная курящая брюнетка на каблуках, а вышла из-за колонны обтекаемая светлая мышка в очках, с причёской и волосами точно как у этой космонавтки, которая в Думе-то, Осовицкая… уж как тут не напиться!

the winner takes it all: Лимонов незаметно удалился с феминой. фотосессия их ночи в режиме автосъёмки на её дорогом аппарате вышла бы поинтереснее похоронного марша в «клипе» с Катей Муму. вероятно, дама о таком и мечтала – превзойти предшественниц…

thе looser drinks it all: красное ещё на мою долю осталось. и тут как раз Сергей, добрая душа, предпринял попытку меня социализировать по месту нахождения. никуда со своего столика не уходивший Мамлеев с женой – как будто скучали. а тут – такой подарок, хоть и подвыпивший, но снова «писатель Чёрный». Мамлеев, надо признаться, всё же обладает каким-то мистическим или в том роде чутьём. я ведь не ношу никаких опознавательных коммунистических знаков – но сколько раз мы ни встречались, он глядел на меня подозрительно, как белогвардейцы (из вдумчивых) глядели на идейных, но безмолвствующих на допросах красных.

тему, впрочем, я нашёл: Губанов. он же его знал и, наверное, жена… но почему-то всё общение вышло односторонним – тот самый, по-губановски захлёстывающий, переполняющий «сердце поэта» (печень) поток красного вина, бил теперь речью, не унимаясь. Мамлеев только скорбно и внимательно молчал – автор предисловия к изданию в сиреневом кафтане. чем больше он молчал, тем больше я говорил – явился девяносто четвёртый год, круча алтайская, русский бард Кирилл Косаковский читает мне «Квадрат отчаяния» в автобусе, пока шофёр лавирует на том же ландшафте, на каком стрелялись Лермонтов и Мартынов… квадрат стола, однако, при этом захлестнул поток опрокинутого мной вина. как это вышло, я и не заметил – и не запомнил, отчего так резво и отчаянно вскочила супруга Мамлеева, то ли пятясь от наступающего, как на карте Гражданской, красного вина, то ли от красного меня, ведь не мог не проговориться… звон бьющихся бокалов довершил перформанс – думаю, это был первый и последний случай общения с Мамлеевыми, не работает красно-белая формула. может, рано Проханов ушёл…

однако сотрудники подземелья успокоили: оставьте, мы всё уберём. нельзя же прерывать писательское общение. Мамлеевы расстроились и растворились, зато явился Емелин. выпили и с ним – уже баночного пива, так как вино кончилось. «я твой вечный должник» – замечательный повод выпить. да, предисловия к стихокниге, как Мамлеев Губанову – не родил, не родил, хоть я долго просил, так и родился концептуализм двух пустых страниц… впрочем, сравнение некорректное, пьяное. в довершение парада писателей явился и тотчас уснул Дмитрий Данилов.

причём именно за тот стол, что прежде видал Романа, а затем Емелина, Андрея Иванова (кажется) и меня. каждый в сей праздничный день весны являл пёстрому залу что-то своё. Михась – песенку, я – дебош, Лимонов – кормление фотобабы с руки, Данилов (почему я всё время хочу его Данилиным назвать?) явил собой утОрканного горожанина (как вам мой новоприобретённый сибирский диалект?). покрылся, бедненький, испариной во сне хмельном. как я тебя понимаю, тёзка! тяжёлый день отца семейства, пара рюмочек по радостному поводу, и – хлоп, конец фильма!..

между тем, всё выпив и сожрав, младые и не очень литераторы переместились за один стол у арочки близ бара. человек восемь всего, сюда б и самовар подошёл. Данилов пробудился от одиночества (шум речи перестал убаюкивать вблизи) и тоже к нам перешёл. майка – заношенная, реалистическая серая тишотка, – на влажном толстячке Данилове была с какой-то щемяще-девяностой надписью. то ли Colins, то ли что-то такое джинсовое… помню, почему я ревновал к этому дяде с иудейскими глазами: Саша Мухарев, мой днепропетровский провайдер, хвалил и имел его книгу о городе. а Саша человек бедный – плохую книгу не купит. и тоже потому ревновал, что новый реалист, но не из нашего первопролётного косячка…

как-то сгрудились мы возле одной светловолосой девушки. хотя рядом сияла брюнетка Женечка, устроившая прежний, прошлогодний праздник писарЯм-дуралеям… но что поделаешь: мужиков, особенно хмельных, тянет на свет – как ммотыльков. Данилов, истинный эмпирик, принялся даже перебирать толстыми сардельными перстами волосы дочки писателя. так она дала нам понять, что мы ей не интересны. мол, знаю вашу вшивую породу, скучны вы мне, а муж мой – технарь и вратарь… Данилов, между тем, начал что-то внятное говорить и был местами интересен, но сон и город забирал своё…

тостуемый расплатился за бой посуды – который я, кажется, повторил. мы зачем-то компактно сели в предбанничке, словно в метро, друг напротив друга, действующие лица и верные друзья – пишущие о городе и пишущие о тех, кто пишет о городе. подождали именинника. мы верны друг другу – и Женечка, в этот раз меру знавшая, поедет с нами по настоянию Сергея в неизменный финиш наших ночей, в «Пушкинъ». глазастая брюнетка год назад вот в этом зале, который проходим, в верхнем поздравляла меня с многолетием, да-да, застолье устроил мой трезвый друг с нею на пару. а я беден, как невоцерковлённая мышь, покусанная мышью-издательницей.

мимо швейцаров-старожилов мы извилисто продефилировали, и я вспомнил, как год назад Сергий отклеивал меня от Женечки: «Не трогай мою бабу!». люблю я прямую речь и новреалистический натиск!.. вся наша молодь погрузилась в откуда-то скоропостижно взявшиеся джипы, прибыли в «Пушкин», откуда я поспешил сбежать чтоб не повторить недавнего новреалистического загула – сутки пришлось отсыпаться…

а Лимонов-то в это время не спал!с фотографиней…

Бадьян-трава

(сон и рассказ)

прокрадываюсь в школу через вторую дверь, которая справа – чтобы миновать охрану. это сейчас происходит, раньше охраны не было (мы сами были охраной, когда дежурили, в старших классах). дверь эта обычно запасная, зимой её открывали, чтоб ближе было на спортплощадку на коньках выбегать. пролизнул вслед за учительницей и младшеклАшками, даже не пришлось рукой дверь перехватывать…

теперь надо по лестнице быстрее наверх, выйти из зоны видимости охранника, а это только первый этаж. спасает внешний вид, худоба – вполне, наверное, школьник. в общей суете перемены не выделяюсь, поднимаюсь. что-то долго делаю в классе химии на четвёртом этаже, что окнами выходит на спортплощадку и примыкающий к ней глухою стеной Институт США и Канады – наверное, целый урок провожу там. но это не урок, словно всё за витриной, что-то тут достроили, изменили, больше стало цветов, меньше стен, а рамки у витрины чёрные, из нового материала. выхожу, продолжаю осматривать школу.

всякий раз это пространство будит тревожность, словно лежавшие на неправильном боку часы кто-то перевернул, и они затикали снова, с того часа и секунды, на которых остановились. даже не тревожность просыпается, а те временнЫе ожидания, мечтания, надежды, которые в этих стенах накапливались – в движении взгляда по окнам, в выглядывании на околоарбатский пейзаж, на верхние контуры Дома полярника… ученическая эта лестница, тут меньше шансов встретить кого-то из учителей, а только они меня знают. лезу наверх по ступенькам, напоминающим колбасу, покрашенным по краям зелено. да, стены наши высоки, наша гордость, паркет уже лакировали много раз, он потемнел, заматерел. верхняя лестничная площадка – самая желанная, там мы, перестроечники-троечники, курили даже, вот до чего распоясались… за дверью чердачною слышен был только голубиный говор, а шагов учительских снизу – ни разу. нет, теперь тут – дверь, как в «обезьяннике», зона уединения исключена. надо бежать.

бежать от бесполезности, а не от страха встретить – нет, не как в обычных снах, когда рука слегка придавливает сердце, а снится нечто ужасное и организм выбегает из любого сюжета, чтобы сменить бок… бежать – от понимания, что здесь не может быть её, что самое это движение детей, сама «реальность»… нет, конечно, не реальность, школа просто, сама школа – не содержит Её. сбегАть по лестнице через две ступеньки легче, чем подниматься, но именно это привлекает внимание – не ученическое, наверное, движение. так выдавливает, вычисляет время лишних обитальцев. так не выдерживает сон слёз. но только здесь я могу выплакаться – я же мужчина, мне скоро сорок, не плачем мы наяву…

снег, наверное, там снег, в него бы уткнуться – я с каждым шагом реву всё сильнее. выбегаю из той же, правой, а теперь левой от раздевалки двери. и давно забытое, потерянное детское ощущение просыпается: кажется, что только плачем, откровенным, громким можно помочь. там есть правда, в этих слезах, и только в глубине сочетания бессмысленных звуков – в глубине слияния воя и слёз можно укрыться от мысли, что Её нет вообще. последняя мысль и картинка сна – милиционер может задержать за такой экстренный, отчаянный рёв возле школы, может подумать, что внутри убили кого-то…

нет, не убили. проснулся… из сна сюда, в постновогодний полдень просочилось только несколько слезинок. последняя лишь начала стекать – живая вода правды, соль сна. Таня Бадьян её звали, умерла от передозы она. причём более десяти лет назад, я и не знал, когда вплетал коротенькой ниточкой её в роман – строкой, секундами. а её времени, её жизни не было уже – сообщил лишь после выхода книги одношкольник, подытожил. я же упоминал… только так и узнал.

это отчаяние посещает именно во сне, в этом промежутке между бытием и небытием – в задрёманном полубытии, из которого отдохнувший мозг стремится выбраться. здесь нет помощи рацио, не работает на полную мощь размышление, но длящееся переживание зато многое объясняет. непрожитая, упрекающая реальность, не наставшее время – настигает в том пространстве, где было оставлено. в лестничных пролётах девяносто первой.

знаю, так ещё сигнализирует организм, что хватит спать – а выспаться мечтал последние два месяца… но не стоит себя таким циничным считать: даже для сонного сознания не всякий побудитель слёз подойдёт. это странное желание выплакаться рвётся только из самых личных, интимных, как принято теперь говорить, сюжетов – и там, где что-то недосказано, недожито. я не знал, за чем, а точнее за кем иду, проныриваю в школу. даже сбегая вниз по лестнице – ещё не ощущал всего рвущегося из меня наружу гула отчаяния. словно колокол, накопивший колебания, но как бы крышкой закрытый…

Таня – имя несчастных. Бадьян – фамилия странная, трАвная, из тех, что легко передразнивать-рифмовать в школе. будь она замухрышкой, точно бы гоняли – не ограничивались бы только дразнилками. но она – красивая, русоволосая, с внимательными глазами, не допускающими никакого негатива. и ещё губы, широкие – созданные для улыбки и расцеловывания, нижняя побольше, ею легко обидеться. младше меня на два класса, да, как и полагается. и заметил только когда мы учились в предпоследнем, девятом.

здоровались на лестнице – вот было наше главное общение. всякий этот раз я словно бы замедлял время, вглядывался в её светло-голубые глаза, переводил её улыбку, трактовал и взвешивал… носатый брюнет, длиннохАйрый парень. тощий и смугловатый, а зимой зеленоватый за отсутствием загара. нравился? может, просто как старшеклассник, статус…

очень добрая и тоже вдумчивая в те секунды, что мы встречались на лестнице, – она окрашивала дальнейший урок в голубой цвет своих глаз, полупрозрачный, манящий какой-то стихийной, водной силой. казалось, сделать ещё один шаг к знакомству уже не только на уровне приветствия – легко, легче уже, совсем просто. но надо ещё немного поприсматриваться, поздороваться…

нерешительность, подростковая болезнь – вы верно поставите диагноз. оба девственны – как же ещё? восьмидесятые ещё не выпустили нас наружу. и кто должен делать первый шаг, на ступеньку ниже, к ней, или выше, к ней же – как не старшеклассник? а он всё с электрогитарами и рок-одноклассниками шастает наверх, в актовый зал. вот бы она туда зашла… но стесняется, да и не слушает музыку такую. нет, кроме этих ступенек, никакой иной территории, где мы могли бы поговорить. а какие слова кроме всех видов приветствий уместны на ступеньках – ещё?..

«Таня-Таня-Таня» – думал, прилаживал её имя к воображаемым ласкам, перед сном. сны были тогда не в пример нынешним торжественные и клиповые, часто завершались сиреневыми салютами – весна личная и земная сигналила, что пора, пора… завышенные ожидания? девственный максимализм… капризно казалось: лишь немного она повернётся, как-то не так глянется – и всё, рухнут надежды, запросто рухнут. вот откуда росла нерешительность. но не было никого смелее и приветливее мне взглядом. впрочем, нет, была её одноклассница – вовсе безымянная. вот она – на всё готовая шалава, и наш Некрасов умудрялся её на переменах выщупывать топлесс (два её «с», правильно писать сей англицизм с двумя «с»)… карие глаза, украинская спелая краса. нет, Таня была медлительнее и умнее. быстрей всех нас созревший гиперсексуальный подросток Некрасов утаскивал на чердачную площадку свою коханочку, пока мы делали вид, что говорим или курим. они ходили вместе с Таней, подружками были. Андрюхина коханочка и моя соглядАтайка, и это тоже что-то обещало, но…

что-то всё время сбивало. каждый учебный день почти – мы встречались на лестнице, сканировали друг друга очно, а я всё пробуксовывал. то прятал новый прыщ, поворачиваясь поскорее другой щекой, то ускорялся, притворялся, что на урок спешу. спасти могла только извне какая-нибудь неожиданность.

надо было действовать через коханочку? но Некрасов с ней сожительствовал сумбурно – то в детской подвальной раздевалке, то на чердаке – когда уж тут поговорить о счастье друга?.. да и друг всё скромничал. Таня часто прогуливалась со своим долматинцем вокруг школы после уроков, жила в соседнем доме – это тоже распаляло мечты. из-за собаки казалась она мажорной девицей из семьи «выездных» – по некоторым признакам одежды, по несоветскому плащу пастельно-серого цвета, в частности. было в ней и что-то простоватое, но не во взгляде. необходимо было сбиться с этого лестничного ритма, прыгнуть через три ступеньки. некая рокенролльность внеурочной жизни должна была случиться с нами – ну, например, если она придёт на первый, апрельский концерт нашей группы или пойдёт на кинофакультатив вдруг, на Кропоткинскую, пешком, через Арбат, разговорились бы… но она не ходит на кинофакультатив, маловата пока. а как её позвать на интеллектуальное кино, которым Таня не интересуется?

однажды случилась желанная ситуация – мы прогуливали урок, и я утащил их слушать нас вдвоём с Щиголём, вокалистом школьной рок-группы «Отход». над спортзалом, на лестнице – горланили наши песни под две акустики. и даже свою песенку исполнил – «Мы играем в любовь», много баре там было, группа в репертуар не взяла… но зачем, зачем с ними (Таней и коханочкой) была жгуче-восточная Анджелла из нашего класса? своим монголоидным восторгом и темпераментом она не давала нашим с Таней ритмам синхронизироваться – сердечным, мысленным… только взгляд Тани помню – может, уже даже и восхищённый чуть-чуть. но снова такой же молчаливый, почти грустный. и даже аплодисменты – как лепестками, деликатные. страшно было петь это при ней – как будто что-то о любви я знал, смешной романтик, нарочитый старшеклассник.

вот-вот могла схлестнуться, сщёлкнуться, собраться как модный тогда кубик Рубика – наша головоломка. мы частенько, по графику, с одноклассниками дежурили внизу, на первом, весь день – то слушали магнитофон, то сами пели, то белые мусорные баки из столовой волокли. но тут Таня, скорее, сторонилась – зычные забавы старшеклассников исключали присутствие нежности, хотя я каждую секунду держал про себя, как проект, как надувной игрушечный «язык», нашу с ней встречу без посторонних. вот-вот развернётся предчувствие-сюжет, район её распахнётся, и не только район… мечтать иногда вредно. и даже казалось – чем нахальнее и разухабистее будет проходить наше дежурство, тем больше шансов втянуть её каким-нибудь неистовым сюжетом брожений вокруг школы, в роман. но не было ни опыта, ни…

впрочем, пустОты весна всегда заполняет. встреча случилась вне школы – не с ней, в марте, на каникулах. со школой юного географа МГУ я поехал в Карпаты, и там на фоне весенних ручьёв познакомился с копией Тани, только постарше на годик. глаза её сияли менее прозрачно-голубым. и максимум, что мы себе позволяли с Юлей – пообниматься и поцеловаться, и то чаще в щёчку. маленькое, упитанное, но неприступное тельце Юли Валовой ждало ещё марш-броска ко взрослению и поэтому исследовать себя не давало. взгляд мягко-голубой из-под русых волос, и даже веснушки, как у Тани, – укором школьно-несбывшегося настигли меня на пограничных склонах весны девяносто первого года. по прибытии в Москву Юля сплела мне феньку – из голубого, розового и чёрного, цвета сам выбрал. Юля пару раз навещала меня в школе (как же! показать свою подругу одноклассникам, похвастаться!) – Таня, наверное, заметила… платонический роман наш с Юлей, однако, растаял летом, на следующей практике – по причине отсутствия углубления, – но феньку я ещё долго не снимал…

в сентябре я пришёл в школу совсем другой (и в другой, по сути но не по букве, стране). мягкий ёжик волос, отросший за пару месяцев после стрижки «под ноль», отличал не в лучшую сторону. на второй, осенний концерт «Отхода» Таня тоже не пришла. и снова, последний мой учебный год, мы регулярно здоровались на левой лестнице. только здоровались, и всё безысходнее…

но из школы я не ушёл – девяносто первый сменился девяносто вторым, волосы отросли, и, никуда не поступив в отличие от всех одноклассников, я вернулся, словно второгодник, в родные стены. похлопотали за детину своей программы Зинаида Николаевна и Галина Николаевна – а то вообще с дачи уезжать не хотел в сентябре, октябре… перекатывал угли в печи, привыкал к холодам. мама не настаивала на возвращении, но волновалась, и потому рада была привезти эту весть – что хотят видеть… Николавны вытащили, в домике напротив консерватории, на улице Герцена поговорили – о том, что лучше мне быть публицистом, со своей-то любовью к контрастам, и (затем уже – о, советский такт интеллигенции!) о том, что можно поработать в школе лаборантом. в глаза отвык тогда смотреть, одичал пораженец, всё на угли смотрел в одиночестве, – поэтому в узком кабинете филиала Психологического института я общался очно исключительно со свежей фотографией на уютной стене. Ростропович, приютивший на плече спящего солдата и поддерживающий его АКСу – трогательно, демократично. воистину диссидентствовавшая и не очень интеллигенция тогда решила, что вайнеровская Эра Милосердия настала, что Ельцин с триколором и Гайдаром это именно её власть, и дальше будет только хорошо…

настал вскоре и наш с Таней час – причём буквально. именно столько времени мы провели вместе в половинке тридцать четвёртого кабинета, но этому предшествовало и зачисление на работу, и многая суета с перетаскиванием и продажей книг, описанная в другой книге – первом романе… Таня встречая меня на лестнице теперь приятно удивлялась – как будто мы оказывались в школьной вечности в тот миг, когда соединялись взглядами, и учебные часы не были властны над нами. а однажды ошибившись дверью – Таня просто вошла в мой кабинет. так бывает в мечтах, но здесь – признаюсь, когда у них шли уроки в соседней половине кабинета (из-за чего все ошибались дверью – номер-то один на двоих), я норовил ей показаться, и… спросив, где будет обществоведение, она было ушла, но я успел пригласить её – после уроков, навестить…

нет, она всё же вошла, и я успел раствориться в прекрасных глазах – это всегда происходило помимо моей воли… и зачем-то (куда денешь этот придурковатый подростковый форс?) пообещал угостить Таню травкой. знаю, откуда произрастает подростковая наркомания: обещая кайф, влюблённые просто стесняются предложить его в виде собственного естества. надо обещать не затяжку дури, а поцелуй… но соображать бы, знать бы всё это тогда.

тяжёлая, в коричневом дерматине, металлическая дверь, одна из немногих таких в школе – закрылась за Таней, но она зачем-то притащила с собой подругу, ту самую коханочку. она уж и не вспоминала о Некрасове, а он, должно быть, запомнил хотя бы её бюст. мы сели по разные стороны парты и я, притворяясь опытным забивальщиком косяков, стал много говорить – на самом деле много нервничая. момент это был желанный, но я сам отравлял его окольностями, да и Таня не решилась прийти ко мне одна, хотя звал-то именно ради… за стеной, в комнатке, где прежде хранились «калаши» в сейфе, меня ждал компьютер и рабочие дни без Тани. и частый в эти дни на этот компьютер визитёр, азербайджанский выпускник с фотопорнушкой на дискетах – а здесь… здесь ждала реальность, которой я не мог сказать главного, пускового, которой я не смел коснуться.

безразлично затянувшись слабенькой анашой, Таня подошла к окну и прилегла на подоконник животиком – так все выглядывают в школьные окна, возле которых прежде не оказывались. показала хвостик своих русых волос, забранный в болотного цвета широкую резинку. увидела вблизи, жёлтым углом – свой дом, а я увидел очарование её ягодичное под шерстяной, недлинной юбкой, какой-то плюшевой цветом. все тогда носили тёплые полосатые гетры, отголоски аэробики, сочетали их с такими зимними «мини»… лёгкая склонность к полноте нисколько не портила юную, неприкосновенную Таню. но мне надо было продолжать развлекать подругу, и ничего, кроме болтливой суетливости да потягивания косячка, чтоб не потух – с моей стороны не происходило. может, Таня ждала чего-то именно тогда – ведь это был открытый соблазн. но зачем нам была нужна рядом подруга-коханочка?.. прежде она могла бы нас сблизить, но теперь мешала сближению.

слова тут тоже помочь не могли. год назад мой многоопытный друг Дубровский со Смоленки советовал так охмурять одноклассницу Гордякову – мол, как отклячит в классе попу, ты погладь и скажи: «Вот это Жооора, мой сосед, вот это срааазу я приметил». шутка своей солдатской грубостью не годилась даже для не самой утончённой Гордяковой, а уж для этого случая… не случающего… очертить это манящее совершенство, этот мягкий магнит – главное коснуться, а там уж заговорим!.. пусть даже оттолкнёт – но отрицательный результат всё же результат, можно что-то думать дальше. можно позвать на видеофильм – вот рядом с Таней стоит телевизор «Горизонт» с подключёнными к нему двумя видакАми, на которых мы переписываем учебные фильмы, можно что-нибудь показать ей…

нет, все слова наши, ещё и с помощью коханочки, – уходили в область попсы и такой ерундистики, которой отговариваются и места в памяти не оставляют. докурив косячок на троих, мы разошлись – и не потому что боялись визитёров, я точно знал, что все мои два начальника ушли. разошлись мы из-за неразрешённости всё той же – как будто наше время ушло, и размагнитились мы, и никакие слова, ситуации не могут вернуть магнетизма. виновато, конечно, моё актёрство – попытка играть этакого нарика-анашиста, мастерски набивающего и раскуривающего, всё это от отчаяния, от неловкости, неспособности притянуть к себе Таню чем-то иным. там были свои хитрости, в этом анашизме: можно было бы предложить затянуться по-цыгански, это когда из губ в губы переходит дым. но это возможно было бы вдвоём лишь, без коханочки. и как было глупо высматривать приход кайфа в эти глазах, в которых я мечтал увидеть взрыв первого совместного оргазма… я конечно позвал снова – велел навещать, но Таня не приходила, она растворилась во времени – уже не нашем, всё более чуждом.

прикосновение могло бы прорвать пелену взаимонепонимания и даже боязни – хлынула бы нежность, началась бы история, увлекли бы переулки – Мерзляковский, Скатертный… но мы остались на пороге: я на пороге полукабинета, она – на подоконнике. иногда эти переулки снятся мне в параллельном измерении, как принято говорить: там обнаруживаются новые старинные дома и дворы, в них должна жить Таня, но она даже там не живёт.

эта шутливая тогда, игровая внимательность к наркотикам – оказалась роковой. как прошли её девяностые, я не знаю, но нулевые обнулили её жизнь. в каком вузе и в какой ситуации случился Танин передоз, я не знаю, но подозреваю, что какая-нибудь любовь к этой трагедии всё же привела, она притягивала любовь, хотя и боялась её…

жизнь, к которой я так и не прикоснулся, но прикоснуться хотел – оборвалась. я мог изменить ход её и своей судьбы, но не решился, не рванулся. и за это реву во сне, и поэтому, возможно, все мои любови не смеют долго жить – мной пренебрегают, на меня не решаются. прорыв ласк сквозь надуманные преграды, взаимолюбование с Таней – не случившиеся в начале девяностых, – превратились в нарыв, и вскрывается он только плачем, вытекает слезами несбыточности во сне. нет, там не ощущаешь ответственности (высшие психические функции почивают), но чувствуешь животную, детскую, девственную тоску – эту самую несбыточность. вину живых перед неживыми. там некогда и нечем подумать, что все линии и объёмы, всё непознанное мною, не расцелованное Танино тело, умственно-чувственное мироустройство – утратило свою конкретность и вообще материальность, она осталась эйдосом, связанным с топосом и хроносом… и с лоботрясом, подразнившим её травкой на заре расшатанного времени, и – получившим известие о смерти её на игле, как расплату.

то, что можно взять в свои руки – надо брать. хватать груди, взвинчивать соски, воспроизводить себя и свой восторг в любимых глазах, отражаться! нельзя отдаляться – это и есть энтропия, попадание в полон к времени, которое работает не на нас. далее будет только обман и лицемерие вместо любви (этому не хочет, но учит подростковый максимализм, увы), а магнитить уже не получится, как на старте – порастратится магнетизм. чем непонятнее будущее, тем смелее надо тянуть его к себе – пусть бы любовь наша и не вышла долгой, но открытие, цветение двух девственностей в данной разок (или два) весне, должно было сбыться. ибо несбыточность чревата небытием.

не знаю, чем пахнет бадьян, но для меня это точно запах отчаяния.

Турецкая свадьба

(вояжизнь)

жена, тёща и невеста отправились прихорашиваться. это запланированные процедуры на два часа. я остался с малюткой в номере. на экране плазменного настенного телека, висящего напротив занимающей почти весь номер двуспальной кровати – синие смурфики, говорящие смешно на непонятном языке. надо дождаться выглаженной голубой рубашки – отдал гостиничной работнице… смурфики говорят мурлыкающими голосами: мне непонятно, потому что не знаю этого языка (кажется, и не турецкого вовсе), малютке непонятно – потому что ещё не разговаривает, но понимает, и обозначает слогами многое.

глядим с моих рук за окно, там близкая и низкая зелёная кустарниковая ограда территории отеля, а за ней романтическое трёхэтажное светлое здание, похожее на детский сад. и вот на этой территории моя малютка мгновенно разглядела «у-Ухх». горку мы так называем. сам гляжу в эту детскую даль низкоэтажного города, как будто там за детсадом и дорогой – моё додетсадовское детство. обещаю, что завтра пойдём туда днём. а сегодня некогда, сегодня – свадьба…

принесла посерьёзневшую рубашку дежурная по этажу (так бы её назвали у нас на родине), сунул ей «красненькую» турецкого образца. порадовала её больше не сама бумажка, а моя смущённость. теперь можно отправляться и на обед – это в плане действий, в распорядке дня. одеты мы почти подходяще, только надо малЫшеньке надеть розовые сандалики, а мои белые тапочки с зелёным вензелем MuglaHotel поменять на велокроссовки – вернее, это такая модная нынче имитация, кроссовки не для велосипеда, защитного цвета, линялый хаки. шагаем налево за ручку по этажу, никого тут кроме нас, направо… центральная синяя бархатистая лестница, огибающая прямоугольник лифта, по ней спускаться веселее, чем ехать в шикарно-зеркальном лифте, но надо с двух сторон оберегать, страховать – встречные умиляются, если попадаются. это очень смешная ходьба и суетливая со стороны «папства», но я привычный.

в ресторане кроме нас – никого. поэтому и идеально белый стульчик для питания детский – сразу наш, и заказа долго ждать не придётся. ей овощи на парУ и водички без газа, стаканчик с трубочкой, а мне… мне их обалденного крепкого турецкого чаю. остальное из сладостей, подобающих тут к чаю как на шведском столе – бери, сколько унесёшь. этот стакан-тюльпан словно создан, чтобы не только удерживать и чувствовать из него запах чая (ржаной и пряный), но и видеть почти рубиновый цвет напитка. который мы не умели заваривать в восьмидесятых правильно (фирму «Чайкур» списали на кур)… уже почти готовы – чувствую запах, – наши овощи на пару, а чай мой, собственноручно налитый из титана, как раз достаточно остынет. подливать чаю можно бесконечно, всё оплачено. сахар – на выбор, лучше тёмный. ещё есть масло и джем в отельных микроупаковках – на зажаристый хлебушек турецкий хорошо ложатся…

чтобы не сидеть на высоком стульчике без дела в ожидании, мы идём вдоль высоких и почти до пола доходящих открытых окон: из-за жары тут днём окон как бы и нет. ветра тоже нет, поэтому картинно расставленные на столиках, словно ждущие банкета, бокалы и толстотканные белые салфетки под тяжёлою белой посудой ничто не потревожит. кажется, и тут всё застыло перед неким грандиозным торжеством в стерильном оцепенении и почтении. но пусть тарелки не надеются: произойдёт всё не здесь… можно даже выглянуть наружу через окнопроёмы. там тощий и загорелый, словно жарой иссушенный поливальщик газона о чём-то местном говорит с охранником у входной лестницы. отель маленький, персонал приходящий. девочка моя глядит с интересом незнакомки на вертлявый обрызгиватель газона. а немолодой садовник в клетчатой рубашке, который сейчас, обильно и лУжно даже, поливает газон – приехал на стареньком велосипеде. они так работают и в других, в отличие от этого приморских, курортных городках – постоянные, приквартированные садовники не нужны, но тут рады и такой работе…

наши овощи доставлены барменом на столик-стульчик. ресторанный мир, распахивающий на плазменном экране в торце перспективы иные, нежели реальность садовника – забрал нас от временно распахнутого из-за жары экрана окна. телеэкран как бы продолжает линию путешествий – Австралия глядит и соблазняет своим животным миром, какие-то турецкие красоты мелькают иногда – Памуккале… и всё это для постояльцев отеля, конечно же, доступно отсюда, рукой подать – они же, мы же должны быть вполне обеспечены для путешествий…

кушает мне на радость свою «маркУку» малышенька – беззаботно светлая, золотисто-русая в своём синем стюардесьем платьишке с полосатой матросской оторочкой (которое прислала мамина школьная подруга аж из Бостона). «кука-маркука-балям-барабука» – имеется у меня присказка из «Котёнка по имени Гава» для успешного потребления морковки. помягчавшую морковь они порезали – каждую на четыре длинных дольки, и её удобно есть ручками. кроме неё – аппетитно пахнут и кушаются «цветочки», дольки цветной капусты, светлой, как моё дитя в этом и без неё белёсом зале… для турецкого персонала моя подопечная – образец европейки, наверное, а вот я сам ближе к ним по масти и загару, замаскировался тут за месяц.

поев да попив, идём в сторону близкого холла и ресэпшна – там улыбчивая и полноватая, как большинство турчанок, девушка нам рада. улыбка не дежурная: она с нескрываемым удовольствием следит за нашими мелкими перемещениями (всякая турчанка примеряет себя к материнству, и ещё скорее всего многодетному). вот мы летаем – то есть я подхватил стюардесску свою и возле стеклянной вазы-аквариума на ресэпшне мы как бы парим туда-сюда. поздновато сообразил, что именно так нам стали заметны мелкие разноцветные конфеты в вазе. теперь мы их хотим. на сумбурном английском пытаюсь объяснить девушке, что надо как-то хитро не дать конфетки… однако понимаю, что слово «хэдЭйк» употреблять не следовало – я-то имел в виду, что в самолёте нам конфеты всё же можно, но в крайнем случае (чтоб не закладывало ушки), а так, в быту – не надо. но я переоценил свой сумбурный английский – с материнской тревогой в почерневших очах девушка поняла, что от конфет у нас головная боль, и просто спрятала аквариум под стойку… оно и к лучшему, я отвлёк полётом к зеркалу.

не верится, что утром сегодня мы выгружались тут же, и я был молчаливо зол, как вол. потому что разом зачем-то взвьючил на себя все тяжести-чемоданы, влез по внушительной лестнице – и бухнул их на рыхлые комфортные кожаные кресла фисташкового цвета… и чего злился, листая успокаивающие глянцевые журналы (вспоминая те, что дали нам самим в загсовом пакете перед нашей московской свадьбой)? такова уж семейная доля, а швейцаров тут не водится…

ждали-ждали тут во креслах, а потом нам распахнулся мир комфорта (невеста ведь заселяла не нас одних – вся прибывшая и заполнившая отель рать, её или мужа друзья или родственники, вот она и хлопотала) – в небольшой ресторации мы приземлились, словно полный пассажиров самолёт, приметили немолодую загорелую пару (тоже гостей грядущей свадьбы) и срочно заказали нашей малышеньке сок, по её требованию. на её языке – «ук». но сок был только в жестяной банке и слегка газированный… допивать напиток, непрошедший мам-контроль, традиционно пришлось мне, остальные пили капучино или водичку, так что у меня был самый яркий вкус прибытия: и кофе, и сок, почти «инглиш брэкфаст» по турецким меркам…

через коридор первого этажа тут можно пройти сразу к уличному бассейну, которым никто не пользуется, что мы и сделали с моим неутомимо познающим новое пространство, за ручку со мной топающим мини-очарованием.

густо-голубой из-за цвета шершаво выкрашенного дна, попахивающий хлоркой и похрюкивающий (сливы так работают) при малейшей волне бассейн… атрибут частных и несколько-квартирных домиков, которые наша тётя-невеста научилась тут строить руками турецких строителей по немецким конструктивистским проектам, и выгодно продавать.

мы с доченькой у бассейна, довольно глубокого, но нас больше интересуют белые типовые топчаны, которым можно повысить спинку, и таким образом получить «у-Ух», горку. конечно, я подстраховываю каждое её движение, и это бесконечно приятно, и бесконечно утомительно – но таково моё нынешнее состояние, точнее всего характеризующееся измученным не по делу словом «счастье». с частью непрерывной работы по воспитанию, сбережению, объяснению окружающего мира и введению в него я справляюсь. хотя бОльшая, основная часть – на жене, и здесь, и в Сибири, пока я по делам профессии пребываю в Москве…

в какой-то момент мы ложимся рядом на топчанах, как бы загорая (миг прикрытых глаз, когда остаются лишь звуки незнакомого города, здесь скорее напоминающего село, хрюки-всхлипы воды и звучащая и золотовласо пахнущая моя малышенька). однако она не желает просто валяться, горкой становлюсь я сам, а затем мы идём вокруг бассейна, я снова в согбенно-огораживающем с двух сторон положении, ведь рядом хлористая голубая глубина. даже на жёлтой ванночке, что осталась в Томске, есть значок, требующий непрерывного визуального контроля за ребёнком пока он в воде, а уж вблизи такой воды… тем более.

помню свою отвагу и одновременно оттеснённый страх, когда в Коктебеле, года в три моих, случайно-знакомые мальчишки в первый же или второй день пребывания уговорили меня перелезть лиман по техническому мостику (руками держась за какие-то ржавые трубы, и ногами ступая по ним же, покатым, уже такими же дурачками отполированным). внизу в зеленоватой воде плавали утопшие ежи, и я думал, что родители, в данный момент сидящие и блаженствующие на пляже левее корабля «Алые паруса», и меня не наблюдающие, такого рейда не одобрили бы: плавать я ещё не умею, лиман глубокий и вонючий, наверное. мальчишеские забавы, однако, прошли успешно – бросание камушков в несчастных ежей-утопленников с редким попаданием было недолгим, и назад мы перебрались тоже благополучно. ох, уж эта детская стадность, подхлёстываемая «на слабо»!..

нет, хорошо, что она у меня девочка, и таких рисков в программе самодеятельности её будущих подружек не будет, надеюсь… подняв взгляд от площадки наших забав, вижу, как условно отгорожен подстриженным кустарником бассейн от дальнейших территорий, гостиницей не являющихся. далее – совсем низкоэтажная окраина частного сектора и за ним лесистые горки. туда ведёт каменистый склон, типичные (у нас встречаемые в качестве комнатных) растения породы кактусовых, и склон этот перемежается дорогой, по которой редко пылят совсем не вписывающиеся в прямоугольно-комфортный мир отеля автомобили. такие тут не припаркуются, это автомобили окраинных жителей, селян: встречаются и наши экспортные «лады», «восьмёрки» даже, которые у нас давно отслужили, но чаще это старые, с ржавыми просветами фиаты-универсалы. не джипы и седаны, что вальяжно экспонируются возле лестницы гостиничной…

отгораживая собой от бассейна мою пешую путешественницу и непрерывно её чувствуя рукой, я всё же улучаю миг, чтобы вглядеться в мир старой Муглы с нашего европеизированного островка. по извилистой крутой дороге, где медленно оседает пыль от проехавших недавно легковушек, поднимается старушка, согнувшаяся под каким-то чёрным, объёмным мешком. в лучшем случае там сено для её домашнего скота, а может – запас продуктов на неделю. старушка укутана по-мусульмански во всё мрачное, и к нам поворачивается всё более спиной, следуя повороту каменистой дороги, идёт она медленно и тяжело.

«Мугла – город контрастов» назвал бы я эту фотографию, но ей не хватает панорамы слева направо – причём в роли противоположного, буржуазного, выпрямленного садовником правого полюса буду я сам, которого тут обслуживают, быть может, её внуки и внучки. и эта работа ещё счастье – выгладить рубаху иностранца-постояльца, как некая премия… а бабушка тащит свою ношу в сторону неотличимой от наших деревень родной сторонки, и на карте её мира «Мугла-отель» – нечто незаметно малое и чужеродное, праздно белеющее, отвлекающее от пути домой.

старейшина Муглы поднимается медленно, словно укоряя всех свидетелей её пути. да и что я свидетель, что это всё в одном времени происходит – почти невероятно, так отличается её архаическая, неподобающая здешней жаре одежда (чёрный платок и фартук поверх старого коричневого платья до пят) от наших светлых шортиков и маечек, бассейнов и систем полива газонов. как бы с угольных сельских набросков Ван-Гога сошедшая, согбенная и взглядом устремлённая лишь под ноги. и некому ей помочь, разогнуть её, поднести эту тяжесть, подвезти на легковушке – не принято теми же традициями, на страже которых она оказалась… и я не могу выпрыгнуть из этой картинки, отражаемой голубой гладью бассейна, чтобы ей помочь – я при дочке, и она вообще эту соседнюю реальность не видит, это за рамками её представлений о мире, который придётся ведь мне объяснять – всю его несправедливость и наше в нём место!.. папа-коммунист пока лишь оберегАлка и наблюдатель, созерцатель того, что и дома-то не изменилось усилиями моего поколения, и катится вот в этом же направлении социальной и топографической располюсОвки, архаизации окраин, модернизации центра. что уж тут сопереживать, минуя границы условные, классовые и реальные? старушка тянет свою ношу, а я – свою, счастливую. и никто своего не оставит… вдоль гостиницы, прочь от этого мелькнувшего лишь для меня «заграничного» мира мы идём к центральному входу, я – за ней, за моей путеводной малЫшей.

хватаешь её в руки – активный, чудный, подвижный, продолжающий твои сонноватые движения своими познавательными, сгусток жизни. мы снова как бы летим – теперь над газонами, с которых полив был перенесён подальше, в правую сторону… сгусточек, разворачивающийся во времени в личность, как Вселенная из того взрыва или просто мига первичного импульса – минута совместного с женой телесного восторга, пик взаимолюбования, отобразившийся в малюсенькой, растущей своими часиками и годиками будущности. так это звучит нежно, сокровенно (потому что в прошлом является первой мерой и твоего роста) и ценно, потому что первый-второй полны хлопот – «годик». четыре ещё годика, но уже если пять, то – лет, множество, новое будет слово, – очень нескоро по нынешним ощущениям, которые смешиваются, родительские и детские…

по опустевшей входной лестнице поднимаемся – кажется, прошло очень много времени, и даже девушка за ресепшном сменилась на менее симпатичную, но она так же приветливо улыбается. теперь уж мы наверх на лифте: кажется, моя деточка склонна заснуть (во время укачивающих полётов обнаружилась зёвушка, верный сигнал), и надо будет рассказать сказку, часок прошёл, ещё один как раз поспим. может, конечно, уже вернулись дамы из салона, но по времени ещё рановато – многие часы в холле, поставленные по часовым поясам столиц – дружно сказали, что лишь час мы пребывали внизу.

с трудом уговариваю улечься, выключив телек, стянуть платьишко и залечь в ожидании сказки. а вот сказки у нас особые – это «Смешарики», которых я теперь помню наизусть, несколько серий. ещё в Томске любимой для запуска воображения у нас стала «как они очистили своё мОе» («эр» ещё не выходит), и теперь я научился искусно делая свой голос чуть более сонно-хриплым, замедляя рассказ, как жена учила, превращать аудиомультик в колыбельную…

и мы почти заснули, заснул на левом боку за своим сбивчивым рассказом и я. наверное, даже поспали полчаса, но явление прихорошенных дам-мам, конечно же, нас подняло. зачем жену мою подзавили – это вопрос вопросов, у неё прекрасные тёмные прямые волосы, во многом созвучные моим… но явно уж хотели навести максимального шика – к такому яркому макияжу сотворили и завивочку буклями, у Востока свои причуды… скачет наша детка на кровати от такой нарядности-радости, я в душевой, дабы не смущать дам, влезаю в освежённую рубаху, в белый (свадебный, специально купленный два года назад) костюм, повязываю при участии жены желтовато-золотисто-кремовый галстук. это в точности мой свадебный наряд, в котором прощался я «со своею холостою жизнью».

а для нашей девчушечки сестра жены приобрела специальный наряд, вторящий её платью, главному платью – невесты. в шутку говорили, что и шлейф бы невестин ангелочку нести, но обошлись без того и без другого – без шлейфа и пажей, – просто сходством белых чар. все нарядились и вышли в зеркальный холл нашего этажа, повергнув самих себя в восторг: бордово-солидная, приземистая и весьма молодая для выданья второй дочери тёща моя, сёстры-красотки неотразимости усиленной, и действительно ангелочек в мини-свадебном платье. и ещё кремово-цивильный зять в востроносых штиблетах столичного прощелыги.

спускаемся в лифте, внизу нас ждёт жених – светло-голубые глаза его полны теперь не только влюблённости, но ещё и полагающегося турецкого гостеприимства. он эту русую красотку-европейку завоёвывал долго, годами. наряжен безупречно, с налётом как бы американской рок-звездатости в восточной поездке: голубой, как бы грубо простроченный пиджак, темнее на тон брюки… первыми спускаемся по лестнице мы, сопровождающие, родня. а внизу стоят уже гости, все нарядные и шикарные. здание отеля ожило подобающим ему стилем. вечер пасмурный, не пошёл бы только дождь.

ждём выхода брачующихся. женский персонал отеля затаился за самораздвижными дверьми, он тоже что-то готовит. они не заставили себя ждать, задержались лишь на минутку на площадке и пошли по лестнице. и тотчас в таких статных и прекрасных, в главных персонажей вечера – полетели со всех сторон какие-то мелкие штуковины. придерживая свою ангелочку за белоснежные плечики – вижу по долетевшим до нас «осколкам», что это денежки (копейки зовут тут курУшами) и конфетки, те самые, маленькие карамельки с ресепшна. не рис или лепестки роз, а вот такое – глубоко социальное и современное, символизирующее сладкую и богатую жизнь…

все наперебой спешат нас подсадить в свои джипы, но решено семью сестры невесты не делить – да и так по-турецки полагается, чтобы до места заключения брака и жених с невестой ехали порознь, и она с семьёй тоже врозь (да и места платью требуется – целое заднее сиденье). в нашей машине оказываемся: я на переднем сидении, а позади все мамы-дамы. джип широк – места сзади достаточно для троих, хотя ангелОк поедет, скорее всего, на коленках. везёт один из друзей мужа, так тоже полагается.

тронулась гуськом вся свадебная кавалькада, включая синий джип с открытым багажником, в котором едет национальный оркестрик и громко-визгливо дудит, барабанно бухает… девочка моя этой громкой музыки побаивается и вообще жмётся к маме, но мы едем, окружённые, как фатой невеста, этим вниманием и звучанием. мне почему-то на секунду представляется наш выезд, как будто из окон пустого ресторана отеля я гляжу – потому что вслушивался в далёкий проезд там машин днём, как в другом, параллельном мире. теперь – мы там…

кортеж немного спутался, дороги мы не знаем, как и водитель – нашего языка. однако поспеваем… впереди в знакомом нам хорошо бордовом джипе-«жуке» мелькнула фата, значит, мы верный путь держим, шаманящая музыка то наплывает, то отплывает. едем мы через центр Муглы на другую окраину, как было сказано ещё днём. ощущение приятного долга и какого-то нового, вечернего вакуума в машине – ведь наша, не понимающая значения этого обряда девочка, беспокоится, глядит по сторонам, словно опасаясь что визгливо-басовитый оркестр в наши окна влезет. водитель-хозяин, из здешней буржуазии – довольно лихо поворачивает иногда, что беспокоит уже нас – малышка плохо переносит езду в авто, часто подташнивает, капризный вестибулярный аппарат у нас (мой, что ли, такой – наследственный?).

какие-то круглые площади и фонтаны мы проезжаем, но думается сейчас не о Мугле, глядится не на неё, а в прошлое невесты… долгий путь к браку по любви здесь, среди удачливых, благополучных и держащих в своих перстАтых руках экономику – кажется, на финишной прямой (для нас, скорее кривой, но всей дистанции мы не представляем).

о чём думаешь там, впереди, белая загорелая невеста? может, как и я, сейчас не замечаешь Муглы, старочинного, черепично-крышего (в отличие от прибрежных) города – а видишь вокзальную площадь, где Томск-1, с осенней, пробирающей холодом до лодыжек, позёмкой? там был один из баров со стриптизом, и там ты начинала в нулевых… там ты ухватила блестящий шест – ось Постэпохи, поняла её суть. почувствовала слабые места людские – податливые глаза этих жаждущих зрелищ денежных мешков. даже мать приходила на тебя посмотреть – почему бы и нет? новые времена, новые нравы, новые нормы. и в этом есть искусство, красота, – ремесло, не хуже прочих новых. склонность к раздеванию была присуща с детства: везут тебя в коляске из дому – раз, и уже самочинно дитя раздетое. как такую сдать в детский сад?

боевая, назойливая, мальчишеская, драчливая натура в сочетании с модельной фигурой – дали сногсшибательный результат. с шестом тоже можно сражаться, чтобы сражать зрителей. когда ты обнимала шест коленями, прицеливаясь каблуками в дискотечное блёсткое небо – уже намечалась в воображении траектория перелёта из холодной, неустроенной Сибири в тёплые края…

сперва клевали братки районного значения, затем уже строительные магнатики, но вскоре – среди магнатиков и желанный для них здесь гость, – попался турок. смуглый, рослый, сухощавый, с признаками престарелости, и может, потому такой охочий до юной русской, белокожей красоты. мальчишеская твоя боевитость в общении плюс хорошо поставленный голос, хорошо университетским филфаком развитая речь, довершили очарование того, кто привёз в Сибирь не только новые строительные технологии и свою команду, но и неутолённые на родине страсти… по его выгнутому вверх, в-тебя-стремительной дугой, телу, напоминающему ствол экзотического дерева с одним лишь суком и ненасытными ветвями-руками – ты, не снимая шпилек, перешла через Чёрное море.

и оказалась на влажных простынях Анталии. влажных от климата, а не только от битв страстных со старцем. быть его припрятанной на пострамадАнное разговЕнье вещью тебе, впрочем, вскоре надоело – хотя он и возил тебя на стройки хвастаться бизнесом… но ты вместо пустого созерцания обменивалась незаметно телефончиками с некоторыми мальчиками-подрядчиками, и вот, когда сидеть на старом суку окончательно надоело, а статус сибирского сувенира стал раздражать (положение в обществе обязывает таких воротил иметь семьи, официальных жён, и числиться в гареме при таком – пожалуй, хуже стриптизного шеста, там хоть тебя многие видят, а не один, изредка, и веер возможностей другой), ты ушла. он плакал, умолял, угрожал, но не того ты характера и нрава, чтоб на это реагировать: дворовая сибирская закалка на арапа не берётся… ты знала, попугивал и он напоследок, проклиная, – как легко из подпольного стрип-бара (здесь запрещённое ремесло) загреметь в лучшем случае в секс-рабыни, а в худшем – в тюрьму. но всё же надо было зарабатывать самой. и всё получилось: недолго, постоянно меняя места, но доходно. неизбежные при кастинге разовые связи не пугали: они все так помешаны на здоровье, что проще их заразить герпесом, чем от них заразиться сифилисом.

а потом, скинув с себя ремесло, точно одежду на подиуме, ты приехала в новый, излюбленный англичанами и французами курортный город, словно с другой планеты прилетела. пришла в цивильном клетчатом платье наниматься менеджером в стройфирмочку, с кейсом карт ещё не выставленных на продажу земель, которые мальчики-подрядчики уже перенаселённого местами курорта хвастливо тебе показывали, а ты фотографировала на мобильный, пока они охлаждались от тебя в душе. взяли сразу же, знание всех языков имелось – поскольку основная клиентура именно из России. пригодилось и филологическое высшее образование, англичане, немцы, голландцы попадались тоже часто. ты знала, что менеджер работает с процента, поэтому без «приданого» тут и появляться не стоило бы. новая жизнь началась и карьера пошла в гору – в горы, буквально, потому что все эти угловатые мини-виллы с прекрасным видом на море строились на диких прежде склонах и скалах, по немецким технологиям, которые первый твой турок выдавал в Сибири за свои…

всё складывалось идеально, год к году, купюра к купюре, подряд за подрядом, новые связи, и вот уже у тебя своя фирма: строит виллы в Бодруме, в десяти минутах от яхт-клуба. номинальный хозяин фирмы мужчина-москвич (так уж велят законы Турции, чтоб хозяйствовал мужик), тоже отягощённый семьёй, но это всё воспринимается как рабочий момент, красота плюс отношения с самцами-владельцами активов – инструменты из того самого кейсика, с которым шла наниматься в тур(ецкую)фирму. а теперь и иностранцам можно тут строить, удачно разлиберальничался будущий султан Эрдоган…

но сейчас это всё далеко, в другом городе и другой жизни. ведь хотелось, ждалось любви – не для бизнеса, а для души, для страсти, для счастья. и он появился: молодой, влюблённый по уши, томный, покорный, но именно настолько, чтобы оставаться мужчиной мечты. без лишнего, напускного лоска, но всегда идеально выбритый, общительный и дружелюбный, слишком европейский для турка, хорошо знающий английский, и обладающий национальным шармом в постижимой для русских мере.

с какой чарующей, подчёркнутой его смуглостью, белозубой улыбкой он подливал мне ракьи до состояния ледовой матовости воды, когда мы впервые приехали погостить в Бодрум – в наш медовый полумесяц, два года назад!.. всё было прекрасно тогда, да, мы чарующая с женою пара – и эти каникулы устроила нам ты, сегодняшняя невеста. не будь непростой траектории сибирской бизнесвумэн, не было б и нас здесь…

…нашу машину на перекрёстке, благо что сами постояли на светофоре, – тормозит упрямый парнишка. упёр смуглые руки в капот, и не даёт набрать скорость – кажется, он обладает силой остановить наш джип. а музыка из свадебного багажника несётся, а процессия продолжает движение, словно порывами ветра спереди доносятся барабанно-свирельные трели, и парнишка удерживает капот машины: по турецким традициям мы обязаны поделиться щедротами, деньжатами – колым, колым! как там у Ильфа и Петрова-то? «дэньги давай, давай дэньги!»: уж коли шумно женятся, значит, богаты – пусть брызги достатка упадут и на пацанёнка. он упорен – аж подошвы по асфальту ползут, но нас удерживает. погазовавший устрашающе на пацана шофёр-буржуа, однако, скептично глядит и на парнишку, и на нас, как бы немного извиняясь за соотечественника и рудименты, – нет, мы подавать не будем явно, мы гости… и при этом моё дитя в белом тортовом платьишке на заднем сидении напугано – весь этот большущий взрослый спектакль несёт всё более неожиданные эпизоды, а растерянность наша и атмосферу праздника ставит под сомнение. растерянная тоже смуглая мордашка пацана за границей лобового стекла сигнализирует о том, что он не угадал машину: вот если б жених или невеста ехали… да и не от нищеты он кинулся на нас, конечно – сила традиции, даже почесть, наверное. вскоре ручной упор в капот слабеет и мы продолжаем путь через низкоэтажное сердце Муглы, напоминающей то ли старую часть Гагры сейчас, то ли какой-то крымский город моего наимельчайшего детства, ровесничающего нынче с дочкиным.

ах, эта свадебная кавалькада всё же миновала центр! и теперь поехали быстрее, и заметнее стало, как стемнело за время пути, придорожные огоньки окраины подкрались почти как звёзды…

наконец, мы прибыли, но припарковались не сразу, а когда всё же вышли, то расправив свои наряды дамы стали все сногсшибательны – вследствие чего гостеприимный хозяин уставленной столами поляны (буквально – поляны, с половину футбольного поля, за скромной сетчатой оградой) долго что-то говорил восхищённое по-турецки. но это не приблизило праздника: пока дамы-мамы ищут невесту, которая отстала в пути почему-то, дитя моё – на мне. мы ходим, осматриваем место грядущего действия: есть сразу у бокового входа подсвеченная электрогирляндами белая витая карета, есть напротив неё через поляну небольшая сцена и левее до ограды – теряются в сумерках десятки круглых столов, за которыми почти уже расселись гости. главное чтоб дождь не пошёл, хотя они тут редкость…

а ветерок-то прохладный, и если меня согреет белый пиджак, то вот самую младшую гостью свадьбы – ничто не греет, ручки-то открыты, поэтому грею, накрываю своими большими для неё ладонями самые продуваемые места: плечики, ушки. из стоящего поодаль домика-кухни, который в обычные дни работает, наверное, как кафе – несутся завораживающие запахи и посудные перезвоны… мы ходим вдвоём, белой парой среди предсвадебного хаоса, как бы не ведая, куда причалить. маленькая племянница уже появившейся и раздающей последние распоряжения невесты – так очаровательна в своём не по возрасту женственном наряде, что и официанты застывают в пути с посудами и блюдами: да, меж нами сегодня иноземное сокровище, которое я оберегаю от ветра и суеты.

появилась, с каким-то скромным торжеством во взорах семья жениха: по переливам, вариациям его и без того довольно нежных черт в женских лицах я узнал двух сестёр на выданье и маму (все в чёрном, по-мусульмански, но без аскетизма, от традиции – только цвет), а почтенный и обрадованный отец с улыбкой аксакала пожал руку мне, будущей, без пяти минут родне. все мы глядим друг на друга с дружелюбным любопытством, за секунды пытаясь вычитать в лицах работу поколений.

оказывается, ждали в основном представителя мэрии, и теперь, когда жених с невестой уже соединились на входе и настроили всех собранных на серьёзный лад, карета заполняется всеми должными пассажирами, троими. сооружение было нужно лишь для того, чтобы в нём поставить символические подписи и в микрофон сказать в ответ на вопрос чиновника…

невеста ответила своё «да» как-то уж слишком царственно, хотя и сексуально, как ей, наверное, хотелось. но мне понравилось, как ответил жених, не для всех, а глядя только в её глазищи:

– Да, и хотел этого всегда.

и тут Золушкина карета, словно из сказки, а может быть, наоборот, в сказку – выпустила их, и соединённую узами пару подхватил ветер запланированного танца. моя маленькая фея вместе со всеми ошеломлёнными стремительностью смены мизансцен зрителями подалась к сцене – она понимает, как-то чувствует этот драматизм куда серьёзнее, чем мы, взрослые! не отводит взгляда от нарядной тётушки в ореоле торжества, как будто влечёт пару на сцену не вступление к песне, а сама судьба. свой свадебный вальс, а может быть, танго (ни черта я в этом не разбираюсь) они исполнили под явно избранную невестой песню – кажется, Иглесиаса-старшего, где «амОр» звучало так прочувствованно, почти трагично, этим фирменно подрагивающим голосом… и все изгибы тела невесты, все повороты выдавали профессиональную танцовщицу – но это последний, переходный из куколки в бабочку танец, когда и нужно быть отчаянно, да, именно отчаянно (во взгляде на возлюбленного, когда подыгрыш танцу вдруг оборачивается внезапной искренностью) красивой! жених перехватывал, подхватывал и удерживал от того, чтобы ветер не унёс эту тренированную, шуршащую складками свадебных парашютов красоту – ему вверенную амОром жену. и ветер действительно – словно с песней, под танец раздухарился…

по окончании танца новобрачных, я подхватил свою маленькую феюшку под коленки и под мышки, и пока наша мама прощалась с представленными недавно гостями, понёс попутно с тёщей малышку в сторону машин – и поздно, и холодно!.. распорядитель свадьбы и хозяин ресторации долго звонил своим шофёрам, вследствие чего нам пришлось ждать, а ветер-то всё усиливался. продуть может запросто… тогда я встал к голодному ветру окраин строго спиной и как бы став белым парусом наоборот, ссутулившись упрятал мою девочку в себя, одновременно грея. всё-таки разумно сконструированы папы. автомобиль от стоянки подъехал, наконец, я вверил сокровище жене и они покатили к гостинице, а мы с тёщей вернулись на поляну…

всё, можно, как в таких случаях говорят, выдохнуть: в машине тепло, там два шага до гостиницы, и в номере точно уж не замёрзнут. а мне пора приступать к обязанностям – веселиться и веселить, это же свадьба, всё-таки! и согреться надо…

стол наш почти центральный, к сцене близкий, не только кругл, но и широк – поэтому усадив всю семью (включая спутника тёщи моей, прибывшего специально в качестве посаженного отца), то есть нас троих, распорядитель всё же не заполнил всей окружности. и нам досталась приятная во всех отношениях брюнетка Лена, подруга невесты. чуть подвитые чёрные, как бы отурЕченные волосы склонились ко мне в момент знакомства…

– Какой у вас бизнес? – спросила она томно, как бы между делом, после места жительства.

да уж… наверное, предсвадебное преображение, костюм, общая атмосфера так действуют. с трудом подавляю улыбку, что-то неубедительное говоря о писательстве, двух уже вышедших романах. ответ почему-то впечатляет, карие глаза Лены приглядываются к нетипично для Турции и её круга занятому. меня спасает-отвлекает англоязычный вопрос официанта, красное или белое будем пить-с. красное, красные пьют только красное. но в эту тему уж точно не будем углубляться и с Леной (мой «бизнес» – борьба с социально-экономическими основами бизнеса как такового). всё-таки ветер сделал своё дело, и хочется согреться, так что бокал красного кьянти, налитый почти до краёв – как нельзя вовремя является, и стол наш сближается. со сцены звучит полуживая синтезаторная музыка: некий заготовленный фон и мягко-джазовая импровизация на его фоне.

очень кстати является и согревательная закусочка – что-то на основе баклажанов и тонко-зелёного острющего перца… на сцене уже трое музыкантов: в руках тощего янычара электроскрипка, подвывающая синтезатору то ли с турецкой, то ли с еврейской минорностью, всё это накрывает своими мерными перебоями барабан, по которому почему-то бьют помимо обычной ладони этакой кисточкой, давая шуршащие верхА.

официантам явно не угнаться за всеми столами – а столов тут маленькая деревня, но таков уж канон, тут же все родственники со стороны жениха, не позвать кого-то – кровная обида. глядя уже оттаявшим, согретым оком на соседние столы, я вижу как бы вращающиеся круглые зеркала этих семей, там чаще встречаются почтенные, в чёрном или тёмном одеянии бабушки, отцы и деды, кто-то из аксакалов есть в инвалидном кресле, но попадаются изредка и внучки на выданье, серьёзно воспринимающие событие, постреливающие глазками. и круглые столы эти словно вращаются в темпе семейных часов, являя лица, переливы черт из поколения в поколение, меняя блюда… и всем мы им теперь родня!

в силу того, что мы русскоязычное меньшинство, вещание шафера в микрофон по-турецки со сцены и песни оттуда же как бы освобождают нас от трудов понимания, от реакции (что мне особенно приятно, ведь я ещё и спиной к сцене оказался): мы пока отдаём должное турецкой кухне. в какой-то момент официант проносит бутылку водки с серебристо-голубой по прозрачному этикеткой Istanbul – как бы предлагая её и нам, и отчего-то, переглянувшись и с дедушкой нашим, с посажённым отцом, так сказать, мы решаем, что русскому столу это точно подходит. и закуска сменилась подобающим образом: некий свежепродымленный подвид кебаба в сочетании с предыдущей острятиной, вот что нужно, чтоб согреться окончательно.

а водка тут слабенькая, тридцать два градуса, почти и не водка. был такой у нас спиртной напиток девяностых «Огниво», в Пушкинском районе Подмосковья – 35, правда, градусов, вот на него она похожа, со вкусом как бы газированной воды. впрочем, под беседу с Леной да под ветерок идёт прекрасно – и раскрывается быт турецкого среднего класса в её же рассказе. и что детей двое, мальчик и девочка, уже довольно больших, и что муж-турок всё не хочет останавливаться, и желает побольше детей. и что даже брак был не её, а его целью, а она-то так бы тут и работала в сфере недвижимости, и работает сейчас, уж это право женщины отвоевала, но… какое-то в ней остаётся улыбчивое «но».

впрочем, нас манит сцена – еда происходила независимо от конферанса, а теперь пошла та самая музыка, когда полагается танцевать. да и было бы странно так просидеть за столиками всё время… музыканты оказались весьма мобильны: барабанно-скрипичный дуэт, поддерживаемый позади, со сцены синтезатором, пошёл в народ. и мы откликнулись, стали приплясывать – на этот раз жених с невестой глядят на нас, их танец был стартом всему, а теперь и мы зашевелились…

разгоняется набранное как бы про запас тепло по рукам, по ногам. не пляшут пока тёща с посажённым отцом, а мы с Леной двигаемся. вскоре всё же наш круг танцующих расширяется, а из меня тощий скрипач словно бы разок подцепив мелодичностью – начинает вытягивать цыганскую душу предков по деду. не то, чтоб он играет как-то прицельно и в сторону «белой вороны», которой я кажусь сугубо в спектральном плане среди гостей… но почему-то эти переливы в минор и обратно будят во мне чёрт знает какие архетипы. и не потому что русские обязаны на свадьбе гулять – а потому что вслушиваясь в скрипку, я ощущаю всю широкую эту свадьбу-атмосферу, которая действительно начала объединять нас с этой «турецкой деревенькой», сидящей угрюмо за столами. большинство-то глядит на наш пляс из-за столов, но даже наблюдением участвует больше, чем раньше. и вот, как этап танца я откуда-то вызволяю из глубин национальных плясовых архетипов, что надо откликаться на заворожившую тебя скрипку – наступлением на скрипача. и так стараюсь изгибисто и изобретательно к нему выплясывать…

смешной гость из России! не знал ты, что такие «вызовы» скрипачу – может, ещё с тех, дореволюционных посиделок купцов или прочей буржуазии, означали только одно: «сыграй-ка мне лично, а я спляшу!». да и не цыгане вам тут играют… и реагирует скрипач, как полагается в таких случаях – кивком восходящим, почти как шпана у нас: «ну ты чё? ну и чё? чё-то сказать хотел или мне послышалось?» взгляд этот читается безошибочно. я-то думаю, может, как-то недоплясываю? а тут в другом, конечно, дело. тут уж, коли «гуляй, Москва, разговаривай, Расея» – надо соответствовать образу. при каждом моём искреннем порыве к скрипачу – добрые, гостеприимные турки, новая многочисленная родня, сыплют ему под ноги бумажные денежки, включая евро. сыплют за меня – ну, не знал наших обычаев… однако заносчивый взгляд скрипача-янычара не смягчается. он словно договаривает: «чё ты думаешь, надел белый костюм, так можешь тут командовать, чтоб я тебе нахаляву подыгрывал индивидуально – да будь у меня не смычок в руках, а ятаган, то я бы тебе вот так – вжжжик! и секирбашка, как под Шипкой твоим далёким сородичам…»

пока мы забавляли свадьбу незнанием плЯсово-финансовых традиций кутежа, и своими почти присядочными па с обязательной отбивкой ладонями по коленям и штиблетам, произошла перемена блюд, и нечто дымящееся – мясо или рыба, как рассказали посажённый отец с тёщей, которые выбрали правильно зятю мясо, – прибыло на тарелки. и мы с новым удовольствием принялись за еду, острые разносолы и вино, чередуя его и с водочкой, поскольку снова хотелось греться – без движения вернулась прохлада… тёща глядит на меня с некоторой гордостью за активность (хорошо выступаю за сборную Сибири), но и с опасениями по поводу излишней общительности с Леной. но что поделаешь, если такая она сама разговорчивая? мы даже в туалет пошли за компанию, точнее, я вызвался проводить как джентльмен – ну, не отпустишь же даму в подпитии в сторону туалета, который обнаружился во глубине кипящей работой полуоткрытой кухни. Ladies first – пока жду Лену, ощущаю, что кухня – суть отражение того спокойного многолюдного пребывания на почти футбольном поле, здесь готовится всё то, что должно поступать непрерывно за столы, и чтобы было так – царит организованная суета. а мы барски пролезли сюда в поисках туалета…

Лена, кокетливо улыбаясь и повиливая широкоформатным, надёжным тазом – пошагала на поляну, а я сбросил водяное давление.

по возвращении обнаружил явление уникальное, выкатывающееся из-за сцены – многоэтажный круглый торт-пирамиду, который как бы за верёвочку, как детскую машинку или как верблюда – выводят из стойла-укрытия жених с невестой. однако при приближении к гигантскому, подозрительно белому торту выяснилось, что он – муляж, пластмасса или даже целлулоид. это всё для фотосессии. так тут принято… да и только ли в этом бутафория?

свадьба превращается в действо для кого угодно, кроме поженившихся. наша ресторанная деревенька потянулась было к торту, но её тоже нашли, чем превентивно занять – подняли в ритуальный пляс. то есть не пляс в нашем смысле, а весьма и весьма степенное такое движение. поскольку мы уже как бы представились пляшущими всем гостям, теперь отсиживаться тем более нельзя. и вот весь наш стол вовлекается в «танец Аиста», как его нам перевели, смысл танца почти библейский: «веселись, юноша, в годы юности твоей, но знай, что за всё это приведёт тебя господь на Страшный суд». не так, конечно, страшно, но вместо суда – работа, работа мужем, работа женой, работа отцом, матерью. вытанцовывается это так: сперва все пляшут по кругу, как бы хороводом и максимально вольно, и музыка соответствует, а потом – по сигналу замедляющейся в минор музыки все вытягивают правую руку высоко, вторую делают хвостиком, и как заботливые о своём потомстве аисты шагают всё тем же кругом, друг за другом, аккуратно, ритмично, строго по кругу, несут в клюве условную ношу свою, Семью. и такие разные тут аисты – слава богу, Лена на этот раз не танцует (пораньше сбежала – дети дома ждут и строгий муж), но ощущение её талии и даже таза под рукой у меня почему-то осталось… танцуем на этот раз – все, и турецкие мужчины, преимущественно аистЯщие, и вся российская делегация. поскольку этот танец – как бы наша жизнь, мы себя самих и изображаем. и покорность судьбе и заботам выражается всеми с разными оттенками, но одинаковым пониманием… серебристые костюмы мужчин дают смешные складки при аистЕнии.

давая нам передохнуть и снова у столов вина глотнуть (чокнуться с тёщей, поздравить законным браком без лишних уже слов), массовики объявляют следующую серию – наконец-то дары жениху и невесте… вдыхая медленно влажнеющую, свежеющую турецкую ночь, я гляжу левее в небо и постепенно улавливаю там помигивающие красно-зелёно огоньки самолёта. из которого наше торжество видится, наверное, как бусинка, искусственный жемчуг в скомканном ожерелье городка посреди сумрачных гор. «везде жизнь» – думают они в самолёте, и не ошибаются. везде семейные ценности и сценности… к сцене выстраивается длиннющая очередь. а нам надо дойти до привезшей нас машины и выгрузить пакеты, для чего я идеально гожусь. пока ходили-судили-рядили, угодили в самый конец очереди. каждому подносящему дары – микрофон в руки. бедные наши жених с невестой! они, как-то виновато-утомлённо улыбаясь, уже напоминают новогодние ёлки – такова традиция! – на них вешают денежки, турецкие и евро, в основном. суют в карманы, вешают на скрепках… язычество? культ карго? и каким бы ни был костюм – он становится только фоном для денежной аппликации, для самой буквальной констатации высшей ценности денег в мире «семейных ценностей».

нет, мы всё же лучше задумали – из Москвы привезли розовый ларец для драгоценностей и саму драгоценность, причём семейную. о ней в микрофон и рассказываю, а сама невеста переводит… так странно звучит в ночной акустике тут русская речь!

теперь, отдарившись, мы вновь у столиков. кто-то начинает собираться уже, но нам предлагают чаи или кофе – по-ресторанному, то есть со сладостями на выбор… мы решаем всё же чаю глотнуть в качестве стремянной. и, ожидая зелёного чаю, опять гляжу в идеально чистое небо, откуда нас опять видят, наверное, часто пролетающие в самолётах сограждане – видят огоньки свадьбы как нечто чудесное и иностранное, а мы даже тут есть, не только на пляжах, фром Раша…

турки зовут непременно фотографироваться – подвыпивший белокостюмный малый очень понравился им и теперь переходил вроде сувенира из композиции в композицию. милые, дружелюбные турки, мы наверное кажемся им красивыми и тоже добрыми – каковыми безусловно являемся, но этого не понять за вечер… целая деревня родни у нас теперь. но пора и честь знать – запрыгиваем в подзываемый хозяином футбольного поля-ресторана автомобиль, и едем в гостиницу значительно быстрее, чем оттуда церемониально ехали сюда. звёзды над стадионом так и не погасили, ночь теперь там властвует, ей и решать.

всё это ночное время, в отеле, жена моя жарко переписывалась с «дядей Зией» (чем не симметрия моему застольному флирту с Леной?) – с хозяином дидимской кафешки. его имя мы восхищённо выговариваем махонькими устами, дублируя мамин взгляд на него, но только снизу вверх. подкачанный, очень приветливый курд – он и мне нравится, поскольку ему нравится софт-рок, в его баре «360» он играет всё время почти, пока жена моя в синем (или ещё каком-нибудь привезённом на курорт) платье сияет красотой за столиком…

но теперь – конечно, в нашем номере сон. умудрившись раздеться не спотыкаясь и даже почистить зубы, я подкладываюсь сбоку на большую кровать и засыпаю на спине, что бывает крайне редко.

а утром нам кажется, что у маленького человека температурка. неужели продуло вчера всё же? я бегу за «дюдЮ-Уком» («дю-дю!» – так дудит изображённый на упаковке слонёнок своим хоботом) – это по-нашему значит «вишнёвый сок», бегу как раз мимо детсадика, в котором мы хотели покататься с горки. сказывается окраинность – магазин обнаруживаю за пару кварталов от отеля, только на шоссе, но вишнёвый детский сок тут есть, и это главное.

попьёт соку и выздоровеет – почти молитвенно думаю я, пока в отеле решается вопрос как можно более скорого нашего отбытия в Дидим. невеста прилагает к этому все усилия, просит своего знакомого – едва я вернулся с соком, мы тотчас собрались, и вот мы в белом минивэне со спящей на коленях мамы малюткой – летим с максимальной скоростью по солнечному дню, и километров это немало. и мама умело поддерживает беседу на английском с шофёром-шармёром, чем и меня немного успокаивает. только вот немного при питии детском вишнёвый сок пролился на её белые (парусиновые по-советски) штаны, но это ерунда – детка укачалась и крепко спит, а это хороший признак.

везёт нас мягко, но быстро товарищ невесты. и, прибыв под палящими (но сегодня милосердно) лучами прибрежного солнца к дидимской квартире, мы тотчас выгружаемся, а я бегу за денежкой, поскольку мы взяли с собой маловато. да, ведь надо было и «ёлки» украшать, и ритуально-обязательно в шкатулку положить. но прихваченных сейчас из тайника 50 евро – хватает с лихвой, наш возничий улыбается с пониманием и уважением: Семья, заботы, бюджеты, а он один на такой семейной машине…

на родной кровати полежав и как бы приземлившись окончательно, мы пощупали малютку и успокоились – нет температуры, показалось. и тут попрохладнее, уже породнЕе, хоть и чужбина. а обжили мы наш первый этажик с видом на дерево инжира – уже основательно, второе лето. в уголке комнаты стоит низкая белая детская кроватка под балдахином, которую теперь, поскольку уже переросли, мы отдадим свежесозданной семье, и «радионяня», которой мы так и не воспользовались, возможно, понадобится им.

…и всё-таки, откуда во внутреннем кармане моего свадебного костюма взялась чужая голубая расчёска? кто вчера мне её дал? о, эти свадьбы-свадьбы…

Праведная булгактерша

(зарисовка)

вошла в вагон, благодарно, как-то уж даже слишком, продефилировала коленками меж сидящих к окну, заискивающе глядя на нас с тётей моей, насупротив. провела двумя пальцами по сидению, удостоверилась, что не грязно, приземлила привыкшую к комфорту попЕнь. одета в нечто мещанско-розовое и несусветное: как будто комбинацию вывернули наизнанку. но одеяние обдуманное, статусное – в купе с перстнями, даже краткость юбочной части «комбинации». при этом ей лет за пятьдесят – но что не сделает грим и тщательный уход? таким образом, в розовом обрамлении, в этой широкомасластой даме вполне ещё теплится притягательность, но… чего-то чрез меру – может, крашено-каштановых подвитых волос?.. или упитанная сумка «от кутюр»?

точно: булгактерше нельзя без лейблов. пока поезд трогался – углубилась в таблицу и записные книжки. но едва блеснула бело, показалась новостройная церковь – стоп. широко, едва не поддавая соседа локтем, крестится. раз, два… всё же блокнотик отвлёк. три! всё, теперь можно окунаться в бизнес-отчётность… нет – надо же позвонить начальнице!

– Всё у меня не слава богу с утра, Лариса Георгиевна. Никак не могу быть раньше одиннадцати пятнадцати. Если я к одиннадцати пятнадцати буду – я Вас не подведу?

в голосе даже некоторая грация – нет банального заискивания, знает цену себе. на левой руки указательном пальце – здоровый перстень, напоминающий зонтик – чёрный, с упавшими на него брильянтами. такой рукой подписывают документы на крупные суммы – надо соответствовать. и надо снова перекреститься – очередная церковь. перстень поменьше, и почему-то розовым цветочком, мечется с правой рукой крестообразно, точно в окно влетевший шмель. раз, два… и теперь без паузы – три. всё, бизнес сложится, зарплату не урежут, Лариса Георгиевна не обидится, дождётся.

меж тем, я отвлекаясь от густо сплетённых абзацев Жадана, гляжу поверх обложки – там ножки. последняя связь этой удивительно рационализированной и отчуждённой от пролетарского стиля электрички дамы – с моим миром и книгиным миром, там двое после дождя в постели. кожа, конечно, выдаёт побывалость, покраснелость – но спасает поджарость. и всё же дресс-код, демонстрируя внутреннюю область ляжек, не сообщает ничего притягательного вовне – лишь маленькие нервные красные прожилки на этой внутренней стороне, на незагорелой белизне. тут не до соблазна, тут если и должна быть сексуальность, то лишь для успешного подписания договоров. ведь у булгактерш обязаны быть семьи, и годы уже не те. но и вид быть должен лёгкий, даже для флирта с клиентом, но самого мимолётного. зелёные глаза заученно улыбаются – маска на весь рабочий день готова. бюстхоулдер так облегает бюст, что его собственный рельеф неугадываем.

всё, пора выходить – заморщиненное на месте улыбок лицо, припорошенное гримом, устремилось к выходу, зелёные прожектора оптимизма, перстни и каблуки покинули нас. можно ноги вытянуть и вчитаться – так что бишь там Сергий-то нафантазмИровал про «испанок» в «Ворошиловграде»?..

Сочи 2(015)

(очерк)

вырвались к пляжу случайно – уже к вечернему, после второго застолья, пламеневшего водкой с шашлыками где-то выше, на сочинских холмах возле новой больницы. оттуда спустились к душной реке Сочи и центру – даже от домов-старожилов веяло нестерпимо одним гламуром. и непреодолимой столь же, сколь неощутимой толщей лет. веяло жарко и парфюмно, чуждо. назови код, цифру – и любой местный (а хоть бы и везущий нас в фольксвагене Алексей) усмехнётся: да разве вы что тут узнаете спустя тридцать лет?

…а ведь это и был самый первый полёт мой в сознательном, как принято говорить, возрасте. и сразу на Ил-96 – аэрОбусом его уважительно звали. высоколобый, в отличие от Ту – потолще фюзеляж, похожий на доброго дельфина самолёт, гордость гражданской авиации. пока заходишь по заднему трапу в салон, ждёшь и глазеешь на особенные авиационные обои в бежево-золотистых разводах – играет из ближайшего динамика эстрадная музыка: «Лаван-дааа, горная лаван-дааа, наших встреч с тобой синие цветы…». потом оттуда же велят пристегнуть ремни – пузо маленькое, но пристёгиваю, как все, немыслимо уменьшив расстояние от замка до ушка…

Кинотавр тут гремит и гуляет – публика в дорогих туниках, часто говорящая иностранно, плетётся к морю, пока не начался какой-то открытый показ. полицаи лениво проверяют желающих усесться в зале под открытым звёздным небом – кругом вечерний торг всем, от кваса до деревяшек-сувениров. вяленная публика осматривает себя самоё с помощью экранного отвлечения – припрятанная после пляжей привлекательность, которая вскоре распахнётся в номерах высоченных отелей… а мы просто спускаемся к морю, шагаем по ресторанно-ларёчной части пляжа, которая тут, видимо, бесконечная – шагаем так целенаправленно потому, что есть неутомимый движок, я. а я ищу театр с открытою морю стеной.

…«Лаванда, горная лаванда, сколько лет прошло, но помним я и ты» – на взлёте, конечно, никакой музыки. побежал наш Ил вприпрыжку, считая плиты на взлётной полосе, поднатужился и взмыл. я прильнул к иллюминатору, за которым машины превратились в игрушечные, особенно легковые, а дороги выровнялись, и такими же геометрически выверенными стали поля, оттенками зелёного выдающие посеянные на них культуры – Земля оказалась очень разумно обустроенной. были и облака, и воздушные ямы – которые единственно и настораживали (закладывало уши), – но страха не было ни секунды. одно только любопытство и восторженность – всё-таки сын авиаштурмана, а отец так летал постоянно, от него и в самолётах разборчивость, уважение к ним… год это был восемьдесят четвёртый. первое лето без отца…

мои хмельные товарищи всё же настояли попридержать коней: так можно и до Абхазии дотопать, говорят… а я всё меж наресторанившихся тут красот высматриваю хотя бы силуэт театра того. нет, ничего похожего – какие-то кубические павильоны-дискотеки прямо на воде, пиратские фрегаты, куда пускают строго по биркам на костюмах. господам, минуя нас-прохожих, подают блюда, пахнет избыточно съестнО, но мы-то тоже пресыщенные – от пляжа воротит и даже солёный привкус ветра не трезвит. мы и не пьяные – но, скорее, чуткие к преддождевой духоте. усталые – поэтому поворачиваем, поднимаемся той же лестницей, мимо громады гостиницы, похожей на ту, в которой жила труппа Московского театра Классического балета в восемьдесят четвёртом. спрашиваю невесёлого Алексея – подтверждает, постройка советская. и всё же здание побольше и побелее той, нашей гостиницы, из которой был вид на автостоянку и горы с фуникулёром…

…увидев слева пляж и купающихся из нашего приземляющегося Ила, обрадовался и раззавидовался: хотелось сегодня же искупаться, поскорей. «Ягода малина нас к себе манила, ягода малина летом в гоусти звала» – провожает снова магнитофонной эстрадой Ил, который приземлил… и день идеальный, только вот по выходе из маленького, как мазанка, аэропорта пришлось подождать всю труппу, пока соберётся у автобуса, своими выворотными изящными ножками зайдёт во «Львiв», который тоже должен прочихаться, прежде чем поедет. и – ветерок подул в окно, а зелёные склоны и пальмы завертелись по воле водителя. ещё какую-то военную часть аэродрома обогнули – жадно оценивал серебристые винтокрылые хвосты вертолётов, востроносые запчасти реактивных истребителей. тут же – практически деревенские, белостеные дома, неужели и у моря так живут? наши красивые балетные смотрели на вьюны и экзотические заросли в тёмные очки, словно на привычную им заграничную зелень. среди них и я игриво ощущал себя немного иностранцем, гастролёром. ехали долго, извивисто, и высадились уже к вечеру, у высокой гостиницы. номер моей тёте выдали, конечно, однокомнатный, но с двумя кроватями, а ещё дали раскладушку, но на ней устроился вовсе не я, а она – на лоджии, там прохладнее. на ночной пляж решили не идти: возня с оформлением в гостинице забрала много времени, уже захотелось спать…

выполняя поручение своего отца, Алексей повёз нас на Ахун-гору – ночью что там увидишь? но – законы гостеприимства! болтая туда-сюда наши хмельные угарные головы на грани тошноты, машина забиралась всё выше, пока не достигла поразительной тишины. этому и ночь способствовала… мы оказались в молчаливом облаке. когда-то, в пятидесятых, сюда же, с мамой и тётей бабушка ездила, угощала их (узнаю лишь по возвращении) в кафе у подножия смотровой башни. башню в тридцать шестом по поручению Сталина построил малоизвестный архитектор – с элементами национальной оконности, но и конструктивизма. смотровая вышка в поднебесье: интересно шагать по светлокаменным полированным ступеням, где не раз ступал и сапог Кобы. о чём он тут думал в тридцать седьмом и восьмом, первопроходцем? курил ли свою трубку? мне кажется, нет – не курил рядом с облаками. вглядывался орлиным оком в дали и думал о коммунизме – как строя такие вот изобретения, создавая технические условия, перековывать советскую часть планеты в новый народ без господ. а ещё без предателей, фракционеров и вредителей – сложно, почти невозможно лезть в эту высь. но лэнинские ступени теории и практики уже есть, квадратура башни обшагивается легко, только знай, шагай всё выше и выше… этаж перед выходом на самый верх – не менялся с тридцатых, не сильно износился – видимо, погода тут даже зимой добрая, климат не изъел стены, продувное пространство. внутренние лестницы обыкновенного тёмно-серого бетона, такие же, серийные были в рабочих пятиэтажках этого же тридцать шестого года рождения и в Москве, на улице Рабочей, например… лишь взявшись за перила самой верхней вышки, углолестницы в небо – понял, что мы в облаке, настолько влажным оказался металл. в ночном спокойствии показался бриллиантовыми дорогами своих долин Сочи, морская неразличимая даль, а слева огоньками Адлер, куда через полчаса и вернулись. в честь нашего восхождения возле сочинской кинопоказной площадки раскрылись малые цветы салюта, пару раз.

…крутые сочинские склоны мы увидели из номера уже в фиолетовой дымке сумерек, но фуникулёр слева вдали разглядеть можно было. этаж у нас шестой, как дома. внизу – за зелёной сетчатой оградой автостоянка, собачки бегают, мужики курят. жара подходящая, чтобы спать тёте на лоджии, она и в Москве так делает… «С добрым утром» – бежевый тюбик зубной пасты фирмы «Свобода», я произносил это название уже в четыре года, слитно, но с ударением – сдобрыМУтром! на тюбике – цветик-семицветик, похожий отдалённо на будущую фестивальную эмблему, что появится через год, через большущий год… умывшись, почистив зубы, спускаемся на лифте теперь уж точно на пляж – он тут рядом, надо лишь выйти из стеклянного фойе, не забыть наши карточки, которые при возвращении меняют на ключ с замусоленной деревянной гирькой. путь к пляжу – налево, как раз мимо отделанного песчаником полуоткрытого, летнего театра, в котором тётины воспитанники будут выступать. и вот уже с высокой лестницы через сосны видно долгожданное море, на пляже галька – но что эта маленькая помеха по сравнению с Морем?! тётя с мамой отправились сразу же в дальнее плавание, водичка с утра прохладная, мне купаться ещё нельзя до полной одури, я жду на берегу, наблюдаю их красивое синхронное плавание – словно две гимнастки, их плечевая сила над кромкой воды, на фоне серого горизонта. плывут брассом, уверенно, дальше буйков, так, что можно из виду потерять… купающихся ещё мало, камушки не прогрелись… я привык ревновать тётю к воде: в том самом Калистове, где научился произносить название зубной пасты и пользоваться ею – но уже когда снимали не возле пруда, а подальше, не у Марь Лексевны, а у Надежды Филипповны. «Ты уже купалась?!» – обиженно заявлял я с кровати, догадываясь по светло-зелёным крапинкам ряски на мокром пузе Наташиного Феди, чёрной гладкошёрстной дворняжки, который следовал за ней везде. она успевала утром, гостя у нас, прогуляться и искупаться, иногда я напрашивался со своим бело-оранжевым надувным полупрозрачным кругом – вот и сейчас он, конечно, со мной. но до поперечного волнореза – можно и без круга. наконец, они вернулись, полчаса плавали – теперь моя очередь бултыхаться, пытаться по-лягушачьи ногами работать, синхронно. мама поддержит, поучит…

на Ахун-горе бывала и бабушка с мамой и тётей, кормила их в здешнем ресторане на улице – видимо, на том же месте, где сейчас западно-рекламные зонтики и ночная тишина с барахтающимися в воздухе, словно огромные насекомые, летучими мышами. спустились с Ахун-горы как-то быстрее и спокойнее, и вскоре уже были в Адлере, в гостинице, на открытом, верхнем этаже нашего корпуса. подсвеченная отовсюду ночь видна идеально – частные дома, приспособленные под многокомнатные, сдаваемые в гостиничном режиме, выстроенные на прежних участках мини-гостиницы, строящиеся и пока мрачные махины уже вроде той государственной, что открылась нам тогда, впервые. всего этого и в помине не было, когда проезжал тут в восемьдесят четвёртом наш «Львiв» – лишь деревенские домики с голубыми рамами и пёстрыми садами. конечно, не прошлогодняя олимпиада принесла сюда разом гостиничный прогресс, но десятилетия капитализма, вырастания на частных участках частных инициатив – и адлерская полоска от аэропорта до Сочи стала точно таким же Сочи, в некотором смысле… варианты заселения семей, прибывших на свидание с морем, тут всевозможные: и горизонтальные, вроде комфортабельных бараков, и вертикальные, как наша «Янаис», греческое имя, сродное армянскому «Анаит», наверняка… что-то грустное есть в этом густонаселённом горизонте, где проблескивают часто садящиеся на тот самый аэродром самолёты, привозя новых вожделеющих моря и солнца… сверху легко заглядывать на балконы двух– и трёхэтажек, видно плиточное покрытие их полов даже, местами со вкусом. в щедро освещённых комнатах пока никто не резвится: молодёжь на прибрежных дискотеках, поршневое переливание соков начнётся позднее, а мне ещё надо порасшифровывать тюремную прозу товарища Соколова (делать это буду сидя на унитазе – чтобы не тревожить светом спящего в однокомнатном нашем номере коллегу). и надо отправиться в последний день в Сочи – искать тот пляж, театр и гостиницу, всё моё первосочинское…

…открытием едва ли не более ярким, чем море и пляж, что пожирали практически дни напролёт с небольшим перерывом на обед, – была автостоянка под нашей лоджией. точнее – её четвероногие обитальцы. оказываясь в номере надолго, я украдкой выглядывал за пределы лоджии и всякий раз наблюдал очередную серию романтических в полном смысле отношений местной косматой чёрно-белой собачонки жучкиных масштабов и высокого чёрного рыцаря-кобеля. они носились меж «копеек», «четвёрок» и «лад» (разницу знают автолюбители – пикап был экспортный, поэтому «Лада») вместе с бродячей массовкой, табором, эти друзья человеков, и время от времени, иногда даже синхронно продолжали свой род. очередь дожидалась. грузины, из здешних сезонных бомбил, ржали в голос от сюжетных поворотов – иногда чёрного рыцаря атаковал пыльный на вид соперник, и Жучка, огрызаясь, вынуждена была отдаваться ему. однако и рыцарь находил, с кем тут же изменить Жучке. но любовь на этой автостоянке была только у них, иногда и Жучка за ним бегала, скандально лая… «А он там собачьи свадьбы изучает» – как-то объяснила тётя моё внимание к автостоянке. но дело было, конечно, не только в псиных страстях, что погорячее шекспировских оказывались – если знать предыдущие серии, следить… за лоджией, от автостоянки до фуникулёра, представал курортным горизонтом заманчивый взрослый мир, где соитие собачье лишь подтверждало аналогичность человечьего, которое начинало занимать мысли младшего школьника. бомбилы испытывали зависть к этой несвятой простоте отсчёта удовольствий, что-то хохмили по-грузински, могли иногда запустить гаечным ключом в рыцаря, где-то всё же его ревнуя к королеве автостоянки… оказываясь на пляжной сковороде, я украдкой глядел и на вертикальные минусики безгрудых и безтрусых девчонок, что, младше меня, разгуливали по гальке под присмотром родителей, – ощущал природную предопределённость, обдумывал её даже, но ещё никак не реагировал на это специфически.

в день отъезда, ещё даже с ночи – полил дождь. казалось, так и весь день пройдёт, и мой рейд в места детства потребует зонта. но традиционный наш выход на пляж района «Известия» состоялся без дождя, он деликатно отступил. улицы Чкалова и Просвещения, на которых вырастание частных гостиниц, кафе и магазинов всё более напоминает Турцию – логика товарности и «производства услуг», – и всё менее тот, первый мой Сочи… наша мужская компания-четвёрка решила накупаться с запасом – даже с бетонного волнореза понырять. я сделал традиционный заплыв до буйка и немного к волнорезу, нагляделся через очки в мутно-голубую глубину, на серые волны, наелся солёной воды и даже нажарился. и – конечно же, тут она и должна была выйти, очередная Афродита. из волн, пошатываясь на уступчивой гальке – плавание сдвинуло лифчик так, что один широкий ореол выглянул, словно рассветное солнце из-за морского горизонта. обширный, тяжёлый размер потребовал немедленно поправить положение, и это задержало её выход на берег. упитанная, но пропорциональная девушка легла рядом с сестрой, которая, тоже шатенка, уже без неё начала изящнонОго загорать топлесс, аккуратно прикрыв ладошками соски. но здесь-то прикрывать надо больше – сестра постарше и пополнее, как-то уже привычно, поочерёдно выдернула чаши купальника из-под ладоней и ими же прикрыла вожделенное богатство, не проронив в поле видимости пляжа из ладошек ни капли бордовости. тёмные очки позволяют переводить взгляд незаметно, однако я всё же привстал, глянул окрест, чтобы сменить тему наблюдений – и ощутил какой-то пьяный прилив в голове, волновое ускорение сердцебиения, именно что волнение, едва ли не солнечный удар. что есть у них – кроме вот этой власти? власти-напасти: природно намагниченного желания целовально припасть к этим мягкостям и ударно засевать в них удовольствие, хоть прямо на глазах всего пляжа – вот силища веков! вот за что люблю я эти самые философские площадки, пляжи, гальку или песок: всю эстафету возрастов и поколений тут видишь без усилий, всю механику и мотивацию, до одури легко… спасибо дождику, он освежил и напомнил – день-то рабочий, пора лезть в Сеть, то есть шагать в «Янаис», доставать ноутбук.

…пребывание на пляже, почти все дни гастролей поглощавшее, и было как бы пребыванием в человечестве. сопричастность мальчонки-лягушонка всем этапам взросления – от чуждых теперь детских надувных бассейников-манежей, куда морскую воду носят едва ли не в ладошках, до советских дедушек и бабушек, почему-то здорово плавающих, хоть и тощерукие, и сутулые… но не это главное: самое тут главное это море, это купание, уже без круга, нашёл себе я подходящую забаву, подсмотрев, как ныряют мальчишки с поперечного волнореза, что чуть не достаёт до уровня поверхности воды. до него я доплыть по-собачьи могу. а с него, подпрыгивая, ныряют и ласточкой, и бомбочкой, и даже с переворотом… нырять понравилось – до посинения губ. а уж когда приходится отогреваться на гальке, так тут и наблюдаешь рядом семейные заботы о детсадовских девчонках, которые ещё не знают собственной соблазнительности, не ведают воздействия знаковой системы, что не прикрыта по-взрослому. а я уже школьник, читаю по-взрослому. пляж густо заселяется к полудню: жизнь соседей, в которой поневоле участвуешь, даже при желании не скроется от взгляда. шагающие по гальке карапузы, дамы в широкополых шляпах, мускулистые подростки, ныряющие уже не в сторону берега с моего волнореза, а туда – в сторону моря…

прибежав в отель, я тотчас спустился с верным ноутбуком в ресторан, ловить вай-фай. надо поискать фото того театра с открытой морю стеной, в котором проходили КВНы не раз, я же помню. но девушка на ресепшне – не знает такого, картинка ей нужна. рядом резвятся, добрызгивая до моих вьетнамок, в хлористо пахнущей воде детишки, а я как образцовый хипстер пью пиво и работаю: заряжаю обойму первично отобранных, переваренных и иногда прокомментированных мной новостей в рукояти чьих-то офисных пистолетов. им некогда, они продали своё время другим назначениям, а я расчертил их свободные экранные минутки уже под определённые открытия и эмоции: критические. жду борща и перелистываю фото, выданные поисковиком. нет моего театра из песчаника! есть только одна отдалённо похожая фотография, её потом и донесу в экране до девушки. и узнаю, что ехать надо до железнодорожного вокзала, а потом идти почти до порта. хоть какая-то определённость. 265-й автобус, остановка «АЗС», тут рядом – шагаю с фотоаппаратом в одной руке и зонтом в другой. ждать пришлось не более трёх минут, проезжающий, нужный остановился, и подсадил, хотя места исключительно стоячие. но и так ехать рад: скорость, симпатичные попутчицы, знакомые уже мосты и склоны, а потом тоннели и уже многоуровневые эстакады… бесполезно даже вспоминать, как мы ехали тут впервые, по долинам и тоннелям, ведь они частично-то были. поглядывая всё время в сторону побережья, я всё же отсчитывал остановки до конечной. проезжаем уже самый центр – цирк, театры, но ничего не вспоминается, ничего похожего.

…в открытом киоске, что имелся прямо в гостинице, мы купили аэрозоль «Гелиос», масло для загара, баллончик стандартного размера, большой, как «Секунда» или освежитель воздуха – с красивым угловатым розовым греком на коричневом фоне. и ещё шляпу купили курортную, чёрно-жёлтого плетения, на тесёмках, как мне хотелось, почти ковбойскую. со временем я научился самостоятельно спускаться из гостиницы на пляж – главное, дойти до длинной белой лестницы. это как бы основной, официальный спуск был. поближе – возле театра, но там редко ходили почему-то. приятно по бетонно-пешеходной части пляжа шагать, взросло взирать на прохожих, зная что вскоре нырнёшь, охладишься… так проходил весь день – от купания отлучал лишь обеденный перерыв, а ели где придётся, но чаще – напротив гостиницы в столовой. комплексные обеды тогда появились, их давали вне очереди. проезжаешь за ширмой с коричневым подносом из прессованной стекловаты по стальным полосам, от хлеба до кассы, обгоняя непросвещённых курортников, говоришь «комплексный», получаешь комплект, и – за столик. еда не так интересна, как море, еда никуда не денется, а вот ныряльный волнорез – останется тут, мы-то скоро уедем. украдкой я поглядывал на автостоянку через сетку ограды, когда проходил её с уличной стороны, собачек не было видно, а грузины не узнавали балконного соглядатая. арена пустовала, но сверху всегда была видна новая серия: рыцарь исчез, а Жучка стала огрызаться на новых ухажёров, собачья свадьба-стая бегала по периметру стоянки, но Жучкино лидерство уже не доставляло ей радости…

в автобусе этом средней габаритности ехать приятно, он наполовину опустел, вот-вот уже вокзал. но какой-то совершенно иной город открывается остановка за остановкой. давно уже сросшиеся в своей центральности и самодовольстве небольшие дома, вывески, кварталы, улицы, сходящиеся под углом, пирамидальные тополя, какие-то технические вышки… город привыкший, что ему ежелетне привозят деньги и желающие загорать тела. город-рантье, затвердевший в своём достатке, давно сжившийся с лэйблами и услугами, перелепленными из столиц. на остановках полно народу: человекообмен и между далёкими от моря кварталами проходит весьма интенсивно, а ходить пешком, как я тут планирую в ближайшие два часа, они не хотят – не пешки… мои надежды увидеть признаки знакомой местности прямо из автобуса растворились: вот уже и, годов пятидесятых постройки, однобашенный белый вокзал, автобус проехал через специальную заградительную цепь, которую привычно опустил ленивый загорелый страж, все высадились и по подземному переходу распределились. я направился туда, куда указывала гостиничная девушка, как казалось – к морю (но вышло – к реке). пройдя пару кварталов по тенистой стороне Московской улицы, сунулся к какому-то рынку, но тотчас повернул назад, миновал покрытую экзотическими кронами улицу Роз. и, высмотрев на пешеходном переходе голубоглазую даму поздне-бальзаковского возраста, явно местную, спросил, где тут летний театр, в котором были КВНы… дама сперва пожаловалась, что город превратили в европейский, и многое снесли, призадумалась, но вскоре сообразила: театр имени Фрунзе, там бывали КВНы, и от моря недалеко. но это надо ехать обратно, сесть на ближайшей остановке. густота уличной торговли (абрикосы, черешни, сливы) косвенно подтверждала, что я забрёл не туда – как бы не менялось тут всё, но что-то подсказывает, что я не там. автобус провёз назад на пять остановок, я вышел за цирком. пошёл по улочке наискось попутно семье, искавшей парк. может, и я его ищу – а в нём как раз театр.

…помимо морских удовольствий, мы ходили иногда на репетиции, благо всё рядом. в театр пропускали только по пропускам, и тётя иногда оставляла маме свой, так они были похожи на фотографиях, в этом был подлог, по-игровому меня завораживающий. репетировали днём, и мы просиживали в зале драгоценные для меня купальные часы. однако было всё же приятно потом, насмотревшись на балетных в их несценических, близких к легкоатлетическим, костюмах, выйти на дощатую сцену и пропрыгать по ней наискось в сторону кулис, там что-то тоже нам нужно. там иногда мелькают полуголые балерины, поэтому можно простить просиженные в пустую морские часы. выходя из пустого театра, мы оказывались снова в интенсивном курортном мире, залитом солнцем, заполненном прохожими заинтересованностями и припаркованными жигулёнками, мир искусств был столь далёк от околопляжной текучки. иногда мы проходили по пляжу туда, в сторону аэропорта, а возвращаясь оказывались на холмах и изгибистых улицах, по которым редкие автобусы везли транзитных туристов, городские красные лиазы везли горожан и сельчан. или пыльно ехали грузовики, трубовозы, рефрижераторы, всесоюзные фургоны с трафаретно-славянскими буквами «Хлеб»… уже тут казалось, что это не вполне город, встречалось много практически дачных участков с собственными садами. у нас был резервный вариант на случай выселения из гостиницы (ведь мы с мамой подселились в тётин номер незаконно, исключительно из человеческого понимания дежурной по этажу) – поселиться в частном секторе, который начинался прямо возле столовой, то есть напротив гостиницы, даже переговоры провели предварительные: они-то всегда рады, комнаты есть…

каждую попутную гостиницу я подозреваю в том, что она – подновлённая, перекрашенная наша (названия-то не помню). и ищу автостоянку при ней. но тут что-то похожее более на закрытую для прочих отдыхающих территорию, какое-то представительство, может, даже иностранное… но всё ведь могло поменяться. улица Гагринская, ещё по яндекс-карте высмотрел, – может, она приведёт в детство дальнее (в Гаграх-то был вообще лет трёх от роду)? вот мелькнул уже и пляж внизу, расстояние меж волнорезами похожее, и главное – есть, уже есть этот поперечный барьер-волнорез! – что-то почти знакомое, кубик Рубика готов собраться… архетип, желаемое-за-действительное? а там, впереди – низкорослый сосновый парк… может, в нём и разгадка, какой-то парк возле театра же был? указатель есть – театр им. Фрунзе. но рельеф, другой рельеф. да и театр, – обхожу, – конечно же другой… само название подсказало бы ранее, что он годов пятидесятых, если не тридцатых: колоннада, меж колонн виден плоский зал. действительно летний театр, каких тут много, и действительно, в нём тоже бывали КВНы. да и были мы возле этого театра той ночью, впервые выбравшись сюда. только вот бюстов Глинки и Чайковского не разглядели – вот уж примета просветительских времён: у нас в саду «Эрмитаже» почти такие же.

выхожу на набережную огорчённый: единственный «патрон» использовал, один вопрос старожилке в рамках мною же установленной игры – задан, корректировка дана. теперь остаётся только шагать вдоль пляжа в ожидании чуда. да и в ту ли сторону? непохожа она на набережную, по которой мы прогуливались от нашего театра – но есть и поправки времени. магазинов-ресторанов с тех пор могло тут прирасти порядочно. теперь они вообще тянутся непрерывно, а пляж отступил – сколько их на одно только море! солнце окончательно осмелело и стало проглядывать сквозь тучи, а мне захотелось искупаться – но время дорого. шагаю дальше, внутренне ругая себя, а внешне изображая респектабельного отдыхающего в солнечных очках: не нарушай заповедь невозвращения в места, где было беззаботно и хорошо, словно подсказывает мне угрюмый Нептун…

ладно, прошагаю ещё полчасика, и к автобусам, к остановкам, ни с чем – впереди уже виден некоторыми лайнерами и башенным возвышением порт, мне о нём говорили как о главном ориентире. вот только – за ним или до него, отсюда? за ним – только Новый Сочи. но я не помню названия нашего района, может, и Новый… наверху какие-то парковые леса, как тут выйти-то? приходится обойти ту самую белую и огроменную гостиницу, которая оказалась детским профилакторием, даже поднырнуть под её козырёк, где собирается какая-то детская команда, не в пионерских, но всё же каких-то униформах. а рядом пасутся смуглые шофёры – потомки тех, что наблюдали за Рыцарем и Жучкой. нет, и это не та гостиница, и рельеф снова другой – я почти вернулся к открытому ночью кинофестивальному участку. отсюда – только на берег. снова шагать вдоль отчуждённого торга, имея сомнения – может, купить маме платье в подарок ко дню рождения, хоть такая будет польза от мытарств. один лишь нырятельный волнорез, поперечный – обнадёживает, манит вдоль себя и моря…

поругивая себя, косясь на какой-то уж и вовсе невероятный в прежних пределах набережной аквапарк, ближе к морю расположенный, левее набережной, я решил первой же лестницей подняться в город. какой смысл – так требовательно выискивать островок детства там, где явно всё перестроено, коммерчески перенаселено с тех славных пор, что давали мне наныряться тут вдоволь, до синих губ? и вот в этот, самый отчаянный миг, почти как в песне или фильме, подмога подоспела – гораздо ближе и не наискось, как запомнилось, а прямо, почти в лоб, выглянул театр с открытою морю стеной!

да, это он. песчаник отделки только несильно потемнел. увешанный нелепой, неуместной для моего островка рекламой «Роза Хутора» и прочих местных «услуг» – но он. рядом справа широкая, торжественная лестница, ведущая наверх – всё, как и отчаяние заказывало, выход из моей игры имелся только в зоне победы. солнце-то снова зашло за тучки, но какое внутреннее тепло и благодарность (неизвестно кому) разлились в улыбке путешественника! и бабулька не подвела сочинская – всё же навела. вход в прошлое найден… официант-зазывала, стоящий возле прилепившегося к стенке набережной, подпирающей сосновый парк, скучающий официант – удивлён такому спонтанному и наскоро разгорающемуся веселью на лице прохожего.

я лезу в детство! да, вот слева низенький служебный вход, в который по тётиному пропуску маму запускали, а мы смеялись украдкой в коридорах кулис… никакой он не театр (вот была ошибка запроса), а концертный зал. «Фестивальный» – к 1985-му явно и построенный, для Фестиваля молодёжи и студентов, но и для балета годный. зал просматривается через многие прорехи, продувной со всех сторон зал – помню, как эта конструктивная особенность и сыграла злую шутку на выступлении, на «Сотворении мира», в котором Адама танцевал молодой Исаев. это был вечер и полный зал, с моря подул бриз, и пелена, должная накрыть грехопадение Адама и Евы – большущий кусок «газа», который был закреплён под потолком, – пелена нравственности, так сказать, стала падать значительно левее праотца и праматери. Исаев вышел из положения – встал, сделал пару прыжков, и буквально натянул покрывало морали на себя с Евой.

верхняя, входная часть зала – малюсенькая. так всё и было, но нет перед ним прежнего, тревожащего меня-пацана хаоса: тоже автостоянки, только без ограды. выросли фонтаны – не было фонтанов! теперь всё сугубо пешеходно, а значит, и до гостиницы проще дойти. радость мою ещё раз удивлённо встретила подметающая прикафЕшную часть парка девушка в синем комбинезоне. ведь я в желанной зоне… главный ориентир найден – от него всё просто отсчитать.

кто бы мог вспомнить, что мы жили на улице Орджоникидзе? ни одного названия в памяти. теперь тут гламурнейшее летнее кафе на другой стороне, а на ближней ещё – парк. в нём витиеватые, с иллюминатором кассы «Фестивального», Высоцкий-памятник, поставленный в 2011-м. парка не помню, помню лестницу только, белую и с изгибом влево. по которой так взросло, горделиво спускался в своей новой шляпе и очках, тоже прикупленных мамой курортно – напоминающих солнечные очки черепахи из мультика. стёкла – синие, а дужки с двоящимся изгибом, тигрового окраса. красные фирменные наклеечки со стёкол я не снимал, пока они не выцвели на даче до розовой блёклости. всего-то второй класс закончил, а – воображала, пижон…

пройтись в трусишках и очках – это очень респектабельно! я же часть балетной труппы, гастролёр. на набережной торговали чебуреками, мороженным, газировкой – не могло быть нынешних павильонов ресторанных или магазинных, этой непрерывной торговли. наконец, повернув по внутренней своей карте направо, то есть уже на улицу Орджоникидзе окончательно, понял я что гостиница давно снесена и на её месте выстроена новая, европейского типа, как и предсказывала на переходе сочинская дама… даже не гостиница, а какой-то конференц-зал РМОУ. но место стеклянного выхода из нашей гостиницы – пространственную эту точку, я всё же нашёл. и хоть напротив тоже всё иное – никакого частного сектора с вьюнами и садами не осталось в помине, – сфотографировал локус-топос…

нет, теперь я охотно прощаю весь неизбежный тут прогресс и прорастание Центра – ресторан некий открытый, «Белые ночи», действительно не хуже уж турецких, переулок Морской (название тоже кажется новым), отсутствие автостоянки, вообще сбитый компас моего неустыжённого детства, собак бездомных нет тем паче… Пушкин-памятник-небольшой средь сосенок – не было, конечно. но вот спуск этот плитчатый к морю, пандусы – он-то был! но почему не помню? да ясно почему: занят был одним лишь морем, и оно только мне главный современник – глядит весело и всё ещё манит.

говорят: не суйтесь позже туда, где были счастливы, не смазывайте красок. так ведь какое там счастье?! я же в последний день перед отлётом решил накупаться впрок – и нырял уже с переворотом беззаботно так, что нахватал обоими ушами воды. увёз-таки «сувенир»: в самолёте уши заложило так, что практически ничего не слышал, особенно на посадке. пришлось остаток лета мучиться, и в итоге делать прокол в Филатовской больнице, с тех пор правым ухом слышу хуже немного.

встреча внезапная двух заблудившихся в прошлом коммунистов: салют, Морис Торез! (о гибели бюста которого в ходе подготовки к олимпиаде-2014 писали сочинские экологи). нет, его просто перетащили зачем-то сюда из действительно разрушенного дома отдыха его имени. старый постамент сломали, но на новом написали – что государство защищает. хочет – и переносит. впрочем, Морис иронично глядит на это всё. почему именно сюда? видимо, чтобы узнали курортные иностранцы или делегаты-посетители загадочного РМОУ – ихний же он, пусть радуются.

а вот человека с дельфином помнить обязан – моего времени монумент, но не помню… видно, вытекло из ушей вместе с той злосчастной водой.

ну, а чёрный памятник Ленину на площади искусств как я мог забыть? он-то не новый, пятидесятых, поди, годов. всё как во сне – город и похож на себя, и нет… вот же – в двух шагах от бывшей гостиницы памятник-Ильич. и такой парк, что был и тогда, и Художественный музей даже вон, а вовсе не казавшееся окраиной место!..

но нет – упрёки такие детям бесполезно делать, слать прошлому себе. мозаика яркостей, фрагменты-шажки взросления, прогулки в общество, радости от мгновенного – хотя сам процесс гуляния с тётей и мамой, по набережной и около, горячие грузинские взгляды я помню хорошо, вспоминаю. я в болгарской маечке с модными, как мне казалось, розовыми надписями «газеткой» – «Теннис-Теннис». шли действительно туда, левее, к Театральной площади, но карта за те две недельки не сложилась… длинноногие кабинки для переодевания, галька, пляжные блохи, которых зовут песчаными, но они почему-то и на гальке живут… другое вИдение. и совершенно не помню я портовой косы-загогулины справа!

это был именно островок, в котором я плескался, большего не хотелось, – а теперь, видя целое, я как бы выравниваю тот перепад давления-яркости-впечатлений. вмонтирую времячко своё во Время общее тут проросшее. расти, Сочи, вокруг моего «Фестивального», вращайтесь, человек и дельфин по часовой стрелке, только берегите уши новых детишек, не пускайте нырять с замшелого волнотормоза!

…строгая врач в Филатовской перестраховалась: не была уверена, что перепонка раздута именно воспалением, проколола «на всякий случай». назад с мамой шли по Садовому, мимо витрины иностранных авиалиний на посольском сером особняке – я специально задерживался там, можно было теперь всё. разглядывал головастый «Боинг 747» – на нём-то впервые и полетал вот, прилетел во Вторые свои Сочи, на нём же улечу… Алекс-шофёр обидчиво шутил при неправильном упоминании города, в неверном числе: Сочей много… у меня так и вышло. минимум двое.

Музей-квартира элиты-перерожденки

(очерк)

попасть в квартиру старухи было непросто. говорили, она жена какого-то ещё советского то ли министра, то ли партийного бонзы. квартиру её охраняют…

обалдеть – такой почёт да в наши дни! на Арбате много квартир миллионеров, там могут быть максимум чоповцы. но тут-то не чоповцы, не скьюритИны, а Нацгвардия, в форме, наверное, и при оружии. неужели – по старой памяти? неужели все эти слухи из прохановского особняка на Комсомольском проспекте (где давно нет ни Проханова, ни его «Завтры») – правда? про то что режимы меняются, а государство остаётся. а значит – и государственная охрана…

что того же патриарха, хоть Ридигера, хоть Гундяева, охраняет ФСО – это известно давно, ведь церковь с государством давно срослась, где-то в 1997-м, когда выставили посты ФСО у ХХС. но тут – вроде не церковь… хотя, по слухам, у старухи гостил как-то именно Алексий Вторый, предыдущий патриярх, ночевал даже, с официальным визитом. что его туда заманило? да картины…

вот ответ – муж, человек весьма состоятельный по своим временам, имел не только тягу к живописи, но и вкус. использовал служебное положение, покупал и любовался…

в подъезд было сложновато попасть – слухи, опять же, убеждали, что где-то рядом всегда дежурит полицейская, как минимум, машина. ведь старуха завещала картины Государству – давно уже не тому, которому служил её муж, но… другого-то нет.

попав в подъезд, я не встретил проанонсированной охраны прямо на месте лифтёра – хотя столик, частично перегораживающий проход на лестницу, действительно имелся и даже казалось, что пост просто покинули ненадолго. стал подниматься по лестнице, чтобы не гадать с этажом (ведь забыл шпаргалку с цифрами). с каждой лестничной клеткой, на которой по четыре квартиры, и с резвым движением вверх – на меня наступали настроения и веяния пространства. казалось, так, немного впитавшимся в дерево табачным дымом и чуть более старокаменной лестницей, пахли: и 1920-е, когда тут в коммуналках, только что реквизированных экс-меблированных комнатах, и обустраивалась Советская власть; и 1930-е, когда напротив через бульвар уже строился Дом челюскинцев…

«неужели за одной из дверей рубежа экс-коммунального быта, в котором жили и Калинин, и Ворошилов в 1930-х, меня овеет той, приобщающей к достижениям искусства и народа, атмосферой государственной работы?» – думал я, приближаясь к искомой квартире. Смольный, говорят, в дни Октября буквально просмолили папиросным дымом, так же пахли и здешние «элитные» коммуналки товарищей из Совнаркома… выше пролётом действительно обнаружились признаки поста – висящие на лестнице чёрные утеплённые куртяги. но росгвардейцы не спешили выглядывать – видимо, караулить потенциально государственное добро им порядком надоело и они устали подозревать прохожих (тем более что выше-то никто и не живёт, там чердак только).

старуха в весёлом рыжеватом парике открыла лишь через две минуты после звонка. первым желанием на территории квартиры – было бегство. паническое, под любым предлогом – так чёрт, вероятно, должен шарахаться от ладана. но ничего не поделаешь – этикет… а бежать хотелось – тупо, физиологически. в квартире стояла вонь, причём не просто вонь, а духота, в которой перемешался такой букет, о котором и задуматься страшно. кстати, были и букеты буквальные – но тоже пожухлые, казалось, от одного здешнего «воздуха».

да, время, хоть и притормозилось, но шло и тут – поэтому вместо духа советского, коммунального (который тоже не состоял сплошь из здоровых флюид, а включал в себя и канализационные ветерки, и пелёночную влажность возле жирных кухонных наслоений и папиросного пепла), здесь царствовало нечто, пока не поддающееся пониманию, но явно приватное, личное, не продувное на правах общежития. старческая моча и нечистоплотность, многолетняя плесень и моль, кошачье всевластье на просторах бывшей элитной квартиры плюс давно всё это впитывающие деревянные панели на стенах и ещё какая-то ткань поверх дерева… Всё это, наверное, напоминало самой старухе (и фамилию-то имеющей какую-то пыльно-насекомую) церковное убранство – особенно те самые картины, на которые и смотреть-то страшно. холсты ведь тоже изнанкою вовсю впитывают запах помещения…

со старухой требовалось выпить по этикету, за столиком для переговоров. со всех стен глядели картины – какие-то пузатые то ли ангелы, то ли пророки. но вызывали они все вместе омерзение – поскольку нос тут диктовал настроение. и вот к носу-то я и поспешил поднести спасительную рюмку коньяка, не ко рту, а именно к носу, чтоб перебить этот смрад. хоть бы клопами, как некоторые считают, повеяло! но нет, запах не столь сильный. конечно, открыть форточку, пока старуха ходила за ножом и вилкой для торта (закусочка) – было бы преступлением.

– Вы знаете, а ведь это я похоронила Маяковского, – начала она отвлекать или даже оправдывать все мучения носа моего, пока я прожигал дыхание и глотку дорогим коньяком, – и добилась того, чтоб он был похоронен на Новодевичьем.

– А кто же был в урне с прахом установлен на специальном возвышении в здании Донского крематория, а после войны перенесён на Новодевичье?

– Да никто, просто установили пустую урну… Но я дошла с его прахом до самого Вэ Вэ. и он дал распоряжение захоронить. Это была простая стеклянная баночка, сверху перевязанная клетчатой материей. Она стояла на нижней полке в одном из языковых институтов тут неподалёку, на улице Воровского…

– Так его же кремацию наблюдали многие, включая Лилю?

– Ну так кремацию – видели. А что потом было с прахом – нет…

это она о мозге Маяковского, который действительно отдельно хранился для изучения, а потом не стал, видимо, нужен ни учёным, ни потомкам, тут-то в старухином лице социальный регресс и его схарчил, схоронил – но вон как гипертрофировалась, трансформировалась вся история, она уже целого Маяковского хоронила!..

вот тут я и понял всё, как говорится. не эти мёртвые цветы, розы и хризантемы (которые, видимо, старухе исправно доставляет Государство за будущее наследство), добавляющие траурности и без того ужасной атмосфере – нет, не они виноваты. процесс деградации общественного сознания, его ретроградный ревизионизм – вот что тут обитало. это та самая, прежняя элита, которая себя так никогда не называла – но собирала картины, была на приёмах и съездах, копившая добро отторгнутых от власти классов – каким-то чудом, а точнее, вместе с обществом, дотащила вместе с коллекциями древних картин и героев Эпохи, но в уже иных интерпретациях. и этим, с трудом выражаясь, умам – необходимо заслонять действительность мифами, пересматривать смерть Есенина, хоронить вновь и вновь Маяковского («на самом деле» убитого, конечно же, «тоже чекистами»), выяснять, что Фанни Каплан не могла стрелять в Ленина из-за плохого зрения и чуть ли не атрофии всех конечностей… потому что именно отсюда, а не откуда-то извне совершила меткий насекомый скачок буржуазность в Кремль. моль, как в плодах шелковицы, на здешних богатых «хлебах» классово вызрела личинкой в инкубаторе перестройки, и золотясь крылышаками, полетела по вертикали от тусклых золочёных рам в «отреставрированный» Георгиевский зал, из которого буквально выломали рамы иные, механизмы иные, рычаги Советов, на центральной трибуне озаглавленные гербом СССР. статую Ильича в нише за дубовыми трибунами тоже съела здешняя моль, которая и камень точит…

– Вы не знаете, почему это русский человек пьёт всё что горит, даже одеколон, но вот в коньяках прекрасно разбирается?

это она иронизировала – но я, оценив иронию, продолжил вспоминать её дикие исторические опусы, и расследовать их природу. точно – это же их язык. они всё время говорят про русских, именно про русских. они, бывшие на самом верху советского общества. и тут как раз не важно, что они говорят именно о русских – в Киеве такая же старуха говорила бы о хероях-бандеровцах, в Эстонии – о лесных братьях… это концептуальный, повсеместный сепаратизм, обозначившийся гораздо ранее декабря 1991-го в культуре. когда элита пожелала быть русской (умножить национально на все 15 экс-республик) – и расторгла Союз. и возникло много элит и много же рабов. а они тут продолжают доказывать – там, где их ещё печатают, – какие же мы русские!

по ломберному столику, который если отшкурить и покрыть лаком, то потянет на миллион – какого-нибудь графья или царья столик, – полз маленький тараканчик. я понял, что к ингредиентам вони мысленно не добавил на входе тараканьего дерьма, а его тут, за тканями и в щелях древнего, дореволюционного паркета имелось предостаточно, слоями поколений, наверное. как вынес тут ночёвку патриарх Алексий – только бог, пожалуй, и знает. воистину святой человек. молитвою отгонял злой духАст…

она сгорбленно вышла, прежняя светская красавица, ответить на телефонный звонок, а ко мне на столик, между коньяком и вазой фруктов, к которым прикоснуться в такой обстановке страшно – пришёл кот. я постучал ему костяшками по башке между глаз, на что кот удивлённо глянул: ты-то тут прохожий, а я хозяин. впрочем, принюхавшись к обмякшему торту, он не стал за него бороться. а на кухне-то, наверняка, они давно хозяева… бесценные картины в древних рамах, как будто из иконостасов (и какие-то действительно из храмов то ли ангелы, то ли пророки скульптурного, католического вида) глядели как монстры. ни капли прекрасного, хотя оно там когда-то жило…

я ощутил непередаваемо классовое желание. пропырять каждое это древнее мясо на картинах – штыком, желательно ещё и с проворотом, и поддеть, чтоб с рамой грохнулась. вот так, как делали разоряющие поместья безземельные крестьяне и революционные матросы-анархисты в 1917-м (для которых потом Н.Н.Купреянов по заказу Луначарского нарисовал плакат «Граждане, берегите памятники культуры») – со всей яростью, какая только может быть у задушенного царизмом, буржуазией, кулачеством и дворянством народа. ведь это не просто «буржуазное искусство», оно только кучкуется возле «национального возрождения», которое по сути – сепаратизм и вырождение. отрицание «химеры советского народа» как общего пути к коммунизму – и утверждение в нём одного русского (читай: обратного, регрессного вектора, в островной капитализм), вот их конёк, ну а далее и пригодятся все эти иконостасы Вэ Вэ или любой другой главе мафии. был бы правящий класс, а крёстного-то отца всегда выберут…

это в их квартирках – теперь провонявших буквально, теплилось ощущение превосходства классовго ещё до того, как общество «официально» прокляло социализм. это такие вот коллекционеры – самые чудовищные бредни подают как предания старины глубокой, не оставляя ни одного героя Эпохи на прежнем месте. им под силу их «двигать», потому что в их индивидуально-элитном сознании этот сдвиг давно произошёл. их элитность лишь сменила обложку – но именно под этой обложкой они и провоняли идеологически.

я не продержался там дольше двадцати минут, вышел по этикету, напоследок заметив ещё и какой-то на белом фоне супрематизм на стене, который украсил бы офис на Уолл-стрит. тоже, небось, миллионы, вот только – как отчистить от вони… выбежал в вечер, и воздух бульвара счёл уже воздухом революции. шёл и хвалил себя за желание разделаться с будущими картинами Государства штыком… хотя, разделаться надо прежде с государством-мутантом, само собой.

Случай в редакции

(очерк)

так рано в редакции я оказываюсь по средам без особой надобности. то есть вообще без всякой внешней надобности, поскольку день это практически свободный. а вчера был подписной – и я же традиционно отвёз «газету» в типографию на Беговую…

с проходной позвонил в цех, постоял на первом этаже «Красной звезды», оценил как тут поливают цветы и фотоподборку довоенную и военную, скоро же 9 мая. передал пакет документов (это и есть «газета» – в том бюрократическом смысле, который от меня сокрыт, а макет её пересылается электронным образом). часто из цеха приходит не сама бухгалтерского вида тётушка «экспедиция», а любой рабочий, иногда вдвое младше меня – отчуждённо берёт документы, а я провожаю его взглядом от турникета, перевожу с затылка гонца взгляд на серые квадратные часы в торце проходной и понимаю, что в детский садик ещё успеваю. надо же забрать оттуда махонького человека – а делать это лучше в половину шестого или в крайнем уж случае без пяти шесть, прямо с прогулки и строго до ужина (там молочные продукты чаще всего и сдоба, а ей всего этого нельзя). сам помню, как тревожно становилось, если с прогулки уводят обратно в сад, а не родители домой – только у меня сад был во дворе дома, а тут с Петровского бульвара идти ещё на Каретный… всё впритык, но это и приятно: папа работает, папа спешит, встречая узнающий взгляд серо-зелёных глаз, принося с собой радость старта домой, это тоже столь чётко знакомое, памятное мне «с той стороны» озарение.

двадцать минут на путь от «Беговой» до «Пушкинской» и от выхода из «Чеховской» пешим бульварным броском до садика. на маленькой прогулочной площадке или ещё в раздевалке – забрать. а потом – прогулка домой дворами, иногда и мама нас догоняет или раньше меня уже собирает чадо, а она это делает лучше, тогда нам всем веселее и уютнее. нужно ещё не забыть со шкафчиков детской одежды, как раз почти над нашим грибочком – квитанцию об оплате, и вовремя заплатить, а то зарплаты воспитательницам (полноватой блондинке Ларисе Ивановне и одутловатой брюнетке Галине Петровне) не начислят, у них тут всё строго, как и они сами. особенно Галина Петровна – старая школа. садик основан (некогда с бабушкой моей работавшей) Надеждой Константиновной Крупской – кажется, Галина Петровна с тех пор и работает, когда в реквизированном флигеле («людской») и конюшнях усадьбы Татищева сделали сад для детей красных командиров. конечно же, нет, и Галина Петровна помладше моей мамы будет, но историей своей детсад гордится – на стендах у входа (откуда бы я её узнал?), и воспитывают детишек в правильном направлении…

кто бы рассказал о башнях Кремля и звёздах в их средней группе так, что по весне моё дитя, гуляя со мной, очарованно глядело от книжного магазина «Москва» вниз на Манежную и на Никольскую башню с неподдельным, первооткрывательским интересом? кремлёвские звёзды рубИнят… это они, воспитательницы наши, пропагандистки – скорее всего, Галина Петровна. бывает и сурова, но справедлива всегда: строгая, не цацкается. в них много советского, в Галине Петровне активное (порядок и равенство), в Ларисе Ивановне – пассивное (простоватая приветливость ко всем, никаких привилегий, угощает даже нас, родителей чем-то из ужина, если забираемся последними и остаётся).

а нынешним утром мы традиционно вместе с женой отвели доченьку к восьми, успели попить кофе на Большой Дмитровке в «Му-му», и вот я в редакции на Цветном бульваре – в идеальном для того чтобы заняться прозой состоянии, но с небольшим недосыпом, слегка взболтанным кофейным допингом. никого ожидать в ближайший час не стоит, а сколько бы мы ни шатались по центру – жене надо к девяти направляться на Никольскую в свой Левада-центр, мне – к рабочему файлу романа-эшелона. можно было бы и дома писать, но зачем? парадоксальным образом пишется роман-эшелон, двигается к пятой главе хорошо тут, среди суеты, но и утреннее затишье приятно. начал я его ещё в Томске, и вот второй уж год пошёл работы, с перерывами…

главное – не поддаться кофейной энергорасточительности и сетевой суетливости по мелочам, открыть файл, а там уж всё само собой, с правок начнётся. родные словосочетания за уши притянут к себе, затанцуют дальше… за спиной моей коричневые, болотно-зелёные и синие подшивки «ЛитРоссии» с шестидесятых годов аж – вся эта полувековая толща запечатлённых периодикой недель, томов двадцать, – как бы подталкивает и подглядывает, старыми косными корешками-клеями попахивает. обычно шумы немного отвлекают, субарендаторы гремят дверью, курят на улице, топают по лестнице, что тоже у меня за спиной, за толщами подшивок и стен, – но сейчас на удивление тихо. среда… тираж номера уже отпечатан, и отдел «экспедиция» с утра его развозит по московским адресам и вокзалам, откуда он поездом попадёт в ряд городов, чтобы в пятницу (день официального выхода еженедельника) быть уже в ларьках. самое время пописать в следующий номер или в свой роман-эшелон.

погружаюсь в родные неокрепшие абзацы и даже удивляюсь тому, как быстро спорится продолжение и уточнение их, благо интернет под рукой. проработав так минут сорок, слышу, как кто-то ломится во входную дверь, а она на слабом магнитном замке. замок, видимо, поддаётся, потому что шум движения от двери входной приближается уже к моей.

как-то наискось и тихо, но при этом резко приоткрыв дверь нашей «приёмной», в дверном проёме возникает крупный брюнет в кожанке, топчется:

– Это офис, вы здесь работаете?

– Нет, это не офис, это редакция, и я тут работаю.

(издали, от двери брюнет северокавказской наружности показывает своё удостоверение и говорит, что он из угрО, оперуполномоченный)

– Дом тридцать два, строение три? Редакция? А где офис? Вас зовут не Александр?

– Меня зовут Дмитрий, могу паспорт показать, я тут редактор отдела. Офисов тут нет, тут только редакция – вон, видите, газеты печатаем и продаём.

(часть пачек свежего тиража действительно навалена башней на чёрном кресле рядом со мной, а под ним ещё номеров так пять предыдущих, в заполиэтилененных пачках)

скользнув враждебно и потерянно по книжным шкафам взглядом своих широко, как ноги, расставленных глазищ, опер поспешил удалиться, матерясь. полез по лестнице… надо же, иногда и книжные шкафы – подспорье. так упорно отрицал я наличие офисов по одной важной причине: официально тут газета не живёт с марта, город не продлил льготную аренду. то есть субаренды тем более не может быть никакой, и мы не только сами зарубили себе на носу, но и самим субарендаторам сказали строго-настрого на любые вопросы незнакомых людей и тем более всяких властей отвечать, что они работники газеты. специальные таблички-наклеечки чуть не на каждую дверь сделали с кучей названий отделов, которых нет, потому что газету делают пять человек, помещающиеся в четырёх комнатах, а не всё трёхэтажное здание.

следом за опером возник в проёме двери Хуршет.

помните фильм «Амели»? он просто вылитый однорукий Люсьен из овощной лавки, – гастарбайтер, подвизающийся кем-то вроде сторожа-завхоза, спящий под лестницей у нас, получающий только наличными и нерегулярно за службу свою нелегал. «Ассириец» – как прозвали его мои коллеги-старожилы. он в некоторой оторопи пребывает и растерянно улыбается:

– Это кто? Что делать?..

– Да браток какой-то, бандит с ксивой, звони в ОВД. – Потянувшись отвечаю я без тревоги, с ленцой.

об этом мы тоже договаривались в коллективе не раз: желающие по уже объявленному городом тендеру произвести в этом здании капермонт фирмочки будут засылать разных гонцов, включая приставов и ОМОН, никого пугаться не надо, и по любому поводу вызывать участковых, которые в курсе наших дел и на нашей стороне. ещё являлись контролёры из Департамента городского имущества – и вот они-то заподозрили субаренду, так что стойкость в определении того, что тут есть, была проявлена мной верно. другое дело, что надо об этом известить хотя бы нашего гендиректора, а по сути завхоза-верстальщика, Дедушку (за бороду получил от коллектива кличку), александЭра, как я его прозвал.

звоню, сообщаю, и продолжаю свой труд в компьютере. тем временем матерящийся опер спускается по лестнице, нагло громыхая входной дверью покидает наше здание. какое может тут быть уважение к «представителям власти»?.. ведёт себя как дебошир, только не пьян.

ещё минут сорок работаю в тишине, только телефон иногда отвлекает – но это отчасти приятно, я исполняю тут и функции приёмной, бывают дружеские звонки из Кемерово, из Москвы тоже кто-то жалуется иногда, что какой-нибудь номер не доставили, записываю, передаю потом АлександЭру… на рабочем месте оборудовал я себе сносный комфорт – под рукой и чай, и лимон, и смартфон. всяк сюда входящий из своего угла видит мой (наискось, дальний) угол и я оказываюсь как бы тем, к кому пришли на приём. раньше тут сидела милая Наташа сочинского происхождения, ушедшая в декрет, от неё в ящиках стола остались кремы для рук, после мытья посуды они кстати. за мной – авторитет подшивок газеты на металлическом стеллаже! некоторая тревога от явления опера всё же зависла, но я пишу – там тоже тревожно, в сюжете, состояние подходящее…

из состояния выводят два обстоятельства: спровоцированный кофием голод (он в «топке» сжигает завтрак с удвоенной скоростью) на творожно-сдобные изделия и появление Александэра (он тоже бывает по средам, но обычно попозже – а сейчас ведь тревога, аврал). тут уже придётся сделать перерыв на чаепитие, для чего – сбегать в ближайший магазинчик, он как раз в основном здании бывшей «Литературной газеты», сплошь набитой теперь субарендаторами. гребёт как собственник шестиэтажного здания теперь со всех них бывший завхоз «ЛГ» Головчанский: здание всесоюзной газеты оказалось в руках одного человека, тайны приватизации у нас под боком, но и мы «ходим под богом»… на выходе из нашей «пристройки» (на самом деле, наоборот: к ней и пристраивалась Литгазета в 1930-х) как раз и встречаю вооружённых АКСу наших районных полицаев из ОВД в мрачной форме и настроении.

– Ну, что у вас случилось?

– Да со странным удостоверением шастает тип бандитского вида, двери едва не ломает, какой-то офис ищет…

ассириец ведёт насторожившихся участковых за здание (там ещё один подъезд), а я обхожу наш домик с другой стороны, где двор Литгазеты. какой она была в оригинале, эта конструктивистская прозрачная проходная, то есть когда не водилось тут у входа всех этих делающих бизнес мужичков с вэйпами и трубками, а были стенды самой газеты для тех кто не покупает, но читает стоя, – я теперь не узнаю. в маленькой стеклянной выгородке на проходной слева, ставшей со временем отдельным магазином – пахнет кофе-аппаратом, он у самой двери. каждый раз тут мысленно вычисляю, есть ли мелочь на маленькую чашку американо за 35 – как на последний доступный допинг, если будут на работе глаза смыкаться… но сейчас пара глазированных сырков и один сочник, вот что нужно. слева смотрят обложки глянцевых журналов, переходящие в плитки элитного шоколада: голливудские дивы, Мальдивы, хайлайф, другая пресса, другая еда…

возвращаюсь сквозь клубы дорогого табачно-вэйпового дыма у крыльца бывшего комбината Литгазеты к нашему деревцу и торцу, к чёрной двери с нарисованным на ней золотистым глазом, открываю карточкой-ключом, и пока она попискивая закрывается дохожу до нашей, первой налево комнаты. Александэр уже приготовил себе растворимого кофе, я наливаю себе чаю, открамсываю полдольки лимона и рассказываю постепенно, что видел.

– Но это точно не ДГИ и не застройщик очередной?

– Непохоже… Это настоящий опер, и ему не мы нужны.

– Ладно, подождём, что менты выяснят. Так не хотелось ехать, дети ещё с утра виснут – пойдём туда, пойдём сюда…

– Ну, лучше перестраховаться. А если бы потребовали прямо сейчас выселяться?

– Окей, Дим, я у себя буду, раз приехал, посмотрю что у нас на счету, зови, если что, – Дед уходя улыбается с иронией и печалью, понятной только отцам, немного ещё напоминая мультяшного волка из «жил-был пса» Киевнаучфильма (он же киевлянин, Александэр наш).

с трудом и большими потерями времени возвращаюсь через ворох сетевой сиюминутности на передовую романа-эшелона. минут пятнадцать пишу три абзаца. тут является главный редактор, ему уже о событиях докладывает Александэр в коридоре, вскоре я же это всё пересказываю, и главный решает, что в данной ситуации «лучше перебдеть»… Хуршет куда-то увёл Александэра, а я не могу вернуться в роман из-за выполнения штатных функций собеседника главного и очень шумного редактора – пока он надирается растворимого кофе. вторая, третья чашка… выглядит это почти как алкоголизм, поскольку влияет на неуёмную, какую-то кухонно-бабью говорливость. рационализирую простой: заканчиваю за «непринуждённой» беседой потребление завтрака аристократа, не имея доступа в роман.

возвращается гендиректор с печальным лицом и особенно опечаленной полуседой бородой. рассказывает, кого тут искал и кого в итоге нашёл опер, уже два опера. это наш субарендатор в самом дальнем помещении, куда мы и не заглядывали – но гендиректор с ним в дружеских отношениях. Александэр уже успел позвонить начальнику пойманного, чтобы он ни в коем случае не являлся сегодня на работу – как говорится, накрыли лавочку. в чём дело, пока неизвестно, но, как описал сцену Александэр – Александр сидит на стуле посреди комнаты в наручниках, его явно били, на лице кровь…

понятно, что дело не в субаренде, о которой ещё раз условливаемся молчать как партизаны, но сохраняется некоторая тревожность в виду возможности раскрутки клубка всей незаконности… все расходятся по рабочим местам, я наконец-то в вожделенном файле. снова пишу о том государственном преступлении, которое имело место в августе 1991-го года в своём романе, словно и сам ожидаю ареста и возможности писать этот текст больше не получу. предчувствия отчасти не обманули: ко мне заглядывает Хуршет и зовёт на улицу. там стоят наши участковые, уже не настороженные, а дружественно удивлённые.

– Это не бандит, это наш с Петровки коллега был, – говорит смущённо улыбаясь пухлощёкий старший по званию, – но всё равно хорошо, что сообщили, и нам нужна ваша помощь теперь, придётся гражданский долг исполнить, понятые нужны.

гляжу на Хуршета чуть свысока (что поделаешь: выше его примерно на голову), и понимаю, что понятым он быть не может: понимает не всё и вдобавок иностранец. хотя, он не так прост, как кажется: загружали и везли мы с ним недавно тираж очередной книги (мы же ещё и издательством бываем) для чего он был откомандирован со мной на Заставу Ильича, так тут Хуршет и проболтался, что прогуглил меня в интернете, узнал, что я не только собрат его, пролетарий, но и борец за власть нашего класса, сиречь партийный, коммунист. конечно, его вторым понятым нельзя брать – на нём же хозяйство, надо бегать, смотреть… иду в редакцию назад, совещаемся в кругу непрерывного чаепития, которое без меня возобновилось, и наш отважный главред отряжает Александэра (который вообще-то гражданин Украины, чем мало превосходит Ассирийца в качестве понятого) ничтоже сумнящеся: «Ну, я не показываюсь, а вы там уж давайте, побудьте, подпишите, чтоб подальше от наших больных вопросов только».

выходим из торца нашего домика, поворачиваем направо и за угол – куда обычно ходим курить. там как раз форточка окна нашей «приёмной», у моего стола, так что иногда всё выкуренное задувается назад. дальше окно комнаты Александэра, она же Бухгалтерия, ещё дальше – Архив (где набросаны пачки прошлых и даже прошлогодних газет), потом ниже окошко полуподвала, где подпольная типография обитала до её экстренного выселения из-за визита ревизоров…

всё это прошагиваем мы «под конвоем» вроде бодро, но в восприятии – медленно, и кажется, что путь от курилки до допроса очень длинный, морально длительный. а всего-то несколько шагов к старомосковской просевшей деревянной двери, за которой направо ещё одна и сразу кривоватая лестница. вот же случай – ни разу сюда не заглядывали без надобности, я-то был уверен, что всё тут располагается слева, а оказалось иначе. два пролёта не менявшейся с начала прошлого века лестницы, и мы у двери, на которой изящно красуется наклеечка «Отдел спецпроектов».

очень кстати! сейчас опер попросит достать документы (паспорта с собой нет, остался в куртке на первом этаже) я дам редакционное удостоверение, а там… указана должность: «Редактор отдела спецпроектов». то есть задержанный – мой подчинённый, если по легенде, а не по субаренде. вот и стану я из понятого уже не понятым, а сообщником… всё это продумываю за секунду, однако зрелище в уютной длинной комнате с двумя зарешеченными окнами в сторону нашей курилки-дворика – отгоняет эти мыслишки.

невысокий и немолодой задержанный стоит, сутулясь в наручниках у глухой стены посреди комнаты, морально подавлен и всё ещё унижен физическим давлением. опер, как я понимаю, всё же донёс свою просеивавшуюся в матюшок профессиональную ярость до адресата, и первым делом войдя в комнату – вломил Александру в челюсть. у того платок в руках и он время от времени шмыгает носом и промакивает нижнюю губу. куда ж без кулачно-психологической атаки? может, опер и со мной так хотел «поговорить»? но книги его остановили…

в дальнем углу у окна сидит ещё какой-то дедуля в чёрной шапке и сером комбинезоне, наверное, спец по обыскам. оперов двое, один, русый ведёт протокол, а уже знакомый мне, раскосоглазый брюнет – отпускает участковых и, самодовольно перетаптываясь, обращается к нам с Александэром.

– Так, понятые, вы присутствуете при задержании и обыске. Подозревается вот этот гражданин в оказании незаконных услуг нелегальным мигрантам. Ваши данные потом под протоколом внесёте, сейчас не будем терять вашего и нашего времени. С подозреваемым знакомы?

– Нет, – отвечаем мы все, включая подозреваемого, бросившего на нас беглый печальный взгляд (и я при этом не лгу, а вот Александэр… но работа такая!).

– Очень хорошо. Тогда приступим. Подозреваемый, в ваших же интересах добровольно нам показать здесь всё, что связано с вашей деятельностью, открыть все сейфы, ящики…

– На себя никаких показаний давать не буду, по 52-й статье конституции, – отвечает сглатывая слюну, хоть и битый, но не потерявший чувства самосохранения Александр.

– Что ж, так и запишем, сотрудничать со следствием отказался, это учтут при вынесении приговора. Это ваш стол и ваши ключи на столе?

– Нет, это стол начальника, я вообще ничего не знаю, что тут есть, когда пришёл, ключи уже лежали…

спец в комбинезоне не спеша встаёт, натягивает резиновые перчатки, пока мы сидим-глядим послушными кроликами, идёт от окна к дальнему столу, стоящему поперёк комнаты – действительно по виду начальственному. берёт ключи и начинает, как медвежатник-профи на глаз их примерять к сейфу, быстро находит самый длинный, открывает сейф, достаёт из него бумаги и печать, раскладывает на стульях в нашей прямой видимости.

– Знакомы ли вам эти предметы? – угрюмо спрашивает опер-брюнет Александра.

– Нет, это сейф не мой, что в нём лежит, не знаю.

– Попрошу сделать оттиск печати, – говорит опер комбинезонному дедушке.

тот ловко поставив довольно широкую прямоугольную печать «на попа», чтобы не смазать отпечатков пальцев на рукоятке, прикладывает к резиновой части чистый лист бумаги, сильно давит ладонью, и вскоре передаёт лист с красным оттиском оперу.

– Прошу понятых ознакомиться с вещественным доказательством: печать управы района Новогиреево. Откуда она взялась здесь?

– Не знаю: сказал же, что не мой сейф.

– Отпечаточки пальцев покажут…

– Можно я сяду? – устало спрашивает Александр: видно, что его сильно подавляет вся процедура, только начавшаяся.

– Садитесь, – отвечает опер, словно не он бил Александра, а только что вошёл в «класс».

что творится в битой голове, – кажется, что на небольшом расстоянии ощущается и нами. больше-то, конечно, Александру сопереживает Александэр, поскольку знаком и с ним и с родом деятельности. но вообще, если пошерстить по всем нашим этажам – кому только не сдавали, каким-то колдуньям-ведуньям, продавцам пантов и всяческих снадобий северных, корешков-порошков, юридическим конторкам и турагентствам… и всё это историческое помещение, бывшее частью дома-машины производства всесоюзной газеты писателей, заселено какими-то насекомыми. о, как суть субаренды отражает то, что в стране происходит! изначальные хозяева-работники этой части социалистической собственности оттеснены на островок, а всё отданное тут торгашам – приносит рубли, на которые и издаётся газета, и существуют немногие сотрудники. по законам ли это нового, буржуйского времени? нет, это по нашим законам, временно оккупированной и обороняющейся социалистической родины – и ни перед кем мы отчитываться потому не будем. (как хорошо, что это звучит всё только мысленно, в моей не пуганной, не битой голове).

– А этот стол – ваш? Давайте тогда его осмотрим. – Возвращает нас к процедуре опер.

дедушка в сером комбинезоне и шапке (хотя весна и на улице довольно тепло), немного напоминающий Джамшута из «Яиц судьбы», извлекает из ящиков стола аккуратные файлы с заполненными анкетами и фотографиями лиц из советской Средней Азии, в этих же файлах – о, наивность делопроизводителей! – лежат пятитысячные купюры. видимо, за услугу регистрации по фиктивным адресам. да тут неподалёку, десять минут пешком – в соседнем квартале по Малому Сухаревскому переулку сидит «Регистралкин», тоже в насквозь просубарендОванном здании, который занимается точно таким же мухляжом. регистрирует гастарбайтеров в «резиновых» квартирах за наличные. не эти ли конкуренты и навели оперов? фирма-то покрупнее…

да-да, помню таких визитёров, вереницы огибающих наш домик, иногда с детишками – я же часто говорил случайно к нам забежавшим людям с нездешним загаром и говором, что мы не офис, который они ищут. а они всё несли и несли свои документы, а документы штамповали и возвращали, принимая плату. я ещё удивлялся, где растворяются эти, как мне казалось, жители дальнего крыла – думал, они там живут (не знал вообще, что это наше помещение), снимают ночлег, а работают уборщицами и разнорабочими на ближайшей стройке, судя по виду и одежде…

что поделаешь: такой цинизм в оценке по одёжке и в нас капитализм воспитал. и едут эти лишённые колхозов прежние колхозники, убиравшие всесоюзный хлопок – сюда. и за право быть эксплуатируемыми и часто обманутыми московскими работодателями, без каких-либо прав именно как трудящихся – они и платят такому Александру эти пятитысячные купюры, от своего подённого труда или роднёй собранные «в дорогу». а он, наверное, делится с Управой, давшей печать. обидно – пятитысячные купюрки так, вместе с документами в файлах, и погружают в коробку, эти мгновенно омертвевшие, описанные в протоколе деньги. сложи такие три бумажки – и вот моя зарплата редакторская, а если выложить их в кассе одного магазинчика на Красносельской – то вот мне и новая бас-гитара, чтоб громче пел о революции, которая освободит и Александра от необходимости оказывать незаконные услуги, и трудовой народ любого советского происхождения освободит от власти московских господ… но имевшаяся коробка заполнилась вещдоками уже до верха, и опера нас (!) просят поискать у себя в редакции ещё одну, а лучше две. по субординации, дружески кивает мне бородой Александэр на лестницу, – я и бегу, радуясь глотку свежего воздуха.

– Ну, что там? – спрашивает распивающий чаи главред, без привычной ироничности, но немного наигранно настороженно.

– Это надолго, вот коробка им теперь нужна…

– Ну, конечно неси, всё им давай, но обо всём нашем строго молчок!..

– Да уж само собою, – беру две коробки из-под бумаги А4 в Бухгалтерии и шагаю назад.

пока я уходил, дедушка в шапке-басаевке на лысине, работавший в МУРе, наверное, ещё в СССР – уже начал рассыпать и распределять специальной кисточкой по столу Александра какой-то порошок кирпичного цвета. для выявления отпечатков пальцев. все тут заняты будничным делом, какие-то медлительные, либо же поддавшиеся уюту комнаты, в которой так неплохо существовали наши субарендаторы, что и нам в месяц стабильно доставалось вот этих трудовых-мигрантских бумажек – сколько, не знаю… если бы они не несли их сюда, а в тот же «Регистралкин», где висит устрашающий и дисциплинирующий мигрантов портрет Путина, – газете было бы хуже. советской газете, в которой, увы, печатаются иногда и отвратительные, реакционные статьи – но таков налог за право писать тут без цензуры для меня, редактирующего даже такие статьи корректно.

сразу чувство брезгливости повысилось в этой ситуации – порошок кирпичного цвета и запаха киноплёнки ложится на всё, что ещё утром было банально-будничным, на все средства производства таких, как полагает опер, поддельных документов, которые давали право работать в самом низу социальной лестницы мигрантам, подметать её. лица их бровястые, контрастные на анкетах – такие открытые и такие беззащитно-чужие, потому что на них теперь глядят враждебно опера. лица-улики. оперов стала раздражать молчаливая сосредоточенность скованного ими Александра, и опер-брюнет счёл своим долгом начать в нашем присутствии устную часть уже психологического обыска:

– Что, Александр, неплохо шли дела-то? На ключах – что там, бЭха? Ах, да, ключи не ваши якобы… Вы сами-то москвич?

– Москвич, и машина есть, только это сейчас никакого отношения не имеет…

– Почему же? – встрял второй опер, худенький и русый, казавшийся до сих пор в дуэте «добрым», – имеет отношение, сам ты москвич, а сколько сюда нам чурок напустил, они работу у таких же, как ты, москвичей отбирают, а половина из них – это точно криминал…

– А может, и террористы, – принял подачу и грузно зашагал в своих чёрных востроносых штиблетах по комнате вразвалочку опер-брюнет, – ты ИГИЛ нам сюда пропускаешь, легализуешь, а сам вроде тихий москвич, небось, детишек воспитываешь и терактов от своей клиентуры не ждёшь! Тебя бы в Сирию сейчас, они б не как мы тебе, без церемоний и УК – быстро секирбашка сделали по шариату.

из уст северокавказского на вид опера эта тирада прозвучала особенно экзотично. если его кожаное полупальто и чёрные проглаженные «со штрипками» брюки поменять на камуфляж, слабую щетину дорастить до недельной – вышел бы чеченский полевой командир. только вот глазами, как тараканьи усы, лезущими в разные стороны – целиться не получится… переход в общении с подозреваемым на «ты» произошёл благодаря начавшему внезапно внепротокольный допрос русому оперу. ему надоело тихо вести протокол и он подал голос государствообразующей нации, «Москвы для москвичей», как бы призывая исподлобья нас не просто в понятые, а в сторонники полицейского государства. государства-оборотня российской версии, в которое выродился СССР. украинец Александэр, точно такой же, как те с анкет, только со стажем побольше «чурка» (правда, имеющий с миграционной службой давние отношения) и я, убеждённый пролетарский интернационалист дворянского происхождения – явно не годятся в сообщники этой «спящей ячейке» ДПНИ. но мы лишь понятые, не на дискуссии, потому и молчим, лишь мысленно перевешивая чашу идеологических весов в другую сторону. Александр же, скованный, понял, что его продолжают бить, только уже иначе, но как мы молчать не стал:

– Это несчастные люди, на последние деньги до Москвы добравшиеся ради любой работы, какой там ИГИЛ? А вот с моджахедами я в Афгане воевал, не прятался, только теперь всё – отвоевался…

он явно хотел сказать больше, но опомнился («всё сказанное вами может быть использовано против вас») и умолк на нотке фаталиста, лишь задумчиво и со внутренним превосходством улыбаясь мыслям или воспоминаниям. русый опер, по-детски под столом неуклюже уголком составивший носки своих коричневых ботинок – воспринял эту улыбку как вызов и усилил грубое негодование ущемлённого коренного населения:

– Чё лыбишься-то? Сядешь, надолго сядешь, я тебе обещаю!

– Может, и сяду, – ответил философски уже не забитый, а с высоты афганского полёта памяти Александр.

– Ведь знал, что незаконно всё, знал, на что шёл – что однажды придём мы! – решил сбить его полёт мысли возвышающийся опер-брюнет.

– Может, и сяду, – вернул себе интонацию уверенности Александр, – только это суд решит, а вы делайте своё дело, и везите, куда следует…

часто вздыхая и до этих слов, Александр явно такими «затяжками» принимал внезапно свалившуюся на него долю. несмотря на смелые слова, руки его в наручниках – в лёгком, нервическом треморе. дома-то ещё не знают, и какой это будет позор детям – папа под следствием… впрочем, пафос расходившегося по комнате эдаким хозяином опера-брюнета так и не допрыгнул до жегловского. и чёрная кожаночка у него поцивильнее, не пролетарская, и класс он тут представляет вовсе не тот, не рабочий, от имени которого имел право уверенно и громко говорить с бандитами и их пособниками вайнеровский Глеб Жеглов. а почему? да потому что, скорее всего, наводчики – это конкуренты конторки с чужой печатью. хищник покрупнее сжирает вставными челюстями полицаев (буржуазного государства) – мелкую рыбёшку. у них и печатей побольше, и «резиновых квартир», и Путин в серебристой рамке на стене висит уверенно и устрашая «понаехавших»: вот ваш новый бай, всем вашим прежним местным феодалам – верховный феодал, его благодарите за счастье быть обираемыми тут и работать на московских господ, на стройках, в няньках, в торговых центрах уборщицами! это раньше вы были сограждане, при «совдеповской идеологии» – а теперь вы иностранцы, платите и кланяйтесь…

чёрт, а ведь как созвучна местечковая философия русого опера всему тому, что полосами проходит через мои руки в «ЛитРоссии»! слово «чурка» я, конечно, вычёркиваю, заменяю – но прёт эта коричневая сель аварийного национализма, не остановишь. только терпеливо разъяснять, ответные статьи писать и могу. храня в столе, перешедшем в наследство от Сенчина – агитматериалы наши коммунистические, диски и печати…

да, вот это был бы номер – если всё же опер начал обыск у меня утром! извлекается из такого же как тут ящика письменного стола (нет, тут мебель поновее, у нас столы советские ещё) печать, но не управы района Новогиреево, а Левого Фронта. и мгновенно подшивается к делу – организация-то недавно была под судом по «Болотному делу», значит тут засел сообщник Удальцова и Развозжаева, осужденных на четыре года. конкурс им. Демьяна Бедного – а не пропаганда ли это не раз проклятых нашим национальным лидером идей большевизма, марксизма и опасного нынче России Путинской социалистического реванша? пересмотр итогов приватизации готовили через культурный фронт? а расскажи-ка – кого награждали? так, тут и грамоты имеются – ну-ка быстренько адреса, телефоны всех вот этих, чьи имена вписаны в грамоты…

тем временем из тумбочки за спиной рабочего места Александра извлекается едва початая «Медовуха» – напиток сорокаградусный. Александэр еле заметно улыбается в бороде в мою сторону: наверняка её они тут и распивали, как бы отмечая очередной удачный месяц сотрудничества. налаженный быт, поток деньжат… «Медовуха» тоже обрабатывается дактилоскопическим порошком и грузится в ящик вещдоков. настаёт и пора компьютеров – хорошие, не в пример нашим, быстрые и в модных корпусах, их бы не в ящики, а к нам на первый этаж… но – на маленьких клейких бумажках, которыми опечатывают компьютеры, теперь рядом с печатью оперов мы ставим свои послушные подписи понятых.

я при этом всё заглядываю в свою сумку, где лежит мобильный, на его часы: в садик ещё успеваю. надо будет по пути сдуть с себя все эти впечатления и улыбаться как ни в чём не бывало… кажется, обыск завершается. подписываем протоколы, прочитав несколько внимательнее, чем ожидали опера. оба мы спешим, но всё же. паспортные данные по памяти. до нас, уже новый, специально прибывший для конвоирования задержанного полицейский – выводит Александра. тот напоследок просит запустить его в туалет, и мы, спускаясь с покосившейся лестницы, словно в тюремный уже туалет заглядываем невольно – он там в наручниках изловчается отлить, пока у дверей его караулит конвойный. знакомый туалет становится мгновенно частью другого, надвинувшегося казённого пространства.

возвращаемся с Александэром с такими же лицами, какое обычно было у Романа Сечина после его перекура – я сидел за нынешним своим местом у окна, а он словно тучу всего выкуренного, мрачную и безысходную, вносил с собой к столу у двери. и через буквы, абзацы «проливал» в свою прозу – сперва рукописную, но потом и ноутбучную, когда разбогател на гонорарах «Эксмо».

долго запивали мы чаем с лимоном горечь всего воспринятого в качестве понятых. по двум бульварам, Цветному и Петровскому шёл я, сдувая на весеннем ветру впечатления понятого, словно тот кирпичного цвета порошок – к садику детей красных командиров шагал, нагоняя своё семейное время, наш нежный режим…

но чем кончилась эта история?

Александра через неделю выпустили – выяснилось, что услуги и деятельность конторки были законными. а весь спектакль «спящей ячейки ДПНИ» с Петровки-38 – прошёл впустую.

интересно, описанные купюры (там тысяч пятьдесят было, не меньше, для любого в «ЛитРоссии» – не зарплата, а мечта) гневно-честные опера вернули «афганцу»? об этом история умалчивает…

только вот в прежнее своё жилище на Цветном конторка «Новогиреево» уже не вернулась, сковырнули их оттуда конкуренты – план-минимум реализовали. может, и опера не остались в накладе?

Повести

Все мои пионерлагеря

подступиться к ним можно лишь с самого начала, то есть от точки отправки в каждый из них начиная вспоминать. никакого расстояния временного – вот-вот вывернется слеза, но та самая, из первого пионерлагеря, «Восток-1». да-да: уезжали мы красиво в солнечный летний день, чередою обычных рейсовых, бело-красных, но для такого случая мобилизованных, автобусов-ЛИАЗов от Библиотеки имени Ленина. уселись на стороне библиотеки, пока родители махали нам, развернулись у Манежа, и торжественно понеслись под охраной гаишников по Калининскому проспекту, а потом по Садовому кольцу и Ярославскому шоссе, мне ещё не знакомому (только на электричках ездили на съёмные дачи). миг пространственного «заякоревания» для меня настал в деревне Кощейково – детишки, едущие туда не в первый раз, утверждали, что в башне (какой-то локаторно-связной, красно-бело-полосатой и с круглыми таинственными окнами, высокой) тут живёт Кощей. Кощей нашего времени, электронный…

приезд в лагерь – тоже радостен, потому что движение, организация… мой красный чемоданчик, с написанным на кусочке перфокарты через трафарет именем и фамилией на торце (дома, аккуратно, с помощью мамы, но сам, шариковой школьной ручкой штриховал) пришлось сдать в лагерную камеру хранения, такой специальный сарай на полпути от въездной аллеи к столовой… и – как будто там и оставил свой дом, запахи его. взяли только щётки зубные, мыльницы, ну и немногочисленное прочее, личную собственность для тумбочек. пошли расселяться по корпусам: тихий час. большущая палата в изящном зелёном корпусе с высокими окнами пахнула детсадовским, родным, но и чужим, здешним, деревянным. уже постелено, надо ложиться. мне досталась вторая слева, от стены кровать, головой к окну.

обычно днём, с детсада как раз повелось – не спал. лежал и наблюдал на закрытых веках движение обоев и прочих контролируемых рисунков. а тут всё же вздремнул, потерялся, и, наверное, зря. потому что когда проснулся, уже витавшая в атмосфере палаты детская тоска – ухватила и меня. все обнаружили себя вне домашних координат и уютов. лёжа на своих непривычных пружинных матрасах, некоторые пацанята всхлипывали – словно за окном капало с крыши… ощутил себя вселенски одиноким и я.

что в сравнении с этим тюрьма?!. миг такого коллективного одиночества не пережить в одиночной камере. перевсхлипывались со своих кроваток пионеры лагеря с гордым именем космического корабля-первопроходца, процесс сей нарастал, и хоть я вслух не слезился, но тоже обнаружил глаза на мокром месте. однако вскоре нас увлёк круговорот лагерной жизни, и тихого часа всхлипов не повторилось – разве что немного на следующее утро. но – уже прошли этот шлюз, этот неминуемый пионерский рубеж. возмужали. вторая смена…

лето дождливым вышло. сидели, в основном, по корпусам в игровых комнатах, писали письма домой, и в них изливалась такая необъятная тоска по родителям, по дачам, что даже цифры индекса казались родными. когда переписывали мы с заготовок домашних, родительских свои адреса, то и индексы учились выводить ровно: сто три два ноля шесть, Москва, Свердловский район, Каретный Ряд… и благодаря лагерному фольклору приписывали смешные «крылышки» крест-накрест, уже после заклеивания конверта: «лети с приветом, вернись с ответом». что-то для писем подсказывали пионервожатые – девушки, невысокая весёлая кудрявая блондинка Света и грустная красавица-брюнетка Наташа. одна девочка из нашего отряда, из девичьей половины корпуса звала её «мама-Наташа», другие тоже пытались пристроиться звать мамой – но она-то была действительно её дочерью. а Наташа – мамой-одиночкой, с грустной длинною косой…

не помню даже построений и линеек – всё смыли тогда же дожди. играли на «усиленной» детской площадке с железными горками между корпусов – где я под серым небом фантазировал, что уже тут бывал средь деревянных сих строений, но когда был постарше, «в предыдущих жизнях». потихоньку общались, но друзьями близкими не обзаводились. в столовой – новшество, каша «Артек», которую есть не очень хотелось. бодрость старожилов лагеря, которых родители сюда засылали на всё лето, вдохновляла. прогуливались по аллеям в сторону стадиона и дальнейшего леса, меж корпусов старших отрядов, изучали у столовой распорядок дня на большущем плакате и ожидаемые кинофильмы: ничего себе, подъём в семь!

пришла пора записываться в кружки, но рвения не проявил – в моделирование, ближайший к нашему корпус, перебор. а вот на хореографию, зачем-то проговорившись, что тётушка моя балетмейстер, записался. главным плюсом было то, что занятия во время тихого часа. серое здание новой деревенской школы с большущим спортзалом – напоминающее чем-то школу из «Приключений Электроника», загибистое, но поугрюмее, должно было впустить нас. школа – сразу через дорогу от ворот нашего лагеря (дорогу, уходящую к лесу и куда-то вправо). пока пожилая, но энергичная хореографша бегала по школе за ключами, я глядел в сторону деревни, через поля под хмурыми небесами… а там, за лесами с другой стороны школы, куда уходит дорога – обещали нам, как распогодится, игру-вылазку «Зарницу»…

гоняла нас товарищ хореограф неистово весь час и даже дольше тихого часа – а мы-то так надеялись, что занятие не состоится из-за долгого поиска ключей. однако именно тогда и там прививалось нам красноармейство. героика красной конницы, напор будёновских бойцов. мы носились по периметру спортзала под громкую музыку из «Неуловимых» – «Погоня», – и над головой вертели воображаемыми шашками. и отдыхать – некогда, новый круг, под громкий и строгий воспитательный процесс. выжимая уже двадцатый наш пот, хореографша пыталась добиться сходства нас в будёновках – и оригиналов, завоевавших Советскую власть. организмы наши противились, но через силу и сопротивление слабых мышц, мы стали красноармейцами – кое-кто на всю жизнь…

ужиналось потом аппетитно. и как-то логично, веселей пошли и дискотеки, и кинопоказы в том же зале столовой. дискотека – да, тогда впервые и возникла как общественное явление, мероприятие, для меня… младший отряд, мы лишь гурьбились и подражательно друг другу толклись, но смотрели на старших, что они вытанцовывают парами и по-отдельности. сложенными кулаками по коленям и по плечам. в моде была «шонО-ри-лИри-тАта», она же «опАна-кукарЭйра». танцевать сей ковбойский танец тренировались мы потом коллективно в нашей игрокомнате – под руководством бодрой Светы. вращали лассо, подпрыгивали, потом и сами уже играли в ковбойцев и индейцев… а однажды, тихонько вылезши из окна своей спальни и по карнизу прошедшись за угол корпуса, подсмотрели в террасное окно, как во время тихого часа она одна тренируется – хотелось ей нравиться вожатым, очень хотелось (дети – мы – жуткими сплетниками были). очень Света застеснялась нас, засмеялась, но обиделась… почему-то все влюблялись в тихую и несчастную Наташу, а светящуюся Свету на дискотеке никто из вожатых не приглашал. но чудеса светотехники, шары вращательные, прожектора – захватывали наше внимание сильнее… стадион помню – с большими буквами какого-то лозунга, мы там на редком солнышке под трибунами сидели разок. глядели в лес, гадали, далеко ли мы от Москвы и дач. лопухи, в дождливое лето разросшиеся буйно, – вот что занимало поле зрительное…

однажды наши парни-старожилы от скуки заперли в девичьем туалете из палаты одного белобрысого безобидного паренька. он так боялся того, что девчонки его там откроют – что ломился-ломился, и выбил стекло, а оно мелкими осколками поцарапало лицо и, может, залетело в глаза. вызвали «скорую», увезли – событие сплотило весь корпус. глаза пионера не пострадали, его привезли тем же вечером. но нагоняй злодеи получили на построении.

медицинский корпус, маленький домик между стадионом и столовой вроде дачного, мы проходили осторожно – вдруг на процедуры позовут? но когда позвали – я больше правоверно разглядывал плакат на стене. на нём была картинка с пачки «Казбека», отговаривающая курить – то ли потому что лошадь, на которой сидит наездник, умирает от малой дозы никотина, то ли потому что сами горные вершины зелёного цвета это – удушливые облака дыма… уколов не делали, только взвешивали, осмотр прошёл хорошо. мы очень бережём целостность своих тел маленькими, бережём для будущего взрослого – страна ведь нас таких сконструировала не зря, не только с деревяшками-шашками скакать на репетициях к общелагерному празднику…

год это был, наверное, ещё 1984-й, хотя в пионеры ведь принимают в 9 лет, сиречь в 3-м классе – должен быть 1985-й, но я уверен, что мне было именно 9 (принимали весной), не 10 ещё лет… «Восток-1» запомнился грустью и регрессией в детскость, потому что оторвали от дачного дома. мама приезжала по выходным, это был праздник – ириски-бараночки, что она привозила, и я относил в чемодан свой, а часть в тумбочку, вот был запах дома снова! тосковали – почти как в первый день отрыва от родителей в яслях. и погода (не могущая раскочегариться лагерность мероприятий на природе) не отвлекала от инфантильной жалости к себе.

самым ярким событием лагеря был… банный день. на окраине лагеря по левому пути к стадиону от нашего корпуса – были душевые, и нас привели туда под вечер. сперва мылись вроде бы девочки, потом мальчики. но вскоре всё смешалось – ведь мыть нас, некоторых из нас, беспомощных, полагалось вожатым. жар в котельной заканчивался, и они сами, намаявшись в купальниках, стали мыться, разделись – Света и Наташа (Наташа ещё дочку свою отмывала попутно). а мы, за парами тёплого душа прикинувшись несмышлёнышами, любовались вожатыми, и (черти!) разборчиво почему-то фокусировались не на плоскогрудой Свете, а на густомОхой в самой запретной зоне Наташе, с распущенной косой ставшей ещё пленительнее. умывательно-растирательные движения, дарованные Наташей мне, притворившемуся, что не досталось мочалки и в соседней, её с дочкой, кабинке душа ищущему свою жёлтую мыльницу с утёнком – не забуду и поныне. хотя, Света тёрла сзади меня веселей, что-то напевая. но черноглазая и повеселевшая в дУше «мама-Наташа» с её «капельным» идеально-античным бюстом стоила всего этого лагерного заточения. возмужание состоялось под личиною невинно-созерцания…

я не стал дожидаться Зарницы и «кавалерийского» праздника, уговорил маму забрать меня раньше окончания смены: слишком надоели дожди. это оказалось так просто – маме приехать, подождать автобуса за воротами, доехать до ближайшей железнодорожной станции и потом на дачу. мне кажется или мы перед этим заглядывали зачем-то в боковой небольшой класс Астрономии на первом этаже, в том же серо-длинном школьном здании, с мамой? или там было занятие очередного кружка, с глобусами неба, куда меня занесло случайно? запах пустой сельской школы запомнился хорошо… я был несознательный – не такой инициативный, как на даче, при походах купаться или в кино. всё это было близко – но не в воображении со слабой пространственной эрудицией. догадаться, что «Восток-1» находится строго на Восток от Калистово, которое ближе всего к нему – я тогда не мог, а сейчас туда на велосипеде от Ашукино доеду за часок запросто, «остров» и космос «Востока-1» находился так близко от родителей, что через лес можно было бы бежать…

«лагерность» – та самая «воспетая», пресловуто-гулаговская, несвободная, к чему-то обязывающая, думаю, растворена была в пионерлагерях. и это хорошо – не сразу, но втягивающая в себя и доказывающаяобщуюприоритетность лагерность-коллективность, этот воспитатель был нужен, хоть сперва показался строг. в день когда я схватил свой чемоданчик и с мамой зашагал к воротам, нас встретила хореограф и очень огорчилась, что я не буду кавалеристом на празднике, что дезертир. но я ощутил, что нет уже её власти надо мной – а она повеселела и просила передать привет тётушке…

того лета далее я не помню – это был одинокий озарённый остров… рисовал уже в Ашукино в своих альбомах космические битвы наших роботов краснозвёздных с американскими? наверное… смотрел «Врунгеля» и «Дети капитана Гранта» по телеку, пока шли дожди?.. видимо.

«Дружба»

второй пионерлагерь начинался веселее. уже не на автобусах, а своим, привычным ходом на электричке с Ярославского вокзала, но немного не доезжая до родных краёв. после Заветов Ильича мы с мамой встрепенулись и, с тем же красным чемоданчиком, моим полным тёзкой, судя по трафаретным синим буквам на приклеенной сбоку перфокарте, вышли на станции Правда. перешли железнодорожное полотно к автобусной остановке: тут уже нас ждали автобусы, всю вторую смену. помахали мамам и папам в окошки, и поехали. дорога заняла немного времени, минут, может, сорок, – посёлки и перелески отступили, и, миновав длинное поле, мы оказались среди зарослей акации, у длинных железных ворот лагеря. автобусы остановились за воротами, как ехали, гуськом – поэтому нам пришлось с чемоданами, организованно, шагать до центрального бетонного корпуса со столовой, а уже там ждать распределения по отрядам и корпусам. для чемоданов в этот раз отдельного сарая не предполагалось – имелась комната в каждом корпусе.

нам достался первый в ряду корпусов, сразу за длинной асфальтовой аллеей, ведущей от столовой. ещё дальше, за нашим корпусом как раз, имелся бассейн наземного базирования (это мы разведали чуть позже) и стадион. корпуса двухэтажные, панельные, по сравнению с моим предыдущим «Востоком-1» – прямо-таки городская цивилизация. душевые при каждом корпусе на втором этаже. кровать мне досталась расположенная почти так же, как в «Востоке», только уже вторая от окна к двери во втором ряду (левая стена начинается от двери, а просторы палаты до угла и окон боковых – направо распростёрлись). тумбочка – напротив у стены, а не возле кровати, но не важно. долго решали с соседом, кому какую тумбочку приписать, я был сговорчив.

в «Дружбе» как-то всё пошло сразу веселее и внятнее. может, потому что без дождей… и возможно, потому что у нас теперь был вожатый мужеского пола. недавно из армии, усатый, мускулистый – вполне подходящий допубертатным мальчишкам идеал. изумил своим вниманием к нам чуть позже – перед каждым тихим часом и тем более перед ночным сном требовал, чтоб встали у кроватей, проверял, не улёгся ли кто в плавках. следил чтобы пипирки наши не прели в заточении химических волокон, а вырастали в хлопковом комфорте, как у вожатых большие…

вот уж тут мы устраивали самые неистовые скачки по кроватям во время тихого часа и битвы подушками… но это всё было от радости, а не от безделья. линейки «Дружбы», как и сама дружба – запечатлевались. особое, уверенное торжество при поднятии флага дежурным отрядом. внимательное отношение не только к распорядку дня, но и к взятым на себя обязанностям – от уборки корпусов до общелагерного дежурства с подметанием аллеи и помощи по столовой. вот такой островок где-то посреди полей, далеко от железной дороги и всего по-летнему знакомого… странно, но я не пытался как-то соотнести наше местоположение с дачными краями – не мыслил отсюда ни побега, ни велосипедного маршрута (хотя сейчас мог бы за часок туда запросто доехать на своей зелёной «Украине»).

столовая кормила на втором этаже главного корпуса в этот раз уже не за длинными столами, как в шестидесятническо-дачном или отчасти деревенском «Востоке-1», а за столиками, как в ресторане, по четыре человека, куда мы плюхались каждый раз на удачу, закрепленных не было, были лишь отрядные зоны в зале. кормили очень вкусно, разнообразно. обязательные каши и компоты были, но обеда после всех наших энергозатратных дел мы всегда едва могли дождаться.

утренние линейки – с другой стороны главного корпуса, ближе к нашим корпусам, хоть и с записанным, магнитофонным, но звуком горна. с поднятием флага СССР, за которым следит весь лагерь, выстроившийся каре, человек двести. и все проверяют, хорошо ли пионерский галстук повязан, частичка этого поднимаемого знамени, согласно клятве и уставу… меня всегда волновал этот пазл («пУццле», как мы с мамой поначалу произносили название ГДРовских наборов из «Детского мира»): ведь цвет пионерского галстука был ближе к рыжему, а знамени – к алому… но, видимо, складываясь в несколько слоёв сотни миллионов наших пионерских галстуков давали более насыщенный цвет знамени, правильный.

с линейки начинается день, а там – уж записывайся в кружи, товарищ пионер. я записался в бассейн – и как всегда мне в данной теме почему-то «везло», промахнулся. в школе тоже с первого класса пытался ходить в бассейн (в дворец пионеров на Миусской) – а его как раз ремонтировали, не дождался я плавания, всё физподготовка шла банальная. Вот и здешний монструозный бассейн, как бы кишками наружу, имеющий какие-то длиннющие баллончики, трубочки и прочие приспособления, словно для гидравлического пресса – всё не хотел работать.

но спорт нас не миновал – вскоре на соревнованиях по бегу я взял вполне уверенное второе отрядное место, не посрамил бабушкиного мирового рекорда 1926-го года. правда, не один пришёл, а синхронно с товарищем, и после пары изнурительных тренировок – но стометровку за минуту с небольшим было пробежать весьма уважительно. помогало каучуковое, пружинящее покрытие дорожки – по доскам родного спортзала 91-й школы или по асфальту я бы так не пробежал.

на третий день пребывания настало время придумывать отрядам названия: перед корпусами длинною хаотичной цепью мы стояли и брэйн-штормИли. тут была полнейшая демократия – вожатый лишь подсказывал, что звучнее и лучше для речёвок. орлята, звёздочки, вымпелы и всякое такое прочее – уже было расхватано отрядами постарше, а мы решили назваться Солнечным. при этом кто-то из соседних отрядиков подбегал к нам, подсказывал, какого уровня должен быть девиз. девиз требовался хлёсткий, как «Не отступать и не сдаваться» или (чем нас и подразнил наш отрядный очкастик-толстячок, имеющий тоже пионерлагерный опыт): «Наш девиз – не падать вниз, а держаться за карниз»… ну, а мы, вполне логично, додумались-досовещались до «Светить всегда, светить везде, светить – и никаких гвоздей». это уж девичья половинка отряда помогла. при перекличке теперь на линейке и при победе в любых соревнованиях мы должны были дружно, сильно, слаженно повторять единожды избранный девиз. вот такая коллективизация с малых лет…

чем полнее и познавательнее жизнь лагерная – тем меньше помнится она. вот «Восток-1» давал вдоволь созерцательного и интроспективного времени из-за дождливости – и потосковать, и поиграть ещё по детским стандартам. а тут, при наличии комнаты для игр – мы использовали её только для написания писем разок в неделю. и о родителях вспоминали – конечно же, вспоминали! – но только перед их приездом. ну, и ещё пока шли по аллее с акациями к столовой…

у одного паренька, чуть постарше, из соседнего корпуса и отряда, была синяя кепка «Речфлот» – неимоверно тогда модная и современная. у нас-то чаще были ещё с синими полупрозрачными козырьками «Таллинн-регата» и всякие её вариации… и, конечно же, пилотки – что выбирались с родителями ещё в Москве. допускалось небольшое различие – звезда на пилотке (неизменно красной) могла быть в жёлтом кругу (почти вьетнамская – потому что внутри, соответственно, красная) или как на знамени СССР, жёлтенькая. круг-фон мог быть и белый, а пилотка даже зелёной (но звезда тогда красной всё равно) – но такие исключения у нас почти не встречались, а если встречались, то у вожатых.

запомнились весёлые старты по дальней аллее у маленьких корпусов. бег в мешках, точнее, прыгание, в котором наш отряд стал абсолютным рекордсменом (в чём был и мой вклад, и девочки смотрели благодарно), и та усталость и желанность ужина после полной выкладки – достойной наградой казалась. внутри сырого леса, который начинался сразу за стадионом и отделялся от нас бетонными фонарными столбами – росли, утверждались, новые общественные отношения, основанные на товарищеском соревновании, азарте, любопытстве и безмерной зависти к старшеотрядникам…

по вечерам было кино – причём многие из нашего отряда уже знали ожидаемые фильмы, но смотрели с удовольствием по второму-третьему разу. но вот «Красных дьяволят», проанонсированных вожатыми за ужином отдельно, я видел впервые – и полностью был их романтизмом-героизмом полонён. понимал, что мы тут, хоть и понарошку, но их последователи – на каждой линейке поднимаем знамя общности с ними, чумазыми, неуловимыми…

было немного времени и на прогулки с вольнодумством – я свёл дружбу с владельцем кепки «Речфлот», что считал престижным, почётным. поносить кепку не просил, но интересовался, откуда она родом. в нас разные шевелились тенденции, детская мода ведь не знала рубежа буржуазности. скажем, моя давнишняя детская майка «Теннис», краснобуквенная «газетка» по стилю, именно с отечественными буквами в ободках, но болгарского производства – была когда-то предметом любопытства и небольшой зависти тех, у кого ничего на майке не было написано. но кепка с длинным козырьком «Речфлот» (с другого бока – английской транскрипцией Rechflot) – это был покрывающий всё прочее козырь. вот с Речфлотом мы и гуляли иногда, обсуждая кинофильмы, что успели посмотреть на дачах и по телеку, и уже ужастики, каратистские фильмы, о которых знали только понаслышке – шли мимо гидравлически-бессильного бассейна, по стадиону у края лагеря, воображая что бетонные высокие фонари напоминают те, что ограждали Освенцим… в общем, фантазировали и дискутировали. а когда достаточно уже заслужили уважения нашего вожатого, служившего, оказывается, в Афгане (оттуда родом была его необычная выгоревшая панамка и форма, которую он надевал и показывал в корпусе по нашим многочисленным просьбам, но по лагерю в ней не ходил, скромничал) – попросили его показать, как разбивают кирпич одним ударом.

он выбрал самых достойных, четверых, включая меня, был и наш толстяк-очкарик, самый эрудированный пионер, – отвёл за корпус, а точнее между корпусами встал. долго примерялся и выпускал, словно бык, воздух из ноздрей, и в конце концов долбанул по красному кирпичу локтем. действительно разбил, но мы почему-то считали что это – вполсилы, ждали удара кулаком или «киЯ!» ребром ладони, как на каратистских картинках…

как течёт в краях за акацией (на стручках которой мы научились виртуозно дудеть) время – то, летнее, всеобщее, мы ощущали лишь в свободные часы, догуливали и до ворот лагеря, выглядывали в сторону полей, обходили технический, санитарный и гидроузловой, самый первый после ворот корпус, который ассоциировался почему-то с почтой. обдумывали письма и планы на лето – хвастливые вслух, соревновательные друг с другом, но и интериоризирующиеся. пределом мечты (когда вернёмся из лагеря) тогда было попробовать жэвачку (так произносили) «Баббл гам», со вкладышами, дующуюся…

а мама привозила в выходные, в день посещений – наши жвачки, апельсиновую, мятную (хотя разок в Калистово в пристанционном магазине нам попалась и клубничная, прибалтийская, этот праздник был надолго). по жвачкам легко определялся статус родителей – жаль, жвачки-сигареты уже закончились мои «Тин и Тина», югославские, с Джоном Траволтой на вкладыше. хоть я и берёг их, но за второй класс все и сжевал, до 1985-го года не дотянул… но вот соседу по тумбочкам привезли родители невиданное: как-то он забирался и нечто тёмное откусывал, а я спросил, мол, что за чудо, шоколад? но он гордо продекламировал, словно конферансье:

– Пирожное «Карр-тошка»!

и дал мне попробовать кусочек. какие там жвачки… я полюбил этот вкус пуще всех жвачек бессмысленных, и мечтал «на гражданке» отведать пирожных этих всласть. но и мамины конфетки-бараночки, леденцы-ирисочки, дозируемые, сберегаемые – радовали…

кстати, этот же сосед по тумбочке рассказывал наиболее талантливо анекдот с матом, про Чапаева… что поделаешь: именно так, всё вместе, наше пионерское детство и вынашивало в себе перестроечные анекдотики, тенденции, разложенции… «стоит статУя в лучах заката, а под знаменем красным у ней +уй поднятый» – был финал Петькиного стихосложения. о те поры мы ещё не ведали собственной эрекции, но анекдотическая – уже была с нами…

в шахматный день в столовом корпусе, когда лучшие умы показывали класс и наш отряд состязался со старшими – мы все опозорились, и я тут не был исключением. нас обставляли в несколько ходов, заманивая поддавками и обсмеивая в лицо. в тот день ужин не был заслуженным и вкусным, но кино отвлекло.

не знаю, почему вдруг, ведь было так всё тут хорошо и бодро, но когда мама предложила (второе воскресенье всего лишь) и отсюда забраться на недельку пораньше – я согласился. хотя, именно этим летом поборол ту «восточную» инфантильность, что обнаружилась в предыдущем пионерлагере. когда сообщил усатому вожатому, он всерьёз огорчился:

– И ты на третью смену не остаёшься? Эх, все нормальные парни разъедутся…

словно «нормальный» значило много летом 1986-го, особенно в устах «афганца». эта косвенная похвала мне была так нужна тогда: третье лето безотцовщины… мы такого с мамой и не планировали (оставаться на третью смену) – и тут я немного вжился в обстоятельства наших соотрядников, имеющих «лагерный опыт», ведь некоторые по две, а то и три смены проводят так, пока их родители отдыхают по курортам и заняты личной жизнью… везёт же мне – малейший каприз, и можно даже одну смену не допребывать. правда, жаль: как раз обещали скорый выезд в колхоз на сбор слив! но – к пирожному-картошке городскому хотелось больше… хотя, сперва-то ждала обычная дачная жизнь, купание в пруду и велосипедные радости только.

не помню ни имён, ни внешностей моих соотрядников, ни девчат, ни парней, но помню, какой мы были славной слаженной армией-пионерией. так и настоящие солдаты в настоящем бою не помнят всех поимённо, некогда помнить – но ощущают себя с ними единым, непрерывным войском, полным сил, энтузиазма и жажды атаковать.

Гришуня

третий лагерь имеет предысторию. сперва бабушка повезла меня на Кропоткинскую. обычным порядком: сели на «пятнадцатый-тридцать первый» троллейбус, как по-семейному назывался маршрут, доехали от Петровских Ворот почти как до тёти. перешли широченную улицу, и по аллеям периметра бассейна «Москва», всем видом, и особенно центральной вышкой призывающего таких, как я, ставить новые спортивные рекорды – пошли в неведомые края. за кущами и узенькой улочкой обнаружилось двухэтажное здание с видом на «Дом на набережной» через Москву-реку – какие-то дружественные бабушке, спортивно-профсоюзные ведомства, коридоры, фанерно отделанные, как прачечная, с бодрыми стендами…

мы зашли в дальний, закуточный кабинет (с печатными машинками, но не как у бабушки, а побольше, кажется, «Ятрань», и с переходящим красным знаменем, замеченным мной у окна) – зашли познакомиться с тётями и дядями. бабушка меня показала, потом, чтоб не скучал, а она могла бы насладиться роскошью человеческого общения – отпустила на улицу погулять, во дворике с боковым видом на кущи и голубые плиточные просветы «Москвы». мне показалось, что у ведомства чуть ли не огород свой, так этот весенний пейзаж с серым домом за рекой напоминал что-то дачное (какое-нибудь дворянское гнездо было до революции). и времени казалось – с избытком. и место незнакомое. я гулял и дышал, не скучал, педантично топчась по дорожкам дворика и воображая пионерлагерь с бассейном наподобие «Москвы» и прочими спортивными чудесами. минут через сорок, наговорившись и навспоминавшись вдоволь с теми, кто наверняка знал моего легендарного деда, который для спортивной Москвы много сделал (придумал «Лужники», например), – бабушка весело вышла из старинных коридоров ведомства, и мы поехали назад. с железной договорённостью, что в лагерь я еду. и не просто в лагерь с бассейном, а с целым морем!

отправка в лагерь происходила от того же квартала, где велись бабушкины разговоры-переговоры, но выше от Москвы-реки – напротив Музея изобразительных искусств им. Пушкина (цветаевского). я так тогда и понял, что устроен этот дом-квартал (сейчас там Глазунов воцарился) вполне логично: ближе к Москве-реке подают заявки, а тут уже распределяют по автобусам. но сперва, когда мы прошли доску почёта и вошли с мамой в залы дома культуры профсоюзов, с колоннами и высокими потолками, надо было пожаловать на санэпидем-осмотр за столиками. всем пионерам осматривали волосы и ногти – мои пришлось чуть подстричь, что показалось немного стыдным. кому-то рядом выковыривали грязь из-под ногтей сами родители… но вскоре мы расселись по рейсовым, белым, красным и жёлтым ЛИАЗам-автобусам, помахали родителям, и гораздо торжественнее, чем от Библиотеки Ленина, при всё таком же щедром солнечном свете отправились. перед колонной гаишники на белой «Волге», позади, замыкающие – на синеполОсом бежевом жигулёнке. а мы бесценным грузом посредине – по Кропоткинской улице до Садового кольца и оттуда уже до Курского вокзала. такие процессии не раз и не два на Садовом встречались ближе к лету: перекрытое движение, едет будущее Советского Союза… из автобусов организованно, строем с чемоданами мы через стеклянный вокзал проследовали к поезду, погрузились и поехали.

весь вагон, и не один – уже пионерлагерь. такого ещё не бывало. поездка обещала самые невероятные приключения и впечатления – как в детских фильмах нашей поры, как в модном кинофильме «Выше радуги», которого я ещё не видел… начали знакомиться, дурачиться, даже в города и карты играть, простыни развешивать над полками – в общем, захват вагона затейливыми отроками и отроковицами продолжался оба дня нашего пути в Евпаторию. название города говорило мало – знал лишь, что это то же самое Чёрное море, единственно знакомое мне благодаря поездкам с мамой и папой, исследовательницей Венеры и штурманом Чёрным.

первый коллективный ржач, который сотрясал наш пионер-вагон минут пять, случился на станции «Саки». ну, что может быть ещё смешнее в этом возрасте, в средней школе? разве что хорошо рассказанный анекдот – в чём мы тоже успели, отвлекаясь от жары, посоревноваться-поделиться. и уж тут про Василия Ивановича, конечно, были, а у кого-то и посолонЕе, – как у меня, просвещённого уже родным балетно-эстрадным двором и Жэкой Стычкиным (у него, а точнее у отца его, имелись целые кассеты с анекдотами, рассказанными с красивым одесским акцентом). но в поезде мы ещё толком не познакомились. помню лишь покрывающее все впечатления от попутчиков и попутчиц обстоятельство, что одеял нам не потребуется, – что выяснилось, когда я по привычке спросил у вожатой-провожатой, чем укрыться. нет, в летних поездах и на югАх – лишь простыни…

по дороге что-то бараночно-ирисочное клевали из запасов в чемоданах, угощали, удивляли друг друга, чем умели, но главным нас кормили, доставляя в стальных глубоких тарелках с крышками из вагона-ресторана полные обеды.

что мы пили тогда – компоты, чаИ, минералки? ничего не помню – только радость и прыгучесть от окна к окну, из купе в купе плацкартного вагона, наиболее подходящего для пионеров-гимнастов. и ещё потёртую розово-сеточную «рубашку» чьих-то карт припоминаю, уже игранных.

на станциях выскакивать разрешали, но под строгим надсмотром вагоно-провожатых. перекличка проводилась утром и вечером. мы ещё не поделились на отряды, так как лагерь всесоюзный, и там дети отовсюду, а нас поделят окончательно только там. на утреннем вокзале в Евпатории нас тоже ждали автобусы, но уже бежевые «Икарусы», которые повезли вдоль побережья (каждый раз, видя море, весь автобус мы оглашали визгами радости: эмоциональность вошла в моду ещё в вагоне) и Луна-парка (впервые тут услышал такое название). дорога заняла минут сорок, а мы всё пытались угадать издали, песок тут или галька, и какие здания среди песчаных пляжей достанутся нашему лагерю в цепи замысловато-угловатых курортных построек, белеющих и сереющих справа по медленно изгибающемуся косою заливу…

саму Евпаторию мы практически не заметили, не разглядели, всё внимание было обращено к морю… проехав серию равнинных колхозов, санаториев и пионерлагерей, мы сквозь торжественные металлические ворота зарулили на территорию Всесоюзного Пионерлагеря имени Олега Кошевого. выгрузились из автобусов и получили команду организованно следовать с чемоданами в центр лагеря, где проходят линейки. после акаций и пирамидальных тополей, которые успели на колхозных землях затмить наши впечатления от моря – мы жаждали увидеть уже тот участок пляжа, что достанется нам… но сбор на бетонных плитах под флагами республик СССР – оттягивал вожделенный момент. деление на отряды по спискам несколько затянулось, однако мы уже унюхали, где тут столовая. вскоре я и несколько незнакомых парней получили команду следовать вдоль столовского корпуса, который одновременно был и жилым. нам хотелось поселиться поближе к столовой, однако не всё оказалось так просто.

мы простояли некоторое время у первого корпуса, уже наблюдая как заселившиеся пионеры седлают окна, машут нам и достают пионерскую форму, но… получили новую ориентировку – идти за вожатым вглубь корпусного сплетения, куда-то под навесными коридорами. ожидания были оправданы – всё в бетонно-футуристическом стиле «Электроника» и тех грёз, что навивали детские и юношеские фильмы Одесской киностудии… наконец, корпус наш, второй, был определён под проживание – и мы побежали вверх по лестнице на второй этаж. там, чередуя палаты, словно на чьём-то дне рождения, нас расселяли в шахматном порядке, следом за девочками – всё-таки и в пионерии ladies first. а мы радовались наличию аж двух столов для пинг-понга прямо на этаже и приглядывались к медицинским плакатам-ликбезам на стене. как надо накладывать шину на перелом и как правильно тащить из воды утопающего – тут ведь плавание дело обычное…

да, море манило, но ему был отведён лишь третий эпизод знакомства с лагерем. если следовать по корпусу слева направо (то есть максимально отдалившись от лестницы, по которой мы взбежали) – нам досталась вторая палата. причём тут уж заселялись не по списку, а кто куда успеет. деликатное выжидание и определило нашу близость к палате девчонок, что шла в сторону лестницы следующей, предпоследней. таким образом парням-нам и девчонкам-пионеркам отводилось по две палаты на этаже. здесь же слева по коридору, ближе к нашей половине – умывальники-туалетники, а следующая небольшая комната – вожатская. чемоданохранилище было на первом – куда мы вскоре и отнесли свои пожитки, изъяв всё главное для тумбочек, включая плавки.

первое разочарование: своя форма не понадобится, тут выдаётся отрядная. и пилотки, и шортики/юбочки. и даже рубашки, но если свои – нужного образца и символики (имелись поколенческие разночтения), можно и свои. о, это тактильное ощущение пупырчатой, словно прыщавенькой металлической пуговицы пионерской рубашки, имеющейся и на обоих, симметричных нагрудных карманах! рубашка таким образом уже роднит с военными, следующей ступенью взросления и общественного служения Советскому Союзу – армией. пуговицы были чаще золотистые, но встречались и «серебряные» – обычные, с двумя дырочками, но пошире и чуть выгнутые, чтоб удобнее застёгивалась пионерия, это ведь требуется делать дисциплинированно, быстро. и сбоку, повыше правого локтя – на белом нашивка, пламенеющая звезда, напоминающая, что светить красным надо всегда и везде, до дней последних донца…

миг раздачи вожатыми формы в нашей палате был торжественным и трепетным. форма пахла предыдущими поколениями пионеров, хоть и стиранная, конечно же… она пахла морской солью, ответственностью, гордостью и горнами. наш отряд, как выяснилось лишь на линейке, почти самый младший, но по цвету шортиков, юбочек и пилоток – самый морской, цвета морской волны или даже бирюзового. да: все мы, нарядившись в свежевыданные формы и выстроившись у корпуса, направились на линейку-приветствие каким-то загадочным путём, не так, как пришли заселяться. по пути ещё раз вдохнули столовских ароматов.

на линейке уже выстроились прочие отряды и зазвучал собственный духовой оркестр! построившись по отрядам и с пионерским салютом у лбов проследив начатое по команде трёх горнистов поднятие красного знамени, мы исподволь обывательски-зрительно выясняли, что кроме шортиков и пилоток цвета нашего, волнительно-морского – тут ещё есть серые (самые старшие), голубые, синие, бежевые. и это всё отряды человек по пятьдесят! под звук оркестра, стоящие длиннющим каре, мы начали маршировать по собственному периметру – и все организованно, не сбивая шага, направились в столовую, наконец. жажда увидеть море не утихала, но и голод надо было утолить.

столовая в два этажа была устроена и размеров примерно как в «Дружбе», только там-то столовым являлся лишь второй этаж, а тут оба – но нам, как младшим, полагался первый. рядок наших столов был помечен номером отряда – 6. как раз у окна, имеющего вид на море! мы расселись случайно, и нам, словно в ресторане, дежурящий уже другой отряд доставил на подносах обед. насытившись сметанно-огуречным салатиком, наваристыми щами и подостывшей курицей с пюре, и наглядевшись попутно на пёстрый наш заезд, мы разошлись по корпусам на железно всем полагающийся тихий час. тут-то и началось знакомство.

помню моих ближайших соседей – я ведь не успел занять кровать у окна и оказался хотя бы от двери подальше, на второй от левой стены, если глядеть на окна (здесь дверь была расположена как бы зеркально по сравнению с «Востоком-1» и «Дружбой»: вошёл, и все кровати кроме двух налево). а на первой у дальней стены, самой грустной кровати – белокурый худощёкий Антошка, похожий на моего ясельно-детсадовского друга Сашку Долбинена, такое же продолговатое лицо и скандинавско-голубые глаза. напротив него и у окна, ещё до нашего приезда, с раннего утра поселился смуглый ЧервонИй. полная цветовая противоположность Антошки. над ним стали потешаться его же попутчики ещё до нас, так что мы имели готовое зрелище и сложившуюся роль: неумолкающего хохмача, вещающего прибаутки с украинским акцентом, а ещё умеющего смешно втягивать в себя живот так, что аж позвоночник видно. почему он звался ЧервонИй? это тоже сказалась его черноглазая болтливая натура: первым делом он стал рассказывать тут, как в аэропорту Евпатории, куда прилетел из своего Тернополя, увидал, что в кустах что-то червонИет. «Цэ ж мячик червонИет!» (а я подумал, насколько всесоюзного уровня этот лагерь – не только поездами сюда доставляют, но и самолётами).

волос ЧервонИй имел густо чёрного окраса, почти цыганского, однако имел и странный, но его не смущающий дефект – грудную яму. посему, когда он втягивал живот для нашей потехи – являлась картина почти oсвенцимского ужаса – две ямы на одном худощавом, длинноруком торсе. далее от ЧервонИя шёл, второй кроватью у окна, напротив моей через проход – рыжий Славка из Целинограда, и он прилетел сюда самолётом, конечно же, с ним мы к концу смены сдружились и потом долго переписывались. никто даже не пытался заснуть в этот первый тихий час. все рассказывали о себе – каждая кровать по очереди, перескрипывались пружинами, но скакать по кроватям транзитом пока не отваживались. все ждали побудки, поскольку после неё нас ждало гарантированное море!

пляж, лежащий за линеечным плацем и серебряным бюстом Олега Кошевого, охраняемым позади пятнадцатью флагштоками и флагами республик СССР, открыл нам, наконец, главное в лагере – купальное время. оно поначалу показалось бесконечным, хотя купаться запускали отряды строго по очереди, по команде с вышки (чтобы с вышки же было удобно следить за плесканиями, чтоб никто не утонул – на пирсе правее дежурил катер). «шестой отряд – в воду!», и пятнадцать ближайших минут мы плещемся в квадрате метров пятнадцать на пятнадцать, строго огороженном пластмассовыми поплавками, шершавыми от пребывания в солёной воде. этакое ожерелье красных и белых кругляшков-поплавков, формой напоминающих стеклянные изоляторы на ЛЭП – огражденье, за которое считалось позорным хвататься. ибо плавать все по определению умели, иначе бы и в лагерь не взяли. лично я умел плавать только по-собачьи, чего и не скрывал (научился на Селигере поза-позапрошлым летом). поскольку и на пляже, и в купальне – песок под ногами, то быстро становилось мутно. умелые – ныряли, такие как я – барахтались, изредка налетая на скользких соотрядников и соотрядниц. смелые и наглые – заныривали под поплавки в открытое море, но быстро излавливались вожатыми.

жизнь пионерская с первого же утра потекла по своему, уже до нас пару десятилетий утрясавшемуся порядку. утро – построение возле корпуса, парами марш к столовой, завтрак, утренняя линейка, маршировка по каре под марш из фильма «О бедном гусаре замолвите слово» (под самый занавес его играли как бы для вольности, на прощание), а потом – МОРЕ… обед, тихий час, спорт-соревнования, кружки, затем ужин и дискотека.

большую часть времени на пляже проводили не в воде, а на песке под единым для всех отрядов, но условно разгороженным, навесом (этим ребристым полупрозрачным материалом ещё тогда многие балконы отделывали). мы, конечно же, там знакомились, заводили игры – «города» и даже «кинофильмы». да-да, эту игру принесли в наш отряд Ира и Света – самые смазливые и активные пионерки. они как пара давали фору всем вокруг. худенькая и зубастая тёмно-русая Ира была интеллектуальным руководителем, а слегка склонная к полноте и тронутая перекисью веснушчатая Света выглядела наиболее физически-женственно развитой, но и заводная Ира ей не сильно уступала. мы-то, парнишки, были тогда, 12-13-летние, поголовно червячками, просто разного роста, но явных мужских достоинств не имеющие.

как-то раз, когда мы играли в «кинофильмы» двумя командами, парни и девчонки, – но играли в их палате, на чужой территории, так сказать, – Ира нас умыла, поскольку являлась лидером не только дуэта со Светой, но и всей команды-палаты. пока мы совещались, как КВНщики, что нам делать с неловким «И», доставшимся под начало любого фильма, а «Иди и смотри» уже упоминался, Ира улыбаясь немного в стиле своей тёзки Мазуркевич из «О бедном гусаре» выдала победоносно: «И… на камнях растут деревья!». мы были поражены окончательно, и с позором покинули девичью палату, соседнюю с нашей, правую – мечтая намазать им дверную ручку ночью зубной пастой.

впрочем, нашлось время и место для демонстрации и наших достоинств – на первой же дискотеке нашлось. само собой, были танцы как просто танцы, все ритмически двигались под «Мираж» и итальянцев, изредка танцевали парами, но поначалу не клеилось. дискотека по традиции тут устраивалась на том же плацу, где проходили и утренние линейки – микшерный пульт располагался прямо на трибуне правее от бюста Олега Кошевого, там же рядом мощные колонки-порталы… и вот, когда из колонок зазвучал Final Countdown – настал наш звёздный час. не знаю, как, каким течением, какою силой, но по парочке металлистов – то есть не просто слушающих такую музыку, лениво фиксируя ритм, а активно «фанатеющих» (тоже слово, входившее тогда в лексикон пионерии), – нашлось в каждом отряде и потихоньку металлисты почти в центре плаца стали объединяться. выглядело это, наверное, со стороны как отчаянная пантомима – человек пятнадцать в отсутствие гитар и умения с ними обращаться, качаются, будто это всё, что звучит из колонок – они синхронно и играют. сцепление условных узлов где-то в районе правого локтя у бедра, а левого, приподнятого для держания грифа – у ребра, при согбенных головах и упрямо-бычьих взглядах… то ли слёт маленьких ведьмаков на горе Блоксберг, то ли демонстрация дворников, у которых украли мётлы, то ли пантомима землекопов… действо это завораживало девушек – большей частью по причине какой-то неведомой им доселе гендерной противоположности и глубокой убеждённости металлистов в том, что совершают они под «Европу» важнейшее дело. копают, копают они тяжёлую породу, скальную, непролазную! как на это действо смотрел бы не окаменевший в серебристом бюсте образ, а настоящий Олег Кошевой – страшно даже подумать…

так в нашем отряде выявился ещё один мой товарищ, Жэка из Электростали, с которым мы уже обсуждали самое для поклонников «мЕтала» (с одном «эл») главное: кто что слушал и у кого что переписать. «Европа», получившая дикую популярность на дискотеках, конечно же, не являлась для нас верхом тяжести – я ему рассказывал про «Твистэд Систэр», он мне про «Акцэпт», который я ни разу ещё не послушал, но на стенах и партах читал… в общем, появился прогрессивный контакт и новый интерес, мы с Жэкой вдвоём, при первых звуках тяжёлой гитары (это так называлось) выступали делегатами от отряда и шли на наш круговой «Блоксберг», словно в банду. являясь явным меньшинством, мы тем не менее показывали организованность единомышленников! наши дискотечные камлания уже ожидались как самое заветное шоу на дискотеке, пытавшиеся нас захихикать быстро сдались, а мы приноровились изображать гитаризм даже с некими нюансами, пригибаясь всё ниже и синхроннее, и научились трясти несуществующими хайрами так, что они мерещились всему пионерлагерю. кстати, были и те, что предпочитали дискотеке какие-то занятия, это не возбранялось – были ботаны, что-то своё читавшие в палатах или игравшие в пинг-понг или городки возле корпусов, но мы-то до глубокой темноты, до самого конца дискотеки «танцевали металл» – это так тогда называлось. кивали своими паралитическими фигурками, вводя пионерок в священный ужас и (возвышающий нас в собственных глазах, рассылающий и нам мурашки восторга по спинам) трепет.

невинный и неискушённый до сих пор в вопросах музыкальных стилей пультовОй, диск-жокей, коим был вожатый одного из старших отрядов, стал больше ставить песен с альбома «Европы», который мы таким образом «протанцевали» почти весь, особенно заводясь под «Рок тунайт» – но была одна песенка, когда… когда приходило время всё-таки кого-то пригласить, и тут уже трубили амуры, а не гитарные фигуры – даже Ириша могла в паре со мной пройтись, глядя свысока, но уже с уважением (ведь мы отвоевали свой кусочек плаца, стиль музыки, в котором якобы разбирались). это была песня «Кэрри», медляк, как её тут называли ветераны пионерлагерей и дискотек – песня, о содержании которой у нас ходили споры в кругу металлистов. сходились в одном: песня о девушке, иностранке. во время танцевания (иначе не назову наши нерешительные и наивные движения) мы воспаряли и над плацем, и над всем побережьем, и воображали, должно быть, то что закладывалось в песню – побережье другого, скандинавского моря, глаза и волосы девушки Кэрри, такие же светлые, как у Иры (серые с карим вкраплением-сектором в левом) и в лёгком платье. первые клипы металлических групп – были такими… ещё конечно же звучала обязательным медляком каждой дискотеки «Стилл лавин ю», но «скарпЫ» на фоне новой «Европы» как-то потускнели, хотя для парных танцев и годились.

путешествие в рок-зарубежье обрывалось ночью. однако ночь не означала полного отбоя! сменив мир аудиозаписей на видео-тематику, мы перед сном рассказывали фильмы. жанр это был особенный, поскольку слушала вся палата и надо было излагать максимально красочно – чтоб отзывались хохотом или охами удивления. через недельку запас насмОтренного всеми по видео-салонам или дома у друзей (таких у нас не было почти) – иссяк, и тут-то народ выдвинул меня в качестве единственного кандидата на новый жанр.

– Дим, выдумай фильм! – так звучало коллективное требование «подростковой колыбельной».

надо сказать, жанр устной импровизации во тьме оказался не таким уж сложным – важно было лишь поверхностно видоизменять, усиливать и углублять эпизоды уже отзвучавших тут фильмов («с буруслИ», «Рэмбо» один и два, «Голубой гром», «Рокки», «Гремлины», «Кошмар на улице вязов») в новых обстоятельствах, перемежая частыми перемещениями героев в пространстве. выдумка фильмов, возможно, тогда впервые и зажгла для меня одного на фоне аудитории в двенадцать пар ушей – эту вот, здешнюю, понынешнюю, тЕкстную лампочку, лампочку писательства… правда, никак это ещё не пересекалось с письменной речью, но важно было удерживать внимание, да и социальный запрос был налицо. время от времени я спрашивал: «кто не спит ещё?». хотя целью-то было – как раз убедить и усыпить аудиторию…

иногда в разгар «фильма» вторгался вожатый. поскольку вожатые дежурили посменно, ровно сутки, ночью мог явиться уже не тот, что был с нами весь день – и так иногда после женской лояльности единственной вожатой, невысокой полноногой комсомолки Александры, мы нарывались на нашего усача, недавно только бывшего дембелем, как вожатый-афганец из «Дружбы», и он не утратил армейской строгости. всех болтавших после отбоя – сперва требуя поголовно сознаться, – он заставлял отжиматься в центральном, параллельном окнам проходе между кроватями, минимум десять раз. я всегда попадал в их число. но чтобы удивить и «умыть» Витю, нашего сухощавого дембеля-усача, я принципиально отжимался на кулачках – как уже научился весною, занимаясь «на секции» (говорилось именно так) кара-тэ (пустая рука в переводе). однажды в ночи Виктор заставил нас отжиматься за такое затяжное «кино» буквально до упаду – пятьдесят раз. почти все повалились без сил уже на сорока, отставая от счёта. но мы со Славкой, пыхтя рядом, поскольку кровати напротив – смогли до упора, хоть и хитрили: пузом пола не доставали.

что было главным, но незаметным нам в лагерной повседневности? это жизнь всем телом коллектива («шестойатрЯ-ад!») – ни секунды в субъективной отдельности, всё время ощущая себя движущейся массою юности, срастаясь интересами и действиями, мы и были творцами своего общего времени, наивно полагая, что следуем проложенным маршрутом. точнее – да, маршрут-то был проложен, но мы его расширяли. ведь это мы освещали своими глазищами действительность вокруг, и она выглядела по-новому. даже вклиниваясь своим смешным, однообразно качающимся уголком металлистов в общее пространство дискотеки, мы что-то меняли в приоритетах локального социума. невидимые силы вожатых шли навстречу нашим демократическим требованиям, шла некая ротация (такого слова мы знать не могли) песен в списке дискотеки, а мы, обнаглев, даже подходили к этой волшебной аппаратуре и панибратски рассматривали то, что рождает обстановку рок-концерта на священной территории пионерских линеек. с уважением обнаруживали на чёрном микшерном пульте специальные спички с ваткой на краях, противоположных коричневой или зелёной сере – которыми наш пультовОй (в извечном тёмно-синем спортивном костюме «Адидас») периодически прочищал уши от слишком громкого звука, вот какая была громкость-то ради нашего металл-вклинивания! кто б мог спрогнозировать тогда, что и это наше раскачивание глыб породы «тоталитарных устоев», бурение её воображаемыми гитарами – менее чем за пятилетку обрушит то государство, которого тут над нами развевается основной красный флаг справа от пульта, и ещё пятнадцать отороченных по-разному – слева, за ошарашенным нами Олегом Кошевым?.. хотя, это ведь мы меж собой шутили, произнося на немецкий манер, ставя ударения – Олэг кОшевой, – как будто перед расстрелом. откуда мы могли знать такие нюансы немецкого языка, учившие в основном английский? много фильмов о войне видели – только не догадывались, что она не окончилась, война против СССР, и свергать бюсты героев Эпохи придут уже скоро наши же соотечественники, следом за нами, а потом Крым окажется за границей, и уже без шуток – шуточки, антисоветские анекдотики в лагерном фольклоре лишь размягчали идеологическую почву…

но пока – мы были как раз в самом нутре «тоталитарной машины». построившей для нашей возрастной группы такие диковинные коридоры развития, пионерлагеря, в которых бьют фонтанчики полезной питьевой воды. рассчитавшей точно наше купальное и отдыхальное, и познавательное, и танцевательное, и мечтательное время. вообще – мы были именно тут, на отдыхе, в самом нутре «машины удивительной» (Р.Рождественский), которую вели с 1917-го года большевики в направлении так явственно, так настырно везде задекларированного коммунизма. оттого так привычно и успокоительно сияли нам лозунги лагеря, которые и не требовалось читать – они были настроением, цветом, духом Эпохи. заплывая в наш квадратик и глядя в сторону бухты Евпатории, как бы скругляющейся слева направо в сторону мелких, но зримых, уже более городских пляжей, мы видели не только белые контуры загадочных строений в пионерлагерях и санаториях слева по побережью, и просто неразборчивую из-за нехватки категорий даль («будет-будет даль светла»)… мы видели и являвшееся нам не раз в юношеских кинофильмах будущее, светлейшее будущее созидательной советской жизни. с открытым до нас и для нас космосом, открытыми перспективами профессий: «выбирай на вкус»…

знал ли я, что стану качаться с настоящей электрогитарой, включённой в «Лель драйв-дисторшн» через три с небольшим года? не знал. но, конечно, интуитивно, ушными фибрами и всеми мурашками от «танцевания металла» хотел!..

в процессе купания и ныряния появилась новая мода – одержимые задачей увезти отсюда какой-нибудь морской сувенир, мы-пацаны стали в песке на дне вылавливать раков-отшельников. нырнёшь и плоско ползёшь сам по дну, сколько хватит воздуху, и разглядываешь в очки – где там напоминающий кооперативное мороженое в стаканчике рачок? а он даже пытался порой перемещаться, бежать своими мелкими ножками по песку… в общем были мы коллективно, азартно безжалостны к рачкам – охотничий угар сопровождался межотрядным хвастовством под пляжным навесом или в лагере после купания. кто-то уже умудрился нанизать целое ожерелье, кто-то – носил ракушечку на ниточке, готовый сувенир, чем-то покрытый для яркости, где-то тут в кружках-мастерских, наверное, лаком… выловленный рачок, а точнее ракушка клалась нами на солнце и подкарауливался момент, когда изнемогший в жаре тесного жилища и жаждущий воды рачок высунет свои ресницеобразные ножки. пойманный за них большим и указательным пальцем охотника, он безжалостно вырывался. бдительная вышка по кличке «Змей-горыныч» вскоре отреагировала на это браконьерство:

– Дорогие ребята, настойчиво вас просим: не мучайте раков-отшельников, их и так очень мало осталось в нашем море!

мы вняли спокойно и одновременно обеспокоено над водой разносящемуся микрофонному голосу «Горыныча» – но уже наловленное, а это были десятки ракушек, тайно сложили в коробку на улице под окнами одной из мальчишьих палат. каков же был наш ужас, когда, вернувшись на место хранения за день до отъезда мы принюхались к «сувенирному» содержимому – оно воняло морской тухлятиной. так мстили нам уже погубленные раки-отшельники, неловкими пальцами пионеров вырванные из жилищ не до конца… коробку так и оставили благоухать под окнами – следующим сменам… да, вот такие контрасты: пионеры-дикари.

впрочем, усиливающиеся на жаре неприятные запахи иногда шокировали нас и по пути в столовую. что-то случилось там, в поварских тылах столовского корпуса, который выходил как раз в наш двор – случилось в области канализации, которая тут была, судя по всему локальной. и вот, в очередной раз построившись парами на обед, мы зашагали обычной окольной тропой, чтобы оказаться меж сетчатым забором лагеря и тылом столовской пристройки. но путь наш пересекал наискось прямо из отверстия в серой конструктивистской стене идущий поток нечистот, состоящих в основном из пищевых отходов – сЕрно и как-то овощнО пахнущая клёклая жижица светло-коричневого, почти морковного цвета. юмористы отряда отреагировали мгновенно уже знакомым:

– Дышите глубже, проезжаем Саки!

…на полдник в столовой обычно давали кефир. был он специфического вкуса, особенно для столичных неженок – мы-то уже знали, что такое фруктовый кефир в невысоких финских тетрапАках. но этот кефир – был гораздо ценнее, жирнее, натуральный, местный, из ближайших колхозов. однако запах имел странноватый, и наш беспощадный юморок тотчас окрестил его «бараньим». тем не менее, постепенно мы этот оздоровительный коктейль полюбили, пропускать из-за столичных «фи» полдник было глупо.

из-за расположения нашего корпуса, чаще всего нашим взорам представала как бы окраина лагеря – площадка для «городков» за акациями, дальше – стадион… а если вернуться к столовому корпусу и пройти к морю – выходит, что идём всё время почти вдоль забора, по краю. на центральную аллею выходили редко, пока не обжились и не осмелели после дискотек, где раскрепостились вполне. и дружба, знакомства, конечно же, влияли на пространственное расслабление – выход за рамки регламента. когда пришла пора записываться в кружки (а пару недель как-то без этого обходились), мы уже все перезнакомились и передружились, кто мог. я записался на «выжигание» – благо, дома имел подаренный мамой на день рождения аппарат в оранжевой пластмассовой коробке с защёлкой, и уже немного владел этим мастерством. и обожал запах горелой фанерки.

кружки – как этап взросления в лагере, – занимали как раз время тихого часа, таким образом поощрялась тяга к новым навыкам. шагая довольно как-то раз в корпус, где выжигали (продолжающий нашу «вдользаборную» линию движения в столовую), я заметил, однако, преинтересную особенность отдыха вожатых: наши Ирка со Светкой в самых своих лучших купальниках преспокойно тусовались на пляже возле единственного пирса (он же – волнорез) в компании нашего Боцмана! то есть их вот так запросто под видом кружков освобождали от тихого часа – ведь кружка «купание с вожатыми» точно не имелось в общем списке. заходя в тихий и узкий корпус «выжигания», которое обитало на втором этаже, я однако балдел от другого – от какого-то щекотного покоя, приятного течения времени, от обустроенности мира на данном участке Земли, где даже зависть к купанию девчонок не омрачает жизни, наоборот, добавляет какой-то непонятной свободы… вот, сейчас я прошагаю по лестнице, сбоку оформленной битым синим изразцом, «просчитаю» наверх свои личные десять минут пути от корпуса до кружка, а ведь могу и задержаться, но почему-то стремлюсь слиться с новым коллективом кружковцев… ведущим кружок «выжигания» был красавэц-брюнет украинского типажа, с ямочкой на подбородке, очень похожий на певца Серова. чтобы подчеркнуть свою солидность, он зачем-то носил синий атласный халат в помещении кружка, из-под которого выбивались модные грудные волосы. возможно, узбекский на вид халат, странноватый в здешней жаре, оправдывался ещё и близостью пляжа: ему кружок-то явно был в тягость, он быстро раздавал задания, оставлял кого-то старшим, чтоб без ожогов и пожаров, а сам шёл купаться с вожатыми и нашими беглянками. и, чтобы упростить этот переход и избавиться от переодеваний, просто накидывал халат на модные плавки…

между тем приближались лагерные торжества, планирующиеся на открытой бетонной сцене, которая торжественно этаким застывшим гребнем цунами выглядывала на нас со стороны Евпатории всякий раз, когда мы выходили на линейку. наконец-то назначение этого объекта нам предстояло познать на себе, и услышать в пустоте зрительского амфитеатра странно отдающиеся, как на любой сферической эстраде, шаги и голоса… на репетиции песен – мы ведь и в эти кружки записались, – пришлось бегать тоже с тихого часа, а ближе к празднику, так даже и с купания. с нами работал классический массовик-затейник с аккордеоном, и предстояло нам сыграть сценку с песенкой двух «коллективных собак», где мы, как бы от имени собаки-мальчика, пели девичей половинке отряда следующие строки: «Хочешь, миску оближи! Что на мясо косишься? Ты скажи, ты скажи, как ко мне относишься?». последняя фраза повторялась умолятельно дважды. пели мы это небольшим мальчишеским хором в унисон. но массовику не нравилось. и он требовал большего вживания в образ: «вы же в деревне!». пойте лучше так: «что на мясо кО-си-сся!»

когда пришло время праздника, и весь лагерь расселся на открытом, в древнегреческих традициях, амфитеатре, мы-таки спели в свою минутку капустника это «кО-сись-сся» и сорвали умножаемые эхом острого бетонного свода над сценой аплодисменты. сам свод сбоку напоминал заботливую ладонь «тоталитарной машины», которая как бы прикрывала нас от ветра со стороны моря. но на фоне «Европы» это всё наше поющее зоо-лицедейство казалось нам детским нонсенсом…

вышеупомянутый Боцман – явился к нам вожатым и был представлен на линейке позже прочих. видно, для него, местного, работа в пионерлагере была случайной и сезонной – по всем его татуировкам и пузатой стати было видно, что человек – моряк. вот и получил он такую кличку. Боцман, в вожатской оказываясь, скучал без музыки и завёл традицию врубать там проигрыватель. слушал он «Аббу» и «Арабески» (зелёно-полосатый конверт этой пластинки мелькал в вожатской, рядом с пионерскими и детскими, из серии «Сказка за сказкой», которые, возможно, лежали тут на случай дождливой смены) – пластинки «эстрадников», которые, конечно, продавались и в Москве в «Мелодии» на Калининском, но нам, металлистам, были принципиально противны. в тихий час Боцман завёл и такую традицию: приглашать в вожатскую (малюсенькую комнату с одной кроватью для вахтУющего), Светку с Иркой. они там вместе слушали пластинки – Боцман так культурно отдыхал, угощал их чем-то, наверное. ведь вожатская, в основном, была нам знакома по выдаче посылок или того, что хранилось в наших чемоданчиках на первом этаже. по второй лестнице, близкой к вожатской, мы поднимали чемоданы (по личному вызову в вожатскую – это могло быть письмо от родителей или посылка), открывали их при вожатых, брали горсть карамелек или баранок, укладывали, что не нужно назад, и относили обратно. это был миг встречи с запахами дома, по-прежнему трепетный, но уже не такой печальный, увлекающий отсюда мысли и желания прочь… и в этот раз, в этом лагере, никто не хныкал в первый сон, не отвлекался на своё-личное – все ржали вместе с Червонием… видимо, с этих визитов в вожатскую, о которых мы, конечно же, сплетничали со всеми возможными пошлыми домыслами, и открылся девичий путь избранных на пляж в тихий час. мы всё мечтали наябедничать другим вожатым о таком неравенстве, но уважение к Ирке-эрудитке не позволяло столь по-детски поступить. да и проблемы иного плана для работы ябедами нарисовались вскоре…

среди вожатых, с начала смены представленных отряду, был некий малозаметный Гриша. еврейско-окий долговязый тип с редкими чёрными усиками над узкой слюнявой губой. мы вообще мало внимания обращали на вожатых (снизу-вверх): видели их лишь по пути в столовую, на пляже и на линейках. поскольку все вожатые получали клички у нас – он стал Гришуней, ибо на вид был флегматичен и вял, а в пионерских шортах, полагающихся и вожатым, вообще напоминал маменькиного сынка-переростка из сказки «Конфетка» (так прозвала в немецкой сказке мать избалованного ею же сына)…

однако Гришуню нам ещё предстояло узнать. случилось всё ночью, когда мы после отбоя дали повод шумами своими заглянуть ему в палату и вызвать в вожатскую Антошку, не успевшего после прыгучести по кроватям приземлиться на свой крайний, соседний со мной, матрас. ну, вызвал, и вызвал… может, в угол на полчаса поставил возле столов для пинг-понга, думали мы. и даже заснули многие, большая часть палаты спала и видела первые сны, когда мы услышали всхлипы Антошки, нашего крайнего, оказавшегося крайним и в этой, обычной для нас, истории.

все собрались у кровати Антошкиной, пытаясь выведать, в чём дело. но он разревелся ещё сильнее оттого, что надо рассказывать. коллектив, однако, требовал не только рассказа, но и возмездия обидчику, и этим давал ему силы. переборов одышку всхлипов, Антошка рассказал, как было дело…

Гришуня поймал его на чувстве вины: это была классическая дедовщина, о которой мы пока только отдалённо что-то слышали. но даже для армейских «дедов» такое было бы «западло» – что мы узнаем, конечно же, гораздо позже. но пока нас распирал почти такой же, как у Антошки, страх от его свежего рассказа…

– Ты согласен, что серьёзно провинился? – глядел в вожатской исподлобья своими карими на выкате глазами Гришуня в свете луны.

– Да, согласен, – белокурый Антошка не понимал, где кончаются законы лагеря и начинается закон Гришуни.

– Согласен, что виновный должен быть наказан?

– Да…

– Что ж, раз ты это понимаешь, то сам и решай – как хочешь быть наказан?

– Не знаю, – от самого предложения такого выбора Антошка стал ощущать себя ещё виноватее…

– А я знаю, – перешёл к приговору усатый вожатый, – ты мне будешь +уй сосать!

в свои двенадцать лет мы, конечно же, знали, что к чему в этой сфере. и хоть свои пипирки и «волосню» над ними ещё не отрастили, но осведомлены были теоретически обо всём. тем не менее, рассказ Антошки мы уже слушали не как пересказы видеофильмов с соответствующими сценами, а как путешествие в ближайший ад, хотя и с долей дурного любопытства. как наказание осуществлялось, Антошка бесхитростно воспроизвёл словами, уже не всхлипывая, а наивно излагая в подробностях речевых интонаций Гришуни весь произвол – что орудие наказания было великовато для его рта, и как всё пытался он завершить непривычные действия, но Гришуня не отпускал, пока не окончил экзекуцию, принесшую ему удовольствие: «Вот теперь можешь идти спать, и не вздумай никому рассказывать, а то наказание будет ещё хуже». с полным ртом Антошка выбежал из вожатской в соседнюю, на той же стороне по коридору, туалетную комнату, где мы мылись по утрам у ряда раковин, и долго отплёвывался, мылся и ревел.

– Какая на вкус? – задал наш придвЕрный толстяк-очкарик неуместный вопрос бОтана-энциклопедиста.

– Как бараний кефир, – поморщился Антошка.

наш пионерский коллектив переборол, наконец, оторопь – мы поклялись, что так не оставим этого, хотя Антошка (поруганный Антошка, который любил в тихий час шутливо писклявить ангельским голоском цитату из неизвестного нам фильма «Вы не имеете права, я сын майора Гаврилова!») и просил нас хранить всё в тайне. однако коллективный наш разум сообразил, что сохранение этой тайны породит новые подобные экзекуции, а мы жертвами становиться не собирались. уснули с чётким решением отомстить, рассказать вожатым – но так, что когда Гришуня узнает, то ничего нам сделать не сможет.

нет, небо не заволокло для нас облаками с той ночи – мы жили всё тем же весёлым коллективом, как ни в чём не бывало. но и Гришуня, ощутив безнаказанность, продолжал вызывать в вожатскую, находя повод, по одному – при этом, подло понимая, что не с каждым можно проделать то, что с Антошкой. за какую-то провинность он вызвал ночью Славку – и мы чётко договорились, в случае чего, по первому же зову в ночной тишине, просто прийти к нему на помощь и ворваться в вожатскую, скрутить гада. однако рослый и крепкий Славка отделался лишь отжиманиями на полу вожатской. Гришуня явно был изобретательным и осторожным маньяком… это потом мы узнаем и про Чикатило, и что вообще этот пионерский рай и счастье для детей в развитой инфраструктуре – омрачались появлением в излишне благоприятных условиях всякого рода гадов и паразитов… но сейчас мы были вынуждены своим пионерским умом всё соображать и просчитывать ходы, защищаться безошибочно – ведь если он маньяк, по фильмам мы уже знали, кто это такие, то возможны с его стороны убийственные действия…

однажды, после того как Славка отделался лишь отжиманиями и мы было подумали, что Гришуня-то не сильно отличается от прочих вожатых в плане наказаний, – на плацу у нас шли занятия по русскому наперегонки, где команды-отряды соревновались в каллиграфии и скорописи под диктовку. было это после купания и до обеда. выполнив свою часть писчей эстафеты, и немного обалдев от жары, я пошёл к столовой и корпусу с «выжиганием» красивой дорожкой между школьным корпусом (зимой тут работала именно школа), имеющим сверху «солярий» (ничего общего с нынешними буржуазными соляриями – особое устройство крыши) и водной декоративной гладью. казалось, кусты, обрамляющие плац, надёжно скрывают моё отступление… но вот буквально спиной я почувствовал бычий взгляд исподлобья всегда взведённых под брови зрачков Гришуни и при первых звуках голоса ощутил хорошо знакомое в этом возрасте трусливое сфинкторное сжатие «очка»:

– Ты куда отправился, разве тебя кто-то отпускал?

– У меня «выжигание», – уверенно и мятежно соврал я.

– Всё равно, отпрашиваться у вожатого всегда надо, ты провинился – понимаешь? – он начал затягивать лассо своим маньячьим взглядом.

– Понимаю…

– Завтра в тихий час зайдёшь в вожатскую.

он вернулся на плац к отряду, а я поплёлся дальше, осознавая, что попался и сам – хотя так уверенно планировал возмездие коллектива. впрочем, теперь-то я был уверен, что товарищи меня поддержат и советом, и морально. а Гришуня, сам того не подозревая, уже участвует не в своей игре, а в нашей ловле на живца. я, конечно же, рассказал всей палате, что ожидаю вызова завтра, и строжайше наказал не подавать виду, но наш коллектив тихо сплачивался, приглядывался к врагу и готовился к отражению угроз.

Гришуня действительно полагал, что эффект неожиданности его самосуда – будет огорошивать всех «провинившихся», и по одиночке они будут попадаться, как Антошка. в следующий тихий час, когда Гришуня меня позвал (у него, наверное, свой журнал был), я был морально готов, хотя немного и трусил. вышел как на медицинскую процедуру, подбодрив взглядом товарищей незаметно для Гришуни. вышел один в коридор – вожатый оставил свою дверь открытой…

уверенно зашёл в вожатскую, но тут-то и ощутил при словах «закрой за собой дверь», что нить коллективная прервалась. Гришуня не стал навязывать свой самосуд:

– Как ты думаешь, наказывать мне тебя или нет за твою провинность. Наказать или простить для первого раза?

– Думаю, наказать надо.

– А ты как бы сам себя наказал?

– Оставил бы без обеда, – не растерялся я, заодно демонстрируя неосведомлённость и наивность.

– Нет, это не по-мужски, – Гришуня сворачивал под горку дедовщины, – наказание должно предотвращать провинности.

– Тогда и без ужина бы оставил, – упорствовал я в своей фальшивой наивности.

– Это всё по-детски, а ты заслуживаешь наказания по-мужски, ведь сбежал с занятия, – тут «очко» моё снова ёкнуло, он перетягивал «канат» и явно надеялся на пропуск хода с моей стороны, на растерянность и паузу, в которую вставил бы «ферзя»…

– А выпорите меня! – это был тщательно подготовленный ход, обдуманный за сутки, причём с далеко идущими намерениями юного криминалиста, но прозвучало предложение как вызов и как железный расчёт на невыполнимость наказания, Гришуня озадачился и затем улыбнулся губами маньяка…

– Тебя что, никогда не пороли? – взгляд сидящего, с вожатской кровати, исподлобья – стал томным, а губа под «изолентой» хилых усиков повлажнела.

– Нет, я же не деревенский, а городской, к тому же без отца расту…

– Тогда выбирай сам, чем тебя выпороть и сколько раз, – азарт маньяка сказывался и тут, он предложил на выбор две плетёных верёвки, одна была более сухой и синтетической, такими приводится в движение киль байдарок «Таймень», знал я уже после отдыха на селигерской турбазе маминого института, я снова с вызовом выбрал – верёвку пожёстче и цифру двенадцать…

– Снимай трусы и считай вслух, – сказал Гришуня, приводя меня в лежачую поперёк кровати позицию и садясь рядом, так что я почувствовал холостяцкий запах его штанины.

самое трудное было не терпеть, а сохранять спокойствие, ровность голоса во время счёта. Гришуня бил, как каратист, на выдохе, с оттяжкой, но первые ударов пять прошли вполне терпимо и спортивно. каждую цифру я произносил, как бы подтверждая уверенность в том, что ни одного удара этому самозваному экзекутору не прощу – возможно, каждый удар это год тюрьмы, о чём он пока и не подозревает, оставляя на мне улики. обжигающая верёвка иногда попадала глубоко, захватывая область ещё не разросшейся из грецкого ореха по-пубертатному мошонки, я даже вспомнил какой там проходит, с малолетства мной примеченный «шовчик», как бы продолжающий линию ягодиц, который, возможно, рассматривал сейчас и Гришуня. в его власти насильника было бы сотворение в этой позиции и того, чего я более всего опасался, но он держал слово и выдавал мне только то наказание, что я сам назначил. возможно, в этом и был его расчёт на безнаказанность: не на что жаловаться, наказание мы заслуживали и выбирали сами. с меня он тоже взял обязательство не разглашать ничего (вот идиот – на пляже-то всё равно увидят)…

я вышел из вожатской с неоспоримыми уликами насилия, тихий час не спал, а потом, когда мы играли в «солнышко» за столом для пинг-понга, всё рассказал товарищам. и предложил метод подводной лодки – плыть к другим вожатым, когда придёт их вахта, но пока даже не высовывать перископа. Гришуня проходил в какой-то момент, пока мы носились со школьными учебниками географии и биологии вместо ракеток (их на всех не хватало при коллективном верчении в «солнышке»). он прислушался к разговору и глянул на меня, и спросил угрожающе – о чём это мы… но тут уже не приходилось изображать наивность: «Фильм про подлодку рассказываем». Гришуня осознал, что против «солнышка» ему ничего не поделать, ибо мы уже сплотились.

едва его сменила в вожатской Александра, мы всем нашим коллективом, захватив Антошку, пришли в осквернённую маньяком вожатскую – и рассказали. она не верила, пока я не показал зад. далее именно он служил главной уликой и в палате девчонок, когда там экстренно собрались вожатые в отсутствие отряда – показ моих малиновых ягодок вызвал охи. теперь победа над Гришуней была вопросом ближайшего времени. уже на утро мы увидели плоды нашей сплочённости и стратегии: за вожатским столом у самого входа в столовую не было Гришуни. все просто отсели от него. он сидел, как в одиночной камере посреди многолюдной столовой – и это было приговором Пионерии ему. МЫ не ошиблись в выборе той, кому сообщать – женское сердце восприняло всё горячо и правильно. МЫ договорились лишь не писать ничего домой в письмах, а вожатые всё решат на своём совете. вскоре нас стали возить в Евпаторию давать показания, в суд. и снова моя высеченная, увы, не из мрамора, а верёвкой по коже попка была «пистолетом» среди доказательств. ведь сотворённое с Антошкой не оставило никаких следов, кроме как в нашем и его воображении, а порка – это статья.

возили нас Витя и Александра давать показания в суд на «скорой помощи», на «рафике», в котором многие мечтали покататься – оказалось, город близко, если ехать не автобусным кортежем, полчасика вдоль пляжей всего. в сером, старинном здании суда пришлось подождать среди запахов сургуча, канцелярского клея и известняковатых стен. пока рассказывал всё Антошка, мы даже вышли погулять – Александра, понимая, что это единственный шанс наш погулять по городу, угостила меня в ближайшем к суду сквере газировкой из автомата за три копейки и мороженым «Эскимо», которые тут были точно такие же, как в Москве. потом настал мой черёд зайти в узкую комнату к судьям. их собралось много – четверо, они объяснили, что за дачу ложных показаний есть ответственность и для подростка, показали УК РСФСР, что-то ещё зачитывали из письменных предыдущих показаний, включая Антошкину фразу с убийственно канцелярской формулировкой «заставлял брать в рот половой член»… пока читали скрупулёзно записанные показания, я глядел в окно. а за окном тут было довольно близко, может, метрах в десяти, другое окно другого такого же серого старинного дома – это было окно коридора какого-то дома престарелых или больницы. оттуда глядели мужчины в пижамах с лицами явно нездорового, желтовато-серого оттенка. вот же, где плохо, сообразил я – что значат все наши приключения на фоне жизни пожилых мужчин, приговорённых болезнью к пребыванию в этих серых домах… на меня как бы выглянул древний, очень древний город Евпатория – и не забавами для детей, не Луна-парком, а вот этой обречённостью, непониманием того, что могут делать мальчишки в этой судебной комнате. малолетние преступники? бежавшие из дома романтики? что-то подобное читалось на лице моего минутного немого собеседника по ту сторону города и суда…

и вот, записав теперь мои показания, судьи попросили явить им вещдоки – как до этого просили вожатые. сказали, что могу и не показывать, если стесняюсь, но это существенно продвинет дело. я был не прочь показать им то, что часто показывают американцы в своих фильмах – возможно, это было неожиданным ответом и тому смертельно больному старику, что был за двумя стенами от меня. я показал Фемиде и Евпатории полосы на попе, уже слегка остывшей от порки, но «говорящей». судьи сделали необходимые записи и отпустили нас с Антошкой.

Гришуню тихо сплавили из лагеря, о дальнейшем ходе суда мы ничего не узнали. смена подходила к концу, и сами мы уже, разгулявшись по ближайшей территории со Славкой, мечтали оказаться дома. я почему-то явственно, прогуливаясь по стадиону, представлял Курский вокзал и дальнейшее Садовое кольцо в сторону дома. теперь домой снова тянуло, в высушенную летом Москву. и только об одном глупо мечтали мы с москвичём Гришей из нашей палаты – увидев в тренерском помещении под стадионом пустую бутылку «Пепси-колы», выпить такую же, сразу по возвращении домой… втроём с Гришей и Славкой МЫ выглядывали на лиман (незнакомое мне слово) за воротами лагеря, понимая, что к ним, к воротам, родители не приедут. ходили мимо медицинского корпуса, где полагалось взвесить наш прирост за смену – Славка знал от партийного отца, какова норма привеска…

возле забора по пути в столовую нас стали часто по ту сторону подкарауливать местные торгаши брелоками комсомольского возраста. они делали из гипса или чего-то аналогичного моднейшие кроссовки типа «Пума», красили их в красный и голубой, и продавали нам по рублю, зная, что всем пионерам дают с собой денежку родители… я выторговал у Жэки из Электростали и его толстого друга-очкарика пару таких одноногих (формочка была только на правую ногу) кроссовок, чтобы подарить сувенир и Жэке Стычкину по возвращении. мне кроссовок этот казался верхом современности – вот тоже эффект коллективного фетишизма!.. ещё мы зачем-то напокупали у заезжих фотографов такие краснокрышные «беседочки» с глазком посредине свода, который – увеличительное стёклышко, в которые вставлялись слайды, сделанные на пляже. впрочем, нынче это единственный сувенир оттуда, наравне с кроссовком и пионергалстуком. вот мы со Славкой из Целинограда и Гришей, и видными позади Иркой со Светкой сидим на песке у вылепленного нами для межотрядного конкурса Змея Горыныча – я такой мелкий, что не верится самому, ведь я ощущал там себя столь взрослым…

вечером однажды была тревога: мы повысыпали из корпусов, экстренное построение, перекличка. для возможной помощи пока ещё неизвестно чему. сперва подумали – война? военные тревожные звуки с моря… вскоре уточнилось: двое детей из соседнего лагеря пропали, может, утонули, так весь военно-морской флот из Евпатории приплыл: серые палубы ракетоносцев, торпедоносцев, словно учения! к морю нас не пустили, но издали мы посмотрели. красные лучи прожекторов, блестящие на палубах морским глянцем водолазы… такое столпотворение техники и людского взрослого мира – лишь из-за двух детских жизней, всё это могло быть лишь в СССР. убежавших из лагеря и, возможно, утонувших так и не нашли, но всё побережье знало о происшествии – лагеря, пансионаты, искали до утра, и даже когда мы спали…

так ни разу при нас не запускали «крылатые качели» – аттракцион с большущей люлькой качелей, размером с баркас, едва ли не делающих «солнышко», подобный тем, что были в парках культуры и отдыха и в здешнем Луна-парке, наверное… но наша смена подходила к концу, мы окончательно тут освоились. даже прогулялись как-то во время купания со Славкой за пределы лагеря, свернули вглубь побережья за «Горынычем» через соседний пляж, преград не имеющий, почти дошли до лагерных ворот по перпендикуляру извне. днём на жаре средь тихого часа в нашем дворе между корпусом и школой дымили во вращающемся барабане варом рабочие, чтобы покрывать крышу к осени – воняло просто восхитительно, в ту пору мне запах нефтепродуктов, особенно чёрного вара очень нравился. нас как бы выкуривали ради последней смены. вот и мы – собрали чемоданы, отстояли вечернюю прощальную линейку, уснули, простились с морем на рассвете. и перед самым выходом из палат – нещадно разрисовали шариковыми ручками друг другу пионергалстуки логотипами любимых рок-групп, особенно красиво там смотрелась кубическая надпись «Скорпионс», сделанная толстячком из Жэкиной Электростали. год какой – вы, наверное, догадались. восемьдесят седьмой – уже плоды перестройки встроились в «тоталитарный механизм», уже тли вроде Гришуни стали попадаться и творить свои локальные мерзости. а производители гипсовых брелоков – начали накопление капитала, а в годы приватизации смогут скупать целые пионерлагеря (погуглив лагерь Олега Кошевого, я нашёл и такое: «продам целиком пионерлагерь» – правда, адрес указан там ещё украинский)…

в тот же день, как я приехал, ко мне завалились домой заждавшиеся меня почему-то и завидующие пионерскому опыту Жэка и Дэн с четвёртого этажа. все стали бурно хвастаться, я конечно же не стал с лёту рассказывать о Гришуне, а Денис, как самый из нас старший решил похвастаться новым навыком и… погрузил меня в сон, нажав на артерию у подбородка на мой счёт десять.

ещё раз счёт… этот сон витал где-то между поездом и нашим пионерским пляжем – и какая-то настойчивая мысль, что это уже было, то есть я нахожусь не там, а в новом месте, побеждала навязанный в дневное время сон. я очнулся от лёгких пощёчин – это Стычкин и Голиков испугались, что не добудятся меня. весело было бы – пройти и отволноваться столько там, и дома не проснуться от такой случайной хвастливой процедуры!.. нет-нет, я вернулся, и рад этому: стал доставать из чемодана сувенирчики, но они мало удивили моих друзей-снобов, это для всесоюзных, отовсюду приезжих детей были диковинные кроссовки, а у Жэки-то есть такие настоящие, папа привезёт из-за границы сколько угодно и какого угодно размера, фирмы…

узнав историю с Гришуней и увидев мою поротую попу, мама пришла в негодование. пришлось и бабушке рассказать. но выяснить, чем кончился суд, мы не имели возможности. спросив, о чём я там мечтал, мама решила угостить меня не просто «Пепси-колой», а повести в кафе-мороженое, что прилепилось к чебуречной неподалёку от Самотёчной площади. мы прогулялись туда по асфальтовой жаре. под деревом в закутке между жилым домом и фанерными «чебуреками» было сидеть уютно, а кооперативное мороженное казалось вкуснее всех прочих… наставала уже новая, постпионерская пора, это был последний мой пионерлагерь.

однако образ Гришуни меня преследовал – его недобрый облик я вычитывал то в усато-иудейском нашем физике из родной 91-й школы, то в случайном прохожем. всё казалось мне, он ищет меня чтоб отомстить – может, даже уже отсидев… лет десять спустя я увидел его в электричке где-то в районе 43-го километра, и проникся первозданным пионерским смятением, но вскоре вспомнил, сколько мне лет и что власти его надо мной давно уже нет. да и вряд ли это был Гришуня – хотя, на вид он был бы именно такой, уже окончательно свихнувшийся, со слюнявой губой и поседевшими кудрями.

Гибель рок-героя

(epitaph)

рок не существует в прошедшем времени, поскольку он есть самый момент свершения, внешняя воля в непосредственном действии, каменном, непреклонном давлении на человека. именно поэтому древние строили целые храмы богам, которые могли повлиять на их судьбу… перед их глазами стояли примеры чужих судеб, они искали в роке, постигшем смертных предков предзнаменования, какие-то зацепки для продления собственной жизни – так люди рождали языческие ритуалы и архитектурные Чудеса Света, до сих пор изумляющие вовсе не воплотившейся в них пугливостью, боязнью рока, но мощью, размахом. языческий страх божий заставлял расправлять плечи и фронтоны, возводить громадные колонны – и так переставал быть страхом во плоти, вселяя в камень ещё бОльшую силу, чем была в нём до обработки. на мраморе оставались следы шагов людей, таких лёгких, так мало стирающих каменную форму, ими же созданную в размышлениях о божественной идеальности, безжалостности и красоте…

почему музыке, ставшей частью мыслеобращения нашего поколения присвоено имя Рок? мы ещё в средней школе находили разные расшифровки, в меру узнавания английского: камень, вращение. странное, парадоксальное сочетание жёсткости и движения только усиливало тягу к запретновАтой, но уже в перестройку доступной музыке. даже не музыке – эти звуки были больше и проще, чем музыка… громче, чем музыка. а судьбы рок-музыкантов (звучит почти как «эстрадник», но «рокер» сбивает с толку – мотоциклетностью) становились всякий раз больше, чем жизненной траекторией их же современников – играя рок они вступали на роковой путь, проживали свой век за пятилетку…

мы завидовали тем прославленным, кого постиг Рок, и тем ещё не прославленным, но живущим по велению Рока – быстро. этим и сами прославляли их, переселяли из тел в притчи, как древние, создавая свой эпос конца восьмидесятых и начала девяностых. эпос решал, что слушать, чью личную судьбу и голос впустить в свои уши, в свои комнаты сталинских неоклассических, мажорских домов или хрущёвских рабочих пятиэтажек, склеенных будто бы клеем «Момент», как наши гэдээровские авиамодели и советские танки. известных героев Рока мало кто знает близко, но это не удручает смертных – жанр рокового эпоса и не предполагает слишком сильного, бытового вглядывания в личность, древняя мера внимания таится и там, поторапливает, как сам неумолимый рок…

как строящие свои Чудеса старого Света, мы уже в девяностых поднимали рядом стоящие рок-таланты, создавали если не божества, то полубогов сотрясавшей нас альтернативной музыки. «архитектура – застывший ритм»… не было пафоса в этом, был только эпос. что ж, по закону этого эпоса – действие в прошедшем времени и есть свершённость, фактичность популярности. точность и безжалостность законов этого жанра – и есть сам рок. если о ком-то рассказывают в прошедшем времени, значит он мёртв, значит он герой рок-н-ролла, камня и вращения, колонного вращения, шестерёночного драйва, титанически ритмичного прочёсывания шести струн во имя извлечения непрерывного, как средиземноморский бриз, звука…

1998

Тюленев играл на «Вошборне» вишнёвого цвета с микроблёстками, с симметричными (по три с каждой стороны), но слегка смещёнными реактивно колками на коротенькой «башке»… гитара с небольшой аппетитной дэкой – такой бубельгумной покатой формы, какой у узнаваемых альтернативщиков ещё я не видел ни разу. я вошёл в наш репетиционный подвал на Сухаревке, на Колхозной, – уже когда свой концертный сэт «Цокотуха» отыграла наполовину. их притащил Антон Николаев, чтобы перед совместным концертом в клубе «Даймонд» хэдлайнер хорошенько отрепетировал. девяносто восьмой год – расцвет гранжа (как и всё на длиннющей нашей, уже недооднОй шестой – седьмой части суши) с эпическим опозданием захлёстывающего уши в наушниках. я подыгрываю басистом в «Безумном Пьеро». вы, конечно, ничего об этом не знаете, ведь не читали Вторую часть «Поэмы Столицы»…

уже вошли в моду и дома через телеэкраны «Максидромы», и русский рок в его гугнявом кривлянии Троллей диктует интонации. и тебе приходится петь через уже услышанное и понятое этими стадионными миллионами – ты всегда, даже в роке, говоришь на языке тех, кого Рок постиг, кто либо мёртв, либо популярен, но чаще – второе потому что первое. однако первое не гарантирует второго, лучше всего схема «два – один – два в квадрате» (степень может увеличиваться)…

– Праыхоыжый атаайдии, праахожий не мешаай, я всё раавно юбьюую ейёо каагда-нибуудь…

Тюленев поёт клёво, как бы прирастая к микрофону, но не разжимая зубов сильно, для весёлого, дразнящего дрожания вокала. до сих пор я только слышал название его группы, причём уже не только от Николаева и Просвирнина, эффект «звук вокруг» в подвале Московского городского психолого-педагогического института был создан «Цокотухой» весьма быстро и неожиданно. залетела она в него только сегодня, и уже за окном полуподвальным – толчея девчонок, сидят на корточках.

я знаю только то, что мы в «Безумном Пьеро» пытаемся быть похожими то на RHСP, то на Stooges (из-за саксофона), правда, последних я вообще не слушал ни разу. это всё Николаев и его фонотека-эрудиция. он обожает Nine Inch Nails и марлОна мэнсОна. Николаев в «Свалке» уговорил Просвирнина, вокалиста «Пьеро» и техработника радио БиБиСи – выйти на небольшую выгнутую сцену босяком. Николаев и сегодня босой – лето на дворе. мелкокудрый, как Джимми Хендрикс (или нынешний Илья Варламов) с копнищей волос, Антон вообще странноват, но очень современный, ориентирующийся и в альтернативе, и в акционизме чел.

девчонки в разнообразных, но одинаково лёгких сарафанах сидят у оконной нашей ямы, не заботясь о невидимости того, что за коленями – им понравилась льющаяся снизу вверх, как тёплые потоки воздуха, музыка, они вслушиваются в явно модный голос, но увидеть лиц играющих не могут. зато мы видим их ляжки и полупрозрачно-кружевные трусики. лето, сближение подвалов и дворов… я даже знаю, что басиста зовут – шАра. его бас – тоже «Вошборн», только чёрный, но форма дэки вполне соответствует идее тюленевской гитары. длинный верхний рог, обтекаемо загнутый к грифу. грифы и у вокалиста-гитариста, и у басиста – деревянного «нулевого» цвета, но покрыты коричневым слоем махагона, как у меня.

у меня тоже бас «Вошборн», но предыдущего поколения, «Пресижн», санбёрст, поскромнее. у Шары – джаз-бас, два звучка, активных, на батарейке «кроне». всегда обращаешь внимание на инструмент, в роке это физическая часть выступающего – с ней он либо срастается – и в восприятии тоже, либо борется, разбивает, распадается как образ, слишком часто меняя гитары. нужно найти свой стиль, свою форму гитары, свой звук. рок это поиск индивидуальности в предельно общем, заведомо громком и потому недифференцированном звучании. либо переорать, либо, как Тюленев – вщекотать в гранжевые мажорные волны своё обаяние вокала, лишь немного и лишь посвящённым напоминающего Эдди Веддера, да и то не с каждого альбома Pearl Jam’a. рядом со мной на корточках в импровизированном партере – барабанщик моей группы, мОтя. ему часто нечего делать, он уже не учится в нашем институте, но репетировать и тусоваться на Сухаревку приезжает, благо что ему с «Алексеевской» близко. он ушёл работать в бизнесА, очки продаёт, линзы возит… вот он-то, Мотя, и сказал, глянув на меня с характерной своей хмельной иронией, выходнув пивком:

– Пёрылл джЭмм так и прёт…

барабанщик Мотя никакой, и знает это. его жизнь у группе «Отход» – это наши длительные прогулки с пивной эстафетой, от «Ленинского Проспекта» до «Алексеевской», по весне, от ларька к ларьку, от «Бочкарёва» к «Будвайзеру», да концерты раз в месяц в гранжевых обоймах по клубам. собираем человек двадцать – уже хорошо, иногда зарабатываем на струны и барабанные палочки… Мотя ревниво глядит, как Вик заколачивает в его бочку (установку Мотя купил у Лёши Касьяна за двести баксов) сильную долю и добавочные альтернативные фишки. да, так эта установка ещё не звучала. вот это драммер! Вик (Vic Firth тут в рифму, барбанных палочек мастер) глядит вызывающе, самый силовой сотрудник в группе – хоть и бледноватая кожа, но мускулы внушающие. и карие, почти яростные глаза, хотя музыка-то предобрейшая. долбит так уверенно и пафосно с виду, будто он Бонэм.

Тюленев под мощную ритм-секцию, – пока Шара прочёсывает медиатором все квинты на четырёх струнах, а Вик грохает, как Грохл, – эротично рисуется перед микрофоном, словно целуется, но не с ним, а с теми девчонками за окном. причём от одной сразу переходя к другой. лицо Тюленева, равно как и все его движения перед микрофоном нисколько не прямолинейны (Джои Рамон, вокалист Ramones так стоял наступательно, подчёркивая руками направление длинного носа – сравнение такое просится потому что есть в Диме что-то и от Джои, долговязость и нескладность длинных рук). он шагает невысокими но с высоченной подошвой серебристыми «камелотами» как бы вразвалочку или как неваляшка. и всё это перетаптывание для очередной вокальной ноты, которую он пьёт наоборот из микрофона, выдаёт, выливает – не репетиция будто, а студийная запись.

эффект внушающий: сколько мы сами тут не репетировали, а столько девчонок за окном не собирали. там, за входом, за крыльцом обычно курят, но всё равно, заглядывали к нам пара-тройка. а сейчас там в два ряда сидят. и поёт наш подвал про девочку, которая летает куда-то… песня, другая, третья – мы даже не хитрые, дразнящие слова слушаем, мы завидуем сыгранному монолиту, стилю этого трио. и, конечно, узкий ремешок у Тюленева «Фендер», таким талантам полагается. хотя с «Вошборном» и странно смотрится. приятно, что наш андеграунд-подвал дожил до репетиции настоящей группы, не рассыпающейся на вкусы, предпочтения. конец девяностых, конец безвременья – но так сладко в нём внимать и выступать!..

«Цокотуха» – и продюсершу свою имеет, видимо, вот она сидит в джинсовой крутке и светлом сарафане, такая модная и взрослая, под тридцатник. не очень красивая, красноватокОжая, но явно понимающая толк в роке современном. на неё косится Николаев. в перерывах между песнями, пока Мотя стыдливо намекает Вадику, чтоб не пробил бочку насквозь, Антон знакомит нас – вот она-то, Юля, и устроила концерт в «Даймонде». а скоро, говорит знакомясь, и на Украину, в гастроли уедет «Цокотуха».

в сущности, мои познания в гранже к девяносто восьмому были вполне энциклопедическими, благодаря здесь же, на Сретенке купленной в старом букинисте книге «Нирвана и саунд Сиэтла», по наводке Николаева, после репетиции. но любимыми из действующих стали резко, хоть и запоздало Pearl Jam, за какую-то русскую задумчивость и фолковАтость, хотя и быстрый, хлещущий новизной и тем самым, самым мажорным саундом Сиэтла «альбом c верблюдОм» – потрясающий. кассетный альбом, который однокурсник Лёва Кравцов купил просто за компанию с другим набором студийных кассет для музцентра Aiwa, а я у него изъял. он-то в гранже не бельмеса… а я тот ещё бельмес – вон каких привадил в итоге в наш подвал собственных гранжеров-запевАл. впрочем, Тюленев на стиле не заморачивается, поёт легко и без тени депрессивности – всё делает гранжеподобным группа, это нирванообразное трио. что захочешь, то и услышишь – то же, что мы с мОтей одновременно услышали «Джем» говорит скорее о сейчас сидящих в наших сидиченджерах дисках. Мотя предпочитает родные, из «Пурпурного легиона», он не студент, побогаче нас, сухаревских будущих аспирантов…

Дима Тюленев в модной и одновременно скромной чёрной тишотке с белой окантовкой рукавов, рок-геройской, двигается он сам немного в духе мухи-цокотухи, из стороны в сторону, топая, кажется, не двумя, а множеством ног в светлоголубых узких джинсах. и глаза его весьма широко расставлены, и при этом глядят ещё раскосо, что-то нездешнее так и рвётся вместе с вокалом из-под короткого острого носа. глаза с роковой одержимостью. и мы глядим с завистью, с почитанием снизу вверх на репетирующих на нашем аппарате – ну, нашем частично… большая часть – «Безумного Пьеро». а «Цокотуха» выбивает из нашего подвала такую громкость, какую нам не удавалось, никому. мелкий паркет на полу рассыпается под напором молотобойца Виктора. вот такого бы «Отходу» зверского ударника! но каждый имеет только своё…

если у Эдди Веддера убавить мускулинность и вообще все низкие частоты, и оставить фирменное тремоло – получится вокал Димы Тюленева, вот только он поёт сейчас на русском, и, вероятно, вообще не знает об открытом нами с Мотей его сходстве с американским Эдичкой. я продолжаю рассматривать, в чём же технический секрет такого ясного и качественного звучания, которого мы не добились в этих же звукоизолированных стенах ни разу? у шАры и Тюленева – процессоры, это круто, это не у всех пока… процессоры Zoom 505, в гитарном и спрятан такой гранжовый – и лёгкий, и густой одновременно, рЕверно дрожащий как-то союзно с вокалом Димы, саунд. и бас вкусно пилит с фиксированным щелчком медиатора – каждая нота слышна, это тоже подача процессора. вот парни остановились, отыграв всё то, что будет на концерте – жарковато стало в подвале, надо выйти покурить, а мы всё ещё глядим на них словно из-под сцены, первые ряды. невысокий, мультяшный такой шАра, высокий и тощий, своей фамилии не соответствующий Тюленев, плечистый и хмурый Вик в чёрных джинсах и белой тишотке, зачем-то накидывает на себя длинное кожаное пальто, в такую жару… тут я вступаю в права не то чтобы хозяина, но ответственного за помещение, веду их покурить куда.

и всё равно мы шагаем шлейфом. много и обо всём говорим, будто ощупываем этих простых на вид парней, столько гранжовых гармоний перебравших своими пальцами только что. наконец-то публика девичья у крыльца, за углом, где окно подвала, увидит звёзд – впрочем, они уже отвлеклись, их понесли дальше в их семейное будущее разговорчики и сигаретки. и всё же из института мы выходим показательно как-то, глядя на Тюленева снизу вверх. а он своими широко посаженными и с огромными зрачками глазами карими смотрит на всех и ни на кого, не переставая улыбаться, только теперь не в микрофон – острой улыбкой, иронией губ.

мы слышим «Цокотуху», видим её уже на «Максидроме» каком-нибудь, мы приподнимаем нашим восхищением группу, благо что легко поднять, их всего трое. самый важный – по праву тяжёлого физического труда, – Вик. он дорисовывает образ рок-героев рассказами, как недавно мазались по вене где-то в Подмосковье, он оттуда родом. получать истинный кайф от попадания в долю и идеального сращения ритм-секции может только познавший героин в себе… шАра тоже немосквич и тоже мазался – «чисто физиологический» это кайф, говорит. кайф заставляет продавать видеотехнику, из дома тащить всё, только чтобы вновь… вот они все такие – рискованней, раскованней резвее и талантливее нас, здешних, ленивых лгунов из песен «Секс Пистолз». что ещё Мотя делает лучше, чем играет на своей установке, – это курит дорогие сигареты «Кэптан Блэк», угощает звёзд щедро. тут он сама уверенность – впрочем, на фоне крепыша Вика костлявый Мотя теряется, разве что голос его претендует на некий статус «местного». однако звукоизолированный, обклеенный дырявой такой, шершавой плиткой подвал, где раньше репетировал детский духовой оркестр Интерната Минфина, слышал лишь одну настоящую, полнозвучную, достойную альбомной записи, репетицию – только что. так дом этот, школьное здание 1936 года постройки, и снесут вскоре – с одним ярким впечатлением в стенах, впечатанным Виковой бочкой ритмом…

Тюленев сделан для сегодняшней рок-сцены, он вполне соответствует и внешнему и звуковому ряду, всё ещё клокочущему на эмтиви, роково-гранжевое вторжение там продолжается. тексты, звук – всё свЕжей, читаемой и чтимой сегодня заточки. хочется, очень хочется приподнять эту группу выше себя. увидеть их кассеты и диски в магазинах «Союза» с его же лейблом. это достижимое, предчувствуемое будущее. и попутно хочется мне как басисту – вдруг заменить со своим «Вошборном» Шару, на шару, мало ли… уж я-то приблизил бы «Цокотуху» к «Джему». впрочем, и личные амбиции высоки – мы же скоро сыграем вместе, и мы ещё фанк покажем, какой умеем (хотя, у «Цокотухи» он вплетён без слэпа, но органично, уже в аккорды). но как легко они после перекура стали перекраивать песню про девочку! оп, и Тюленев кивком высокой чёлки выбрасывает надоедающую репризу. потом меняют басовую партию за её прямолинейную металльность, понимают друг друга на лету, даже не останавливаясь, внутри песни, повторяя изменённый такт… вот теперь они репетируют, то есть пробуют – доделывают новые песни, не из сэта. а мы рады и это послушать. и мы взяли пивка, Мотя сбегал и взял с запасом на всех, надеясь угостить звёзд – тут рядом, у метро, красное и зелёное «Клинское». нам, слушателям, можно. а вот играющим в такую жару – нет, размякнут, это уж потом, чтобы тут не изойти пОтом…

что есть у Тюленева, это какое-то дословесное ощущение мелодии. слова появляются потом и не несут главного смысла. так устроен весь русский рок, на самом деле, чего не признает большинство его «китов». но он вторичен по определению. и Тюленев не скрывает этого живущего внутри аккордов и рифов праязыка, тролящего англокваканья. он как бы его переводит в меру понимания, всего лишь. вот девочка, вот трамвай, всё просто и при этом адекватно мелодической розе ветров. странное сочетание конкурентных и восхищённых чувств не мешает нам следить из хмельного партера, с подвального паркета за работой немосковских талантов. а ведь им ещё работать всем, Шара и на басу так добротно работает, будто на станке, не меняя выражения лица, но звук извлекая исправно… до концерта в «Даймонде» неделя. мой комбик, который я при посредничестве поэта Давыдова экспроприировал у поэта Родионова (ему, технику из театра Станиславского, он не так нужен) – ещё жив, хотя едва ли не после каждой песни «Цокотухи» приходилось дёргать модный резиновый джек Шары в гнезде, звук вырубается иногда или становится наполовину тише. колонка «Родина» не рассчитана на процессор Zoom…

собственно, что может сделать с июньским днём девяносто восьмого года его современник, как прожить его максимально-максидромно? побывать на репетиции «Цокотухи», закурить услышанное «Кэптан Блэком», запить железнЯщим «Клинским», увидеть в здоровенных зрачках гения Тюленева пристарстие к другому, более травянистому куреву – да и шагать по Садовому Кольцу или Малому Сухаревскому домой, за Неглинку… зачем я сам хрипел в этом продуваемом подвале зимой Smells Like Teen Spirit? дохрипелся до простуды. играли-играли, и наколдовали – залетела «Цокотуха» в окно. лёгкий, но такой меткий и профессиональный цокот, ощущение друг друга каждым из троих на уровне тех авторитетов, что живут в наших сидиченджерах, в головах и музцентрах. истинная спаянность, вызывающая зависть и стремление совершенствоваться, репетировать, благо что подвал пока наш…

в «Даймонде» половину зала занимает бильярд – это конструктивистское помещение, отвоёванное капитализмом в ходе боёв девяностых годов у пролетарского дома культуры за Сокольниками. чтобы попасть внутрь надо получить печать на вены, точно спецукол какого-то клубного наркотика. узнав, что в клуб нельзя со своим спиртным, а внутри лишь дорогие коктейли или разливное по тридцать рублей, мы вернулись на Стромынку и накупили пива по червонцу в недорогом магазине, а кто-то даже коньяка. у входа в клуб по возвращении нами был замечен в американской армейской, но тёмно-синей куртке Олег Кулик – он как-то боязно оглядел ожидающих концерта. да, этот народ, с конца восьмидесятых выглядит одинаково – то ли походники, но без рюкзаков, то ли стая голодных волков без вожака, поджидающая жертву, свою звезду, чтобы разорвать её взглядами на клочья автографов. лица интеллигентные и не очень, институтские и прыщавые, все курят, все пьют, многие в косухах, к друзьям – открытые книги, с незнакомцами недоверчивы, но демонстративны. громкие реплики наволгшего пивом вокала – как бунт той индивидуальности, что на этом концерте не прозвучит. кроме «Цокотухи» хэдлайнером – Псой Короленко какой-то, очень его хвалит Николаев, и Просвирнин поддакивает. а Касьян из «Пьеро» – подстукивает ему.

сегодня с нами будет играть на саксе Артурчик Смольянинов, его Николаев недавно притащил в группу – то ли дальний его родственник, то ли просто сын друзей родителей. вот почему на концерт пришёл его приёмный, как тут шепчут, батя – Кулик… мы протащились сквозь охранников, уже всё пиво выпив вне клуба – весёлые и жаждущие успеха. первыми выступаем как раз мы, как самые зелёные. после удара клубной печати с флуорисцирующей краской под ладонь – начинаешь видеть на стенах какие-то такие же лазерные штуковины. это точно незаметный укол наркоты. широкая лестница этой выкроенной, выкраденной у пролетариата части здания – выкрашена фиолетово, разрисована чёрте чем и прокурена рок-поколением. архитекторы советского здорового образа жизни в двадцатых и тридцатых – такого и в страшном сне не предполагали… прокуренность стен – это количество выдохов, это тоже овеществлённое время, протекавшее здесь через лёгкие табачным дымом… много надежд рок-претендентов тут прошагало вверх по лестнице, пронося разные формы своих гитар, свои подражательные индивидуальности – много… провоняли лестницу копчёной человечиной, вдыхая с надеждой синеватую славу этих мелких масштабов и выдыхая серый дым будничных разочарований: да, рок-век подошёл к финалу, лимиты славы исчерпаны даже тут, где Рок относительно нов…

кому-то тут в бильярд нравится играть – это буржуа, наверное, сытые, щекастые мужики. они явно не на концерт пришли, среди них есть качки, тут же, в части бывшего заводского ДК – качалка, тренируют они свои и клиентов мышцы, инструктируют, а потом отдыхают так… уполовиненный зал вмещает человек сорок, он длинный, слева от бильярдной, и неудобный для музыкантов – самих себя не слышно. кое-как отстроились в обратном порядке и сразу начали мы концерт, самые-самые разогревающие.

что-то не лепится у нас – Касьян сбивается, хоть и старается. Просвирнин на своём санбёрстовом телекастере, таком же толстодЭком, как он сам толстожоп, – выжимает в новый Zoom-505 всё что может, но сие вызывает интерес человек десяти из зала, остальные глядят на нас из-за столиков. слэма не наблюдается. лишь одна обворожительно грудастая дама из Запорожья сдержанно пританцовывает у сцены и глядит на нас неотрывно, знакомая Антона и Лёши Просвирнина… может, удастся уйти с ней после концерта? но я вот всё, в своей вертикально полосатой сине-бело-зелёной футболке в духе тридцатых годов, со слэпом сбиваюсь тоже, под стать неровному Касьяну, не надо было так пивом увлекаться за клубом…

«Мы будем плавать в красном море» – звучит рефрен нашей песенки в духе «Криминального чтива»… Артур старается, дудит – и даже больше плечевыми движениями и джинсовым тазом играет, чем лёгкими. и пора, наконец, уходить. зал разогрелся лишь светом, который нас освещал.

Николаев купил мне пива в пластиковом стакане – надо же мою музыкальную проституцию как-то отблагодарить. я играю в «Пьеро», Просвирнин дома пишет «ОТветный ХОД» медленно, но верно, компьютерно. мы садимся всей группой за один столик, но места не хватает, и поэтому Артурчик вписывается юной попой мне на колени – мы продолжаем играть вне сцены, мы же так обожаем «Перцев», а они тоже шутники по этой части. даже притворяемся, что целуемся, вызывая всё бОльший интерес у запорожской дамы и тинэйджерш за соседними столиками.

Псой после нас. настраивает свои клавиши, попутно что-то рассказывая в микрофон про шарлатанов и зубодёров (так называется программа сегодняшняя, а она каждый раз новая) – вот тут-то интеллигенция, до сих пор курившая и пившая «Клинское» разливное, подтянулась к сцене. как ни странно, вскоре мы увидели рядом с Псоем не только Касьяна, который давно ему подыгрывал, но и нашего Артурчика – причём раздевшегося по пояс. тут следует пояснить, что брутальным экранным героем он стал позже, в девяносто восьмом он имел только более-менее мужские ноги в удачных обтягивающих светло-голубых джинсах, и ещё не прорисовавшийся торс под вполне уже тяжёлым носом при детских узких щеках. однако сочетание библейской бородатости Псоя с очкастостью Касьяна и голым торсом юного Смольянинова, ставшего стихийно правым фронтменом – произвело на зал впечатление. Касьян вскоре тоже из-за жары скинул верхнюю часть одеяния, под такую простую музыку Лёше легче и разухабистей стучать. Псой слева, с краешку ликует на клавишах и смешит свой зал, составляющий добрую половину небильярдной половины зала. они не танцуют, они понимающе курят, как бы поддувая на сцену спецэффектов за счёт полунищих филологов.

«Цокотуха» – абсолютный хэдлайнер, в уже прогретом и прокуренном зале она выходит на сцену голая по пояс вся. тощий, сутуловатый, но этим почему-то привлекательный в страстном нависании над своей маленькой гитарой Тюленев – зажигает трением-дрожанием своего вокала огни всех глаз, на него глядящих. они играют быстрее, чем репетировали, и зал теперь пляшет весь, как не плясал до этого. разве что какие-то незапланированные панки пытались слэмиться разок-другой под Псоя, но вскоре предпочли пиво. Шара держит тылы, его бас не даёт развалиться сложным гранжевым постройкам аккордов и того, что Дима Тюленев играет вместо соло, зажимая баре по три струны и как-то по-своему хитро всползая по короткому грифу… Николаев срывает нас в пляс и в поголовное пого, мы хороводом протанцовываем и «Девочку» и «Трамвай» и ещё что-то, и только тут видим, как неистово и потно тоже скачет под «Цокотуху» Коля Винник, оказавшийся тут то ли из-за присутствия Кулика, то ли ещё по какой своей филологической линии…

в зале сложно двигаться и видеть Тюленева устойчиво, из-за паров жары видимость убавилась – видны под разными углами в жёлтом пьяном свете только абстрактно голые джинсовые мужики. напирающий на зал своими фрикциями от бедра в бочку Вик, шарящий по грифу своего длинного «Вошборна» невысокий Шара, и Дима с негаснущими ироничными и безумными большими глазами, глядящими из под высокой каштановой чёлки «стерео». то есть как бы по-разному давая гитарную партию левой и правой части зала. сейчас стоят, танцуют и слушают человек пятьдесят – всё что может вместить концертная часть зала. остальные слушают придвинув столы сюда. в глазах счастье и удивление – звук прожигает даже влажное, потное мясо слэмящихся. слов не разобрать, да и не надо – сверлящая ирония голоса Димы и так красноречива. в ней какая-то лёгкость вбегания из далёкой электрички в будни, в этот рабочий, густо заселённый заводами и домами тридцатых годов район. и «Цокотуха» смеётся над пролетарской долей, щекотится, но сквозь такие задумчивые и джазоватые гармонии, что заставляет воспринимать её смех серьёзно. мы поколение обретённого секса, мы поём о счастье жить сегодня, пусть и на руинах индустрии, нам важно, куда включиться гитарными джеками и внедриться «джеками» побольше…

в восторге и подпрыгивании всеобщем вздымает свой царственный бюст навстречу Тюленеву, пожирая его глазами, запорожская дива! перебрасываемся с ней фразами, она выражает буквально счастье и не скупится на похвалы в Димин адрес. менее знакомые с лидером цокотухинским девочки уже без затей смотрят пониже нижней выемки гитары Тюленева, расстёгивая мысленно пуговичную ширинку рок-героя. поколение, лишь недавно полюбившее мёртвую «Нирвану» и увлекшееся гранжем получило своё, по месту жительства – и при этом весёлое! да, сейночью Дима будет востребован лучшей половиной столичного населения – а для восходящих рок-героев только такая постановка задачи и срабатывает. петь, чтобы любить, чтобы зажигать свой образ во всё новых влюблённых глазах и самом зажигаться от них…

1999

в вагоне, в купе – вот где мы встретились, два Димы, снова, через год, в девяносто девятом весной. Николай Васильевич Винник организовал выезд «Цокотухи» на фестиваль «Апокалипсис почнеться звидси» в Харьков, дорогу московской делегации, куда включён и я в нескольких ипостасях – оплачивает фонд Сороса. Курский почему-то, а не Киевский вокзал, но вместо Вика, то ли с наркотиками, то ли с работой не развязавшегося – едет третьим некий Феня. парень из детдома, но с грув-боксом. что это такое, никто не знает, но должно заменить ударную установку. неуменьшающиеся зрачки вечно укуренного и поэтому с прилипшей улыбкой Тюленева – глядят на меня подначивающее. мол, не пропадём, Димон, выступим.

поезд едет не спеша, мы пьём дежурное пиво за счёт Винника-Сороса, детдомовский диджей Феня перекрывает своим фольклором все прочие реплики, успевая рассказать и про жену, и про студию, и про дискотеки, где его и выкопал Тюленев. Феня пьянеет вовне, в речи, Тюленев пьянеет в себя, и только его увеличивающиеся зрачки сообщают о том, что он способен всё на бОльшее. спрашиваю, кто же будет на гитаре – я видел лишь один кофр. оказывается, на гитаре будет играть в этот раз Шара. и тут, отглотнув пивка из бутылки, он мне разъясняет постигшие группу концептуальные перемены:

– Понимаешь, Димон, ну… рок мёртв.

– Это когда ж на вас свалилось это открытие?

– А не важно, когда. Просто мёртв и всё.

– Ну, эдак с семьдесят первого года можно считать его мёртвым-то…

– А для нас сейчас.

гляжу с непониманием сперва на хмурого по-пивному Шару и на конопляно-весёлого Тюленева у окна пробегающего Подмосковья. он всю эту теорию пропускает мимо ушей, в нём ещё клокочут неспетые песни, потому и горят ненасытной ночью наркоманские глаза. тёзка почему-то проникся с первой встречи ко мне уважением и столь неожиданным для восторженно нами принятого – почитанием, как возможного поставщика текстов. мол, сам-то я пишу как придётся, а ты вот приноси посерьёзнее (в конце концов я написал ему песню, но так и не донёс, придётся самому спеть на автотрибьюте «Отхода»)… Шара, однако, как неотлучный Санчо Панса Димы Тюленева продолжает складывать камни в мои ладони:

– Диман, то что ты зовёшь гранжем и что мы играли год назад – уже не катит никак. Потому что это всё равно рок, а он мёртв, это надо понять один раз и начать играть уже другое.

– Что же такое другое?

– С грув-боксом попробовать… Кароче, творчески подойти…

я обалдеваю: такое я слышу из маленьких, как у бутуса, уст басиста, которому так завидовал – именно как басисту, как роковому басисту! очень умелому, беглому, меткому… если такие сдаются, то что делать нам? да и как можно пытаться что-то делать уже после достигнутого уровня сыгранности – без неотъемлемой мощи, разнообразности, сексуальности и боевитости ударных? они играли в «Табуле Расе», они там всех на уши поставили, говорят – Вик любит вспоминать, произнося провинциально-простецки почему-то «в табУле»… но сейчас вместо Вика этот говорливый диджей – на вид скорее он толстощёкий и лобастый персонаж сетевого маркетинга. почуяв мужскую компанию, сразу же вытащил вместе с припасённой женой едой, сальцем да огурцами солёными – все сальности и солёности…

– А вы знаете, как делают сыр? Бабе туда ложку запускают… Но мне кажется это селёдка…

шутит он так, щурится. он сразу мне как-то не глянулся. вроде такой с первых слов в доску свой, но именно поэтому – чужой. возможно, язык так закаляют в детдомах, иначе не выживешь, но Феня явно доминирует в компании куда более интересных мне парней, и для него эта поездка удача нежданная. он ведь просто подрабатывает по дискотекам, по случаю. так и лезет из Фени этот сленг лабухов, выросший из уголовного и теперь считающийся модным, языком избранных гениев современного саунда. Тюленев тоже, кстати, похож на долговязого шпанёнка, переросшего дворовую акустическую гитару – вот ведь, получив электрогитары и процессоры, стала шпана и её интонации рок-эстетикой, выразительницей времён постсоветских!.. дождавшись ночи экс-Цокотуха пошла дунуть каннабиса в тамбур. а я пошёл спать в своё купе к Виннику. мы-то везём флекс-выставку, а ещё я должен буду на барабанах поимпровизировать с фриджазистом-дудачём Костей Аджером и рыжим Димой Соколовым, пианистом. он ещё прозаик, трогательный такой, крупный тип…

Харьков настал хмурым утром, большой, шикарный серебристый автобус с наклеенной изнутри чёрной афишей «Апокалипсиса» встретил нас. однако пересадка в него из поезда задержалась: Феня, оказалось, не имеет никаких документов, кроме военного билета. я был бы рад, чтоб он и поехал так, растяпа, назад в том же вагоне, а я бы как-нибудь подстучал «Цокотухе», однако…

– Это обстоятельство обошлось Жоре Соросу в тридцать баксов, – резюмировал по пути к автобусу Винник.

у вокзала Харьков – огромный и конструктивистский. встретивший нас Сергей Жадан успел рассказать о проекте здания напротиввокзального – оно как бы паровоз. далее Харьков как бы уменьшается. впрочем, проезжая под очередным сплетением конструктивистских коридоров, под Госпромом, и останавливаясь на самой в Европе большой центральной площади – мы не ощутили себя где-то вне СССР. тем более что именно тут была изначально столица Советской Украины, что тоже успел нам рассказать Жадан. он сперва не выделялся из среды прибывших, такой же слегка нелепый и весьма костлявый, как большинство из нас.

перейдя самую огромную площадь мы стали заселяться в готэль «Харькив», и уже было стали привыкать к старым, тридцатых годов, стенам и виду из окна на перекрёсток, показалось, что много времени уже прожито нами в этом номере. рокенролльное несоответствие стенам двухкомнатного люкса как-то веселило – особенно в центральном и имеющем два входа туалете, куда мы успели по очереди заскочить. но тут явились с Винником гостиничные работники и переселили нас в корпус, имеющий вход со двора. что-то от общежития в нём померещилось, однако внутри он был сносен вполне, просто номера однокомнатные и поменьше, и вида из окна такого старгорОдского нет…

странно чувствуешь себя рядом с рок-героем, который впечатлил тебя настолько, что ты, как шамана его слушаешься, вскидываешь свои члены под его ритмы. вот Дима Тюленев зашёл в номер, расчехлил гитару, что-то начал репетировать сперва сам, а потом с Феней и его непонятным грув-боксом, штучка-то размером с гитарный процессор… и это рутина – лицом с точёным носиком Дима подчёркивает, как бы извиняется, – да, рутина, но если ты подслушиваешь, значит, она имеет шанс перерасти в хит. однако цифровые звуки Фени и процессора, который Шара стал слушать в наушниках, и гитара, им взятая у Тюленева вскоре – меня разочаровали, и я побежал в столовую с Винником и Жаданом, где ожидал обед. нас даже подвезли на серебристом иностранном автобусе поблизости, всего-то половину площади, к светофору – до обкомовской столовой. все с удовольствием и улыбками лёгкого постперестроечного счастья это повторяли – обкомовская столовая. раньше тут только партийные ели шишки, а теперь вот и творческие низы добрались. впрочем, для Харькова мы не низы – и привозя Тюленева Винник подчёркивал, какой он успешный культур-треггер.

столовая оказалась невелика и расписана какими-то непафосными природно-народными мотивами, не отвлекающими от вполне советско-столовской, но уже слегка европейской еды. мясо по-французски дали. мы имеем талоны на завтраки, обеды и ужины тут, подчеркнул наш проводник в харьковские помещения Жадан. потом, давая «Цокотухе» нарепетироваться, мы прогулялись в сторону «холодильника», так тут назвали кубистский памятник – все диссидентские шуточки сыплются на нас из рога изобилия Жадана. прогулка затянулась, Харьков всё удлинялся, мы решили уже в ходе её дойти до клуба, где будет рок-концерт, проанонсированный в афише, а «Цокотуху» сориентировать туда с моей помощью, так как топографически я наиболее памятлив и цепок.

из набережных далей, куда мы забрели, я вернулся в гостиницу, прошёл во двор и первую слева дверь нашего отдельно стоящего, как общежитие РГГУ, корпуса. репетиция давно закончилась и ненасытные курильщики анаши, уже тут её где-то у памятника под Госпромом доставшие – пропитывали гостиничные занавески едким палевом. огромные, как у собаки из «Огнива», глаза Тюленева встретили меня весело, но извиняясь – как ответственного работника или папу. они, видимо, считали себя на пике популярности, так подготавливая выход на сцену.

к бывшему дому мод я повёл их длинноватым путём, зато мы с Шарой наслаждались наблюдением со спины первых шагов Димы Тюленева по городу, который он приехал завоёвывать. я так и шепнул весёлому на этот раз Шаре: рок-герой шагает к славе. в белой тишотке без надписей и серых на низком поясе альтернативных штанах с боковыми карманами, худой Тюленев шёл как бы пританцовывая и покачивая головой в такт внутренним мелодиям, рождающимся на встречу новым городским видам. мне показалась эта сцена весьма ложащейся в фильм Оливера Стоуна The Doors. закатное солнце в лицо его, навстречу, девушки иногда оглядываются – мы, свита, подсвечиваем взглядами сзади контровым светом гранж-короля, ещё не известного Харькову.

выступление экс-Цокотухи в клубе, где тоже ставят печать на внутризапястье, предваряли местные поэты, нагнавшие порядочно тоски и невнятности в силу чтения на мове. а вот рок-составляющая в лице киевского «Вия», играющего одиноко, но мощно под акустику, и ещё пары групп порадовала. но больше всего радовало помещение, имеющее галерею и бельэтаж с видом на сцену – когда-то тут красовались советские манекенщицы. было крайне интересно, как выступит наш московский хэдлайнер…

попивая разливное пивко и млея от общения с открытыми всем новым культурным ветрам харьковскими барышнями, мы с Винником поругивали Тюленева за рок-отступничество. впрочем, и Шара, добавившийся к нам из-за кулис, гнул свою линию: пора переходить на рэп. слышать такое от басиста, вполне соответствующего в моём не самом подобострастном представлении уровню Сиэтла и калифорнийского трэша – было по-прежнему дико. какая-то заразная муха села на уши ему, а точнее некий паук самоуничижения, высасывающий соки «Цокотухи». вот так всего лишь смена трэнда на Mtv влияла на судьбы творческие и на Рок в его последнем, российском, постсоветском воплощении…

и вот Тюленев вышел на сцену – по пояс голый, обдолбанный, но энергичный, не вялый. из-за того, что зал, весь из себя маститый и творчески-элитный, сидел за столиками, а не стоял, Дима стал в позу конферансье и заговорил с песенной ироничной интонацией:

– Сегодня мы сыграем вам песенки, в очень необычном саунде… которых вы, конечно, не слышали, но… кое-где, говорят, они, м-м-м, популярны. Мы привезли вам московскую весну и настроение, м-м-м, настрой такой, как бы… гулять всю ночь, а потом танцевать, в лужах, в дУшах, вдвоём, втроём… и чем больше, тем лучше!

тут его глаза без подсветки из зала загорелись прожекторами отражающих любой блеск зрачков, а на сцену вышел Феня. зал возбудился от одного ожидания. Феня завёл грув-бокс и возбуждение как-то увяло – банальные дискотечные ритмы повеяли уличными шалманами, а не эксклюзивом из Москвы, для дома харьковских мод… но тут на сцену, такте на десятом, вылетел Шара с гитарой. мы не сразу поняли, что Шара, узнали только по голенькому короткому торсу: на голове его красовался дискотечный зеркальный шар. вот когда он стал Шарой в прямом смысле. точнее, это не шар, а шлем, как-то скроенный, с прорезями для глаз только, и обклеенный осколками зеркала. гитара Тюленева звучала через тот же процессор, но не хватало ударов этого чирикающего грув-бокса. поэтому весёлый драйв, в пляс заводивший «Даймонд», тут рассеивался и звучал уныло, классически-гранжово. Шара при этом, как последний носитель ненавистного рок-звука на плече своём, пока Тюленев пел уже даже не иронично, а язвительно – метался по сцене, будто он вышел играть с «Металликой», а не «Цокотухой». воистину басист гитаристом не должен работать – даже по большой надобности. мало попадания по струнам. Шара только прокручивал руку, классически-роково, а колесо песни крутилось иным двигателем – грув-боксом. поэтому, как бы зависшая вне песни гитара Шары, Димина осиротевшая гитара, была укором истинной «Цокотухе», укором всей этой пародии на себя.

когда и зачем Тюленев возомнил себя вокалистом, которому мешает гитара – не знаю. у стойки микрофона, подчёркивающей его худобу и сутулость – исчезла его рок-сексуальность. осталась одна подвижная голова с глазами-прожекторами, слишком ярко и неожиданно светящими вместе со словами и уАкающими русроково интонациями. Шара меж тем так метался маятником по сцене, пытаясь сделать гитару в правом «Маршалле» громче, что и вовсе свалил комб – боковая рама его держала слабо. вскоре техсотрудник вернул комб на место с явным укором в глазах, но звук лучше ни в лежачем, ни в обратно стоячем положении «Маршалла» не стал. это были как бы ремиксы на тему песен «Цокотухи», ремиксы-пародии. голос Димы теперь звучал и чётче и даже разнообразнее – но в электронную пустоту. и не мог Тюленев опереться взглядом даже на лицо Шары, спрятанное, смытое дискотечной победой над роком.

выступление знавшим прежнюю «Цокотуху» и не знавшим её вовсе запомнилось одним лишь этим падением комба от метаний Шары. видимо, это и было окончательное прощание с роком. потом пили долго тут же внизу на фуршете в честь открытия: Жадан хвалил всех, и особенно кого ещё не слышал. сероватая кожа Жадана подкрашивалась винным румянцем, и что-то всемирно-радостное расцветало в нас, наконец, в стеннОй глубине тёплого европейского вечера. вот и «Вий» к нам подплыл, решил пообщаться с электронными гранжерами, как ему представили «Цокотуху» – оказывается, кто-то что-то понял… вино сменилось зубровкой, купленной в баре за большие деньги в количестве двух бутылок, и уже за полночь мы поплелись пешком по доброму Харькову в направлении гостиницы «Харьков». при этом бутылка зубровки так и осталась в моей руке не открытой. но главное – с нами пошла харьковская журналистка Рина.

всё-таки, даже на прощальном изломе, рок-магнетизм Тюленева сработал. Рина шла просто из интереса, из-за неразрывности начатого с нею в доме мод разговора. поглядывала на Диму снизу вверх, напоминала мне московскую журналистку Ксю Веретinkoff, познанную недавно и ненадолго. сложностью светского променада являлся Феня, набравшийся больше других и без поддержки идти не имевший сил, а точнее направления. шагать-то может, но вот прямо – никак. так я и тащил одной рукой потребителя, а другой спиртное, поддерживая лицом светскую беседу с милой полногубой, как Ксю, но не настолько тяжелонОсой Риной. потом мы ещё и в «Харькове» пили, говорили. каким-то образом к утру Рина оказалась в номере с Тюленевым, и мы, было, подумали, что Рок восторжествует. однако Рина-то туда пошла первой и пошла именно поспать. Тюленев же – ввалился вторым и уснул, как был, в своих высокоподОшвых ботинках, поперёк кровати.

выдержав паузу неприличия, мы зашли в номер Тюленева и увидели Рину, то ли разочарованную, то ли смущённую – она действительно пыталась тут поспать, а теперь пойдёт домой. тут я ещё раз повёл себя по-дворянски, по-светски – после такой грустной картины, вида спящей вповалку в той же белой майке, заляпанной спиртным уже, после вида московской рок-звезды угасшей, надо было как-то развлечь даму. я пошёл с ней по её Харькову, о чём вскоре написал верлибр, вдумчиво затем переведённый Жаданом. я не знал тогда ни лимоновского, ни любого иного Харькова, я узнавал его этой весенней ночью, с девушкой, которую дома ждёт дочка, поэтому она и спешит ей показаться хотя бы к утру… прошли редакцию её в здании века девятнадцатого, какие-то низкие чёрные статуи – неизведанный город бессистемностью своей для меня являл почти кино. не хватало только поцелуя, хотя бы прощального. но вместо него благоухала белая сирень, пока я ждал уже Рину у её двухэтажного сталинского дома, готовую довести до метро…

«Цокотуха» больше не вышла на сцену в Харькове. хотя, рок-выступления, и даже в зале побольше – продолжались. и вполне похожие на своих украинских собратьев вроде «Океана Эльзы», играли немолодые парни нечто фанковатое. тут-то я и понял, что развитие рок-музыки на всём постсоветском пространстве идёт примерно одним темпом. вот вылезли на сцену в кожаных плащах мужики-альтернативщики из группы «Кому вниз» (многие шутили – мол, звучит название как «Коммунист», мне уже тогда не нравился такой юмор). Faith No More и тут не остались незамеченными, всё у Постсоветья развивается второстепенно и предсказуемо. наше выступление с Аджером не удалось по моей вине – видимо, продолжая внутренний диалог с Шарой, я хоронил рок замедленными «переходами» в духе самых тяжких калифорнийцев, аж палочка вылетела одна. оказалось, что и фри-джаз не предполагает абсолютной свободы, под мои траурные перебои ни начала, ни финала у импровизации не вышло, украинские рок-звёзды «Апокалипсиса» потом смеялись со своих верхних рядов, напоминавших хипповские сайгоны:

– Ударник джазменов группу перепутал? Или пьян, что ли, был, але просто не проспался?

экс-«Цокотуха» только пила и дула всё оставшееся время. ну, и слушала стихи наши с Винником иногда. Дима выражал своё уважение глазами, созданными не для таких камерных помещений, для большой сцены. флекс-выставку мы так с Винником и не развернули – оказалось, негде и уже некогда, на презентацию времени не осталось. рок-ориентация фестиваля, в котором Жадан пытался охватить всё, вплоть до театра, «зажевала» изобразительные искусства. как бы здесь прогремела именно в своём исходном звуке «Цокотуха», ведь предполагалось несколько выступлений, в нескольких клубах! но – сдулась. причём буквально. в предпоследнее утро все пошли смотреть постановку чего-то из Пелевина местными театральными новаторами. Тюленев повелел дунуть на задворках театра, что и было сделано – Феня профессионально сделал из пепси-бутыли. на лице Димы было истинное счастье – как-то иссякли наши разговоры о гранже, о его рок-учителях, и осталось только вот это, вместе вдыхать травянисто-тряпичную дурь. общая чаша, чаша сия самого Рока… смеялись над наряженными в японские костюмы и вставляющих братковские интонации артистами только мы, только верхние ряды. и смеялись словно по команде – заговор анашистов явно тут переплюнул все стимулы пелевинщины, к которой Тюленев относился внимательно.

в последний день мы решили получить в гривнах на руки всё полагающееся по талонам, в результате обрели много денег, на которые накупили пива «Рогань» да «Славутич»и сосисок с кетчупом, устроили в номере прощальный обед в духе командировочных… Тюленев за время прощальной этой гастроли становился всё незаметнее, оторванный от гитары, как рак-отшельник от своей раковины, он смывался в восприятии моём. на прощание в четырёхместном номере оставили мы занявшую не только стол, но и большую часть пола, батарею бутылок – на что принимавшая номер вовсе не обиделась, всё же тоже деньги, хоть и из стекла пока.

этим летом мы всё же сыграем вместе с Тюленевым, на дне рождения Осмоловского – сбудется моя мечта подбасить ему, однако в песнях не будет русских слов и слов вообще – это фирменное пение на праязыке, на рыбе, как Дима его называет. удивительно, что именно этот язык у Осмоловского вызывает слёзы понимания – под блюзовые квадраты самая оголтелая импровизация. без барабанов, в пьяном подвале ночного арт-клуба, в конце безбашенных девяностых, об этом есть подробнее в моей Поэме, которую вы не читали, Вторая часть, опять же…

понолям

потом мы потащили за собой «Цокотуху» при переезде из сухаревского подвала сносимого дома на Старопименовский… Дима и Феню этого давно потерял из виду, и Шару, ушедшего в рэп и помешавшегося на Дельфине из стародавнего «Мальчишника»… теперь с Димой играл умелый басист Ваня-Валенок, как прозвал его наш Мотя. Ваня любил не только репетировать в Движении F, но и матрас притащил, чтоб ночевать. старая и добрая Светлана Соломоновна, хозяйка этого островка демократии первой волны, доставшейся в бесплатное пользование от Музыкантского, – влюбилась в Диму, он часто пел ей на своём рыбьем языке. но кровь Рока уходила из «Цокотухи», паук времени высасывал…

лишь двух групп имена в этой коммуналке ещё вторили губы почитателей, её и «Ключевой». впрочем, мы редко теперь встречались – хотя давно обещанная песня о Кобэйне и была тогда мной закончена, сделанная для дрожащего вокала тёзки. наши встречи ограничивались рукопожатиями, иногда переключением проводов друг друга, ведь «Отход» репетировал часто за «Цокотухой» следом. Ваня-Валенок, сын некоего хозяина бензоколонки, лишь усилил провинциальный аутизм в окружении Тюленева. Дима что-то писал новое, голос его дрожал всё сильнее – но настроенный на прежнюю волну «Цокотухи», мой «приёмник» просто не ловил его сигналы, такие тихие после прежней громкости и роковости, гранжевости… потом, с нарастанием путинских нулей нашу репетиционную комнату в Старопименовском и вовсе опечатали – настала управляемая демократия, ударная установка Моти и комбы так и исчезли при ремонте и въезде туда юридической конторы Грефа…

они там кувыркались втроём, Ваня-Валенок, его Маша и Дима, на диване – так и альбом их лучший называется. вот о каком счастье он пел-говорил в доме мод. поколение такой вот проповеди, оно отгуляло как только перестало держаться коммуной, коллективом. одни прижились в семьях, другие спивались в бомжатниках. и обалдевший, напуганный какой-то всей нашей жизнью столичной Шара, и пробухавший с отцом московскую квартиру буквальный житель Подмосковья теперь Вик, где-то в собственной моче на лавке у стены Цоя ночующий на Арбате, и работающий подавальщиком микрофонов в студии на Новослободской Тюленев – утратили свой шанс, упустили тягу Рока. она уже втаскивала их в нарастающие аудитории, но сомнения и рассогласования сыграли роковую роль, вместо Рока и «Цокотухи» выступили на сцене жизни.

рок действительно наркотик. точнее – допинг, вещество из звука, из взаимопонимания гения и слушателя переходящее в крови в особый, ускоренный ритм жизненных процессов. ты становишься новым существом, когда тобой восхищаются – не получая расширения аудитории, ты начинаешь «расширять сознание», а честнее-то, просто расширять зрачки, ширяясь… не хозяин ты себе в прежнем смысле, и не умея организовывать своим талантом свой же коллектив, не умея слышать играющих с тобой или же слушая их более того, что нужно для рок-сплава, ты все децибелы направляешь внутрь себя, а не вовне. и они добьют тебя, пристукнут тем скорее, чем дальше ты отступишь от завоёванного саунда. ведь только он и только однажды даёт шанс прорваться в широченный мир через умножение копий твоих песен, альбомов… нужно соответствовать коду временного замкА, нужно развить правильный темп.

я узнавал о существовании тёзки Тюленева теперь только из «спешал сэнкс». например, на альбоме Виса Виталиса была такая благодарность Диме за помощь в студии. он как-то следовал и в дальнейшую жизнь нашу, с её революционностью и левизной, уже не звездой, которую готовы были держать наши руки, а подённым рабочим при других пытающихся прорваться в ширь народных масс своими песнями. Шару я встречал теперь на улице часто, на Садовом Кольце – оба шли с работы, он дарил на болванках свои демки, записанные с рэперами, но я их не слушал. от этих волн мой «приёмник» был ещё дальше, чем от «Цокотухи в валенках» даже времён заката Движения F.

2012

Дима уехал в далёкий провинциальный свой родной город, как и полагается неудачникам, Москва не давала теперь не только былой популярности и перспектив, но и работы для более скромных «завоевателей». Come out and play… не знаю, были ли у него там дети, жёны… обычно неудачники возвращаются домой к родителям. я ничего не слышал о нём ни во второй половине нулевых, ни после, пока не встретил Антона Николаева 12 июня перед громадной сценой, закупорившей Садовое кольцо со стороны Кировского проспекта, нынешнего проспекта Сахарова… мы побрели с ним к Цветному бульвару по историческим местам наших репетиций и рок-перипатетики, не оглядываясь на новое здание МГППУ, выстроенное вместо того, под которым жил наш подвал. Антон подарил мне свою книгу-комикс про суд над организаторами выставки «Осторожно, религия» (совместно с Викой Ломаско), я подарил оба своих романа… и вдруг, проходя у цирка статую Никулина у машины, Николаев глянул ошеломлённо:

– Что ж мы про какую-то фигню всё говорим? Тюленев второго июня умер!

– Как так?

– Да напился, видно, очень сильно, упал, ударился, потом нашли, записали дату смерти аж на шестое…

классическая «рокенролльная смерть» – это захлебнуться рвотными массами. как Егор Летов, как Бон Скотт. символично: если ты не поёшь, не выкладываешься максимально по собственным меркам или тебя не понимают, не слышат массы, то обратное течение Рока просто захлестнёт тебя. рот спевшего хоть раз такое, что другие хотят втащить на сцену и тиражировать – не смеет молчать, не смеет деградировать, его иронично затыкает изнутри переваренная еда будней.у Димы вышло иначе, но на эту же тему: мир ударил его, пьяного, наотмашь. каменная твёрдость Рока – по лицу, не ставшему матрицей для журналов и прочих обложек. это тоже самоубийство, это вероятность смерти в результате образа жизни. добивать может всё, что казалось спутником Рока – алкоголь ли, распутство ли, наркотики… высокомерное отношение к своему телу лишь как к пристанищу и уже пристанищу таланта-неудачника – будет заставлять спиваться, будет подтачивать, облегчать вес тела в субъективном ощущении и утяжелять удары по нему окружающих предметов, таких родных и домашних, но иногда способных на роковое предательство, удар… вкусивший поддержки горящих глаз зала, запечатлевший в своих глазах прожектора больших сцен и клубной славы – слепнет при отступлении, как те библейские герои, оглянувшиеся на Содом…

не могу сказать, что не удивился новости, но и не был потрясён – такие приговоры выносят себе сами и весьма заранее. правда, и приговор общества предшествует: будь рок-героем или же не будь вообще. из яркости в будничность не перейдёшь, это удаётся немногим, переходят только в невидимость, а значит в небытие.

«Наш собутыльник»

1

казалось, Историк получил шанс помолодеть… все наши встречи до сих пор проходили как бы в виде редкого исключения, и даже тогда он вёл себя как сильно утомлённый научный работник. сейчас же, пригласив меня в парк, а не домой, он курил на лавочке как-то по-весеннему, обрадованно, и постепенно становилось ясно, почему. намечалась работа – наконец-то он вырвется из своих панельных стен шестого, как и у меня, этажа! в Парке дружбы мы ни разу не заходили в эту сторону – к бывшему исполкому, где в прошлом веке и прошлой стране работал его отец. сели здесь впервые, и пиво, купленное заблаговременно за спуском в «Речной Вокзал», могло быть откупорено теперь, как шампанское, по торжественному поводу.

– Семанов зовёт, так бы я и не сунулся. Любовница Кожинова, говорит, совсем спилась, в редакции не появляется – и так на полставки работала… Пьющая баба с возу – журналу легче. Семанов будет на редколлегии меня рекомендовать на её место. Но пока не зарекаемся, там непонятная ситуация, может, ставку просто поделят.

– И всё же – «Наш современник», тебе там самое бы место после Думы!

– А-ай… да думаки эти, мудаки, им нос утирать велика честь будет.

эти слова Историк сказал не просто с отвращением, а с ненавистью, как бы выкашливая последние буквы. и тотчас затянулся «Петром первым» вместо того чтобы пополнить опустевшие лёгкие парковым воздухом. он хотел бы, вероятно, чтоб это был дым самой Госдумы, обстрелянной наподобие Верховного Совета, и горящей вместе со всей своей челядью, включая фракцию КПРФ на девятом этаже, холёных помощников депутатов… он работал там рангом пониже их, но имел свой кабинет, и лишился его в девяносто девятом, после выборов. подробностей того конфликта он не рассказывал ни разу, утверждал, что самовольно ушёл, презрев соглашателей, через пару лет и в партии приостановил членство своё. злые языки из Думы, правда, утверждали, что из тогдашнего идеологического отдела он был изгнан за откровенный антисемитизм. отдел вскоре стал информационно-аналитическим… свою навеянную скорее весной, чем последней мыслью задумчивую улыбку – перевожу в плоскость разговора:

– Если удастся закрепиться в журнале, может, и мои бы вирши опубликовать удалось… А платить будут?

– Четыре штуки, Семанов договорился…

Историк так многозначительно произнёс цифру, что я снова улыбнулся в сторонку, вправо, к метро. ощутил минутное рутинное превосходство в зарплате. впрочем, для две тысячи второго года это был сносный оклад, я и сам получал столько полгода назад а своей газете за функции рангом ниже тех, что светили Историку: разнося газету по депутатским ящикам в той же самой Думе и пописывая иногда в неё статьи в раздел «Культура».

– Ради вас и иду: тебя, Скрипача привлеку, статьи писать, аналитику…

мы открыли пиво, каждый своё: Историк сохранил страх из недавнего времени, когда в праздничные дни слабоалкогольные напитки продавали только в банках, чтобы граждане россияне не могли проламывать бутылками головы друг другу на радостях. милиция строго карала носителей бутылок, а с ней иметь дело мой товарищ не хотел категорически. поэтому Историк в парке пьёт исключительно баночную «Балтику», точно такую же «трёшку», как и я из бутылки. и цена одинаковая, но только у него этот привкус баночный, миндальный, в выдохе сочетающийся ещё и с сигаретным дымом… этот спиртовато-нафталинный дух, пряный и пьяный, ассоциируется с его пронафталИненной квартирой, но здесь, в парке не хватает запаха книг – тут весна хозяйка. зачем ему из алюминиевой банки пить вредное, при регулярном употреблении вызывающее болезнь Альцгеймера, пиво? страх, бытовой страх, нежелание конфликтовать с представителями власти. здоровье потерпит, оно вообще не в приоритетах у Историка, он мученик враждебного окружения, времени нашего, то есть. из горлышка моей бутылки идёт добротный болотно-дрожжевой аромат, я с весной в гармонии, а он сушит лёгкие дымом, набивает их микроскопической пылью – но такова уж его странная отзывчивость на природные веяния. кого-то весна заставляет знакомиться на улице, целоваться, не думая о соглядатаях, кого-то же заставляет затягиваться глубже, диковато поглядывая на прохожих, и по-своему, попыхиванием сигаретным подпевать ручейкам талой воды, протекающим меж ещё держащегося на асфальте льда у нас под ногами, перед лавочкой…

– Работа редакторская там, в основном, но и сам писать буду, это условие Семанова: давать историческую фактуру, гонять графоманов, это сейчас важнее всей партийной белиберды.

я представил кипы жёлтой бумаги чужих рукописей и пухлые папки с машинописью, которыми обложится Историк на новом месте, и порадовался за него. в его победоносном взгляде тоже поселились некие мечты: мол, работка по мне, я вам всем там крёстным папашей стану! он снова подтравил выпущенной через нос вниз порцией сизого дыма – так свежо и болотно подступающую к нашей лавке весну…

никогда я не расспрашивал Историка о его отце – всё рассказывал он сам, изредка. поразительна была мужская солидарность сына с отцом, оставившим его и мать. точно такая же, как у меня, безотцовщина – но с другой оценкой. он едва ли не больше стал уважать батю, бросившего кроткую мать, и сам становился брутальнее при своём карликоватом, сутулом телосложении. разговор наш прыгает меж журналом и отцом, Историк, поглядывая влево на светлокирпичное здание за чёрными полосами забора, как бы причащается (затяжками) чем-то советским, благополучным: собственно, теми временами, когда жили они тут всей семьёй, и он, и район росли от весны к весне, а папа был местный начальник…

– А редакция где, Лёх?

– Где-то в твоих краях, на Цветном бульваре.

мы отпили по очередной порции пива, активизируя соплеобразование в наводнённых запахами таянья и солнечного кварца носоглотках – и тут я понял, зачем Историк закуривает каждый глоток. пиво-то у него прохладное, он не отважился (как я свою согревшуюся бутылку с полки) попросить банку не из холодильника. сигарета – маленький камин… ведь главное в курении это поиск своим вдохом тепла, сигарета как заменитель человеческой теплоты и понимания действует. посему сперва глотнуть, а потом курнуть – тоже своего рода оральная сублимация, причём двойная. однако Историк на любые упоминания Фрейда брезгливо ворчит: «жидовское»…

к концу моей бутылки, не в горле, а на дне, казалось, плещется сопливая жидкость – за время питья пиво комнатной температуры стало уличной. а тут ещё прохладно. и курящие обманывают себя тлеющими у носа угольками: вот отец прогуливающегося с коляской семейства отстал, чтобы прикурить. Историк, не отвлекаясь от разговора, по-деловому, сильно сбил в ручеёк пепел твёрдым и туповатым указательным пальцем, заострил конус края сигареты и ткнул им в тупоконечную её сестрицу, затЕплил. мужская солидарность промелькнула во взглядах курильщиков: это снаружи снуют от метро к исполкому и кварталу жилому бабы, коляски да течёт ручьями весна, а внутри всегда должен быть сухой, тёплый табачный дым, в суверенном пространстве мужских лёгких, при такой нелёгкой жизни… Историк стал мудро цедить дым своей затяжки через смолянистые зубы в мою сторону:

– Журнал советский, последний советский, тираж среди подобных самый большой, говорит Семанов. Но, конечно, не без соплей там всяких – берёзовой поэзии, – он как член редколлегии борется с этим, однако его голоса мало, вот меня и тащит…

– Ну так и проведёшь там нашу красную линию!

– Само собой, но это если возьмут ещё, и не всё сразу, надо осмотреться…

только тут я разглядел кокетство за брутальным баскОм Историка: он ведь несколько лет после увольнения из Думы вообще жил иждивенцем на маминой шее, поэтому возможность трудоустроиться для него ещё и статусный взлёт, обретение финансовой самостоятельности… вообще, поскольку все общественные и тем паче личные беды он относил на счёт правящего режима, позиция его – это как бы жизнь на оккупированной территории. затаился, обиделся, но не смирился – не удивляясь неудобствам, привык терпеть, сохраняя последнее, квартиру, книги… однако терпение Историка, жизнь под игом ненавистного режима, повышает самооценку – вот потому-то и звучат странные при его положении отеческие интонации думского советника:

– Завязывай ты встречаться с этими дурачками-эскаэмовцами, Димка, от них пользы никакой, трата времени пустая! Они же тебя и понизили, в итоге, ты ж не секретарь по идеологии теперь?

– С Ермолаичем рокировку сделали, он побудет год, потом я назад…

– А пользы-то, Дмит Владимыч? Была бы нормальная партия, а то бессмысленная возня, и то не в КПРФ даже, в комсомолишке, а в Думе всё те же… Тебе бы тоже в журнал… Ладно, посмотрим, если у меня получится, тебя первым позову.

– Ну, польза мне от СКМ хотя бы та, что провёл презентацию книги стихов, которую коллеги-поэты изгнали из «автОрника»… Наотрез Кузьмин отказался «Револ» презентовать у себя, а тут понимающие взгляды, народу побольше, чем в «Авторнике», видеосъёмка.

– Авторники-подзаборники, всё это херня, Димк. Вот «Наш Современник» это литературный журнал толстый, десять тысяч тираж. Тебя бы там на поэзию… Ладно, поглядим – и будет наш!

мы чокнулись банкой и бутылкой, допили пиво и пошли к метро – явственно захотелось согреться, хоть я и надышался пассивно табачным теплом моего соседа. странный коктейль из весеннего варева парка, запахов у нас в центре не обитающих, пивных дрожжей и историковых брутальных веяний, включая обувную бомжеватость, на открытом воздухе приемлемую – увожу в обонятельной кратковременной памяти по «зелёной» ветке к Маяковке…

2.

здание редакции на Цветном бульваре я отыскал не сразу, так как представлял его побольше. тут сыграло роль наличие «Литературной газеты» вблизи – точнее, бывшего творческо-производственного комплекса имени давно отсюда переехавшего всесоюзного издания. из здания… я, следуя пафосной навигации Историка, было подался в главный вход главного в этом квартале здания «Литературки». логотип её на конструктивистском сером здании долго был для меня, прохожего и проезжего по Садовому кольцу на троллейбусах, обманкой – под старым логотипом-то давно квартировала куча новых офисных единиц, как и в стране, большей частью очерченной советскими границами, завелось множество разноязыких, разноэмблемных государств. их, и прежде разноэмблемных, – колосистых, морских, горных, гордых, нефтевышечных, – объединяли в годы Эпохи выше солнца возведённые серп и молот (с небольшими национальными различиями серпа), но после изгнания рабоче-крестьянской союзности, государства стремились максимально эмблемно обособиться, сделать евроремонт или придать себе максимум национального окрасу. тоже самое происходит и на уровне здешней субаренды, подумалось мне, пока я разглядывал таблички у главного входа и не находил среди них названия нового места работы Историка. звал он к себе с лета, но прийти я смог лишь с началом рабочего года, в сентябрьский вечер…

являясь как бы левым флигелем «Литературки», причём действительно дореволюционным, голубая двухэтажка «Нашего Современника» меньше всего походила на литературное здание – под небоскрёбностью прежней «Литературки» оно больше напоминало музей… бульварный заборчик по-деревенски оградил усадьбу-музей и его придворные мученически раскоряченные деревья от реактивно заострённых иномарок цивилизации, отступая лишь у ступеней и давая взглянуть на (казалось) медную, с патиной, мрачную табличку издания – практически нечитаемую без дополнительной подсветки, которой флигель не имел. на его крылечке-то я и обнаружил спасительный указатель – самого Историка, вышедшего покурить и меня встретить. победно, как его кожанка, поблёскивающие карие глаза сутулого красавца-мужчины сообщали о его нечастом хорошем настроении. приветственно-грозным басом он весело спросил, закуривая:

– Не заблудился, Дмит Владимыч?

– Тут заблудишься, я-то думал, ты на ресэпшне встретишь…

– Где-где? Не знаю такового. Ты басурманские-то слова оставь на время, сейчас ко мне пойдём, а потом к Гусеву, познакомлю.

тут он спешно затянулся, точно зэк перед сменой на лесоповале. выкурив так с четверть сигареты он властно в урну стряхнул грубым указательным пальцем пепел – да так, что вырвал с мясом весь уголёк, показав державшие его табачные нити. Историк сунул недокуренную сигарету в пачку «Явы золотой», и я понял, что благосостояние его уже повысилось, раз он распростился с картонно-слащавым петропервым дымком старо-нового отечества и его двуглавым символом на пачке… мы вошли во флигель, освещённый скупо, как-то по-банному. Лёха чинно приветствует щуплого охранника в камуфляже:

– Вот, ко мне молодое дарование, потом поведу его наверх!

в словах Историка всегда звучит розыгрыш, однако монашеские глаза узколицего охранника, внешне совершенно не соответствующего профессиональным функциям, шутливости не восприняли. он грустно кивнул и уставился в свой кроссворд в дешёвой газетке. над сутулым охранником, не по сезону одетым в камуфляжный бушлат, красуется давнего какого-то года календарь с Игорем Тальковым в белом патриотическом хайратнике и белой шёлковой рубахе, какие любил носить на голое тело Ален Делон. рукава Тальков засучил, но на плотника всё равно не похож – что-то нарциссическое и дворянски надменное в его узкокостных руках и облике-лике…

Историк дополнительно ссутулившись, будто перед входом в парилку, распахнул слева по-зимнему оббитую дверь в коридорчик и тотчас задал мне задачу:

– Ну-с, найдёшь ли сам мой кабинет?

я пошёл сперва налево и мягко нажал вторую дверь, где оказались двое похожих на советских физиков очкастых мужчин, стоящих у конторского стола с наваленными книгами, в пылу своего разговора не ждавшие вторжения. из-за моей спины Историк тотчас забасИл:

– Извините, это молодой автор с детской болезнью левизны ищет понимания… Ладно, даю вторую попытку.

я ткнулся, обогнув стопки книжных пачек, в запертую правую дверь в самом конце коридорчика.

– Уже ближе, но снова мимо, тут сын нашего главного сидит, его никогда нет на месте. Я думал, ты более сообразительный!

тут ехидный Лёха вернул нас на дверь назад по той же правой стороне, крутанул под обивкой ключом и впустил меня в свой апартамент, довольный созданным у меня ощущением долгожданности – возможно, похожим на его обретение себя «в присутствии». прокуренная отделка стен «под дерево» и десятилетней давности календарь девяносто второго года с дореволюционным храмом Христа-спасителя повеяли женскими несчастьями предшественницы Историка на рабочем месте. из-за стекла книжной полки левее холодильника недоверчиво глянули две бумажные иконки, Богородица и Сергий Радонежский.

посреди небольшой комнаты с двумя окнами стоят сдвинутые жёлтыми столешницами письменные столы на чёрных железных станинах, Лёха садится за правую часть, придвигает пожелтевшую хрустальную пепельницу и докуривает свой бычок. вот когда он обретает целостность образа! на работу ходит теперь – есть же повод! – при галстуке и в серо-синеватом костюме-тройке, переданном ему мною с барского плеча Николая Васильевича Винника. в конце прошлого века друг наш Винник провёл в «Движении F», что в Воротниковском переулке, акцию по раздаче нажитого в Москве за десять лет имущества: помимо костюма мы с Минлосом притащили ко мне домой, поблизости, целую полку книг… знал бы сталинец Историк, что носит одеяние человека, приехавшего в Москву ещё до контрреволюции и мечтавшего создать с Сахаровым либеральную партию!.. но я не буду огорчать его подробностями биографии тройки-долгожительницы. впрочем, и не такие истории наследования под крышами нашей столицы случались: модерново-ориентальный, с резной круглой спинкой (из «Чародеев» и ещё ряда фильмов) стул авангардной актрисы и возлюбленной Таирова Алисы Коонен ведь стоял же в комнате Высоцкого на Малой Грузинской. стал рабочим местом, на нём, жёстком, сидел и писал ночами свои стихи сгорающий бард – строгие строки рождались на стуле-кресле, что родом из модерновых особняков вроде особняка старовера Рябушинского, за советскими стенами актёрского кооператива из генеральского кирпича…

– Ну вот, Дмит Владимыч, тут и работаем. Я пока ничего не трогал, иконкам не удивляйся, надо с уважением отнестись. И как к Гусеву зайдём – обязательно перекрестись…

– Ты крепко влип, брат безбожник.

– Да шучу-шучу. Но вообще – чего ты хочешь, женщины слабые существа, а любовницы – и подавно, им только молиться и остаётся да пить. Зато место освободила мне – по щучьему, то есть божьему велению всё вышло вроде даже… Ладно, уже поздно, эти наверху любят пораньше убежать – я гляну, у себя ли Гусев, и пойдём…

внезапно посетившее меня одиночество растянуло время ожидания, я осмотрел нелёхину половину комнаты – стол напротив его рабочего места завален брошюрками и рукописями стихов, пласты поэтических залежей говорят о редком присутствии его коллеги-соседа. шкаф, куда Историк повесил обязательную для него верхнюю одежду, кожанку, – хотя в сентябре можно и без неё обойтись, – самый молодой среди мебели. если столы – семидесятники, то глубокоуважаемый, в полстены шкаф-восьмидесятник, судя по выцветшему бордовому покрытию ДСП. помимо одежды и бесхозного алюминиевого электрочайника в нём лежат перевязанные грубой бечёвкой рукописи.

а ведь я был в этом домике, – вспоминаю пространственное ощущение, – только в правой половине, если бы от охранника мы пошли в другой коридор. в девяносто втором году, когда вот этот календарь с желчно-ностальгической фотосепией ХХС тут и повесили, – меня прислал сюда из девяносто первой школы весёлый завуч Львовский, закупить книг Кожинова пару пачек. мы тогда нелегально, не платя никому налоги (а кто бы спрашивал?) занимались книготорговлей в половинке бывшего класса НВП, и русские националисты от культуры запросто оказывались на наших партах-прилавках и в витринах-шкафах рядом с евреями от философии вроде Гальперина, Лесскиса, Эйдельмана. надо отметить, что кожаный зелёный переплёт Кожинова с тиснением выгодно, златобуквенно отличал его от богоизбранного народа, который издавался соплеменниками в ИЦ «Гарант» исключительно в бумажных, недокартонных обложках с синими буковками. я всегда заглядывал в продаваемые мной книги, не успевая их читать, но при этом всё же пытаясь составить о них представление. борец с русские корни культуры, Кожинов на фотографии был в кожанке, как у Историка, и в очках при толстенной оправе – типичный советский интеллигент, казалось мне тогда. постигнуть отличие ещё советских националистов от советской интеллигенции – уже в семидесятых начавшей расползаться по нацквартирам, по стыдным для интеллигенции Советского Интернационала швам, тогда мне было не по силам. я встречал по одёжке и всех уважал уж за то, что имеют обложки…

в здании этом, в точно таком же, как наш тайный школьный, книжном магазинчике – царило покупательское беспокойство начала девяностых, чем-то напоминающее похороны. будто вот-вот гроб вынесут, а книгами, как цветами – шелестят, хлопочут, украшают, украшают… в глазах покупателей читалось академическое, недоданное прежде уважение к уже покойным авторам, и ревность к ныне здравствующим – в отличие от них самих, издающимся неизвестно на какие деньги… имена ковались на новых коммерческих началах и старых печатных станках – подозреваю, немалая часть пресловутого золота КПСС перетекла через прикарманенные или пущенные вкривь и вкось фонды ВЛКСМ в такие новые литературные имена, и в имена критиков… задание мне Львовский дал – присмотреться, что, мол, это за Кожинов такой, много ли книг. теперь догадываюсь: Львовский национально беспокоился, точно так же, как вскоре в девяносто третьем, не ждать ли погромов и изъятия бизнеса… в магазине, занимающем первую же справа от входа комнату, толклись московские и иногородние кликуши, тётки в матрёшечных платках, мужики в советских очках и постсоветских куртяшках на рыбьем меху. царило то же голодное до прежде непечатного слова сумасшествие, которое знаменовало сошествие советской власти с вершин общественного сознания. продавались помимо книг какие-то казачьи газеты на ужасной, едва ли не обёрточной, бумаге с логотипами, набранными получитаемой славянской вязью, календари с Тальковым, царями, беляками и прочими героями «России без большевиков», много было интересного и непонятного мне в мои вполне сознательные семнадцать мгновений затянувшегося советско-школьного детства…

я сказал человеку за условным прилавком из редакционных столов, что ему должны были звонить из девяносто первой школы, с Арбата, чтоб отгрузил мне пару пачек Кожинова – он, недоверчиво глянув своим косоглазием на мой еврейсковатый нос и по-панковски расхристанное пальто правительственного уровня (фабрика им. Клары Цеткин, с плеча двоюродного брата), перетащил через стол жестом наподобие портового крана обе пачки, за что получил от меня советский жёванный четвертак… благо книги были небольшого, скорее, поэтического формата – я дотащил до нашего четвёртого школьного этажа заказанные пачки не перенапрягаясь. но Кожинов шёл не так успешно, как Гальперин с его «Мировидением» – скромность издания соответствовала скромности благосостояния наших покупателей, преимущественно учительниц с курсов повышения квалификации и семинаров по системе Эльконина-Давыдова (по системе, к слову, стопроцентного еврея и столь же стопроцентного, из семьи безграмотных крестьян, русского академика – им-то ничто не мешало сотрудничать).

и вот сижу я десять лет спустя у стола любовницы Кожинова, которая, как многие верные любовницы, стремится повторить своей смертью гибель известного любимого – испепеляющее изнутри курево и питие… трудно представить, но, видимо, даже становясь морщинистыми, заскорузлыми жаждут женской гладкости и кожного тепла шершавые некрасивые тела матёрых критиков-националистов под их прокуренными и истёртыми кожанками (не от комиссаров ли отцов их, интернационалистов, унаследованных?)… Историк вернулся резко и тотчас поднял меня из воспоминаний-размышлений:

– Пошли, представлю, Гусев ждёт!

мы зашагали по лестнице, встревожив карлика-охранника, а истоптанные ступени словно проговаривались: немало тут авторских надежд на известность восходило. но у нас шансы исключительные – нас ждут как обновление, вместо слабых спившихся богомольцев ждут бравых комсомольцев, ждут Лёхиной уверенности голоса, поставленного на рабочую столешницу, ждут моего авангардно-трибунного стиля статей и стихов…

две пожилых дамы за дверью большущего предбанника при трёх кабинетах, правда, не были похожи на заждавшихся нашей молодости – однако, громко представив меня им, историк вселил оптимизм и в тётушек, полускрытых стопками ими продаваемых книг да журналов. зачем-то Лёха, исполняя никому не нужный ритуал, постучал в первую направо дверь и, лишь услышав призывное «смелее!», шагнул в комнату первого зама главного редактора.

первым за дверью встретило с горчинкой улыбающееся с советской фотографии лицо Шукшина, задавая настроение общению. морщинистый, как Шукшин, но только с морщинами от бесчисленных улыбок, Гусев шагнул от своего стола чтобы пожать нам руки – Лёхе почему-то тоже. поднимая руку даже накрыл её ладонью левой и заглянул маленькими зрачками через толстые стёкла очков:

– Привет, привет, дорогой! Не удивляйся, о тебе тут немало уже наслышаны. Садись, светлый человечек, ты хоть Чёрный, но по рассказам Алексея явно светлый – садись поудобнее, закуривай, если надо…

– Спасибо, но уж воздержусь.

– Вот и правильно, я тоже воздерживаюсь, стараюсь – в мои годы совсем нельзя… Но Алексею не в пример…

пока Историк закуривал довольно свою «Яву», я вгляделся в лицо литературного начальника – исключительно, я бы даже сказал профессионально доброжелательное, своей вогнутостью при слегка раздвоенном выдающемся подбородке напоминающее блюдечко. очки удаляют глаза, но не теплящуюся в них молодость – своим рассказом он словно отвечал на мои вопросы-разглядывания, действительно всю жизнь отдал комсомолу и партии, работал инструктором идеологического отдела ЦК, пока не разразился над страною гром. вот куда пошли те кадры, вот куда… снова привстал и минуя сотканные над его столом клубы Лёхиного дыма, Гусев спросил меня, приблизившись к фотографии за стеклом книжной полки (стоящей на том же месте, что этажом ниже иконки в любовнициной полке):

– Узнаешь ли меня молодым в этой троице?

узнал не сразу – лицо было пополнее в благополучные советские годы, хоть и телом-то тощ, как ныне. но погубастее был тогда Гусев, и лицо не было тогда блюдечком для волшебного яблочка гаданий и дружеских приветствий: подбородочек полнее и причастнее был к щекам, а очки-то выглядят неизменно – и всё равно как-то по-советски, по-студенчески… всю жизнь с молодостью страны прошагавший, уж он-то не упустит шанса наладить связь с нынешним мелкочисленным, но идейно очистившимся от номенклатурщины комсомолом. Историк сообщает как раз, что я лучший из узнанных им в СКМ. и тут Гусев переходит от экскурса в своё прошлое сразу к делу.

– Сотрудничать, Димочка, рады будем во всём – статьи сразу приноси Алексею, он мне отдаст, всё напечатаем. А сейчас дружеская просьба, раз уж ты со своим комсомолом на «ты». Был у меня друг замечательный, светлая душа, светлая память ему – фамилию вряд ли ты слышал, – Скорупа.

– Нет, не слыхал…

– Молдаванин, комсомолец, партиец – всю жизнь светил, но вот угас, царствие ему небесное. Так вот – удалось издать посмертно книгу о нём, я помогал собирать её, а тираж оплатил его зять. Зять крутой, уже из нынешних хозяев жизни. Приехал такой на джипе, привёз сюда пачки книг – распространяйте, мол, сами…

– Что ж, мы поможем, среди своих…

– Да я не сомневаюсь, что поможете, потому и прошу, но самому-то обидно, вроде как выполняю его задание. Тоже ведь вопрос для статьи – а, Дим? Откуда он, сука, взял деньги на джип? Наворовал же, несомненно, либо наэксплуатировал кого-то, наэбал, сучий сын. И вот уже командует, благотворитель, мать его… Так возьмёшься, добрая душа?

– Конечно. А продать или можно даром?

– Да даром, само собой, хотя эта рожа была бы рада и тут нажиться, на имени и биографии товарища моего незабвенного. И ведь зло берёт от того, что всё дело его и моё – псу под хвост, и финансирует книгу о коммунисте буржуй этот малограмотный, хохол…

Историк, зарабатывая право на глубокую затяжку в присутствии двух некурящих, изрёк с мудрым прищуром:

– Вряд ли такой уж он безграмотный, Геннадий Михалыч, – чтоб обогатиться после социализма немалые знания нужны, хватка, математика.

– Да в своём деле воровском он, может, и петрит, но в душах наших, в эпохе нашей – ни черта не понимает и понимать не хочет, сука, если своего родственника, отца жены и деда детей в виде книги словно хлам сплавляет. Ну так договорились, сможешь взять прямо сегодня пачек несколько?

– Договорились, если Лёша поможет, четыре запросто утащим.

– Да и шесть можно, я по две понесу, – пробасил, глотая дым и слёзно моргая от него же Лёха.

– Ну, ребята, выручили – а то уж я и не знал, что делать. Кому сегодня интересна жизнь коммуниста, отдавшего всё стране?

– Комсомольцам и коммунистам миллениума. Обещаю, что ни одной книги в случайные руки не отдадим.

– Спасибо, Димочка, только этих слов от тебя и ждал. Ну а с публикациями – приноси, всегда поможем и решим. Я, конечно, не главный, а только зам главного, первый, но моя рекомендация в этом доме многое значит.

– И стихи нести можно?

– Ну, со стихами сложнее у нас, не я занимаюсь, а Кузнецов, – вот, Лёшин сосед, – однако для такого духовно близкого товарища сделаем исключение, буду сам главному приносить с исключительным одобрением. Лёша говорил, ты в духе Маяковского ведь пишешь?

– В духе букв…

– Умница. Замечательно! Очень рад знакомству и что наконец-то такие люди к нам пошли. Ну всё, ребят, – за знакомство пить не будем, да и нечего, лучше делами его скрепим. Книги возьмите тут внизу – вот, в шкафу, да-да. Пока!

утяжелённые пачками книг и окрылённые разговором, мы спустились в кабинет Историка.

3

нам с Историком повезло, на удивление: притащив на Остоженку к очередному собранию СКМ все пачки книг Скорупы, мы совпали с визитом в Ленинский райком, а точнее – просто с появлением одного, молдавского комсомола в гостях у другого, московского. Историк недолюбливал это место, давно не заглядывал, но в этот раз после речей расчувствовавшихся молдавских товарищей, из которых большую часть составляла труднодифференцируемая по поколениям семья, – Лёха ощутил глубокое удовлетворение. вот на эту мягкую, расчувствовавшуюся почву мы и посеем твёрдообложечные книги… получилось что-то вроде рояля в кустах: длинный президиум, который заняли молдавские товарищи, и в котором обычно я как секретарь по идеологии занимал руководящую позицию, получил после всех своих радушных речей, по серенькой книге в руки. однако мелкокУдрый седой отец семейства, выражая мимикой какой-то всеобщий наш укор Постэпохе, укор и раздробленности Союза, и тому, как низко пали нравы – не сильно-то сфокусировал внимание на книге. сказал лишь весомо и грустно «спасибо», а посмотрел на нас так, что – мол, ну, возьмём и книгу, дарёному коню… но не это главное. впрочем, он был прав – реальный контакт, такая редкая возможность, куда важнее.

предварял выступления молдавского президиума партийный старец Куканов, на лице которого, особенно в карих глазах на выкате неизменно было удивление – удивление гражданина, у которого украли родину холодной ночью 1991-го, этакий Джузеппе без полена. действительно похож – по крайней мере красно-сизым носом и остатками шевелюры, а ещё безудержно растущими седыми бровями, вящая ностальгия по брежневской стабильности… Куканов вовсю ликовал, ведь «дружная семья обречённых народов» воссоединилась не где-нибудь, а в райкоме КПРФ – партии вокруг которой Куканов так давно и настойчиво в своих листовках, печатаемых но домашнем принтере, призывал сплотиться. «сплотимся вокруг КПРФ и Зюганова» – так и значилось в пачке листовок, которую, толстенную, как-то раз он заговорщицки мне передал из-под бежевого плаща на «Маяковской».

мне, как комсомольцу и к тому же секретарю по идеологии СКМ ЦАО, предстояло распространять листовки примерно так же, как сейчас книги Скорупы… Куканов славил Молдавию, в которой коммунисты пришли к власти законным путём, «русский, учи молдавский» звучало, конечно же. ведь тут и воплотилась вполне тактика КПРФ, помимо прочего, – тихой сапой, парламентским путём… и в президенты. то, что и при Воронине, президенте-коммунисте, Молдавия так же далека от социализма, как была при прежних националистах – в расчёт не берётся. что-то городил Джузеппе про рост молдавской экономики в отсутствие сырьевой базы и индустрии. ну, а в ходе выступлений уже самих молдаван – так и полилось вино в переносном смысле, все человек пятнадцать в зале и восемь в президиуме вспомнили, как легко было бы наладить экспорт, как в советские времена. однако пока экспорт ограничивался гастарбайтерами, и это нисколько не смущало ораторов…

впрочем, всё же смущало – отец молдавской делегации в своей искренней, но и слегка припрятанной как бы мимике, выражал всю палитру эмоций гражданина СССР, оказавшегося на островке национальной республики. растерянное и воодушевлённое одновременно, кубинское было что-то в нём – ведь воистину странна та ситуация, когда в центре огромной, всё ещё Советской техническим оснащением своим России, богатой и умами и руками крепкими, нас учат социализму то кубинцы, то молдаване, и сами этому удивляются… когда же у нас-то хватит сил создать прецедент для подобных семинаров, где выступать практиками социалистической революции будем мы сами?!

Историк между дверью райкома и входной, затягиваясь долгожданным дымом «Явы», забасил мне в сторонку:

– Куканов-Куканов… Всю страну вот так и прокукАнили!.. А теперь умиляются, винца им молдавского с пионерками подавай.

желчность Историка, настоянная на никотине, была мне подспорьем в романтическом на первых порах постижении Советской тайны. однако, если прежде горьким дымом советского отечества он пропитывал мои романтические локоны то за дверью райкома или на Остоженке, то в парке за «Речным вокзалом», теперь-то Лёха обрёл и свой кабинет, и место для постоянных проповедей. начальственное место было, хоть в литжурнале, а не в Кремле, но таки им занято, и теперь он не выглядел Кукановым в молодости, то есть точно таким же бессильным свидетелем контрреволюции – нет, на столе его весомо окружили папки и стопки рукописей, которым он как редактор отдела писем и, как он сам выражался, «пУблы» давал или не давал ход, отсылая отповеди. всё-таки власть, хоть и мелкая, бумажная. сила появилась в его голосе, деловитость в локтеватых движениях коротенького торса за столом. пространство письменного стола идеально дополнило тело, надёжно застёгнутое в пинжак. все удовольствия холостяка на любимой работе: слева, поближе к гостю, то есть ко мне, пепельница, справа форточка, которую легко за верёвочку отворять, когда куришь, справа же пониже, в ящике стола идеально умещается низкая баночка какого-либо коктейля, который Историк мог себе позволить в рабочий день, благо без стука тут не входят…

чаще прочих заходит его непосредственный начальник, которого зовёт Лёха за глаза Попадьёй. глаза карие при больших белках, кстати, слегка раскосо глядящие, что-то белогвардейское поэтому мерещится в попадье. эпитет так и просится: уж больно по-женски щёчками румян в обрамлении своей войлоковатой бородки развесёлый и благостный, пухлолицый начальничек. он как бы и не повелевает, а довольно отдувается говорящей улыбкой в бородку, но обязательно за минуту своего визита загрузит нового работника такой кипой бумаг, что мне, неурочному гостю, впору уходить. в этом и ирония Чеширского попа, как уже я сам его прозвал. с типичным поповским пузом навыпуск в несвежем свитере, но всё же старым не спешащий показаться, Чеширский поп с улыбкой, остающейся в мрачноватой комнатке после него, – хорошо бы смотрелся не в чёрной, а именно в серой монашеской униформе, идущей к его длинноволосой седине. но – не монах, говорит Лёха, женат, и даже по телефону (как-то раз, в его кабинете на втором этаже) любит приласкать жену словечком, а та всё тараторит про рынок, про покупки…

вторым по частоте в кабинете Историка вырисовывается всегда запыхавшийся Буратинко, сын главного редактора. его, в силу семейного положения (помимо того, что Сын, ещё и двух сыновей воспитывает без жены) – всегда надо привадить. если пьём коньячок, столь Лёхой любимый, то наливаем в стакашку – куда ж деться. да и приятно поговорить, хотя Буратинко говорит сперва неохотно, всё приглядываясь исподлобья, точно соображая – доверить ли нам соображение ценное. но и беседу после горячительного глотка надо поддержать. говорит, постепенно становясь громче и акцентируя тогда чуть ли не каждое второе слово по-новодворски, аппетитно причмокивая, но только суховато и отрывисто:

– А вот интересно мне знать, ааа что делал шОйгу в своей родной Туве ва время руссских пагаромаф?!.

говорит, точно чайник закипает. и кивает Буратинко с нарастанием, как бы сам себя одобряя (вероятно, отцовская мимика, интериоризированная). о, тут сокрыта какая-то невыплаканная боль и невыбитые зубы врага! уж мы-то томились, уж мы-то терпели… и вот так, за всех за русских желаем теперь отомстить – впрочем, только на словах. отношение к Путину пока непонятное – скептик-Историк, как обычно, низкую цену знает всем и заранее (хотя, в данном случае прав), но в новой для него журнальной иерархии склонен высказывать тоже как минимум националистические оценки. это любят данные стены.

видно, что вечно юный, хотя уже и морщинощёкий Буратинко оставляет за собой право последнего суждения, и, доходя своими речениями до крещендо, всегда спешит так же резко, как вбегает, выбежать, мол, дела в соседнем кабинете заждались. за деревянной резьбой сороковника по лицу его видно, однако, что детская мимика, застенчивая улыбчивость и какая-то детсадовская правдивость не покинули душевный очаг каморки старого Карло, хоть курилось в нём и многовато табаку… кстати, поиск сигареты чаще всего и забрасывает соседа-критика в кабинет Историка. Буратинко профессиональный литературный критик. в глазах его мелькает кристальное видение правды момента, до слов не доходящее, как-то дробящееся и приплысявающее юродиво под конец высказываний. но искренне весел бывает, этого не отнять. Лёха умеет его раззадорить.

но самым загадочным персонажем в редакции «Нашего Собутыльника» был непосредственный сосед Историка по кабинету – некий Поликарпович, как звал его Лёха. он всем давал клички, впрочем, эту, наверное, и не он придумал, а лишь перенял – ведь все начальники отделов, все персоны журнала были не раз ему красочно описаны знавшим их издревле закулисником журнальной жизни Семановым. поэтов Семанов ненавидел всех, особенно женщин – поскольку искренне был уверен, что здоровый умом человек стихов писать не станет.

стол Поликарпыча, как уже говорилось в предыдущем эпизоде, был завален чужими стихами. упорядоченно, но завален – максимум, на что хватало сил редактора, это разгрести по кучам чужой стихохлам. поэта Кузнецова нагрузили непосильным для него уже трудом – поэтому он почти и не появлялся в кабинете. впрочем, говорят, здоровьем был плох. Лёха упоминал его с типичным для себя уважением к старожилу и человеку, дольше него служащему. говорил с осторожностью, но и иронией – какую можно адресовать старику. мол, что уже тут взять – ветхий, а ещё пьёт, уходящее поколение, уверовавшее, блаженное… и вот, только раз, мы столкнулись с Юрием Кузнецовым в дверях: я пришёл, а он уже оделся чтобы выходить.

громкое крестьянское отчество рисовало человека тяжёлой и широкой кости, этакого замедленного наваленными на спину годами, но всё же мужика… а тут из тёмно-синей куртки «Аляски» с нелепым белым искусственным мехом, откуда-то из глубины оранжевого капюшона, глянула на меня тоска и обречённость, почти бесполая. из-под ровной линии низко начинающихся коротких, по-тёмному седых волос – глаза пристальные, недоверчивые, ревнивые к годам моим невеликим, глядящие с высоты прожитых действительно великих лет… он стоял как-то нетвёрдо, точно и сейчас, у нас на глазах угасая, проваливаясь в недра чужеродной американской (или канадской, как гласит ещё наша девяносто-перво-школьная мода-легенда) куртки и прогибаясь в коленях назад… Историк вышел из неловкой ситуации, шагнул от своей части сдвинутого в единый их общего стола.

– Вот, Юрь Поликарпыч, – это Чёрный Дима, а это, Дмит Владимыч, тоже поэт, но, уж сам понимаешь, несколько иного уровня… Тоже коммунистом на Кубе воевал, между прочим.

Лёха отсмаковал последние слова, басово понижая их, так как к поэзии относился если и лучше Семанова, то исключительно потому что имел какие-то загадочные платонические отношения с некоей поэтессой, о которой после. Поликарпыч глядел спокойнее, но всё так же отчуждённо и, видимо, досадовал на то, что я отгородил от него дверь, сбил его с пути. но мысли явно менялись за сумрачной пеленой диковатого взгляда Кузнецова. он вдруг процедил слабым голоском ставящей нехотя тройку учительницы:

– Каммунист, не каммунист, каму теперь разница… Крещёный?

– Никак нет, урождённый атеист.

– Вот то-то и оно, все вы без Христа, а в люди…

Лёха извиняясь улыбнулся в мою сторону исподлобья, благо капюшон Кузнецова не позволял видеть мимику Историка: мол, среди сумасшедших работаю, сам понимаешь, надо деньги-то домой приносить, тут хоть обрезание делать не требуют, уже спасибо… находчивый Историк решил выйти из хмуро усугубляющегося положения традиционно:

– Предлагаю выпить за знакомство, всё ж два поколения поэтов встретились.

я улыбнулся, а мысли Поликарпыча уходили всё дальше за дверь, лицо ещё более сжалось, сморщинилось, отражая желудочную, казалось, боль, но вдруг робкая улыбка вернула поэта в комнату:

– Давайте, ребята, вздарОхнем. Но только быстро.

забегая вперёд, (чего я обычно не делаю принципиально, но фельетон серьёзность всякую отменяет) скажу, что по сравнению с казавшимся однокурсникам качком, сравнительно с тем рослым парнем, держащим в руках «Калашников», слегка улыбающимся под кубинским солнцем, с Кузнецовым, теперь глядящим с обложки своего трёхтомника – увиденный мной Поликарпыч если и имел что-то общее, то лишь заострившийся взгляд инадлобную линию предполагаемого зачёса, отступившую к темечку. из казавшейся необъятной, до колен ему доходящей «Аляски» выглядывала разве что треть рядового Кузнецова, который готов был пасть смертью воина-интернационалиста и ощутить холодеющей щекой большую, как горошина, слезу Фиделя… слабеющее сердце сбрасывает лишний вес тела – закон фауны. легчает, ёжится оболочка…

Историк выверенными движениями извлёк стаканы из вещевого шкафа с половины Кузнецова, достал из сумки (куда прятал его всегда) мерзавчик КИНовского коньяку, налил в мутные от приставшей чайной заварки гранёные стаканы по четверти оных. и провозгласил:

– За ваши новые творения! Мне-то понять не дано, а вот наши потомки оценят…

его тон, слишком бравый для тревожно-неконтактного настроения Поликарпыча, перебила внезапная суета, озабоченность поэта за своим столом. он с монетным дребезгом приземлил едва лишь приподнятый им стакан и стал рыться в ящиках стола. может, стих вспомнил какой, – подумал я и глянул на Историка. а он, обожающий стариков вообще, подмигнул так, что это всё стало напоминать визит в сумасшедший дом, какое-то издевательское развлечение. но пожилой поэт вдруг вытащил откуда-то пакет, предварительно вышвырнув из него в корзину рукопись, и только теперь снова взглянул на стакан и заговорил, по-южному гакая, с короткими паузами, точно читая телеграмму:

– За творения пить не будем, халупо это, так? Я твоих стихов не знаю, ты моих тоже, а вот за светлое будущее можно выпить. Чтоб свет там выявил, что достойно читать. Так?

– Воистину! – парировал Лёха и быстро, но церемонно осушил стакан.

я попытался смаковать коньяк, такие резкие глотки всегда считал неправильным отношением к напитку… но Поликарпыч снова привлёк к себе внимание, отпил сперва половину, сморщился и, выдохнув, допил разом оставшееся, при этом брякнув стакан уже на рукопись, от него тотчас на ней образовался круг, выпил он неаккуратно, снова беспокоясь, а, может, просто спеша… вдруг поэт на вдохе икнул и притаился в глубине капюшона. потом резко развернул пакет, повернулся с ним в оконный угол и тихо срыгнул в него, закряхтев со злобной дрожью. отдышался и пояснил уже добрым помолодевшим голосом:

– Халавное не взять, гхлавное удержать!.. Эх, бойцы-молодцЫ… Я б вам мнохое рассказал, но толку не будет, некрещёные вы, так ведь? Да и спешить надо, не бох весть кто, но боху весть, ждать не будет, кто забудет…

под захмелевшие строгие брови снова вернулся взгляд предельно чужого не только нам, но и всему миру поэта, заживо погребённого во вражеском капюшоне. его миниатюрная сутулость приобрела угрожающий, реактивный вид, он поспешил покинуть комнату с охапкой набитых рукописями (и теперь не только ими) пакетов, но выходил как-то неуверенно, плавно, как привидение – глянул на прощание опять с укором незнакомого человека, которому не уступили в метро место. я подумал, что телосложение у него вполне юношеское, только изношенное и скрюченное – но чего-то специфически стариковского как раз не хватало. может, скрывала куртка?..

казалось, сама ситуация, когда какой-то молодой самозванец, мнящий себя поэтом да ещё и коммунистом смотрит на него – заставляла скрыться с глаз долой человека, от которого зависят в журнале все стихи… нелепая, неуклюжая встреча, глупость которой усугубилась распитием…

проработав уже весь свой испытательный срок, вработавшись в коллектив, Историк приступил к реализации нашего тайного плана, а точнее – просто мечтательных намерений. после беседы с попадьёй стало ясно, что журналу и его престарелым читателям интересен лидер Авангарда красной молодёжи Удальцов, но для начала вообще интересно, что это за молодёжь. я написал статью «Радикальная молодёжь: направо, налево ль пойдёшь?». генералитету, конечно, хотелось, чтоб направо, но этой быстрой радости я им не принёс текстом. при этом безжалостно порубленная (всё идеологически-нарративное попадья убрала) статья была встречена одобрительно внутрижурнальной критикой. аудитория таким образом уже созрела для чтения интервью с давним моим знакомым, Сергеем Станиславовичем, но не Куняевым.

4

как-то раз ближе к лету, явившись по зову Историка (а обычно он начальственно меня вызывал с Газетного на Цветной звонком «из центра»), я застал его в довольном, весёлом расположении:

– В общем, Димка, давай тащи своих стихов побольше, и подумай, что ещё можешь предложить.

– Вроде интервью с Удальцовым планировали…

– Ну, эт мы с тобой напланировали тут на коньяке, а ты это расскажи всё нашему главному теперь, он как раз у себя.

мы вместе вышли, миновали на втором этаже рубеж прежней допущенности, кабинет Гусева, и направились прямо, к Куняеву. конечно же, Историк соблюдал все свои церемонии: поздоровался с обеими предбанными тётёхами, она из которых, как наседка воссела над родными журналами и книгами, в основном Куняева и Кожинова (недешёвыми, судя по цифрам на картонках), а другая осовело глядела от окна возле шкафа, ведя бухгалтерию. потом Лёха спросил из чистого этикета (хотя знал наверняка), у себя ли Станислав Юрьевич, и трепетно приоткрыл его дверь. невысокий главный, в необыкновенной суете приветствовал нас у длинного стола взглядом исподлобья. он напоминал голодного волка, которого застали возле добычи, которую ему теперь придётся делить с непрошенными собратьями по клыку…

– Дах, дах, очень рад, Дмитрий, уже наслышан о вас, вы, говорят, нам интервью с кем-то интересным готовите? Нух, это помимо стихов, но стихи мы ещё посмотрим, меня они не минуют, уж не обессудьте…

улыбка властителя страниц мелькнула сквозь волчью серость седины и морщин. церемонный Историк и двух слов не успел вставить в поток фраз начальника, а мы уже стояли с ним в предбаннике – Куняев очень спешил и давал указания своим статс-дамам. обогнал нас даже на лестнице – невысоким росточком, но знатно в серой демисезонной куртке лавируя на поворотах. на первом этаже мы увидели шлейф стремительного бегства с рабочего места: это шофёр главного поднялся из-под лестницы, из каморки охранника-ветерана обороны Дома Советов. хозяин извозу требует…

– Опять на охоту укатил или на рыбалку, – ехидно процедил Лёха, усаживаясь за рабочий стол и спеша закурить всю нелепую ситуацию. – Но, в общем, обо всём я договорился, бери у Серёги интервью, неси; попадья, конечно, подправит там-сям что не по-божески, но в корзину кинуть не посмеет, если главный ждёт.

мы выпили мною принесённого московского пива бадаевского разлива, которое недавно развернуло рекламную кампанию на доступных ей площадях. разговорились в клубах дыма очередной Лёхиной «Явы» и на радостях мной закуренной сигариллыCafe Creme, которыми я изредка себя травил… радость была даже не за себя, любимого поэта, а за поколение:

– Будет молодёжный номер, Дмит Владимыч, подумай, кого ещё позвать, только поменьше леваков и графоманов, побольше пУблы, Репку я уже позвал, Скрипач думает. Вот и ты подумай, задание тебе.

– Ну, за других пока сложно ручаться. Кольчугина попробую, позову, Колю из «Анклава», он стихи тож пишет про ангелов всяких краснокрылых, здешним может понравиться…

– А-ай, ладно – главное своё не забудь в следующий раз, не откладывай, а то они и сами рады забыть и укатить на лосей охотиться. Чую, боднёт какой-нибудь лось там папу Карло, и придётся Буратинке дела принимать…

я долго выбирал из долговязых своих политизированных верлибров начала века наиболее лаконичные – и, наконец, принёс на стол Лёхе поэму «Мавзолей», «Гимн шестидесятника» (пародию на звучавшего еженедельно по «радио России» Дементьева) и ещё пару двухстраничных текстов. все они перекочевали в каморку Куняева-младшего по соседству. осенью он, как обычно вбежав за сигаретой, схватил со стола Поликарпыча папку и устремил на меня с пристальностью фонарного столба свои стальные очи. заговорил медленно, как на допросе, впечатывая каждое слово и удлиняя в них согласные:

– В общщем, сммотри, что мы тут из твоего выбрали. Такх, ну это не пойдёт – под него и Ленин в мавзолее уснёт… Ввот с этим будем работать, и это возьмём, про метро, что-то там есть – ну, ты, Лёш, понял, кто это и где сказал! Такх, гляди внимательно: так стихи не пишут! Так не рифмуют… Где подллежащее, где сказуемое?! Я пометки сделал – смможешь переправить сейчас, дейсствуй. Срроки жмут.

– Да, смогу, тут не так уж много…

– Ввот сиди – и пиши!

он выбежал, а я с улыбкой стал выковыривать неугодные созвучия из вполне уже утрясшихся текстов. почему-то название (в подражание циклу сатир Маяковского) «Гимн шестидесятнику» претерпело переправку «у» на «а» – вроде собственного гимна теперь, так проще, но уже и не по-маяковски… ну да чёрт с ними – само собой, если есть контакт, то есть и трение, нужно искать коммуникационный компромисс. и неглупое двухстрочье «сами сделаем то, что из вражьих заветов // что не смог ни немецкий фашист, ни француз» во второй половине поправилось на «что исполнить не смог ни фашист, ни француз» – это дурацкое эстрадное «исполнить» пришлось принять. все правки, свои и мои, не без дискуссий, неистовый литкритик Буратино окончательно внёс через полчаса, вернувшись снова покурить. покурил, почиркал на моих распечатках, схватил папку и понёс наверх к папке.

интервью с товарищем Удальцовым прошло небольшие урезания и пошло на «ура», когда молодёжный номер увидел свет, лишь в марте двe тысячи пятого. молодёжь тут, правда, была и сорока лет… но Историк ликовал и отныне не без оснований ожидал если не повышения в звании, то повышения оклада. ведь добрую и самую читаемую половину авторов в номер привёл именно он. тут есть по поводу чего не раз покурить и выпить – но, главное, как приятно листать номер, где и он сам в роли критика-аналитика! а то один, ему отведённый, «книжный развал», финальный раздел, уже доставал…

следом за страницами, нами довольно перелистываемыми, показались и герои номера. к Историку помимо меня зачастили не только собутыльники, но даже дамы – так, однажды, я застал у него радушного и осторожного Сашу Репникова с некой поэтэссой, которую я счёл его спутницей, но ошибся, как выяснилось потом. Саша, родом из Лёхиного института, ироничный и начитанный, сразу стал в нашей компании третьим, совершенно не лишним. дама, почему-то проассоциировавшаяся у меня с толкиенисткой (что-то на майке на тему замков и колец), была молчалива, но созерцательно весела. выпив за номер принесённого Сашей винца, дама покинула нас первой, нежно постояв некоторое время, на прощание, в головах Историка…

впечатлений и гордости от весеннего номера нам хватило и на осень, когда я познакомился с (для читавших «Верность и ревность» небезызвестной) блОндушкой. говорят, что умный, влюбляясь, глупеет, а глупый умнеет. я бы эту формулу слил в непрервыную и весьма ироничную фразу: умнеет тот же самый, кто поглупел, но умнеет после разрыва. я был захвачен чувством и всею её светлой, пронизывающей солнечно эстетикой настолько, что немедленно вытребовал для чтения и потащил её стихи в тот самый журнал. кто меня публиковал – уж наверное мою музу опубликует…

однако в сухостарческом и сутуленьком, как главволк, выцветше-голубом, сером здании – всё было не так просто и взаимно, как на моём раскладном диване икейном цвета молодой травы. вручение стихов напрямую Буратино ни к чему не привело – точнее, трепетное слово моей музы легло в пыльную стопку на неразгребаемый стол литкритика, которому после смерти Поликарпыча подвалило ещё и ведение раздела «Поэзия»… я робко осведомился, как там стихи моей протеже, но Куняев-младший с характерной незлой резкостью сучковатого-глуховатого оборвал:

– Как, Кривошлыкова? Ннет, не читал ещщё…

тогда опытный церемониймейстер Лёха повёл стихи иным маршрутом: предложил мне пропиарить на КПРФ. ру очередной номер, а за это попросить у Гусева опубликовать хоть что-то из подборки под кодовым названием «Криша». мы поднялись снова на переговоры к экс-комсомольскому, экс-староплощадному деятелю. хитрые морщинки Гусева, казавшиеся мне на первой встрече признаком радушности старого Джузеппе, на этот раз изобразили серьёзность. ни черта не понимающий в интернете, он всё же уловил выгоду моего предложения. сперва смерил привычной линейкой:

– Коль так всё будет хорошо, две тысячи в день читают, мы готовы заплатить, баксов двести достаточно?

– Нет, я ж не ради денег, действительно хочу помочь печатающему и меня, и много молодых теперь авторов журналу. Но вот если б и вы помогли напечатать стихи одной светлой особы…

– Стихами у нас занимается главный, тут не так просто будет. Но могу обещать, что с моей положительной резолюцией и рекомендацией стихи лягут ему на стол.

такими вот сложными коридорами, сами того не зная, как в политике, буквально – шагают стихи, не ведая стыда, и не ведая, в какие вплетаются отношения помимо ими первострочно отражённых. после нашей мартовской «оттепели» на двухэтажный флигелёк «Нашего Собутыльника» навалились заморозки и сперва многоснежная, но быстротающая в декабре зима. Куняев-старший созвал авторов-любимцев, из молодёжного номера, на преждевременный Новый год, Историк потребовал моей обязательной явки – ведь может повлиять на дальнейшие публикации, и не только мои…

5

заново годЯ – то есть до Нового года, в декабре отец станИслав повелел собраться всем фаворитам мартовского номера на алкофуршет. об этом своим уже вполне чиновным басом сообщил мне по городскому телефону Историк – с настоянием не променять такое событие на каких-нибудь баб, так он обычно выражал своё келейное презрение к моему образу жизни… мол, забей день, ты приглашён, а значит важно быть – важно и для связей (один из богов троицы Историка, второй – учёная степень, «погоны», а третий, как ни странно для коммуниста, – деньги), важно для литературного будущего… мне было приятно сообщить это походя блОндушке, поскольку уже подаренный ей номер журнала, таким образом, прирастал потенциальным продолжением публикаций, и судьба подборки её стихов там тоже могла решиться без волокит сына-Буратинки… она взглянула своими серо-голубыми, и с печалью из-за потерянного секс-вечера, но и с благословением-уважением: лишь к одной литературе я тебя не приревную.

осветить её присутствием эту замшелую редакцию, ещё шире раздвинуть рамки скупых на похвалы традиционанистов – вот чего я хотел, вот какого нового года желал бы и им, и себе. одна её фотография, даже чёрно-белая, в стиле издания, сделала бы «Наш Собутыльник», – в каком бы номере ни оказалась, – светящимся изнутри. однако подборку её даже осторожный Гусев во время моего промежуточного визита охарактеризовал небрежно и нагловато:

– Прости уж, светлый человек, любви с первого взгляда не случилось. Ахматовщина, претенциозность, но своего маловато… Ты расскажи нам о ней, а то за словами нам одни позы показались.

возможно, именно тогда и возник эйдос блОндушки в рассказном контексте. беспристрастный рассказ тут невозможен, я попытался рассказать о любимой как о сотруднице ИПРОГа, однако попался в капкан: с самого начала уловил у Гусева скепсис такого рода, который просто ищет подтверждений в любых обстоятельствах. какие-то троцкисты-кагарлисты, глистЫ в нутробе державы… по всей видимости, наше джентльменское, а по сути-то деловое соглашение уже отошло на второй план, а педагогическая монументальность – причём, вовсе не Гусева, а Куняева-старшего – встала во весь рост. она тем более показалась мне неуместной, что заслоняла, по всей видимости, обыкновенную лень сынка-Буратинки, несработанность и обособленность членов коллектива «Нашего Собутыльника». казалось бы, чего проще: реклама вашего очередного номера идёт в самом рейтинговом, читаемом разделе на КПРФ. ру, а от вас-то требуется только взять в номер несколько стихотворений, и вовсе не выспренно-бесталанных, как могло показаться после беседы с Гусевым. по количеству знаков анонс номера, пожалуй, был равен всей подборке Насти. я же почти умолял выбрать в «Мозаику» хоть что-то – вот же, блин!..

но представился предновогодний случай миновать все эти мерзкие условности, все эти полупоклоны, полуулыбки и полуприседания старичков – ту самую литературно-чиновничью азиатчину, которую они умудрились развести на расстоянии вытянутой руки, от кабинета до кабинета, при минимуме сотрудников… я страстно негодовал и поглядывал на Историка в его кабинете – он же успокаивал меня, правда, оставался верен и семановской теории насчёт того, что здоровый умом человек стихов писать не станет. лоббировать это (выражение, захваченное им из Думы) было выше его сил. пожалуй, тут-то и проглянула некая суть коллективного состояния своекорыстного патриотизма, в котором формировались оглавления номеров журнала – всё на личных договорённостях совсем иного рода, при которых стихи пожилого, но богатого томского графомана Сквалыгина, например, печатались за большие деньги. это мне стало известно весьма позднее…

сей день настал, и, проведя первую половину его в типичной предновогодней суете, я замедлил шаги только в хлипком снеге дворика бывшего полиграфкомбината «Литературной газеты». Историк встретил в кабинете своим типично басовитым, точно воспроизводимым по «Офицерам» эпизодом «ввалЯй!» (когда Лановой, полуобернувшись из кабинетного кресла косится на дверь, грозный вид растворяя в дружеской улыбке). «милел людскою лаской», как его герой к герою Юматова, и Историк ко мне – много раз в его объятии ощущал я странную страстную, наволгшую тяжесть, но о том – позже…

– Ну, не будем медлить, пошли! По обстоятельствам смотри, о чём там говорить, может, о стихах твоей – и не получится… Пока создавай впечатление, приглядывайся, ручкайся – я сам этот ареопаг вижу в полном составе редко. Наприглашали там разных випов ещё, а своих рабочих лошадок за дверь выставили…

– Прислугой пожилых женщин сделали, что ли?

– А чего от них ждать-то ещё, Дмит Владимыч? Техотдел на таких застольях лишний. Подай-принеси…

так, в прокуренном ворчании и хозяйском объятии Историка, я и вошёл в обширный кабинет главного. там царили сумерки – то ли для новогоднего настроения, то ли с глубоко патриотическим смыслом, как во время бомбёжек, то ли для создания сугубо литераторского интима. верхний свет отсутствовал: тайная вечеря… первым же на нас обернулся ближний к двери редактор отдела прозы Воронцов – как будто его застали у писсуара с расстёгнутой ширинкой. с летовским прищуром посмотрев в толстые линзы очков, он, правда, не решился нам ничего сказать, а точнее перевести недружелюбную и уже пьяную мимику в слова, а лишь подвинулся. из другого конца кабинета некто договаривал пафосный тост про родные поля и страницы форпоста патриотов, так что Историк тотчас нас притормозил у двери и загнал в левый угол – почтения ради. такие контрасты гостеприимства и само– (и друго-) уничижения для него были характерны всегда – мол, всяк сверчок знай свой погон, мы люди маленькие-с, можем и в дверях-с…

не видя тостующего, мы наблюдали лишь морщинистую и под стать нашему положению лакеистую мимику Евгения Шишкина, недавно приведённого Воронцовым в свой отдел подопечного – в скупом свете казалось, что весь его, как сруб дерева или пень круглеющий, фас изображён на берестяной грамоте. однако по окончании тоста пришлось выпить и с ним, схватив ближайшие пластиковые стаканЫ и плеснув в них «Зелёной марки», вполне уже популярной к 2006-му новому году. Воронцов с дворовой и, пожалуй, блатной простотой бросил Шишкину, подвигая консервную банку: «Ты печёнку, печёнку бери!». мы переглянулись с Лёхой, поскольку обоим показалось за заплетающимся языком прозаика «береги». осмелев после незакушенной водки, мы обогнули забаррикадировавший вход стол прозаиков, затем кресло с необъятно в нём растекшейся дамой и поймали рукопожатия сутулого волчары. в свои небольшие, в отличие от воронцовских, узкие очки он вглядывался в нас, как в своих… коротким жестом короткой руки главный указал на разносолы у окна, которых очень захотелось после жаркого приёма внутрь. простейшая, сочно белеющая, тонко (магазинно) нашинкованная квашенная капустка была пододвинута нам бабусей из техотдела, хлопотавшей тут «по хозяйству», наливавшей дорогим гостям. мы сели у окна, и я тотчас оценил важность такой дислокации – душная, хоть и большая комната сулила при растущей алкоголизации неуют, а вот близость форточки и вечерних огней Цветного бульвара вселяли надежды продержаться подольше, спиной к окошку-то надёжнее…

напротив меня и справа от Историка, ставшего как бы тамадой столика, сидел, представленный нам Куняевым, – то ли Передреев, то ли Перефефелов, юноша со смешной, но незапоминающейся фамилией и внешностью. его недоверчивый анфас, однако, действительно был в «молодёжном» номере нашем – перед стихами или прозой, уж и не вспомню. юноша выглядел немолодо в великоватом ему чёрном пиджаке – тотчас мы узнали, что в отличие от нас с Историком, он семеен, и уже молодой папаша, отчего худоба, молчаливость и смущённость его стали яснее. а вот когда Куняев, сформировавший с нашим участием тоже отчасти молодёжный стол, перешёл к вопросу образованности Передрейфилова, то «Академия ФСБ» прозвучала колокольным звоном… и тотчас перлилась в тост самого главного редактора:

– Вот я всё и мечтаю, ребята, что когда-нибудь ФСБ и скинхеды – да что там одни скинхЕды? – все патриоты объединятся, и настанет время нам выходить в государственном масштабе и государственными тиражами…

всё это он проговорил, шагая от нашего стола к креслу широкомЯсой дамы. говоря о скинах, он кинул именно в её сторону увесистый взгляд. тут-то в зимнем оконном освещении я и узнал в ней Марию Стругову. стальной цвет глаз на горизонтальном овале лица хладнокровно соучаствовал и, казалось, уже царствовал. «Как я её называю, нашу Хавроню – именно, именно поэта, а не поэтессу…» – продолжал главный редактор тему сближения реакционеров и путинских ФСил Быстрого реагирования, а я уже осовело поглядывал на Историка, он и сам косил всепрезирающим оком на меня, улыбаясь половиной лица и давая понять, что именно в этот сумасшедший дом звал меня…

как ни банально, сколь ни цитатно, но «другие любимые авторы» обозначились чётко – со стихами своей наяды-блОндушки я б теперь к волчаре и не сунулся, на фоне вожделеющей волосаторукого скинхеда деревенщины (хотя, даже доярки постройнее будут). если молодая, в общем-то, баба позволяет себе расплываться до таких размеров – что-то фашистское должно проснуться не только в её стихах, но и в мужчинах, не при касании, а при одном лишь взгляде на неё. летовское «хэй, бабища, блевони» спето как раз по данному поводу. впоследствии она заполировала свой имидж одной лишь строкой, которой сказано всё – как говорится, крэдо… «боже, храни ОМОН»!

пытаясь вывернуть влево ситуацию, я самочинно встал для тоста. не важно, что говорил, но увиденный мною во глубине вечери генерал Ивашов зажёгся глазами возле стола главного редактора. не тост, а речь моя – была, конечно, красной… помогал ветер, задувающий в форточку и разгоняющий застойные водочные флюиды. когда закончил говорить, а точнее – когда вернулся взглядом в правую сторону, Струговой уже в кресле не было. она буквально испарилась, как во время экзорцизма Диавол… Ивашов же взял ала верды и долго благодарил редакцию за приглашение таких молодых дарований – да-да, именно тогда смылась Стругова, всё же дождавшись оценок!

6

но, конечно, новый две тысячи шестой мы отметили не только в кабинете Куняева. теперь, когда Историк трудоустроился, его приглашения к себе, на Речной Вокзал, за Парк дружбы – стали звучать чаще, увереннее, особенно после выхода молодёжного номера. немудрено, кроме меня ему и звать-то было некого. помню, после знакомства в СКМ, первый с ним проход от метро через парк: он шёл и чадил «Петром», и указывал из-под расступающихся хмурых ветвей начавшихся нулевых мне земли своего детства и отрочества восьмидесятых. это был путь в Советский Союз, на его просторные московские окраины, где я не бывал в те времена, когда был он, Союз… стадионы эти, парки, пруды – планировались и вырисовывались на карте Москвы тогда, когда я жил и бродил исключительно в пределах Садового Кольца.

…был лишь один случай, когда мы рванули сюда, сев на «Маяковской». авантюра была из серии «слабо?» – вытащил нас Дэн Голышев, с четвёртого этажа, из такой же, как у меня, квартиры. мол, что мы, как дети, катаемся на санках с короткой горки – с крыши подземного гаража? где весь риск – налететь при удачном разгоне на проезжающий по двору редкий «жигулёнок»… вот на Водном Стадионе – горки! лет нам с Жэкой Стычкиным было уже по восемь-девять примерно, а санки-то старые, алюминиевые, детские. отличающиеся лишь расцветкой реек – либо чередующиеся с жёлтыми синие, либо, как у меня, красные и зелёные. тоталитаризм был безжалостен к детям, никакой свободы выбора… мы уже мечтали о снегокатах – и Стычкину эту махину, в конце концов, купили, а у меня она осталась в мечтах… но туда, в неизвестность, мы поехали, надев вроде ранцев на плечи свои лёгкие санки. из метро пересели в красный тряский и приятно пробензИненный автобус ЛИАЗ, вышли где-то уже у лесополосы, перешли дорогу и мимо заброшенного здания какого-то порта или речного вокзала, со ржавыми листами на окнах, дошли до льда, которым была покрыта гладь водохранилища или канала. пошли по недавно схватившемуся льду, не боясь под него провалиться, хотя было не слишком морозно, и потому неохотно к своему завершению направлялся год – этак восемьдесят четвёртый.

солнце ободрило, и вскоре мы увидели слева на холмистом берегу завидные извилистые, накатанные, почти как для бобслея – ложбинки-съезды меж деревьев. забрались, и начали лихачить. развеселились в процессе катания, налетая и на здешних катальщиков – они зло таранили нас, как бы давая понять, что мы чужие, и провоцируя драку. мы знали, что старший Дэн нас защитит, если что… в знак центровой солидарности, мы сцепили санки верёвками – чтоб опаснее и веселее было срываться по ложибнам. выезжали делко на лёд, холодивший сквозь не очень тёплые одежды. вроде все прошли экзамен «на слабо» и готовы были отпустить друг друга домой, но какая-то мужская, упрямая инерция заставляла оставаться на завоёванном спуске. опомнились только когда начало темнеть – ведь дома-то мы никого не предупредили, что едем куда-то со двора. нас могут позвать из кухонных окон: Жэку и Дэна с четвёртого, меня с шестого: «Диима, о-бе-дать!». хорошо, что мы пообедали, так что этот этап пройден, но и сумерки могли стать стартёром домашних волнений мамы и бабушки. надев санки на плечи, мы не очень-то быстро отправились обратно: Дэн успокоил нас, что остановка тут есть и ближе, надо только пройти через лес. прошли, подождали автобус и сели в него уже почти в темноте, ощущая себя виновными заранее. от «Маяковской» к Воротниковскому переулку уже почти бежали, в вечернем скупом освещении – понимая, что дома могут вздуть. Дэну-то особенно нечего было бояться, и Жэка при своих либерально-буржуазных папе-переводчике и маме-балерине был демонстративно вальяжен, а вот я подгонял… спасла меня случайность: двоюродный брат зашёл в гости, и всё внимание дома было отдано ему, нечастому гостю. обо мне думали, что катаюсь до темна во дворе – и тогда-то я ощутил, насколько по-разному может течь время в разных точках Москвы. мы-то пережили и солнечные радости санного спорта, и сумеречные угрызения загулявшихся на чужбине мальчиков-мажоров, и даже путевое поспешное раскаяние блудных сыновей (говорили, конечно, не об этом в автобусе, а о фантиках и вкладышах, электронных играх, коих самым богатым обладателем был Жэка) – а дома ничего не подозревали, как мы рискуем, как глупо шагаем по льду…

той же зимой, но уже перестроечного восемьдесят пятого, был телесюжет, напомнивший о нашем «ледовом походе»: где-то тоже на широком льду, но не канала имени Москвы, утонули два пацана. и выловили только месяцы спустя – один, как и был, в куртке, с перпендикулярно туловищу торчащей, согнутой в локте рукой, восковая фигура. нераскрывшаяся жизнь – из-за оплошности мимолётной… я даже с ходу зарисовал по памяти эту позу в блокнотике (близились времена увлечений фильмами-ужастиками), мысленно отлавливая в прошлогодней нашей авантюре и эту жуткую возможность. утонули они вдвоём, потому что второй неуспешно вытаскивал первого, и поэтому никто не знал, где искать… как бы мы действовали, центровые неженки? подавали бы руку, бросали бы шарфы или бежали ломать деревца? опять вся надежда на Дэна, если б он сумел сообразить. вообще он был всегда рациональнее и мужественнее нас с Жэкой – при тяжелопопой, бабовАтой внешности еврейского мальчика-любимца.

…вот точно таким же старшим товарищем, почти братом – поставил надо мной себя Историк, при том что старше лишь на полгода. выбрав из всей комсомольской массы меня (наряду ещё с Костей-«скрипачом», медленно отошедшим от борьбы в мир семьи) на Остоженке в СКМ, повёл в свои владения. даровать революционную тишь своих библиотек. выцеживая с брезгливыми словами сигаретный дым и словно бы наболевшую старь, нагар этакий на лёгких, он, тем не менее, открывал мне радостную макропланировку микрорайона своего – советскую по годам рождения, постройкам и горизонтам в духе Корбюзье… миновав заглублённый (да-да – словно в том самом «Котловане») стадион и пруды в первый раз, мы свернули налево к общежитиям – двум сросшимся переходами башням (потом, спустя годы, я сделалсупрематическийфотоснимок с этими башнями и тяготеющим к окружности деревом). беспорядок вертикальный, в окнах общаги, и горизонтальный, под ногами – хорошо иллюстрировал концентрированную ненависть к постсоветским временам, событиям, людям, ненависть Историка. я же подсмеивался в такт его желчности, выходил неплохой дуэт: Историк и поэт, два одинаковых взгляда на пейзаж после проигранной в девяностых битвы, реванш нулевых… логически после несобранных, несчастных общежитий, из которых вываливался, словно выблёвывался мусор, ненавистные Историку презервативы и прокладки – появилась церковь, подворье, веяния ладана и девяностых, поскольку церковные ларьки были коричнево-латунными, как первые на Арбате и около (их по-зимнему подслеповато описал Лимонов в «Иностранце в смутное время»). мы же шагали к Историку впервые весной, встречая общественный транспорт, клянясь в верности великому Сталину (хотя Историк всегда меня считал троцкистом-евролеваком), и планируя перевернуть весь этот слежавшийся в общажном мусоре и церковном покаянии мир постсоветский, минус-советский…

конечно, на пути этой борьбы у нас были разные помехи. для Историка, с 1993-го ощущающего себя участником боя у Дома Советов, потому остервенело «как не в себя» курящего – словно каждая сигарета последняя, – эти помехи охарактеризовались при беседе у него дома как-то раз в двух «б» и одном «п». ББП: бабы, бабки, пелёнки… правда, и борьба его велась на столь невидимом фронте, что пока ограничивалась разговорами и перелистыванием страниц великого прошлого. настрой его, во многом актёрский, взятый у Янковского и нарощенный прокуренным баском – смотрелся на фоне писклявой действительности убедительно, но… ущербно. раз за разом открывая мне в своей комнате-библиотеке сокровенные страницы Эпохи в своём понимании, зачитывая по нескольку страниц из подручных книг – от письма Белинского Гоголю до воспоминаний горбачёвцев, – Историк приоткрывал мне и собственную личностную разорённость, и агитировал за создание партии ленинского типа. неверно тут слово «агитировал»: точнее сказать, сетовал на отсутствие такой. выходило старческое ворчание и ожидание мессии, нового Сталина. при верной аргументации, но…

всё сильнее пропитываясь книжной пылью и микроскопической сигаретной пылью, которой, порция за порцией, напитывались лёгкие Историка, – я не мог не ощущать внутреннего сопротивления. нет, не его истинам, выстраданным таким схимническим образом жизни – а вот именно сопротивление этому самоподавлению. красавец-мужчина (как назвал его мой бородатый музыкальный друг после одного из дней рождений на Каретном) существовал только в миру своей библиотеки – ни для одной женщины, да и вообще для общества – минимально. было в этом что-то антимарксистское… жизнелюбие, выражаемое лишь в медленном иссушении тела куревом да проспиртовыванием.

старые Новые года мы традиционно встречали у него – за одной, а то и за двумя бутылками водки, точнее, сперва перцовки, а потом уж… всегда мне радая матушка Историка, точно так же нещадно курящая, сервировала нам с истинно русским гостеприимством всегда стол, даже в самые бедные годины Историка. закуску я докупал по вкусу – поострее, покапУстнее. тоже ведь «вкус России», как ни крути: пшеничная горчинка водки на сладость квашенного капустного листа, щедрый глоток перцовки на маринованный чеснок, припасённый языком – это уже, правда, советские восьмидесятые, под тосты, конечно, же из Горького: «и да погибнет всяческая канитель!»… в глазах сладостно рябило, и в этом обмякшем состоянии Историк практически мне в подсознательное прямиком, а не в свой старый видак «Самсунг» делал «сам всунь» вэхаэску с каким-нибудь фильмом о Ленине, о ЧК – дед Историка были чекист, и дом, не смотря на панельную невзрачность был чекистским. обои, пропитанные ежедневным, практически непрерывным сожжением сигаретной бумаги – запах сей, в свою очередь, впитывала бумага книг. как людская память – живых о мёртвых. готовый книжный склеп, вполне советский и благополучный в плане гарнитура, но без выхода сперматазоидного в следующие поколения. я один и был выходом, зачитывал иногда свои эротические вирши или из шаргуновского «Малыша» что-нибудь, эпатируя собутыльника-аскета… посему же, я очень надеялся, что пропихиваемые с его помощью в отдел поэзии стихи блОндушки как-то, может, и в нём всколыхнут ретивОе – минимум зависть ко мне как вдохновителю некоторых, немалых, кстати, во всех измерениях, строк…

вот они, кстати, как живой укор Куняеву-младшему, да и старшему, а равно как и всей брюхократии «Нашего Собутыльника» – самые мои любимые её стихи, фактически вся неопубликованная подборка, со второго, с губановской порывистостью, текста и начиналась наша СМС-конвергенция…

«Я ни разу не видела осени столь бездонной…»

Я руки чувствую твои на дрожи струнной…

…и самой тонкой стать бы, самой Той…

Я ни разу не видела осени столь бездонной,

Таких черных проплешин в задумчиво-пряных травах,

Столько солнечных листьев на буро-зеленых склонах

И настолько прозрачных вод в торфяных оврагах.

Я не помню еще, чтоб так за сердце и так крепко,

Чтобы дым поселков так пах недопитым морем,

Чтоб так билось пламя в осиновых мокрых ветках,

Чтоб так руки тянулись к пожарно-еловой боли.

Я не знаю, зачем зажигаются столько свечек,

Что березами кажутся бархатно-сонным летом…

В Иван-чайных распадках земля лиловостью лечит,

И сквозит голь полей безмолвным всемудрым светом.

Я ни разу так не искала яблочных алых капель,

Не ждала всей кожей паденья дождя в ладони…

…Я не помню, чтобы Ты в мыслях мне место занял.

Не топи меня в осени – радостной и бездонной…

«На алтарь октября – ночь…»

На алтарь октября – ночь.

И в безумии дня – тишь.

Из беспенных искусств – прочь:

Взмах на взмах – трижды вверх, лишь

Полоснуть звездных волн рябь

И рассвету в лицо – взрыв,

И, полеты забыв, вплавь,

Вдоль промокших ресниц ив.

«Рухнуть в кресло. Взгляд – в потолок…»

Спи… как дремлет уголек в чуть теплых

пепельных ладонях лиственных кострищ…

Рухнуть в кресло. Взгляд – в потолок.

И пустым макраме тоннелей

До разрыва бродить по мелям

Тех «хочу», чей безмолвен ток.

По бесцветным полям времен

Собирать адаманты Веры

И свой новый, безумно-первый,

На их гранях писать Закон.

Пролистать все «еще чуть-чуть!»,

Заколоченные запретом,

И статичных грез менуэтом

Увенчать. И злой дым вдохнуть.

Сбросить с вяло ноющих плеч

Сон – навязчиво мягкой шалью…

…Я была б тебе верной сталью,

Да опять не об этом речь…

«Оголтелый дятел все стучится в висках…»

Оголтелый дятел все стучится в висках,

И в колодце окна плещет черная муть.

Не выходит, как раньше, себя в руках

Удержать… Что-то вновь норовит ускользнуть,

Заблудиться в бетонных крыш городьбе,

Бросить келью мыслей моих позади…

…и крадется осколок меня к тебе…

В голове – звездозвон. Пусто слева в груди.

«Не-объятья апельсиновых ветров…»

Не-объятья апельсиновых ветров,

Не-тоска от невозможности упасть,

Не-казненье, если пламя не украсть,

Не-разлука меж двух крыльев – рукавов,

Не-друг в друге – сойки плач в не-тишине…

Белладонны сок во мне – цепочка «не-…»

«Карающая длань растерянного света…»

Карающая длань растерянного света…

И буйноглазый конь запутавшихся чувств…

И вопль бескрылых звезд, и неслучайность бреда…

И к теплым волнам губ всей бренностью тянусь.

«Не торопясь покинуть немоту…»

Не торопясь покинуть немоту

Бумажных крепостей и равелинов,

Мой шепот, независимо-невинно

Крылом когтистым плавя пустоту

Безвестных неспособностей и грез,

В твой полумрак швыряет горсти звезд.

«Была б жива – расплавлено-вишневым…»

Была б жива – расплавлено-вишневым

Вином заката келью залила.

Была б сильна – до дрожи невесомым

Крылом эльфийским плечи обняла.

Но из глубин водоворотной Леты

Могу лишь бросить преданность монетой.

«Я верила: не наступит того треклятого срока…»

Путь домой и всё сумрачней ветви…

Я люблю тебя (знаешь: люблю).

Годы ждал, видел сны, гнал болезни,

Чтоб единственность встретить твою.

Ч.

Я верила: не наступит того треклятого срока,

Когда меня вновь накроет сплетение душ и тел…

Но (яду мне!) оказалось, ручей, что с «Л…» у истока,

В песок укрывшись на годы, иссякнуть не захотел.

Я знала: ни смысла, ни радости в боли резкой и жаркой, —

Несовместимы с жизнью пылающие костры.

Не стоит конечной точки бег по кругам желаний —

Он венчан опустошеньем бессолнечной немоты.

Я все перерассчитала: ошибки цена безмерна!

Она маловероятна…и все же – совершена!

…Глаза за ладонью прячу и медленно – на колени.

Глуша стонабатной медью, рушится тишина.

Теперь-то – невозвращеньем в безветренное, пустое,

Теперь-то – вот этим новым, ломающим хрупкий наст

Теперь-то – жасминным ветром, сдувающим то незлое,

Незлое и…неживое, что разъединяло нас, —

Клянусь – не оставить всуе, не растворить в раздумьях,

Не бросить в колодец прошлых, чуть памятных странных дней,

Не скрыться в рацио-волнах, чуть теплых ночей бездумных,

Не предавать дыханье цветущих уже камней.

Пусть сумерки приобнимут два силуэта тонких,

Две нити в канве блужданий по городу рядовых.

Прощаюсь с туманным «было» аккордом небесно-звонким

И чувствую шорох крыльев. Тобою данных. Моих.

«По зеркальной воде…»

По зеркальной воде

Всеобъемлющей,

Замочив кончики запыленных крыльев,

Бреду

Неверными бродами

Колыхать сны

Темному,

Трепетно-жданному.

«Я почти готова во всем наотмашь признаться…»

Я почти готова во всем наотмашь признаться,

Протянуть на ладони нежную глупость,

Чтоб мои бессменные восемнадцать

Вдруг из штиля в бризовость обернулись.

Поселились чужие мысли под затянутым галстуком,

(Не язвите, хорошо меня помнящие, – лишь бы оспорить…!)

Вот я за руку с «геттингенским» почти что мальчиком,

И он старше меня… и нежнее, уж точно, в стО раз…

В пряже улиц я вижу переплетение пальцев,

В мутноглазых окнах – карие капли.

Мне б приснеженных сумерек строгие стансы…

Чтобы терпким настоем на кожу капали.

Провода провисли кривыми улыбками…

Иронично-фрачно стекло поблескивает.

На асфальтовой шкуре города слезы липкие,

Растекающиеся по цветным перекресткам.

Оперенным запястьем невольно вздрагиваю,

Раскален висок, разрываемый радостью.

Горечь дыма и желтого неба складываю —

Все, что есть – за полвдоха желанной слабости…

Моему поколению из 2013 года

У нас было право на выход и вход,

А мы мнили вершиной порог.

И для тех, кто помнил – Октябрь был плох,

А для тех, кто забыл, – Бог.

Не познавшие вкуса алеющих дней,

Мы не знали различий цветов.

И одни жили дрожью рекламных огней,

А другие – меж маршевых строк.

Разномастной толпой перекрестки прудя,

Мы друг другу – опора и корм.

На безъякорной шхуне был тот у руля,

Кто заказ оплатил на шторм.

Знали цену себе, только скидок сезон

Все никак оборваться не мог…

И кто первым вздрогнул – был обвинен,

Что вторым – несомненный урок.

У нас было солнце – в баррелях в час

И забытого Неба дым.

Жили «ангельской пылью» те из нас,

Для кого оно стало пустым.

Мы не верили в синь и в вишневый закат,

Мы не слышали плач мотыльков.

И с порога того – кто камнем назад,

Кто пополнил чей-то улов,

Кто остался, прикрыв ожиданьем глаза,

Кто взлетел, не предвидя стены…

Мы ж не знали тогда: наши «против» и «за» —

Декорации, а не мы.

7

– Мы вышли на десять тысяч, – сказал, улыбаясь кривовато, Куняев-старший, чтобы выдохнуть сигаретный дым в сторону окна Гусева. игра ехидных морщин на его лице выражала и глубокое удовлетворение, и гордость…

с Историком мы оказались случайно в этот момент в кабинете очень с нами давно не видившегося Гусева – всё хотели возобновить разговор о «бартере». тем более что принесённые мной распечатки с КПРФ. ру сообщали документально, буквально, сколько тысяч не за месяц, а за день прочитали им скомпилированную заманиловку в грядущий номер (расширенный анонс, сделанный из содержания) плюс новость о том, что гусевский протеже Воронцов – и такой, и эдакий шолоховед, и премированный одноимённо, и ещё премированный когда-то ЦэКакой пээрэф… а ведь были не столь далеки времена, когда этот очкастый алкаш поддевал полиэтиленовые пакеты в свои советские ещё, дырявые полусапоги для тепла, и печатался в одной лишь черносотенной, распространявшейся ксерокопиями газетёнке… заметил его кропотливый чтец всех подобных листков Семанов, а в журнал притащил Гусев. всё-таки дружба с экс-цэковским комсомольцем кое-кого поднимала на литературно-узнаваемые высоты – мы видели уже, как он топтался в своих невидимых пакетах в зале писательского особняка на Комсомольском, а теперь и сами пиарили это… что Лёха неизменно упоминал ёжась, как от слова «секс»…

– Это, конечно, благодаря подписке, – пояснил уже не столько для нас, сколько для Гусева Куняев, как-то то ли по-студенчески, то ли по-блатному подсаживаясь на корточках к столу своего заместителя с едко дымящей сигаретой, от которой и он часто моргал, и нам хотелось морщиться, словно от фамилии Воронцова…

вышло, что и мы зашли не столько потребовать, сколько порадовать своими сетевыми цифрами – мол, прогресс налицо, журнал гремит в патриотических электронных СМИ… однако, подымив под портретом Шукшина (фатальную язву которого усугубляла, кстати, именно эта пагубная привычка), Куняев так же легко и неформально выскользнул из кабинета зама, как и возник в нём, оставалось только проветрить. сам Гусев давно, ожидая операции на сердце, не курил и запрещал курить в кабинете Лёхе, но начальнику сей грех дозволялся, одному ему…

я подумал, что цифра, упомянутая Куняевым, неплохо смотрелась бы в ведомости по уплате зарплат напротив фамилии Историка, однако к седьмому году он вышел лишь на семь тысяч, и дальше – ни рубля… бегство Куняева было как бы намёком и Гусеву – под «вы тут разберитесь, а меня охота ждёт» подразумевалось «не канителься с этими, оставим их с носом»… стихи непонятой старцами моей блондушки явно не конкурировали в этом кабинете с «Тайным коридором» воспоминателя восьмидесятых Воронцова.

однако мы были упорны в своём дизайнерском овладении кабинетом Историка после прошлогоднего «молодёжного» номера. на этот раз, – не то чтоб в знак благодарности, а просто так сложились обстоятельства, – я решил отблагодарить и укрепить Историка мебелью. академическая немецко-еврейская семья Минлосов, перешагивая рубеж нового века и нового поколения (женившись и готовясь к рождению неследника, Филипп спешно раздавал старую мебель), внезапно осчастливила идеологически противоположное им, так сказать, здание, в котором евреев чаще вспоминали как «кость Сотоны». впрочем, ситуация была вполне прозаична: старую мебель нужно было вывезти из квартиры, а уж на помойку или дальше – это дело возниц. мы нашей телегой буквально «успели к полочному разбору»: встретив его у выхода из «Чистых Прудов» в сторону памятника Грибоедову, я поторопил одЫшчатого Историка. и не зря: пара книжных полок уже была изгнана на помойку. хорошо, не успели мусорщики вывезти…

чтобы не делать двух ездок, мы нагрузили всё на одну телегу (до этого я успешно как раз из Рамстора на «Речном вокзале» у Историка довёз до дому на ней комбик для бас-гитары, весом потяжелее). это был угловатый комод, вполне академического вида, с тремя широченными ящиками, часть которых нам пришлось тоже вычислять уже на помойке, и четыре книжных полки (классического для восьмидесятых образца, тёмная ДСП). решили, что проще одному везти, а другому страховать, нежели каждому везти по половине (была и вторая телега, поменьше, на всякий случай) без страховки. как-то мы всё увязали велорезинками и верёвками при активном содействии Минлосов, благодарный взгляд беременной жены Филиппа был высшей наградой: она уже привыкла к складной икейной лязгающей кровати на колёсиках в комнате покойной матери мужа (этакий желанный призрак шведского баухауса в здании первоначального советского конструктивизма)…

наша весёлая процессия двинулась к Цветному бульвару от Чистого пруда по наименее тряской обочине бульвара – сперва я взвалил на себя ручку телеги, а Историк суетливо страховал сбоку. прогрохотали через трамвайные рельсы в районе бывшей «Джанги» (хипповское прозвище советского безалкогольного кафе, в фильме «Белорусский вокзал» оно неплохо, документально показано) и попёрлись по бульвару, прямо как несун кресла из мебельного магазина на Петровке в «Июльском дожде». день был с утра тёплым и бесснежным, но неверный март стал посыпать нас мелким снежком, когда мы зарулили на улицу Чаплыгина – я изначально продумывал путь по наименее проезжим местам. полки периодически от крена пытались падать, и Лёха, вполне уже по-хозяйски страховал: его вечная борьба за место под пылью (для книг) сулила большую победу. да и пустоватый кабинет просил чего-то такого – мебельно-благородного. так, неведомо для хозяев, ещё не столь давно вспоминавших с кровной обидой рэпрэссии (в сороковых, когда всех немецкофамильных и особенно связанных с дипломатией высылали или сажали, в силу меры их вины – пострадал некий дядя), их краснодеревянный комод перемещался под сень патриотизма советского и, чем выше этажом, тем всё более реакционного и антисемитского. впрочем, грешил «классовым антисемитизмом» и Историк, на чём мы не раз ссорились, однако в данном случае сплотившее нас дело – воистину рождало сентиментальную и символическую картину в духе рязановских киноэпизодов…

миновали особняк «Союза» с его «пригаринским подвалом», куда Историка не заносила судьба, а мне бывать случалось, «Экономическая и философская газета» вызывала. обогнув забытый всеми бюст Чаплыгина (улица-то разыменована в Большой Харитоньевский), мы потряслись вверх к Мясницкой мимо Первого ЗАГСа. тротуарные метры давались нелегко, но когда ещё какая-то незапланированная свадьба оказалась на пути – терпение Историка кончилось, он потребовал перекура. с другого тротуара, нелепым комком прошловекового хлама притаившись меж крутейших и размерами крупнейших иномарок, наблюдали мы, как классовые враги сорят деньгами. сорят и буквально, осыпая бесчисленными копейками да рублями мягкощёких молодожёнов, и иными способами… Историк саркастически выдохнул дым «Явы» в их сторону:

– Давай, вот так, правильно – на руки, на руки! Ах, ты мой хороший!.. Вот, уот, вот так и внесёшь свою погибель в дом.

– Небось, и в дом новый, в квартирку элитную – можно рискнуть, и наебаться на полвека вперёд…

– Вот-вот, тебе б только наэбаться, и наэбут, не сомневайся. Как пойдут бабки да пелёнки, так впряжёт, что – если не самоубийца, так разведётся, эта розовая краля мало не потребует, квартиру ей и отдаст. И ещё легко отделается. А она нянь наймёт, мужика найдёт…

– На вид булгактерша, тяжеловата, но ещё обнимабельная, а он пррям жиголо итальянский в этой голубой тройке, загарчик не наших широт…

– Официант, скорее. Сейчас они побогаче нас с тобой. И начальников наших…

– Ну что, товарищ ворчун, взяли?

– Я не ворчу, я свидетельствую. Держу, поехали.

как бы в масть мыслям Историка далее возникли чёрные противотанковые мини-ежи, так военно-морской особняк, ещё в девяностых выставивший это ноу-хау у ворот, давал понять паркующимся буржуям и местной офисной челяди, что они не пройдут, это территория родины. выезд из ворот – вероятно, в случае нового 1917-го или какого иного мятежа, потребуется для транспортировки юнкеров… впрочем, на нас эта часть улицы глянула скорее приветственно – обожающий погоны Историк, вероятно, вспомнил нахимовцев, а я жуковцев. чёрная форма, Советская родина, сталинизм: я вспомнил мельком недавний официальный кубинский вечер на ВДНХ, куда был приглашён и кадетский корпус имени Жукова, бледные умные пацаны вполне осознанно выговаривают «социализм», «патриа о муэртэ» и «венсеремос», может, они окажутся в наших отрядах с началом революции…

но пока мы – барахольщики. рачительные собиратели матчасти, мозаики журнального быта. в четыре руки везём вот такое наследие Эпохи: мимо здания, где после революции выступал Ленин, здания промышленников (дом 1905-го года постройки, видавший индустриализаторов-буржуа дожил до перерастания тенденции в формацию), которое проектировал архитектор «Метрополя». и придирчивый Ильич на подновлённой, как ни странно, мемориальной доске, словно глянул на нас, следующих мимо последователей… покуривший Историк стал заметнее пыхтеть и выражать усталость, стало видно, что подобные нагрузки ему непривычны, но это не помешало нам переехать Мясницкую и докатиться до серого угла конструктивистской больницы. мы скользнули налево по почти овальному телефонному люку 1930-х годов и под горку одолели зигзагообразный дворовый проезд на Кировский проспект. конечно, для нас обоих он – не Сахарова.

проспект, воспетый первой (по хронологии съёмок) киносэссией «Заставы Ильича» – демонстрацией, встречей Марианночки и Сергея Попова… я очень рассчитывал, что он будет, как обычно, чист, но тут образовалась пробка. на самом деле, не худший вариант, однако мой план без погружения в подземные переходы довести скарб до редакции – оказался под угрозой. стоило моей упорности и даже наглости выдвижение с вечноосторожным врагом авантюризма Лёхой на проезжую часть, перпендикулярное движению машин.

может, кинематографичность места, может, глядящий нам во след бордовый дом-матрица Корбюзье, образчик конструктивизма, но именно этот миг, не смотря на нашу сосредоточенность – позволил увидеть весь город и день. ловя щеками редкий и быстротающий снежок, два рикши тянут свою ношу поперёк авторекИ – воодушевлённый моей наглостью Лёха уже вошёл во вкус и не сильно следит за реакцией водил. ведь тут и классовое: они прут в своём комфорте, а мы им поперёк везём будущий Лёхин профессиональный комфорт. там, средь этих мебелЕй будет лучше думаться о диссертации и революции… назло, поперё-оок, как пел Егор Летов (многие его брутально-укоряющие интонации Историк копирует, сам того не подозревая) мы прорвались к кварталу, откуда по моему плану прямой путь и лишь одна теперь преграда – Сретенка.

поклажа наша громоздкая рассупонивается помаленьку, теперь надо не поддерживать, а постоянно держать – чтобы её затянуть снова, останавливаемся возле Даев-плазы, памятника первопроходцев коммерческой застройки девяностых. рассказываю это Лёхе и сам себе под руку. а дом чуть раньше что был, отступя, угловой – этот попозже, но цветами и пропорциями куда хуже. балконы – что круглые коробки из-под тортов. да ещё и разноцветные – оранжевые, голубые, даже сиреневые… смешно – у въезда на бизнес-территорию остановилась рикша. за забором, напоминающим посольский, глянцевое серое покрытие плазы – само слово поселилось у нас только вместе с капиталами и капитализмом. здание сие новое хорошо было видно из кравтиры – нашего студенческого пристанища, тут рядом, на Садово-Спасской.

теперь же серый остробОкий куб не так выделяется, обветрен нулевыми, обобщён клонами – подобного типа зданий понастроили за десяток лет десятки, если не сотни по Москве. а мы-то понимаем с Историком всё историческое значение этого процесса, и радикализации товарно-денежных отношений, что начинаются сразу за стеклянной будкой КПП тут. мы провозим мимо, в метре от коммерческих угодий и совершенно иначе просчитанных в целях прибыли причёсок, одеяний, времяпрепровождений, – другой мир, увязав его попрочнее на моей могучей телеге… провозим в рабочее для нас обоих время. деревянную мебель – мимо коммерческой стекло-серой глыбы отчуждения…

миновав ускоренно, колбаской Малую Спасскую (движение тут от Садового буйное), проезжаем далее и «Лисью нору», ресторанное пристанище криминала с тех самых девяностых, когда по пропаханной нами сейчас левой уличной линии было выстроено четыре здания, но одно до сих пор не заселено (цены образцово заломили, видимо) – оно как раз после Малой Спасской первое, светлое, с нелепой крандашной башней. от криминальной норы – на другую сторону переезжаем, и тут уже на тротуар не залезаем, чтобы меньше трястись, поскольку вскоре опять пересекать проезжую. стоящие редко иномарки говорят о спавшей популярности этого лукойловского фитнеса, выстроенного тоже в конце прошлого века для студентов. гламурные физкультурнии обронили длинную сигаретину «Кэптан Блэка», которую я поднимаю, давая отдохнуть имнутку таким образом и Историку. конечно, если б валялась обычная сигарета, не остановились бы. нотут длинненькая, тёмная, сработал рефлекс начала девяностых, самого-самого. сигналом для перекура, однако, это не является. автор авантюры я, и темпы тоже мои – да и Историк боится не успеть привезти скарб до ухода сторожа-охранника. поэтому штурмуем с набега Сретенку, что нам удаётся на редкость быстро: тут поток ещё не прихлынул со светофора ближайшего, за квартал от нас. дальше уже под горку.

проехав помойку и небольшой магазинчик, раскрашенный в зелёном стиле помойки, делаем перекур – теперь и я присоединяюсь, от огонька зажигалки раскуриваю свой ароматный уголёк…

– Что ж, Лёха, дополним образ бомжей-новосёлов – испепелим подхваченного «капитана»?

– Вваляй!.. Только я свои, лично. А ты как бы не подхватил чего с земли, Дмит Владимыч, геппатит иногда так и валяется. А у меня стерильная, из пачки, явка. Не хошь? Зуолотая Ява зуалатая!..

– Нет уж, спасибо. У меня чёрное золото.

– Кэптан Дмитрий Блэк, вот это ты, да… Капитан навигации от Мыл… нос… как его? В общем, от твоих жидят до нашей Вест-Индии.

дым сигарного табачины и лёхиного лёгкого табачка окутал нас, кофейно сочетаясь со снежными и помоечно-весенними запахами газонов. школьными сразу повеяло временами – сквозняком от здания моего института, уже перестроенного, МГППУ… там у забытого впало-угОльного крыльца мы тоже частенько после репетиций «Отхода», «Безумного Пьеро» и «Цокотухи» кУривали крепкого «кэптана» с обманчивой сиропной сладостью фильтра. вели себя разговорчиво и заносчиво, как без пяти минут звёзды ротации на «эмтиви» или Мксидрома, как туземные дети Сиэтла… мне всегда было многовато этой длинной крепкой сигареты, иногда делился с Артурчиком Смоляниновым (мягкого знака тогда не расслышал в фамилии, саксофонщик был самый младший)…

– А знаешь ли, друг мой, что вот этот ларёк не даром носит историческое название «Квас»?

– И не ларёк, пожалуй.

– Был именно ларёк, типовой, разросся теперь в магазинчик. Разливной квас тут был, летом очереди отстаивали, зато пили – ледяной, свежий. Три было таких ларька в моей центральной округе – на Краснопролетарской, на Петровке у Ворот, и тут уже. В год поступелния наш с тобой, в девяносто втором в жару выстаивал тут с бидоном и надувной такой канистрой минут по сорок, забыв про подготовку, мозгами отдыхая от физики-шизики…

– Да, страны уже не было, а квас остался и система распределения работала. Теперь проще в бутылке взять, только дерьмо порошковое, конечно, лучше или хуже. Ну давай-ка, как бы не опоздать, а тащить ещё порядочно!

– Давай-давай, зато теперь только сплошной Малый Сухаревский, один перекрёсток и – у цели почти.

бычки разных рас полетели в талый снег, теперь за ручку телеги взялся Историк, а я придерживаю спереди. само сложное и неприятное – автовыезды, дробящие тротуар, надо колёсами аккуратно спускаться, потом обратно подниматься на высоту тротуара. и наиболее частые эти встряски пошли уже на приближении к зданию ЦК КПРФ, у кафе «Абажюр». Лёхин пот из-под меховой шапки стал по-советски смешиваться с весенними сквозняками переулочными. он снова запыхтел, но сознание того, что это финишная кривая (потом только направо), не позволило остановиться у заборчика партийного двухэтажного здания бывшего детского сада. Историк лишь процедил сквозь наши дружные усилия:

– Ну что, когда переезжаешь, Дмит Владимыч?

– Да уж, считай, соседи, официально – с перовго апреля, реально уже там сижу, комп свой поставил, интернет с трудом, но провели. Вообще за нами с Барановым тут целый кабинет числился, вот этот, крайний, к калитке ближний.

– Свой кабинет! Мечта поэта, как у меня, прям.

– Да не спеши радоваться. Работал там один Трубицын.

– А… Инженер Трубицын, есть такой в «Дуэли», кажется, муж Жанны Касьяненко.

– Он международку, ленту новостей у нас вёл, но что-то с заголовками одна арифметика у него выходила.

– Ну так – инженер, формулы…

– Вот-вот, сидел такой начальственный за столом там один и банка бычков рядом, курил непрерывно. А потом перестал туда ходить, кабинет забрали, и уже меня с трудом напротив вписали к юристам в уголок у окна. Зато сижу там в наушниках, работаю как бог…

– Или полубог, что почти одно… Так, тут прямо почешем или срежем за рестораном?

– Лучше срезать, меньше толкотни с прохожими у светофора.

уже сработавшись на подъёмах и спусках, мы быстро домчали нашу антикварную ношу, были встречены искренним удивлением чахлого охранника (надо же: кто-то сюдачто-то своё ввозит!), сгрузили её в кабинете, и вот тут-то Историк перекурил от души, и чаю под коньячок приняли благодатно. расставлять мебеля постановили в следующий рабочий день Историка, которых в неделе было всего лишь три: понедельник да четверг с пятницей.

8

правда, пятницу он чаще прогуливал, либо же («только ради тебя») проводил в своё удовольствие, в отсутствие «верхних людей» со второго этажа.

Историк позвонил мне домой в пятницу днём грозно и беспрекословно:

– Ты мне что за гарнитур генеральши Поповой подсунул? Ящик в комод не влезает.

– Какой?

– Нижний, третий.

– Их надо попробовать поменять – может, просто не тот, а они не одинаковые, нижний, вроде, самый большой был…

– Пробовал, ни один туда не входит. Давай, шагай сюда если не занят, сам разберёшься. Жду!

бросив в сумку рубанок с напильником и дописав новость с комментарием в компе, я двинулся к Цветному Каретными переулками. проходя то от Газетного через Трубную, то от Каретного напрямки мимо метро через Цветной бульвар к флигелю-собутыльнику, я всегда удивлялся удобству расположения судьбою, так сказать, наших рабочих мест. путь с Газетного занимал пятнадцать минут, из дому – десять. в этот раз весна уже честно развязла окружающий мир, поэтому желание Лёхи ухватиться за мебельную твердь в ней было мне понятным. и ещё это поторапливание: как же, непорядок! несобираемость гештальта, глубокоуважаемого шкафа, когнитивный диссонанс…

открыв мягкую дверь я обнаружил Историка не суетящимся у мебели, как предполагал, а за своим столом в типичном чиновном спокойствии и с типичным приветствием-цитатой. медленный поворот лица от окна к двери напротив, «лановой» взгляд исподлобья, за грозностью которого кроется дружелюбие:

– Ввваляй!

хотя, никто тут не спрашивает «разрешите войти». комод Минлосов Лёха уже вдвинул как бы за спину Кузнецову, своему покойному визави. в каком-то смысле комод красным интерфейсом стал заменять поэта. и нижняя челюсть интерфейса, невидимая, ниже линии стола – осталась на четверть торчащей. я вытащил ящик, поиграл в комбинаторику, но не лучше Историка в этом преуспел. тогда, продолжая спорить привычно об актуальной политике, презираемой Лёхой, – прошёлся рубанком по верху и по боковинам стенок ящика. свежая стружка упала на древний, советский линолеум. запахло приятно – это не ДСП, цельная деревяшка, ещё пахнущая своей прошловековой молодостью, а не бабушкиными нарядами.

подрихтовал напильником и – решительно, как в ненавистное Лёхе женское, вдвинул. ящик уступил пару сантиметров, но теперь застрял так, что вытаскивать, казалось, это уже ломать.

– Можно, конечно, и дальше так обтёсывать, подгонять, но вряд ли он после этого станет свободно открываться, скорее, застрянет в состоянии «закрыто» и придётся фомкой…

– Да ладно, брось уж как есть, главное, чтоб проходить к окну не мешал. Рука влезает – и ладно. Буду папки туда класть, потоньше.

мы обкурили, – он сигаретой, я сигариллой, – сидя визави, это дело: действительно, мистика мебели не поддавалась никакой рациональной трактовке. полтергейст? ящик, безусловно, от этого комода – ничего похожего по габаритам не было ни дома у Минлосов, ни на помойке за окном их кухни, точнее, за бабушкиным окном. разбухнуть под редким снежком по пути с Чистых прудов на Цветной – он на несколько своих размеров не мог бы. да и сие было бы как-то заметно. но действительно ящик был побольше своих братьев, хотя внутри комода ничто этой гипретрофии конструктивно не соответствовало. такое ощущение, что переночевав тут в несобранном состоянии, комод развивался своими частями по-разному, с разной скоростью – вынутый из привычного лона ящик перерос прежние масштабы. причём, во всех направлениях, не только вширь. втискивать его теперь в прежние рамки было действительно как-то дико и грубо – но не выбрасывать же его вовсе? я позвонил со стационарного командного телефона Лёхи Филиппу – для чистоты исследования. никаких запасных или иных ящиков, конечно, не было. разговор завершился шутками.

бунт ящика мог означать либо гнвное воздействие духа православного, имеющего на эту комнату больше исторических прав, Поликарпыча на непривычную ему, тоже православную, но при этом этнически арийско-еврейскую обстановку, либо же молекулярное восстание, сопромат впитавшей ненависть к Сталину обстановки бабушки Робертовича – против стен, уже дарственно увешанных мной плакатами сталинской эпохи (увы, на Газетном они не прижились – евроремонт не удержал булавок), прокуренных сталинистами, а до нас антисемитами. ящик фаллически торчал из шкафа, эпатажно и твёрдо, как вызов то ли самого Кузнецова (точно с его месторасположения в кабинете), то ли еврейско-семейного комода. впрочем, если сидеть к нему спиной – этот вызов не виден и входящим.

под привычные пессимистические бормотания Историка о том, что старая гвардия и тут, и в КПРФ, и вообще шире, не спешит выпускать вожжи, что без партии ленинского типа мы не сдвинем страну в сторону восстановления СССР ни на дюйм, я осваивался на месте Поликарпыча. Лёха легко вместе с неизбывной своей тоской беспартийного верного сталинца даровал надежды на инкорпорирование в НС, тем более поэзия – моё, а ещё такой удачный тут дебют, – вот только редко когда они оправдывались, надежды Историка… некому эту, и после смерти Кузнецова продолжающую расти гору рукописей и стихоброшюрок разбирать не хочется, лишь изредка за дело сие берётся Буратинко. выпуская из носу конусы густого дыма, я озирал и чиновного Лёху в джемпере при галстухе неизменном за рабочим местом в окружении подобающей мебели, и как бы тщету всего дряхлого людского сообщества, что расположилось выше этой территории. словно это Поликарпыч из-за моей спины, из комода выглядывал, не имея возможности тут ничего изменить, даже вот ящик вправить. в перевёрнутом виде комод, кстати, напоминал бы силуэт человека в капюшонистой куртке.

в остальном кабинет Лёхин принял облик вполне столичный, штабной и библиотечный: наследственная книжная полка по левую руку Историка, доставшаяся от кожиновской любовницы, выросла на два этажа, а вниз, впервые открыв при мне шкафчик, мы подселили данные Филиппом как бы в нагрузку нам за совностльгию три бутылки. правее стоял холодильник, но там хранились какие-то всеобщие или наоборот неприкосновенные продукты «верхних». в него мы не решились поставить бутылку «Русской водки» (именно с таким названием и типично шершавой бумажкой этикеткой) казахского розлива с пластиковой крышкой 1981-го года, «Боржоми» тех же лет, с кривой этикеткой проржавевшей крышкой, но неулетучившимся газом, и типично советский коньяк о трёх звёздах без названия, но с датой тоже доперестроечной. поставили вроде как в музей – откуда они попали в руки Минлоса, история умолчала. не исключено, что бабушкина заначка на самый чёрный день – валюта, выучка века…

ещё раз довольно взглянул на обставленный мной кабинет: на плакат со Сталиным и Ворошиловым, принимающими на мавзолее футуристически-фотоколлажный, но при этом и реальный танковый парад, на милого историку Дзержинского, напоминающего с рукой в кармане шинели (на курке Маузера?) о бдительности, на сталинскую краснокрылую авиацию – на «Ишачки», пролетающие до Красной площади вполне точно изображённый серый дореволюционный пятиэтажный Грандъ-отель, к которому пристраивался фасад «Москвы» до войны (о нём писал Лев Колодный, про прошедший сквозь стены запах парикмахерской)… да, наш энтризм в журнал состоялся, не учитывая мистического сопротивления помещения, – советизация как минимум одного кабинета свершилась. ушёл с рубанком я довольный, табачно сплюнув в ощетинившиеся пепельные остатки снега за крыльцом у корней дуба, вросшего в ограду особнячную.

Историк полюбил приглашать меня домой «на мясо» – то ли старые поводы (какой-нибудь редкий советский фильм на ВХС, купленный у РКРПшника) обесценились в период ненавистной стабилизации, то ли это сублимация роли отца семейства (а бабу-то не позовёшь)… само собой, под мясо мной покупается выпивка, и одним пивом редко ограничиваемся, а потом или сразу, во время застолья мы смотрим историческое кино, прибережённое, записанное на видак с «Авокадо» (как кличет Лёха «Акадо», платя больше тысячи в месяц за ностальгический пакет каналов). бодрый голос ангажирует на завтра, наподольше:

– Хрюша ждёт в холодильнике. Ну, часов пять-то у меня побудешь?

конечно, тоскливо ему, одинокому волку эдакому. встречает обычно в метро, хотя, ему это стоит минус одной поездки. дружески материт:

– К бабам своим, небось, не опаздываешь так-растак!..

весь взмок в своей дублёнке ожидаючи. ревнивые соки жизни, миндально припорошенные сигаретным дымком, – бродят и в нём. шагаем парком, разгУливаем разговор, нагуливаем аппетит, за парком и дорогой заглядываем за билетами на волейбол в спортивное здание с серебристым ореолом Эпохи в отделке – Динамо, Динамо, почему-то вспоминается Динамо. и дом его, Лёхиного деда, чекистский тоже вроде… район глядит плечисто и развёрнуто, коллективным дядей Стёпой и весенними зеленоватыми небесами меж высокими домами. конечно, никакого тут публичного волейбола – Лёха сюда без меня не заглядывал с прошлого века (афишу, видимо, запечатлел с конца 1980-х в своей професиональной памяти, всё она его зовёт), и соревнований того, советского масштаба тут давно не бывает. я тоже его билетик в прошлое, вот в чём дело.

закупаем левее спорткомплекса в попутном супермаркете, прежнем советском универсаме, построенном к олимпиаде – водку «Эталон» с плакучими берёзками, капусту квашенную, чесночину маринованную и пару-четвёрку пива. наличие книжного стеллажа радует уже отоваренных нас – меня больше. в самой ходовой серии «Азбука-классика» прихватил тут пару книг Де Сада, одну Казановы, на кассе вместе с сигариллами, к которым почти приучил («по праздникам» – а наши встречи именно такие дни), беру пачку презервативов, чем вгоняю Историка в неожиданно-отеческий лиризм. ведь за всё платит он. значит, заботится опосредованно и обо мне в таком, цкть, интимном.

всякий раз, воспитывая поэта, Лёха юродствует у своей двери:

– Эх, не надо бы таких, как ты, пускать, но уж ладно, свинья ждёт соловья… Тапки любые бери.

это вот традиционное гостеприимное предложение меня всегда вгоняет в ступор. дело в том, что тяжкая враждебная действительность и безбАбье (некому попенять-пообонять) плохо сказались на личном быту Историка, порою в метро едучи куда-то вместе, когда он перетаптывался в своих ветеранских полусапогах, я вынужденно (куда ж тут отвернёшься?) обонял веяния бомжовые. вот и тапки все чудовищно провоняли последней стадией готовности рокфора. а там и грибку завестись недолго. хоть свои тапки приноси. поэтому отвечаю, даже зимой, когда он курит при открытом за телевизором окне:

– Нет, я уж в носках, люблю свободу…

на прокуренной кухне маленькой, что сразу налево коридором – тоже преподаёт. не просто готовит, а нечто вроде мастер-класса выходит. сковородка, панировка, лимон – выжимает своей грубой и небольшой рукой. спорим, мы всегда спорим, но весело – про Левый Фронт, про наши сетевые бои и коллективные оргганизаторы-сайты, – а я оглядываю пока громоздковатый, но нехитрый интерьер. голубые в заморских цветочках моющиеся обои, это новшество девяностых, побурели от жира и гари. стенка кухонного гарнитура печальна, темнодеревянна, а неудобные краны белой раковины подтекают, смесителя нового типа мойка не имеет. на столе маленький телевизор и пепельница – мамина отрада, далее холодильник в мозаике магнитиков, с оптимизмом путешествий, олимпиад, Германской демократической республики… ещё правее, почти у двери, где стою – микроволновка, а над нею календарь с православными святошами. так выглядит «женская комната» в панельном многоквартирном «доме чекиста», «одиночка» добровольного рабства, где нынче ясный день весенний, и хозяйничает наследник стен, традиций, теорий, побед.

– Главное, Димкаа, не пережарить, панировка этого не любит, для этого и лимон добавляю, чтоб мясо размягчить и быстрее прожарить.

пока раскалённое мясо остывает, идём перекурить. Лёха садится в кресло рядом с «батареей диссидента», спиной к балкону и закату – на двухкассетнике стоит магнитолла попроще. в правой сигарета, левой рукой вертит колёсико, ищет волну с ироническим прищуром. чёрный угловатый двухкАсс – давно стал только радиоприёмником, но на нём что-то важное иногда любит записать наш слушатель «голосов». только голосов уже Постэпохи – то что-то уморительное мракобесно-душеспасительное с «Радонежа» запишет, то вдруг какой-то застольный спич Хрущева, где он вовсе не кажется дурнем, а вполне интеллигентно выговаривает непривычные для его лексикона словеса, уже после «Манежа»… Историк и есть диссидент, только красный, запоздалый. но уголок смоделирован забавно. в прогрессивно выглядящей для подростков восьмидесятых светлой «стенке», где игрушки уступили места книгам – на полке у окна вращающийся подкассетник и в нём до сих пор вызывающий аппетит меломана чёрный логотип кассеты «Басф» на рыжем фоне, такие я любил экспроприировать под запись всевозможного трэш-металла у всех знакомых, стирал всё немузыкальное, незлое… за пивом, обычно распиваемом тоже в «кабинете», то есть в спальне-библиотеке, следует уже за столом водочка и свежая закусь. застолье бодрит, выпивка удесятеряет оптимизм, острая закуска побуждает острить…

«И пеплом ухает в диван» – не знаю, как вам, а мне эти слова Леонида Губанова о Гаршине из поэмы «Полина» кажутся точнейшим описанием финала такого застолья на двоих. только мы-то смотрим при этом «Бегство мистера МакКинли», и всё на хмельную голову кажется таким ясным и коммунистическим. а дым тонких и дамских, купленных не глядя «Сигараллес» – столь дружелюбным, вишнёвым. жизнь, подаренная по-советски запросто, оптом благословенных семидесятых – не ценится Историком настолько, чтоб не курить каждый час по паре сигарет. он буквально прожигает в себе, выжигает враждебную действительность, предательскую Постэпоху, в которой всё хорошее осталось только в фильмах да чревоугодии.

ну, хоть приятным дымом себя пусть обволакивает, думаю и предлагаю я в такой ситуации. а он приобнимает меня хмельной рукой в момент редкого нашего согласия по поводу мелькнувшей на экране советской гуманистической истины – и вот тут-то, в этой тяжёлой и влажной руке я ощущаю всё накопившееся либидо. в каком он всё время напряжении – ненавидящий капиталистический мир и не имеющий в нём любви, не знающий нежности! набрякшая комплексами ручища гомункулуса. этой бы руке вполне ещё красавца, хоть и не высокого – обнимать ровесницу или помладше студентку, и находить рукой не твердь дружеского плеча, но стройноспИнкость, мягкость волн грудных и податливость живот-ной природы пониже… но, увы, ему это интеллектуально противно, а я свидетель и соучатник самозаточения хоть и сжигаемого куревом, но всё ещё привлекательного и эрудированного солдата нашего испытующего времени.

– Ничего, лет в шестьдесят женюсь.

– Когда сиделка понадобится?

– Отннюдь! Стоять-то будет, не сомневайся!..

– Да только как ты к тому моменту будешь выглядеть, курилка картонная, и какие в тебе гены останутся?..

даже споря и воюя, вырваться от Историка сложно. уже и моя позвонит-позовёт, и мама его вернётся с работы, а мы всё чадим и коммунистически прозреваем в гостиной у телевизора. убегаю лишь к девяти, наклонно следуя галсами к «Речному Вокзалу». мелькнёт в текучей навстречу толпе знакомое лицо – круглолицая и длинноволосая девушка из Левого Фронта, подруга Васи Кузьмина, весело слушавшая мою лекцию о современной поэзии, Емелине и Лесине, в штабе ЛФ на улице Медведева (Старопименовский переулок). но я столь пьян и спрятан под ушастой зелёной кепи, что предпочитаю не здороваться, а она – не узнавать. так Историк вытаскивает часы моей иной, «фронтовой» жизни, собирает в библиотечную копилку неодиночных дней хмельную дань моей молодости. хотя, давно уже по календарю да по паспорту – зрелости.

9

однажды Историк выступил совсем уж неожиданно со своего начальственного места, едва я вошёл и стал вешать в шкаф слева всё ещё нужную этой ненадёжной весною кожанку с синтепоновой протёртой подстёжкой:

– А секс твой, Димкаа… Много возни и мало удовольствия.

да неужто? может, весна и на пропылённого куревом да чтивом отшельника подействовала, с кем-то вдвоём бросила на свой пастельный горизонт? на обычное его теоретическое назидание мало похоже – явно появился событийный стимул поговорить об этом. закуривает и довольно разглагольствует, уловив мой интерес интервьюера. глотнул из ящичка очередной коктейль и забасил, нагоняя туману с классической отбоЯрки:

– Да этого добра у меня много было… Зачем это тебе? Запыхаешься, пока до оргазма доползёшь, а ещё и её надо. Потом, когда отдышались, лежим, она мне предложила, ну, этот, мини… пируэт. А я: не над, не надо!..

конечно, с его-то пахуючими конечностями… впрочем, ехидный и исследующий взгляд этого артиста бурляевской школы – не даёт вполне понять, врёт он или постепенно проговаривается. но что-то живящее в Лёхе появилось, как будто. какая-то большегрудая поэтесса, говорит, и вроде бы я её в этом кабинете видел. хотя, в той массовке, что разок тут летом восседала, я смог запомнить лишь делового и саркастического Репникова, его друга с подругой в толкиенистской белой маечке с единорогом, и разве что не первой молодости, зато постоянной улыбчивости упитанную педагогиню с неброско крашеными рыжими волосами, вроде бы, из его родного МПГУ… размер бюста совпадает. заинтриговал Лёха, но всё в своё клонит – суета это сует, а бабе только одно нужно, свадьбу, бабок да детей, но он ей и стихи правит и на конкурсы какие-то отправляет. в Париже даже была, мол. и голышом любит спрашивать, побрякивая грудьми: «Я красивая?» в общем, есть подозрение, что наш советский резидент либо продумал легенду, чтоб я отстал от него с пропагандой «буржуазного секса», либо же действительно и его не миновала социализация по женской линии…

тут у него имеется травма, возможно, и повлиявшая на генеральное разочарование в женщинах. полюбил белорусску в середине девяностых, когда ездил в Минск с Бурляевым и его «Славянским витязем» – всё было романтично, поцелуи, прогулки по городу Электроника… был представлен семье, жил у них даже (поэтому дальше поцелуев не шло), говорили о свадьбе. любовь совпала с восхищением консервацией советского, сделанной тогда Лукашенко, с очарованием чистотой и тоталитаризмом-унитаризмом на фоне нашей рыночной пестроты. но территориальная удалённость сыграла, как и во множестве классических судеб, негативную роль – постсоветский союз республик посредством их брака не состоялся, она не только повстречала парня поближе, но и даровала ему близость, которую с Лёхой всё откладывала.

с той поры озлился на мир и решил ему политически мстить. на фото девяносто седьмого года, сделанном в Думе, Лёха – в числе молодых бойцов с горящими глазами, окруживших Зюганова. после какого-то семинара студенческого. румяный студень Зю прямо-таки продёрнулся этим революционным оптимизмом – справа криво там заглядывает в будущее, тоже вольчими глазами, с младою бородой Андрюха наш Карелин, веривший в Зюганова до самого последнего, пока не оброс дочерьми и не выпал из политики, шагнув за штакет-сорокет.

впрочем, отшельничество Историка мне интересно с профессионально-психологической стороны. в нём тикают часы и знания Эпохи, и изолированность его от женщин – значит что-то большее, обобщаемое. тут судьба не его одной прокуренной квартирки и душонки – тут кроется вообще корешками постсоветский communication breakdown, фрагментированность общества, расползающегося умами по разным закуткам (и не важно, в какой степени на своём островке ты прогрессивен и образован – тебе не в ком своё знание услышать отзвуком, диалогом, вот зачем я ему и понадобился как собутыльник)… отгороженность от социума, чуждая коммунисту – отсюда же и «классовый антисемитизм», нацпатовская, и очень модная в «Нашем Современнике» трактовка Сталина как монарха, недолюбливавшего евреев, заставлявшего журналистов «Правды» менять фамилии на русские, вроде Поспелова…

однажды Куняев-старший сбежал со второго этажа в Лёхин кабинет, узнав, что я у него. поводом было то, что в «Еврейской газете» опубликовали письмо с подписями (включая мою) по поводу скиновского избиения на анисемитской почве, мы это письмо набросали прямо на Газетном, в аппарате МЛФ, и сами собирали по электронке подписи. в числе подписантов были Боря Купреянов («Фаланстер»), Дмитрий Ицкович (мой будущий издатель), Алексей Цветков-младший (не взявшийся лоббировать «Поэму Столицы» в Ультра-Культуре), Гейдар Джемаль, много писателей… к тексту письма претензий быть не могло – классический пролетарский интернационализм. аппарат МЛФ не зря кушал свой скромный хлебушек. однако очкастый Куняев, беспокойно озираясь, как волк на флажки, на новую нашу мебель и плакаты тридцатых, – был явно зол, и сел на место Поликарпыча.

– Дмитрий, мы вас печатаем, дах… вы… вроде как наш теперь автор, а мы все тут красные, и вы красный же?

– Краснее Чёрного не бывает, – басанУл, орлино зыркнув на меня Лёха.

– Вы в стихах манерничаете, увлекаетесь своим стилем, он у вас неплохой, но затянутый для верлибра… но и это вам простим, однако уж в такие газеты вот старайтесь не попадать.

он, как в первый раз, раскрыл газету и вперился сквозь очки с лёгкой иронией, как бы глазам не веря… само собой, я рассказал Куняеву тут же гораздо больше, чем он знал обо всей этой давно ныне забытой истории, в которой «Еврейская газета» была лишь отдалённым эхом, но он не утратил учительского тона, слегка предаваясь за стёклами очков философствованию:

– Понимаете, в любом явлении есть классовая составляющая и национальная, об этом нельзя забывать, классовая и национальная, дах… Сейчас русских, русский язык теснят везде, и вы даёте козыри нашим врагам, космополитам и либералам, подписывая подобные письма…

я попытался доказать дискуссионно, что подобное наложение парадигм и как следствие непонятное, неверное деление явлений – не просто узколобый дуализм, а шизофрения, но главред засуетился, и, таким образом, сделав выговор, выбежал.

вскоре Историк, как обычно приказным порядком, но именно как большую честь – обрушил на меня приглашение на два лица в МХАТ на юбилей «Нашего Собутыльника». правда, позвать с собой в этот раз никого из представительниц прекрасной половины не удалось. наверное, даже самая добрая не пошла бы. а уж блОндушка – точно нет… и ведь правильно.

не так давно, пару лет назад с Катюшей Долгих и товарищами из СКМ мы тут были на девяностолетии «Правды». состав зрителей подобрался такой же – без малого ровесники газеты. занесённые барханами морщин и складок лирические, неистовые, с непотухшей молодостью и надеждами в глазах пенсионеры, подписчики. для начала показали духоподъёмную киноподборку: взлетает «Союз» – аплодисменты, работает металлургический завод – аплодисменты, клип превратился в митинг без оратора… и это оживление, самоорганизация ручная были важнее для нас, чем для них, всё это проживавших в реальном времени и судьбе, а не на экране. рукоплескание-завещание…

однако на хорошенько ступивший за столетие юбилей самой патриотической «толстушки» собрались лица более матёрые и маститые, впрочем, и не без комизма. пока мы пошучивали в правом партере с Историком и Репниковым, рассматривая публику и президиум без стола – какая-то экзальтированная дама с приподнятым над головой букетом мимозы из среднего поперечного прохода прокричала, переменчивая, точно актриса:

– Будьте вы прокляты!.. С праздником, дорогие товарищи!

сперва она яростно смотрела правее, потом благостно левее. мы втроём сошлись во мнении, что сие сложное послание адресовалось её острым взглядом двум разным заседателям в президиуме. первая часть – явно Зюганову, который до этого чувствовал себя вполне уютно, а теперь побагровел и лоб опустил, в остальном оставаясь «на своём месте». только вот без закрывающего пузо стола было как-то неловко, непривычно. на ногах вождя помимо серебристых костюмных штанцов были востроносые, как у Маленького Мука, бежевые туфли, и он ими попеременно постукивал, широко расставив ноги для брюшного удобства. наблюдая за сложными ритмами туфель папы Зю, которые, словно азбукой Морзе что-то куда-то транслировали по линии Коминтерна прямо со сцены, я расщекотал готовых поржать соседей:

– Да он же прирождённый двухбочечный барабанщик!

– сепАлчаа! – ответил только доселе, до старшеклассного сленга компетентный Историк, а Репников мышино захихикал:

– В «Коррозию Металла» бы его!

– Лучше сразу в «Слэйер» вместо Ломбардо.

– Я б самого Зю заложил в ломбардо, на золото партии обменял бы, – подытожил хэппенинг своим приговором внук чекиста.

вскоре начались поздравления. освещение непрестольного президиума притушили, и в центре сцены явился Куняев, при красном праздничном джемпере под пиджаком – вполне в этот момент актёр, пристально разглядывающий сквозь фирменную оптику робко, но всё дружнее ему аплодирующую публику. представили президиум, близкосидящий к Зю седоусый путинский полпред Полтавченко нисколько не смущал госслужащего низшей категории – своим упрямым лбом Зюганов как бы отвечал и на этот вопрос. мол, куда ж тут денешься – хорошо сидим, протокол, пригласили… а вообще-то одно дело делаем, Россию любим да СССР поминаем…

первым было зачитано принесённое Полтавченкой поздравление от самого Владимира Владимировича – так и оставшийся в центре сцены Куняев выслушал оное с чувством глубокого, демонстративного удовлетворения, не без ритмичнной критичности в киваниях, всегда разрешающейся улыбкой. слова Путятишны действительно были подобраны искусно, духоподъёмно, нежно – что и позволяет политику занимать взятую разок высоту. подбирая свиту, которая умеет подбирать слова… Поллыева какая-нибудь, которая песенки про гладковыбритых змей пишет. получая с президентского плеча в год не менее миллиона, можно и словеса научиться складывать так ювелирно, чтоб казалось: «как он нас понимает!». чтоб думалось: «пусть дальше царствует, заслужил»…

появился и спел под фанеру иссушенный астмой Ножкин. повеяло берёзами, срубами – имелся комплиментарный видеоряд. вышла, конечно, матрона Доронина – матушка-настоятельница всех подобных юбилеев, кто ж их ещё пустит?.. она потребовала бОльших аплодисментов и заставила всех ощутить себя напросившимися гостями. сама вручила Куняеву весенний букетище едва ли не с себя величиной, но его матрона затмила белым и румяным сценическим макияжем и мимикой. в нашем ряду повеяло мрачной закулисой театра, где полнокровная Доронина вампиризировала Миномётову, как прозвал ещё недавно подающую надежды ведущую молодёжной полосы в «Советской России» Машу Мономенову саркастический Лёха. беседы сменившей тут Жанну Голенко на посту литредактора Миномётовой с обожаемой работодательницей аж до полуночи, при самой низкой зарплате, делали два года назад ещё вполне аппетитную крашеную блондинку Машу – бледной спирохетой с угасающими вторичными полопризнаками и ненарисованными тенями под глазами…

кульминацией стало явление на сцене невысокого и как-то расширившегося в боках, но не животе, наверное, Николая Бурляева. кавалеристской походкой он дошёл до микрофона, улыбаясь заранее и как бы договаривая думавшееся с неизменными перебивками, знакомыми по фильмам:

– Г-господи, к-к-как м-м-м-много юн-ных лиц!

глуповатая, но искренняя улыбка сперва вводила в заблуждение: всё казалось фарсом и стёбом, но он не шутил. о молодости души говорил. и вскоре вручил Куняеву вынесенную ассистентом-студийцем (коим и Лёха был в девяностых) настенную расписную казачью саблю – чтоб и дальше рубал словом врагов Россиюшки, её ж некому больше защищать… подарок посеребрился в лучах рамп и ушёл вместе с Куняевым за кулисы…

визиты мои во флигель-собутыльник не были так уж часты с весенним потеплением, однако я успел в кабинет Историка привести и поэта Кольчугина, рассчитывая что уж он-то точно подойдёт журналу с его любовью к земле и Руси. впрочем, даже выпив с ним и с нами в кругу его же коньячку, Куняев-младший не пролоббировал стихов – которые теперь скапливались уже на его столе. и вот тут-то как раз недавно нами обустроенный кабинетный уют пришлось покинуть. неужели это плакаты, явно заспорившие с попрятавшейся за стёкла книжных полок иконно-церковной тематикой, так плохо подействовали на начальство?

впрочем, мистика тут не при чём. «верхние люди» сочли просто такой большой кабинет слишком большой роскошью для одного работника – хотя Лёха и выполнял работу за двоих, а иногда и за троих. он разгребал наподъёмную корреспонденцию, писал ответы, рецензии на идущие валом непролазно-реакционные книги. ну как же: народ наконец-то нащупал Русь Православную под раздолбленными плитами Днепрогэса!.. каждому хочется что-то спеть в это ставшее настоящим позапрошлое. Лёха умудрялся сохранять объективность и даже после того, как сам мне показывал «сенсацию» – якобы ксерокопию документа НКВД и Рейхсканцелярии (дополнение к пакту Молотова-Риббентропа), который повелевал в СССР не брать на работу расово неполноценных, горбатых и рыжих… вот сие после он сам и признал фальшивкой, а обрадованных кретинов-антисоветчиков, которые нащупали наконец-то «арийскую суть» советской власти и свой Рейх – поставил к позорному столбу. такого рода работы было там много – и вряд ли кто-то из руководящих поэтов с их фрагментарными знаниями смог бы тут разобраться. по сути Историк работал как ВАКовская комиссия – тем более что ему и предстояло с ней общаться в ближайшее время, его «погоны» манили, и кандидатская вот-вот должна была прогреметь, что твоя свадьба…

но тут-то его и выселили. после разговоров о том, что зарплата в семь тысяч всё же маловата для такого объёма работы, и самому писать, и разгребать корреспонденцию, и даже редактировать (часто – со смысловыми правками) чужие статьи, а так же о грядущей кандидатской, – Куняевы приняли ехидное решение. перевели на полставки и дали полкабинета, чтоб не мешало заниматься наукой – к Буратинке. а столь комфортно и в духе интеллигентской старины обставленный нами кабинет – сдали в субаренду некоему издательству вместе с соседней, первой по коридору узкой комнатюлей, которая стала тайно магазинной для книг издательства.

теперь-то Лёха оказался в самой крайней комнатке справа (если глядеть из коридора) – в угловой, выходящей как раз на Цветной бульвар, на тротуар и в сторону Самотёчной. его буквально в оконный угол и поставили носом – за маленький журнальный столик, нечто вроде места ординарца подле широкого стола Буратинки. именно тут с ним сидя спиной к пешеходам и прошедшим вместе с ними мимо годам, глядя на архивные подшивки в пожелтевшем пергаментно картоне лежащие на шкафах Буратинки, – я стал ощущать, как глупо было пытаться тут что-то сдвинуть вперёд, влево. впрочем, главные составляющие журнального быта остались при Историке: маленький чайник, рядом розетка, стаканы в нижней части шкафа, тоже рядом. что ещё нужно джигиту 93-го чтобы встретить раннюю старость? ну, разве что степень кандидата…

10

научная работа Историка проходила в неизменном затворничестве – благо являться в «Наш Собутыльник» ему приходилось меньшую часть недели. по жалобам Лёхи на вАковские расценки публикаций, что вся, мол, зарплата уходит, становилось ясно: цель лучшей половины жизни почти достигнута. диссертация росла, и даже мне удавалось порой подкинуть цитат, книг, журналов – насчёт патриотизма пополам с пролетарским интернационализмом в 1930-х, но (что Лёхе и было нужно) с преобладающим национализмом, правда, тоже по мнению Историка «классовым», как и его антисемитизм… на помощь мою материалами дом Историка отзывался благодарными приёмами, щедрым убранством стола, и вновь мы встречали закаты Эпохи возле Лёхиного глубокоуважаемого шкафа – светлой прибалтийской стенки, далёкой родственницы моего кухонного настенного шкафа, собранного отцом.

в стенке, забитой книгами и с пристально глядящим из-за стекла Ильичом, выразились, между прочим, прогрессивные тенденции восьмидесятых, а стоящую в крутящемся подкассетнике жёлто-чёрным корешком к нам кассету «Басф» так и хотелось по прошловековым навыкам выпросить, чтоб «оплодотворить» каким-нибудь металлом. но вот беда – не его стиль, нет, даже Jethro Tull (причём самый диско-попсовый альбом «андерАпс», с просоветскими песнями о «Голосе Америки», Тундре, чёрной «Волге») он слушал только при моём прямом внушении и присутствии, не изменяя Полю Мориа…

на фоне армии книг и своего, как-то всё же отпечатавшегося на этой детсковатой цветом стенке – мы и ударяли по нашим здоровьям. он, брезгливо и смело закуривая – мол, не кичусь здоровым образом жизни, за что цепляться в Постэпохе, можно медленно саморазрушаться… я – за компанию дымя «Кэптан блэк», купленный в его же «Седьмом континенте». встав однажды на фоне этой стенки, когда мы уже приняли первые сто грамм на этот раз вина, Лёха зачитал мне письмо Белинского к Гоголю.

мост аж через век, в серёдку девятнадцатого – перекинулся тотчас. язык, в котором ритмично и с ускорением, с укором не только великому прозаику зазвенели созвучия нашим дням, будням социального регресса – нервный язык Белинского (мой дачный адрес – улица Белинского, 9) овладел закатом. медленно сползающие с деревянного глянца пламенные блики подыграли с небольшой, но вдохновенной одышкой читающему и покуривающему Лёхе. наконец-то его собственная укоряющая интонация стала ясна и мне: ведь я до сих пор этого письма не читал, хотя и по нашей экспериментально-школьной и по вузовской экзаменационной программе – был обязан. Лёха работал со мной все эти годы как со второгодником, с высокомерием порой, но усидчиво – вот, даже припомнил актёрское мастерство ради доходчивости.

человеческий, творческий капитал – я, – виделся Лёхе чем-то, требующим реинвестиций, всяческой заботы. а как ещё влиять на современность? роль научного консультанта – явно для него, вот только я пока не имею никаких по его меркам высот в «реальных» структурах. продуваемая из-за прокуренности, холодная квартира – звала очередной стопкой водки под нехитрую, но изобильную закуску не просто так. это звала Эпоха – отразившаяся в нас настолько, насколько мы успели её понять, прочитать и прочувствовать. вдвоём это выходило лучше, особенно под тосты – за Советскую власть, за товарища Сталина, за коммунизм, за «да погибнет всяческая канитель» (первый традиционный веселейший тост)… тут-то Лёха, поддаваясь правде моих моментальных поэтических аргументаций, – забывал о своём правом уклоне. ещё и потому, что я имел отношение к организациям, а только они, при всём его верном скепсисе, пытались, топтались, но практику Ленина как-то через свои коллективные органы пропускали. стараясь вырасти из клеточек в организмы – тот же Левый Фронт, собственно говоря.

кстати, случилась летом, как раз в годину его защиты, встреча Лёхи с Удальцовым. день складывался суетно, и мне пришлось объединить встречи и круги общения. в «Академии», что в доме «под градусником» на Камергерском, встретились слева от бара, на подиуме, четверо: Историк, я, Илья Пономарёв и товарищ Удальцов. причём, Сергей пришёл раньше Ильи, и успел уже почти сагитировать Лёху вступить в Левый Фронт – в разговоре меня поразило сходство их тембров и даже интонаций. как будто общались старые большевики, из которых один был в эмиграции. само существование Историка заставило что-то самое подпольное в Сергее родственно улыбнуться. пытаясь друг друга перебасИть, они говорили коротко, но ясно – и в Историке всё сильнее ощущалось, во-первых, глубокое, даже подобострастное уважение теоретика к практику, а, во-вторых, желание его неизменное, аутистское – сбежать отсюда поскорее, на прокуренный диван, к знакомым томам, где давление действительности и обстоятельств, иногда сулящих революцию, – спадёт и позволит расслабившись закурить. курили они и за столиком, это прибавляло делового тона разговору, вот только когда пришёл Пономарёв, в итоге заплативший за все наши «сибирские короны», – пришлось притушить бычки… лишь в такие мгновения Историк переставал ощущать себя моим репетитором, а был благодарен мне-реалисту за втягивание в реальность. другое дело – у себя дома.

при работе со мной-второгодником обретали новый смысл и упадническая ванная, и патологическое курение, и Лёхин аутизм – если удаётся наставить на путь ленинско-сталинский хоть одного шалопая, слушающего современный рок-шум и при этом в реальности что-то делающего, суетящего… да-да, заходя в ванную помыть руки, глядя на голубые кафелины, замазанные по швам чем-то выпирающим, пластилинообразным, почерневшим от плесени, я понимал что это издержки борьбы. его борьбы – ведь и дом линия фронта. сделать его комфортнее и приятнее на вид – значит, сделать его конформнее капитализму, отвлечься от революционных дум. текущий бачок голубого унитаза, не имеющий волны слива – тоже представлялся в этом свете объектом ностальгии (к тому же расположен туалет был точно так же, как в нашей 89-й квартире, первой моей прописной, с голубой раковиной!). садясь на сей унитаз я как бы оказывался в точке детства, пространственно переносился во времени. алкоголь способствовал эйфории. и в бессильном унитазе отражались мятежные думы, привычная неустроенность, временность – не этого же ради живём и несём свои стопки с тостами, пока только в собственные рты. правда, думы эти выходили гранжевым боком – отчаянием. этот постоянный алкогольный драйв, но в стереоформате (ведь вдвоём мы составляли всё-таки советское общество) я вытаскивал в окраинные зимы и доносил до монитора, даже успевая в водочном угаре какие-то новости грамотно наделять заглавиями…

на 7 ноября (раньше или позже днём) Лёха традиционно старался купить билеты в КДС – на любой балет или что попадётся. здесь он своими напутственными тостами почти поженил нас с Леночкой, здесь он благословлял и фотографировал нас с будущей женой. поход на Кремль в День Революции становился воистину традиционным. однажды, тут оказавшись раньше спектакля (а КДС просто не открывали до этого), мы прошлись по Соборной площади и наткнулись на обратном пути на Голикову – эдакой брезгливогУбой царственной фифой шагавшей в направлении грановитых палат, на встречу с Медведевым, а был тогда на царстве именно он. и здесь же мы оказались в исторический момент – на юбилее-бенефисе Волочковой, куда прямо из израильской психушки (по официальной легенде) прилетел Киркоров.

как обычно, мы заседали в самом верхнем ряду, и только это извиняло нас в глазах невидимой публики, поскольку от исторических полусапожек временами, когда перетаптывался, разило выдержанной, мучительной бомжатиной. хорошо, что здесь был минимум соседей, и на хорошем расстоянии. да-да – так и пахнут «дети райка», покупатели самых дешёвых билетов, где аплодисменты звучат как чириканье воробьиное. правда, «букет Историка» украшал советский ещё одеколон типа «Шипр» – вот таким коктейлем подкрашивалось сверху движение бедрАстой Волочковой по сцене. она попрыгала в первой песенке при мужской поддержке своих нелёгких телес (точнее, её просто поносили по сцене), быстро запыхалась, и затем только пела о себе любимой: «Балерина, ба-а-ле-ри-на…». а затем и Киркоров вышел, спел угрюмо своё «Если хочешь простить – прощай», сообщив перед этим, что ему, бедняге, вообще тяжело петь после того, как очередная журналистка получила от него по заслугам…

мы вышли привычно, изумив билетёршу, то есть не дожидаясь антракта – и поспешили в буфет, наверх по эскалаторам. конечно, для Историка всё это здание было советской святыней – здесь гремели съезды КПСС, здесь мятежно глядели все эти годы гербы республик СССР, и мы набирались от них своей красной энергии…такой метод посещения театров буфетные завсегдатаи изобрели до Историка и именно в советское время, так что даже тут он был верен традициям. посетить кремлёвский буфет это – как бы взять маленькую толику власти. здесь, на самом верхнем этаже хрущёвского здания – вид, который лучшая закуска. сто грамм водки стоят как бутылка, однако это никогда не останавливало Лёху в его намерениях. уж это можно себе позволить раз в год. этого права у нас даже самый враждебный режим не отнимет. и вот, поздравляя друг друга с чем ни попадя, иногда даже обмениваясь орденами шутейно – мы плыли в этой капитанской рубке по времени вовсе не туда, куда направлялся КДС изначально. плыли с гордо поднятыми стеклянными рюмашками нового образца, наполненными воняющей полиэтиленом водкой (видимо, долго стояла и пробку имела соответствующую).

я всякий раз убеждал Лёху пойти отсюда в ГУМ, это же рядом, в столовую номер пять. она тоже под самым потолком, но водка там дешевле и лучше, а ещё имеются малосольные огурцы и помидорчики – не то, что здешние невкусные курники и жульены. «курвник» – так я произносил, и впрямь при своей дороговизне был какой-то псивый, а полиэтиленовая водка только проявляла сей привкус. привыкший тысячу рублей тратить здесь только на минимальную выпивку и условную закуску, Лёха лишь раз поддался на уговоры, втроём с Леной мы всё-таки перешли в ГУМ, где смачно продолжили по намеченной программе, ещё и обеденно закусив на оставшиеся деньжата. я любовался дёшево купленным возле гардероба, уже распечатанным, правда, диском «Клэш» Give them enough rope («другая Европа» – тонко прочитывается в этом провокационном названии), а Лёха кинематографично любовался Леночкой, однако сбагрить её ему не представлялось никакой возможности. пресловутое бабьё в его жизни исключалось, что наводило на сомнения его эмпирии, предшествовавшей высказыванию «Асекс твой, Димкаа…», в кабинете.

не думаю, что задубивший курением свои рецепторы Историк так же ощущал противность «кремлёвской водки», как я. он находился в хрустальном пространстве советской истории, в нём торжественно звенел топос, Лёха указывал заусенчатым пальцем с коротким крестьянским ногтем на тонко подобранный паркет банкетной территории перед сценой, где когда-то Брежнев долго говорил с патриархом Пименом. Историку важна была топография и наша близость ей. я пошутил: «Тут здорово бы смотрелся Эшелон». он превратил это в тост – желая быть чиновным зрителем. после общей победы… обмывали на паркетно-банкетном фоне его диссер так же, тут же – уже поздравлял я, а он на этот раз, как бы передыхая после тяжелейшего периода, принимал вербальный мой пафос как должное, как охлаждающий праведно раскалённый его ум – ветерок. за нас говорила, причавкивая антуражем, полиэтиленовая водка и светлая перспектива Калининского проспекта. вместе с пасущимися тут в антрактах детишками выстаивая очереди за новым графинчиком, мы погружались и в собственное детство – разглядывали недосмотренные отсюда виды на Калининский, тогда ведь была ночь, это сейчас мы пришли засветло. утренники, кремлёвские ёлки (на одной из них я был, только буфет тогда располагался с другой стороны, дальше от Кутафьи)… советское, изготовленное для нас – стены, паркет, окна, даже портьеры какие-то добрые – приходилось «покупать» через буфет, поскольку право в реальности пребывать на старых местах требовало от нас принятия невкусной водки как неизбежного яда, растворителя нас во временах.

однажды напившись порядочно в кремлёвском буфете, уже в сумерках мы вышли к Библиотеке Ленина – какую-то вдохновенную покаянность обрели, на фоне первого снежка. пили уже там, у глубинного входа в библиотеку и на стеклянном фоне спуска в метро (там «понизили» бюст Калинина – с первого этажа загнали в андеграунд к банкоматам). и зачем-то – пиво после водки, и дворик Эпохи открывался по-новому, и она продолжалась говорящим детством в немолодых уже увольнях. точно так же, сидя в новом служебном уголке Историка, мы однажды распивали пивко из пластиковой бутыли – оно обманчиво пенилось и поначалу казалось вовсе без привкуса. но экономия на стеклотаре всегда отражается во вкусе пивном – немного нефтяном, с клопами некими. такого-то пива, с подобающим названием «Багс», bugs – и разрешил налить влетевший в свой кабинет младший Куняев:

– Пиво? Н-налейте… Немного.

испив тут же, стоя, благодарно пенного, Куняйчик уселся за заваленный рукописями стол. он забежал ненадолго, вовсе не чтоб разбирать наслоения чужих творчеств, то есть исполнять свои прямые обязанности. взялся за телефон, поговорил с кем-то нежно (Историк коварно мне подмигнул), потом полуобернулся к нам, как бы подзуживаемый педагогическим мотивом – и заговорил внезапно и радостно о своём:

– Ну, Ллёшахх, поздравь, у-удалось пробить, скоро выходит моя книга о Есенине в ЖЗЛ!

– О, ну за это надо не пивом! – отозвался вечно тостующий Историк, прирождённый тамада.

я придал конкретики восторгам:

– Удалось прослушать аудиозаписи, как читал, да даже пел почти Есенин про «эитого человеика»?

– Ну, ты ещё спрашиваешь! Конечно! А как Клюев пел да на высоких?.. Ну, этого вы не слышали, поэтому с вас поллитра.

мы деловито собрались и сбегали за коньячком как раз туда, куда уголком смотрели оба ближайшие окна Историка. где Цветной бульвар упирается в мост – там два магазинчика. в них Историк закупался покрытыми плёнкой тарелочками с гречкой и котлетами, чтобы на рабочем месте перекусить, в них (в ближнем к «Нашему Собутыльнику») мы выискивали всякий раз дагестанский коньяк, что разливали тут поблизости, на Мосазервинзаводе, что на улице Макаренко – волею московских судеб именно там, через стенку от винного конвейера, проходили первые репетиции Эшелона в 2001-м. и часто по их вине вышибало пробки, песенки наши обрывались…

выбрав скромный на вид мерзавчик, мы вернулись и, запивая, пакетным «Липтоном» дубильные пары, чествовали Буратинко, есениноведа и клюеведа. когда он, так же внезапно и импульсивно как пришёл, выбежал, схватив свою мятую «Аляску» («нну всё, ребята, спасибо за компанию, надо бежать!»), – Лёха принялся его пародировать, благо коньячное веселье надо было во что-то воплотить. пересел за стол, состроил лицо поуже, нахмурился и стал хватать бумажки рукописей и бегло просматривать их:

– К такой-то матери!.. Такххх, такхх. Так стихи не пишут! В-вечный Дима Чорный!

так разделывался редактор Буратинко с рукописями в присутствии Историка, благо что корзина стояла подле. зато на шкафах – точно таких же, как закупали школы в восьмидесятых, только частично уже без стеклянных дверец, – красовались подшитые, в пыльных картонках, архивы, причём вовсе не «Нашего Собутыльника», а газет, чуть ли не «Литгазеты»… надо сказать, что в корзину полетели уже мои «коллаборационистские» вирши, рифмованные. надо полагать, что так действительно было лучше. далее пародист Историк и вовсе раздухарился: зазвонил телефон и он, подождав, но как бы не снимая маски Буратинки, снял трубку и ответил благостным, рдеющим голосом Казинцева, заливаясь его же елейной улыбочкой:

– Аль-лё?

собеседник явно не понял юмора, тогда Историк заговорил ещё более убедительными комиссарскими интонациями Куняева-младшего, как бы очень усталого:

– Дахх, такххх… Ннет, ухожу на совещание, кхх такой-то мматери! Прривет!

моему восторгу не было предела, я долил коньяк в заросшие по граням чайными отложениями стаканы, но Историк и не думал униматься – пародирование всех деятелей «Нашего Собутыльника» было едва ли не самым вдохновенным в его работе. поняв уже, что ничего тут изменить к лучшему не удастся, притеснённый, почти на улицу выставленный в своём уголке, он стебался над каждой мимической чёрточкой тех, через чьи руки проходило немало талантов, а попадали они чаще всего – «к такой-то матери».

однажды, не найдя никого на месте в высоких кабинетах, к нам заглянула Вера Галактионова. милейшая, обаятельная светловолосая дама, сохранившая благодаря занятиям литературным свою сексуальность в немолодые годы – она, почувствовав, что мы атеисты, причём ироничные, пожаловалась на телефонного собеседника:

– Ну, о чём с ним говорить? Позвонил… Говорит, я понял, что душа это бесконечно малая точка… Точка… Грустно как-то, безысходно.

мы угостили, явно блиставшую прежде красотою среди счастливцев-ровесников, светловласую мастерицу прозы крепким чаем, и я вспомнил эпизод из здания Союза писателей на Комсомольском проспекте, в большом зале. тогда мы пересеклись там с коллегой Шаргуновым, всё хотели поговорить в коридоре (я спешил по газетным делам), но он с пиитетом остался «послушать Галактионову» – там же выступал Воронцов, в своих фирменных полусапожках, как у Историка, только с полиэтиленовой поддёвкой. переминаясь с ноги на ногу, очкарик кивал сам себе и потом клонил голову на бок – мол, неужели вам не ясно, сейчас всё расставлю по полкам. а позже там устроил празднование своего юбилея Чеширский Поп Казинцев – куда позвал в массовку, конечно же, и нас, и всех своих любимчиков из «молодёжного номера» 2005-го года. сперва наш поп произнёс пространную речь на сцене, которую завершил заклинанием пустоты, то есть взыванием ко власти – по поводу вымирания коренных русских:

– Так зачем же вы посылаете их в Чечню, когда знаете, что через год их и так будет катастрофически меньше?!

а потом подозвал к боковине, под портрет с осуждающим нас в своей шинели Твардовским сотоварищи, где ждали столы и, специально привезённый попом с Югов кальвадос. едкий, горелый привкус грушевой настойки повлиял на «молодёжную» массовку, и запивать кальвадос водкой «Флагман» в компании нескольких дам, но больше историков – мы пошли в кафе «Анекдот». шествие напоминало гульбу лицеистов. здесь, на углу меж двух мостов, уже без юбиляра, солидный его любимец Елисеев, книгу которого Казинцев недавно рекомендовал знакомому националистическому издательству – собирался «проставиться». в ту пору длился мой парадоксальный платонический роман с Верой-стервой, поэтому её звонок сильно ударил в хмельную голову – я выскочил к снегу из душноватого подвала, и был счастлив минутам общения с нею. я описал компанию, нечто статусное ей померещилось… казалось, отсюда что-то может начаться, как бы с благословения этих бесплодных холостых застойщиков, застольных… договорились, что увидимся (потому что до этого имела место ссора или недопонимание), и после этого я благодарно зиме, длительно и исповедально отлил из привставшего на свежий снег под чёрные стволы ноябристых деревьев. сверху там долго жила реклама «Аэрофлота» – помню, на неё я смотрел, ожидая вечерами троллейбусов «Б» и 10-го, когда возвращался от первой любви с Ленинских Гор… вернувшись в «Анекдот», я обнаружил уже собирающуюся компанию, выяснилось что тостуемый Елисеев, не смотря на свой солидный буржуазный вид, имеет лишь пятьсот рублей, так что и моей пятисотке найдётся применение, так как иные любимцы Казинцева оказались не при монетах.

порой без розыгрыша Историку и делать было на работе нечего: ближе к вечеру раздался его звонок. коротко и даже слегка тревожно, а может и весело, но однозначно настойчиво, он сказал:

– Давай, приходи немедленно! Дело важное, неотложное.

11

я уж подумал – может, публикация подборки моей тоскливой внезапно пробилась и зовут «на ковёр» второго этажа? но неотложным оказался Сергей Сергеев, отозвавшийся в журнале «Москва» на один мой стишок. очень его напугали рифмы в том самом «молодёжном номере»: «в каждый джип – гранату, в каждый банк – снаряд, классовой расплаты красный мы отряд». вспомнился подчинённому джип главного редактора и отсидента Бородина. вот он и завозмущался: как же, мол, такое уважаемое патриотическое издание позволяет со своих страниц выступать провокаторам, наследникам тех самых ревкомов, которые поистребляли цвет русской нации? ну и далее в том же кликушеском роде. меж нами завязалась заочная перепалка – я отвечал, а, точнее, наступал в Сети, он отзывался, но всё реже в своей «Москве»… и вот Историк попытался столкнуть нас лбами. последней заочной репликой об оппоненте с моей стороны была «с которым я имел неосторожность как-то выпить коньячку». вот он и сказал, пожёвывая щетинистым и каким-то старушечьим подбородком:

– А… Ну, товарищ мне руки-то, наверно, не подаст?

Лёха удовлетворённо лыбился в кресле Буратинки, и помалкивал, надеясь на эскалацию конфликта, однако мои дипломатические способности переиграли Историка: я и руку пожал и сперва просто вежливо дослушал их разговор. а потом, когда и Сергеев как-то одиноко стал ощущать себя возле шкафа с книгами о Есенине, Историк повёл свою линию – достал любимый киновский коньяк с синей этикеткой (без меня он всегда скатывался в традицию, дагестанского не искал) и наполнил стаканы.

– Ладно, мужики, выпьем мировую – за развитие вашей драки на бумаге!

– Да-да, я и хотел сказать – надо продолжить…

проговорив это и повращав глазами за увеличивающими их очками, Сергеев извлёк (сам не ожидая такого поворота) шоколадку «Вдохновение» и ею мы закусили. внезапно я нашёл сходство русского националиста Сергеева с нашим деканом, маститым евреем Марголисом, что на Сухаревке, поблизости восседал и поныне, после первого, нашего, выпуска. такое сходство не могло не позабавить: ведь декан был сторонником самого жестокого капитализма на практике, явно не без национальной закваски (отец его, кажется, сидел за заводское воровство или махинаторство), второй же был русским националистом и тоже любил капитализм, но скромнее, пассивнее. Марголис-то из нас сессиями выжимал соки и рубли вполне конкретно, по-девяностому…

кросснационально проассоциированный Сергеев как-то потеплел, размяк, разулыбался старушечьим ртом и буквально начал растворяться на фоне Историка, всё ехиднее и обаятельнее провоцировавшего нас, по-своему, по-брутальному. на месте Сергеева, – тоже в нелепых каких-то, как у всего этого «исторического» вида сношенных полусапожках, – вспомнился мне один из преподов Лёхи Вдовин. их всех мне Историк представлял марксистами… однако Вдовин, с какой-то бабьей задушевностью под конец коньячной встречи, поднял такой тост, вернее, держал спич такой, что цветы на лондонской могиле отцов-основателей завяли бы:

– Выпьем, ребята, за то, чтобы кто-то, пусть уже не мы, но сумел соединить русскую идею и социализм! Кто из политиков это сможет, тот победит…

я, конечно, выпил – с антитезным послесловием, и Лёха поддержал хемльнО: «Нет, ну вопрос о собственности-то первым делом». тем не менее, Вдовин этот через некоторое время скандально прославился именно через юродивые фразы своего учебника истории, давая правые оправдания левой политике тридцатых и обнаруживая свою русскую идею (да подтверждая ею стенания либералов о «государственном антисемитизме») там, где шли обычные партийные чистки. до этой встречи у меня валялась некоторое время его малоформатная и малопонятная книжка, настойчиво рекомендованная Историком: в ней Вдовин пытался выискать некий прогрессивный национализм у Сталина в политике 1930-х, ссылаясь на дневник Георгия Димитрова. всё это было слишком похоже на очередную липу, поскольку ссылок на изданные эти дневники не имелось. похожие фразы потом я обнаружил у Ким Чен Ира – по всей видимости, к подобным импликациям впечатления народных демократов от общения со Сталиным таки подвигАли. но здесь не было, судя по всему, ничего такого, чего не имелось бы прежде в ленинских стратегиях: включение малых народов в мировую революцию возможно лишь при учёте национально-освободительной борьбы, а тут тактические реверансы в сторону национальных чувств неизбежны. но именно тактические, диалектические: единство и борьбу противоположностей, буржуйского национализма и пролетарского интернационализма, использующие для выхода классовой борьбы на новый уровень. то есть этими подручными средствами создавая базис пролетарского интернационализма, победу над национализмом, как буржуазным порождением – в идее объединяющего нации советского государства.

увы, когда эти ленинские и сталинские хитрости (а плакаты Моора ленинского периода агитировали даже мусульман, и успешно агитировали – за Советы и большевизм) вырывались из контекста и принимались за абсолют, да ещё применялись к постсоветской густо перемешанной национальной обстановке, оставалось только хмуро улыбаться, про себя повторяя «мы пойдём иным путём». для нас субъект, – как убийства, так и революционного возрождения СССР, – советский народ. сплочение и дальнейший рост возможны только с этого уровня.

однако, следуя своим путём, то есть, льстя скромному правому диссиденту Бородину, главреду «Москвы» своим националистическим рассудительным гусарством, Сергеев дослужился до ВРИО. нет, он не оскандалился как Вдовин, не пал жертвой истерик либеральных СМИ, он тихой сапой дошёл до главного места в редакции. имеющий закалку зоны, напоминающий старый тощий вяз, Бородин просто решил на время покинуть свою избушку – посмотреть, как в ней пойдут без него дела, пока будет залечивать раны многолетнего профессионального питиЯ. час мнимого преемника, миг начальственного старта правого антисоветчика («призыва» ещё восьмидесятых), таким образом, настал: контрольное время Сергеева пошло. Историк, как сторонник именно такого маршрута революции, как поклонник интриг, погон и чинов, – призвал меня сотоварищи чествовать новоиспечённого главреда, на Арбат. Лёха купил по дороге бутылку недорогого, но зарубежного красного, встретили у «Художественного» Веру Галактионову, и пошли по весеннему Арбату.

с Верой Галактионовой мы до этого виделись пару раз. первый – в особняке на Комсомольском, её внимательно слушал Серджио Шаргунов в большом зале, вследствие этого мы ужали разговор в коридоре, потому что уже мне надо было убегать по делам газетным летним (год соответственно 2003-й, «Независимое Обозрение»)… второй раз, недавно, она сама заглянула в нынешний Лёхин угловой полукабинет, и мы предложили ей чаю, а потом и коньячку. очаровательная, спокойная и светлая писательница искала собеседников в полумёртвом флигеле, и нашла. то ли Лёхино басовитое мужское обаяние и властное гостеприимство, то ли наше численное превосходство – повлияли и на обаяние гостьи, она как бы распушилась. я вгляделся в естественно-светлые корни волос писательницы – о, блОндушка, и тут воспоминанье о тебе, думы, какой ты будешь в эти зрелые летА! сняв светлую куртку, Вера развернулась во всю свою нестареющую красу. глотнула коньячку, уловила нашу иронию при упоминании православия, – причём нам даже говорить с Лёхой ничего не надо, чтоб ощутить себя советским обществом безбожников достаточно двух человек и улыбчивого молчания… Вера с надеждой вгляделась в слякотный пейзаж Цветного бульвара за окном:

– А, впрочем, это скучно, безысходно… Звонит вчера поэт, хороший, давно знаю, всё болеет – курит много. Говорит горячо, нежно: «Я понял, что такое душа!».

– Г-х-хм, любопытно, – Лёха обаятельно-курительно прокашлялся, придвинулся чреслами к Вере и одновременно подмигнул мне незаметным ей левым глазом.

– Это, говорит, словно стеклянный шарик – из тела улетучивается, уменьшается, уменьшается, всё абстрактнее, до бесконечно малого сжимается, и созерцает… Хм, шарик… Вот и всё. Как-то глупо, по-моему.

женщина с бульвара перефокусировалась на нас, как на могущих что-то изменить в этом мире настолько к лучшему, что даже мысли подобные не будут занимать телефонный эфир. Лёхе всё не сиделось, он подлил коньячку в гранёные рюмашки из-под одноразовой водки, а я ободрил писательницу киноцитатой:

– Верите в существование души? Уже есть тема для разговора.

– Да тут не вопрос веры – он же образ ищет. А если вся идея неверная – зачем тиражировать бессмыслицу, какие-то формы ей подыскивать, метафоры?

– Мне кажется, не шарик, а уголки всё же остаются, цепляют живых – уголки книжных обложек, страниц, вот там остаётся нетленным многое, если востребовано.

– Книги тоже не вечны…

эти вот искания и привели, вероятно, очаровательную писательницу в нашу компанию. дошагав до конструктивистского здания за Староконюшенным переулком – когда-то серого, теперь светлого, выцветше-лимонного, – мы повернули сразу же за ларьком печати. наша троица поднялась по зашарканной деревянной крутой лестнице с балясинами, словно в архангельский дворец древнего зодчества. многолетняя прокуренность ближайших комнат и наличие в них тощих сотрудников да иконок не оставляли сомнений: мы пришли в литературный журнал начала 21-го века. в длинный и узкий коридор власти умов. пока мы интеллигентно толклись у пачек нераспроданных журналов прошлого года, сотрудники сделали какие-то волшебные движения руками в одном направлении, и в конце коридора, где сиял электрический свет, появился Сергеев, сделал добрый пригласительный жест и блеснул очками. и даже подождал нас возле стола секретарши – о, эта советская планировка и субординация!

кабинет главного редактора не менял меблировки со времён большевистского гнёта. лишь православные святыни возле сейфа указывали датировку нулевыми. святыни расположились справа, за Т-образно завершающим два длинных стола рабочим местом главного редактора. святыни являли собой: плоский, но всё же скульптурный серебряный лик святого, и некий застеклённый диплом, вручённый журналу иерархами РПЦ, судя по серебряно-зелёному дизайну. туда-то, за начальственный стол, и водрузился Сергеев, и.о. главного, довольно посверкивая очками. робкий солнечный свет Арбата наполнил через широкие окна с балконом длинный кабинет. Историк сел спиной к окну, а мы с Верой – рядышком, по ошуюю и.о., но на почтительном расстоянии от стола Бородина.

и. о. Сергеев предложил не таить даров, и Лёха извлёк из-под стола бутылку. стаканы и штопор тотчас были принесены расторопной секретаршей. такая незапланированная планёрка секретарше явно нравилась: молодые мужчины лучше привычных старпёров. солидные мужчины пошутили насчёт неисповедимости господних путей: недавние оппоненты, мы встретились на мирных переговорах с Сергеевым, и он зовёт писать для журнала, приводить авторов… Лёха довольно улыбался и красовался на своём месте, даже слегка отражаясь в лаке стола планёрок – будто это он пошёл на повышение. мы с Верой не преминули отметить, что к его галстуку и тройке этот светлый стол идёт даже больше, чем свитерному Сергееву его нынешний. глотнули, заговорили, закурили (и.о. сделал исключение для дорогих гостей, секретарша поставила пепельницу). заздравные тосты переросли в монологи, как на брифинге – благо пространство расположило.

то ли вино как-то сильнее коньяка в «Собутыльнике» вдохновило писательницу, то ли присутствие мужчин, но она после наших политических ремарок и реплик Сергеева о наборе новой команды, нарисовала яркое будущее. выходило, что «афганцы», крепкие и решительные мужчины, государственники, советские люди, вынужденные зарабатывать охранниками – придут на первый этаж, где под вопросом существование магазина и быкуют арбатские братки. главная статья дохода журнала, книготорговля и аренда сувенирной лавки (взимаемая с неё плата) таким образом будут надёжно защищены. ведь у «афганцев» есть и планы на будущее, как у нас – надо теснить криминал, возвращать родину, надо бить не только словом олигархический режим (это уже мы вворачивали с Лёхой, ощущая сомнения наделённого непривычными полномочиями Сергеева). каким-то образом Галактионовой через яркий образ будущего журнала-коллективного-организатора вспомнились её «Пять четвертей накануне тишины» и пошла эксклюзивная расшифровка, дело скучно-музыкальное… Лёха понял, что пора подлить. бутылка иссякла, и я рассчитал срок докуривания своей сигариллы к полстаканчику ещё, не спеша… наше соседство почему-то дало отрицательный заряд: ироничная реплика, которая бы при видимости лица только усилила углубление в роман – показалась Вере вражеско-большевистской. она то и дело спотыкалась об неё и оглядывалась на меня, как на готового прыгнуть на спину волка. вероятно казался враждебным и заморский дым от чистого табака: коробочка «Кафе Крем» так уютно смотрелась на лакированной столешнице меж нами. чтобы вернуть товарищеский дух пришлось тоже выступить в режиме нарратирующего монолога.

да, они легко прыгают в бутылку, писательницы и писатели, которых хоть раз окрестили патриотами, видят врага в ударном, безбожно-созидательном советском прошлом, кем-либо отражённом в свежем взгляде – они защищают не то, что следует и не от тех, вот в чём главная ошибка. хватаются за эти новогосударственные побрякушки – купола, соборы, русский язык. в то время, как надо хвататься за заводы и рабочие коллективы, им разъяснять обстановку, – и на многих языках Союза! но звон в одни и те же колокола укрепляет власть тех, кто эти купола и повесил. вспомнился Казахстан писательнице, бегство русских оттуда – да, советская идентичность это колокол побольше и погромче, но почему-то слышен только малиновый звон московских церквушек, преимущественно придомовых, кремлёвских. участь клира, отведённая писателям, отвернувшимся от СССР и идеологии большевизма – вот уже чётко пропечатанное будущее. ну и стоит ли тогда объединяться нам против кого-то, если можно даже при несогласиях и мятежности работать на власть?

Сергеев тут взял слово, и уточнил, что не исключает поисков финансов поближе к Кремлю. но готов и к нашим предложениям, советам: всё в наших руках и пора нести материалы…завершив встречу чаем с твёрдыми редакционным конфетами (карамель в шоколаде), мы покинули стол планёрок и растворились в весенних окрестностях Арбата.

вскоре и.о. уже звонил мне буквально с сигналом SOS, после брезгливого предисловия Историка: дело, ради которого Бородин и поставил Сергеева на руководство, явно провисало. зарплата сотрудникам «Москвы» не выплачивалась за последние месяцы, и.о. Сергеев судорожно искал любой поддержки. мы поговорили, я устроил ему аудиенцию у давно и успешно фрондирующего экономиста, близ Курского вокзала.

весна вступила в финальную фазу, поэтому похолодало, и ветер, хоть и тёплый, но сильный обдавал такой влажностью, что все прятали лица. хмурым утром я вышел из массива домов напротив Курского вокзала, стекло и козырёк которого отделила глупая монолитная новостройка торгово-развлекательного центра. Сергеев уже пару раз звонил, не в силах отыскать подземный переход. и вот он всё же появился из-под земли со стороны Садовой-Черногрязской – закутанный в капюшон «Аляски», словно сельская бабулька и одновременно напоминающий отступающего от Москвы солдата вермахта (из-за очков). образ замёрзшего фрица дополняла порядочная щетина. поздоровались и ускоренно зашагали.

в кабинете экономиста подали чай с апельсинами и конфетами, чему озябший и.о. был несказанно рад, к разговору присоединился ещё один товарищ, и Сергеев внезапно для себя оказался на мастер-классе по оптимизации неприбыльного предприятия. Т-образный стол был иного, офисного поколения и шарма, чем в «Москве». уж не знаю, со злорадством или презрением, но любопытно было слушать, как Сергееву приходится взвешивать на одной чаше весов зарплаты сотрудников, а на другой вопрос выживания «Москвы». защитник начальственных джипов… позицию коллектива он представлять не пытался: её не было. воевавшие против «совка» с разными злобами – оказались после этой войны челядью, судьбу которой вот так запросто (правда, пока теоретически) решали какие-то посторонние люди. Сергеев, однако, вёл себя осторожно, сообщив цену вопроса, честно добавил, что имеется в заначке и – про магазин, непрофильный актив. экономист ухватился за магазин и выстроил суровую схему: коллектив уполовинить, журнал уходит под полный контроль к его знакомому буржую, который, правда, страдает любовью к Власову и РОА, а магазин перепрофилируется. тут Сергеев засуетился: правительство Москвы, мол, не даст, это всё полулегально… в общем, выяснилось, что и.о. от гуманитарной деятельности так и не перешёл к оргработе и некомпетентен принимать решения.

в сущности, по разные стороны стола сидела одна и та же советская интеллигенция. нищая, плохозубая, заросшая и тревожная – с моей стороны. алкал коммерческих знаний и хитростей выродившийся в националиста пионер и комсомолец, сидел и благодарно грелся чаем – напротив вполне благополучной и при этом оппозиционной части всё той же советской интеллигенции, вовремя ушедшей в экономисты и столь же вовремя затем покинувшей корабль реформаторов…

Сергеев ушёл из тёплого офиса интеллектуально взмыленный, словно в проруби выкупанный. не воспользовался советами, не стал продавать журнал власовцу, а побежал в Администрацию президента, к родному триколорному государству, и нашёл денег там – правда, тоже ненадолго. при нём Капитолина Кокшенёва во время задержки зарплат демонстративно не приходила на работу. и именно уже благодаря ей, а не его усилиям удалось позже выпустить в «Москве» единственную мою публикацию о поэте Алексее Суханове. поглядев, сколь безуспешно Сергеев занимался фаундрайзингом и интригами, Бородин его с этого высокого насеста и выгнал вон. тот подался к Косте Крылову, но и «Вопросы национализма», выходившие при поддержке всё той же Администрации, прожили недолго…

Историк, впрочем, тоже досиживал последние месяцы на полставки (и той-то нищенской) в «Нашем Собутыльнике»: отношения с начальством портились. как-то мы поднялись к Чеширскому попу в его длинный угловой кабинетик, уставленный дарственными книгами – преимущественно священников. улыбка над седой боцманской бородой расплылась и стала степенно повествовать в ответ на наши марксистские уколы:

– Ну, что вы, будьте благонадёжны! Всё напечатаем, дайте срок… А с революцией не спешите, не тревожьте партийных отцов, мы вот гордимся, что благодаря нашим публикациям и общению, Геннадий Андреевич всё чаще упоминает Леонтьева как своего духовного наставника…

– Ну, всё же его нет в Программе КПРФ.

– Дайте срок, будет, – улыбнулся ехиднее обычного Чеширский поп, – а я вот, ребята, вспоминаю курицу, большую, жареную, которую мы с Геннадием Андреевичем ели в поезде, в купе, сразу после выборов девяносто шестого: он мне под курицу и говорит, что написал, мол, книгу, неплохо бы рецензию…

Лёха тут зыркнул на меня сигнально – явно уже слышал эту историю, а поп выдержав театральную паузу, словно дожёвывая ту ещё курицу, продолжал:

– Я смотрю на него: вот же политик! Ты только что выборы проиграл, судьбу страны на долгие годы просрал… А он – книгу, главы публиковать смиренно просит, рецензию прочесть жаждет…

– Вот такое каждому своё, Алексан Иваныч!.. – зло выдохнул Историк и захотел курить.

Чеширский поп обещал и в следующий раз всё напечатать – и сделать из Чёрного Белого при публикации репортажа с соцфорума из Афин. хитрец чуял знакомства в посольствах, Лёха его подзадоривал рассказами, и поп со временем перестал стесняться своих целей: «Ооо, если там не только ром, но и виски, точно приду!». однако с переездом посольства Кубы из Леонтьевского переулка на Ордынку (подальше от заблёванного алкомольцем Ковалёвым туалета) угощения «Гаваной Клаб» с сигарным дымом в придачу и коктейлем «Куба либре» закончились, туда лукавый поп за нами следом не поспел. потихоньку сворачивалась и наша судьба в «Нашем Собутыльнике».

стало ясно, кто рулит журналом: Чеширский поп не ведал только поэзией (ибо тут имел пристрастия, неприятные Куняеву-старшему: Мандельштама), а судьбу остального решал единолично. поскольку он же ездил на поклон к губернаторам «красного пояса» и прочим желающим прозвучать в солидной «толстушке» – содержание на предмет конъюнктуры решалось Чеширским попом. при этом (что станет известно позднее и скандальнее) из Литфонда его шеф получал ежемесячно более ста тысяч рублей – а зарплаты у девушек из техотдела (верстальщиц) и у Лёхи, перелопачивавшего всю Авгиеву корреспонденцию, были ничтожными. при этом Куняев имел личного шофёра – правда, на скромной «шестёрке». как-то мы наблюдали «вынос»: пьяненький главный с двумя своими замами, ведомый под ручки шофёром, услышал на лестнице мои слова о белокурой музе, имеющей славянскую внешность (и ожидающей публикации!) и тотчас пожаловался «Даже я не имею тут славянской внешности, но не по внешности стихи»…

то ли от безденежья, то ли за широкими перспективами, сбежал из отдела прозы Воронцов – прямиком в Литгазету, где получил полтинник-оклад от благоволившего его прозе Полякова. бросил Воронцов отдел прозы на тихого Шишкина и его подручного евнуха… правда, и в Литгазете Воронцов продержался недолго: по саркастическому сообщению Историка, завернул свою воблу в интервью Проханова, которое срочно потребовалось Полякову и был изгнан тотчас за пьянство.

летом Лёха уговорил поехать в своё Храпуново – говорящее название станции по Курскому направлению потребовало около часа пути. второй раз ехали весело: втроём с Репниковым. они – с банками, я с бутылкой пива, в полупустом и тёмном на старте вагоне, читая чьи-то беляцкие воспоминания о Ленине, принятом за Кшесинскую в её особняке… мы выезжали из индустриально-бомжовых кварталов как раз к «Серпу и Молоту» – месту наших разовых зимних утех с блОндушкой. по прибытии в Храпуново в первый раз, вдвоём – прогулялись до трогательного русского поля, продрогли и принялись за водку «Старая Москва».

одноэтажный финский домик, унаследованный от деда-чекиста внутри был затхл и влажен. семья тут летом не жила, оформление стен сохранилось с дедовский времён и наволгло. именно эта предметная влага перекинулась на наши суставы и нам пришлось под жирную закуску пить долго, практически до беспамятства. за это время мы поймали несколько просветлений – Лёха спаивал меня с отеческой нежностью, которую Репников, будь он рядом в первый раз, мог бы принять за голубизну… музыка из любимых кинофильмов с кассеты Sony EF-90, бутерброды с копчёной колбасой промерзшие в только что запущенном холодильнике, Липтон-чай, утепливший водочные слои в наших нутробах… сквозь алкогольную рябь наши восьмидесятые виделись ярче и честнее, а едкие фотопейзажи с берёзками на фоне ультрамарина казались не дедовым моветоном, а патриотизмом, советским… мощь индустрий, домов культуры, династии НКВД, Электроник, Олимпиада, наши белокаменные школы, перестройка, влюблённости, Минск, куда обязательно надо поехать хлебнуть советского воздуха – всё казалось близко и реально, за дачным окошком в некошеной траве и запущенных яблонях. обильно отлив за вишнёвым углом домика на кучи гравия и песка, мы доковыляли до пружинных кроватей, стоящих через тумбочку, как в деревне – дед ведь и был из деревни, классический рукастый чекист без тёмного прошлого…

Историк всё никак не мог остановить свой педагогический процесс, пользуясь моей пьяной доверчивостью и полусонной отстающей речью. всё нависал аки страстный любовник и цедил свои истины, а я, обретши горизонталь, проваливался в яму подпружиненного влажной постелью сна. сердце билось протестно, часто, горячо – но алкосон оказался сильнее.

проснулся я даже не от побеждаемой спиртоиспарениями моей кожи влажности простыней, отступавшей не слишком быстро, – а от мучений Лёхи. во сне, а точнее вместо сна – он мучительно, азартно стонал и ступенчато откашливался. когда стонал – ещё спал, а вот когда начинал выдавливание из лёгких смолистых накоплений – просыпался. да так выкашливался, что это казалось астмой… а в стонах же раскрывалось всё то, что он днём прятал под замками своих комплексов. что исповедально не выстонал оргазмами на алтаре женском, телесно-белом. телу и мозгу Историка было что рассказать ночной тишине, чем заполнить её – невысказанного, живого, а не архивного таилось много. и водка, видно, приоткрыла эту дверцу… задавившее и без того прищемлённую научным долгом сексуальность «Оно» ночью отступало – и всё существо его стонало.

12

поняв, что сам Историк привычен к таким мучениям, я спокойно доспал до утра. просыпаясь, медленно, как всегда после пьянок, с благодарным миру удивлением – я первым делом спросил, что так мучило Лёхины лёгкие.

– Это мокрОта, мокрота отходит…

«будет мокро-то» – вспомнил я из «Интервенции». это ж как надо днём засорить свои лёгкие, чтобы ночью наставала такая расплата? мы проковыляли к столу и принялись насыщать крепким сладким чаем обезвоженные водкой организмы. вот теперь-то бутерброды с копчёной колбасой послужили не закуской, а самым настоящим питанием, и растапливающее колбасный жир воздействие чая – ощущалось как благодать. Лёхе, конечно же, потребовалась первая утренняя сигарета, а мне потребовался свежий воздух – и мы вышли на крыльцо, я не расставался с чашкою густейшего «Липтона» (в отделке крыльца использовалась боковина младенческой кроватки Историка – всё-то наше поколение крохоборов и скопидомов сохраняет и ищет рационального использования!).

в компании Репникова, по втором приезде, утро выглядело ещё живописнее. мы вышли на выкошенную гастарбайтерами полянку с другой стороны дома, расселись вокруг табуретки-стола, и неторопливо вкушали под яблонями не только чай, но и опохмельное пиво «Ячменный колос»… утро Постэпохи, времён стабилизации: здесь же читал я в сумеркахстёбную поэму об ОМОНе двоим историкам, здесь же чуть позже, днём мы плавно перешли от пива к винам. победоносная войнушка в Южной Осетии, укрепившая и торговую дружбу с Абхазией косвенно – изменили ассортимент дачных и городских застолий к лучшему. накупив вскладчину на станции абхазских вин, мы совещались – причём, роль наливайченки взял на себя архивариус Репников:

– Ну, лыхнём или радеднём?

все варианты были интересны, и мы читали этикеточные воспевания вин – свадебных и прочих. между тем, шашлык, ради которого мы сюда и прибыли, уже готовили рядышком Лёхины гастарбайтеры. «мои эфиопы», как он прозвал их из классики. надо сказать, что за год эфиопы многое изменили на чекистском участке к лучшему: помимо аккуратно выкошенных газонов и вишнёво выкрашенного забора, сарай предстал в небывало упорядоченном виде. я заглядывал в него в первый, дорепниковский визит – это был мрачный хаос, пахнущий велосипедным нашим отрочеством, в котором скелеты былой техники переплелись и проржавели. пахло разложением резины, старой изоляционной лентой, железом, плесенью и машинным маслом. средь груд болтов и гаек угадывался верстачок – дедово детище. не помню, что мне там понадобилось, всё я пытался благоустроить хотя бы место бытия и пития, умывальник прилаживал, кажется, за молотком зашёл…

эфиопы всё разложили по местам и даже покрасили снаружи сарай тем же пинотексом, что и забор. в высоком сарае стало светло и просторно, а из скелетов дачного отрочества гастарбайтеры смастерили себе пару велосипедов – ведь они прибыли сюда зарабатывать семьям на хлеб, и надо было крутить педали, искать, кому нужны строительные услуги. мама Историка, как наибольшая из семьи их дачница, – сдала аккуратным мусульманам домик, без какой-либо платы, за благоустройство участка, которое было не под силу кандидату исторических наук. проживая в финском домике, таджики прониклись такой благодарностью к москвичам, что вызывались и шашлык приготовить задаром.

так и восседало наше новое дворянство под яблоней, иногда протягивая руку, чтоб закусить белой мякотью штрифеля красное вино – а рядом эфиоп помахивал фанеркой над мангалом, специально откуда-то принесённым. странный итог советского содружества: не скажешь, что кто-то кого-то обманул, и все вроде бы довольны, однако почему-то мы расслабляемся этакими хозяевами, холостые и наглые, а социально более нужные и загруженные, семейные таджики стараются для нашего барского отдыха, почти как крепостные…

Лёха, конечно, это всё ощущал, и потому часто, едва ли не виновато, вскакивал вести беседу с эфиопом – приглашал за стол с нами, заранее зная, что тот откажется, ибо вся бригада непьющая и свинины не употребляющая. эфиоп без ненависти, но и без интереса смотрел на нас и слушал беседы совет-культурников. наконец, наша хрюша поспела, и мы принялись за свои индивидуальные шампуры. с «Апсны» (Репников не преминул перевести – мол, это и значит «Абхазия») шашлычок сочно уминался, хотя и был суховат. окончательно опохмелившись и набравшись мясных сил, мы снова побрели к полям, вдоль дальнейших садовых товариществ. на этот раз дорогу под одичавшими целым строем деревьями не искали – а то ведь напуганный исчезновением прошлого Лёха был уверен, что и тропинка детства заросла. дорога была на месте, просто спряталась от нас в акациях.

в целом наша троица представляла собой развесёлый букет поколения уже или почти тридцатилетних: упрямо не покидающий юности я, рационально-размеренный Репников и совсем уже остепенённый басовитый Лёха. все, однако, сходились на темах и символах, которые способны были закружить вокруг троицы вихри недожитых нами времён – Лёхой недожитых в половом плане, Репниковым в рок-слушательской ипостаси, мной – в пространственно-здешней. действительно, вот уж куда не водили дачные дела, так это в направлении имения Чёрное, есть такая станция попутная…

мы вышли, наконец, на просторы: поле, равнинное русское поле с бегущим вдали поперёк него поездом. взгляды наши детские в будущее, необъятные восьмидесятые, пионерские курорты по южному направлению – всё забрезжило вдали, за мачтами ЛЭП. поле, заброшенное сельским хозяйством, заросшее сорняками и заселённое всевозможной мошкарой, норовящей покарать высокоорганизованную материю в наших лицах – за то, что эта материя посредством колхозного ума не занимается выращиванием здесь хотя бы кормовых культур… не даст такая мошкара поваляться на теле поля, не заслужили – и побрели назад.

тут-то и потянуло меня на черноплодку – типично дачная страсть. проходя все её кусты, я взимал дань в длань, прибавлял синюшности губам – как в славные годы брожений нас-подростков по окрестностям дач. пришлось помочь и Лёхиным яблоням: я набрал пару «маек» с собой, вот так бесхозяйственно относилась семья курильщиков к щедрым дарам дед-сада. на станции Храпуново, из-за долгого ожидания поезда, пришлось выпить ещё поллитра хоть и слабенького, но «Старого похмельника», наступало алкогольное изнурение и скорее хотелось в домашнюю тень, под сень высоких стен.

Историк с ответным визитом был и у меня в Ашукино, хвалил софринские сосиски за их советский вкус (моё угощение было куда скромнее), волнительно и тяжело прохаживался по комнате, отведённой ему для сна, ночью открывал окно и нервически курил, откашливался, страдал большим своим продымленным нутром. я, слыша его непокой, вспоминал точно так же по ночам активного, своего ненормального дядюКолесан Колесаныча, Лёхино будущее. правда, дядя никогда не курил, его мозгу и без никотина было хлопотно…

с утра пораньше я потащил Историка в Мураново – по полям, по дороге шоссейной, а оттуда левей. но вдруг обнаружилось, что тут многое прибавилось с моих отроческих велопробегов. как специально, нас поджидал на частно-дачной территории магазин, специализирующийся на свежей рыбе и разливное пиво «живое» имеющий в продаже. мы прикупили пару бутылей и дошли до мурановского проточного пруда уже весьма утомлённые алкогольно – тут уж не до усадьбы и экскурсий было. Лёха, знай, благодарил за всё – словно прогулка сия была последней перед осуждением его на пожизненный срок. в каком-то смысле так и вышло: одиночество, книги и сигареты – вот что заготовил он себе сам, без моего участия…

однако и «Наш Собутыльник» не дал заскучать осенью: наметилась автобусная экскурсия в Переславль Залесский. ко древним церквам, видавшим Александра Невского, и Плещееву озеру поехали замы: Гусев и Казинцев, оба с супругами. бывший аппаратчик ЦК Гусев особенно явно умилялся, глядя на возрождение Руси Монастырной. я взял с собой православного рок-коммунара из «Анклава» и художника-акаэмовца. Историк взял с собой даму, которую я тотчас стал прочить ему в жёны – все норовили прочить. красавец-мужчина на выданье ведь! и ростом она подходит, и улыбчива, и мила, и грудаста, и педагог…

и даже вместе же потом ходили в Кремль – на этот раз не в КДС, а в Георгиевский зал и прочие царские палаты. друзья-историки помогли, Репников был с нами. конечно, пришлось пройти строгий досмотр, снять пояс, позвенеть, но экскурсия того стоила – закрытая экскурсия, причём. мало знающая нас кремлёвская дама пыталась вселить новый патриотизм – даже сообщая, что малахитовый зал, отреставрированный Плутом Палычем Бородиным, не есть оригинал, а лишь имитация малахита работы кисти самого Глазунова, как и цари на портретах выше. свастик в золотых орнаментах небольшого сводчатого зала, особенно любимого Сталиным – мы так и не нашли, хотя Проханов клялся и божился ими, когда пытались свастику впервые запретить… зато возле печек, где руки грел Иван Грозный, было так уютно – выглядывать в дворы Кремля, ощущать себя дома. низкие потолки, которые и Пётр Первый предпочитал – вот что роднило царей помимо крови, прорубая России окна в Европу или Азию, они любили-то печные изразцовые закомары…

прямиком из Кремля мы прошествовали к «трём богатырям» на Большой Дмитровке, в РГАСПИ, к Репникову. недорого перекусили в столовой, прокатились на лифте в старинной половине Института марксизма-ленинизма, поднялись в кабинет Рамона Меркадера – в правой части здания, если смотреть из-под хвоста коня Долгорукого. Саша гордился, что работает в том самом кабинете: обставлен продолговатый начальственный кабинет с окнами на Кремль (в сторону) был скромно. длинный стол для совещаний, почти как у Бородина-Сергеева, завершающийся начальственной, верхней перекладиной «т», а слева, напротив больших окон шкафчик, в нём книги и чаёк с сахаром. мы почаёвничали с дамой, которую прочили Лёхе в невесты и тут как раз убедились, что все благие домыслы в их отношении – беспочвенны. Историк хоть и острил иногда с некоторой дежурной галантностью в её направлении, но оставался сух и неприступен. она же большими, добро-ироничными серыми глазами своими искала вокруг потенциального мужа, а точнее понимания. но здание это не сулило ничего и никого (точнее, его надстроенная и перелицованная потом часть) было в царские времена-то моргом…

всё той же осенью две тысячи шестого мы заглянули в комнату вёрстки на втором этаже «Собутыльника», там работали дамы, как раз похожие на Лёхину «невесту». чаще мы забегали в комнату справа, в туалет, и меня всякий раз умиляла надпись на бачке:

«Уважаемые литераторы, не бросайте ваши отвергнутые рукописи в наш унитаз! Спасибо»…

ну, это я додумал, конечно: надпись была трафаретнее. за клеёнчатым импровизированным столиком слева от входной двери собрались грузный Сегень, иссохший после операции Гусев, мелкий ссутулившийся Шишкин и дамы-верстальщицы. мы с Историком называли таких Грушеньками, по форме ягодичной композиции. безмужне материнствующие и православные, они были рады таким гостям – учитывая, что Сегень тут недавно работал. он-то, бородатый и щедрый, и принёс дамам фрукты – томный виноград, темнобокие персики, длинную дыню, все дары запоздалого лета. Гусев был грустен, поднимая очередной тост водкой, хотя имелся и церковно-праведный кагор. говорил он про здешних женщин, на которых держится журнал: что без их дисциплинированности ничего не получится. после тоста я долил нашему недотёпному «крёстному» светлой печали:

– А моя-то муза, которая блОндушка, ушла…

– Да, ушла… Музы всегда уходят.

чувствовал ли он вину, вспомнил ли, что не напечатал её, вопреки нашей договорённости? может, принеси я ей номер со стихами её, муза бы и осталась, и иначе развивалась, и кризис блондушкиной личности не грянул бы летом? взгляд впервые за последние годы у Гусева был прямым и понимающим. очки – как линзоэкраны телевизора КВН, с увеличением. может, многим он поэтам так сочувствовал по должности своей? за спиной его – здание-комбинат «Литературной газеты», кирпичная проза десятилетий, ныне забитая субарендой… даже захотелось с ним выпить неактуальной в жару, горькой, наверное, водки. но я закусывал сладкий кагор сладким же виноградом, который водянисто оттенял бочковой привкус вина…

за разговором фаталистов, потянулся я рукой убрать щекочущий волос с шеи и… вонзилась в шею сзади оса. зло и заслуженно: не жалься на судьбинушку, Чёрный, не твой это стиль. осу, небось, с винограда сам и принёс. от верстальщиц мы вскоре сбежали. невесело и небогато им там жилось: получая в месяц от загадочного Литфонда более ста тысяч, верстальщице и наборщице (а большинство текстов приходило на бумаге, а не в электронном виде!) Волчара платил, как Лёхе, по семь тысяч. вот они и работали параллельно на двух-трёх ещё ставках, в глянце, в туризме… а ведь как бы мог расцвести журнал, когда бы в нём, в коллективе, торжествовали те самые благие истины, которые верстальщицы и наборщицы невольно вычитывали в макете! а про социальную справедливость и против олигархов там хватало фраз. однако капитализм, обман и рвачество, будучи на словах заклеймёнными, торжествовали на деле, в трудовой реальности: низкооплачиваемый пролетариат работал на дядю, а дядя катался по рыбалкам и охотам, как и полагается эксплуататору.

этот голубой домик, как пункт преобразования действительности в лучшую, революционную сторону – оказался внутри пустым, будто гнилой орех. уж какая это точка опоры для рычага, способного вернуть Советскую власть в умы? наши с Историком мечты развеялись, как струйки его «Явы», выпускаемые у входной двери – вверх, к туалету и предбаннику… нулевые, в которых чётко обозначилось общественное сопротивление капитализму, качнулись сперва в сторону просто государственничества – необходимого, спасительного, аварийного, – а затем как-то и смирились с тем, что государство уже кем-то возглавлено и от социалистического далеко. действительное показалось разумным. попёр и в «Собутыльнике» консервант – монархизм, конформизм, домашние церковки. год спустя на прощальной, новогодней пьянке в офисе Партии социальной справедливости один щекастый господин утверждал, что Путин проводит социалистическую политику, и он пришёл помогать ему в этом. в спойлерской партии, на выборах «своих» в Думу. круг абсурда замыкался: и так насквозь лояльная КПРФ обсаживалась вокруг спойлерами вроде «Справедливой России», и всё это было, конечно же, выражением «социалистической политики»… Путин просверливал своим шилом-Сурковым повсюду дырочки для выпуска пара социального гнева – это верно, и это было его борьбой с социализмом в самом зародыше, а не за.

за время работы Историка на Цветном выросла за окном его прежнего и нынешнего, углового кабинета новая реальность, победившая недавно ещё ей сопротивлявшееся собрание умов под голубой обложкой, – серая глыба Московского кредитного банка. в стиле конкурирующего с Литгазетой конструктивизма. настала пора и Лёхе отчалить: капдействительность буквально выдавливала из кабинета. вышло так, что работа «Собутыльником» всё же подготовила запасной аэродром, и один из напечатанных благодаря Историку персонажей молодёжного и последующих номеров, оказавшийся деканом, позвал к себе преподавать политологию. во-первых, уже статус кандидата позволял, во-вторых – преподавание возвращало Лёху в вузовскую атмосферу, которая и была его лучшим воспоминанием молодости…

каждую зиму, после Нового года Историк обязательно становился на лыжи. на свои подростковые лыжи, сохранившиеся со времён школьных занятий физкультурой – вырос он с тех пор не очень сильно. хотя, сине-зелёные лыжи Karjala были всё же коротковаты, как и палочки – они даже хранились все вместе в ещё советском пакете в цветочек, этакой шапкой покрывавшем острия. пакет со знаком качества, ГОСТом и ценой в копейках пожелтел, но не сдался – не рвался и не рассыпался.

я традиционно сопровождал Лёху в январском спортивном начинании – но как репортёр, делая снимки и помогая встать на алюминиевые крепления. в том же самом парке, где состоялся наш стартовый в данной истории разговор, но ближе к дому – Лёха сутуло накручивал круги по заснеженному льду сообщающихся прудов. покурил-покатался-покурил – вот такой странный вариант занятий спортом избрал Историк. выигрышный снежный фон, свежий воздух, чёткость микрорайонного мира вокруг и ясность обеспеченных перспектив – вот что зарабатывал, заслуживал Лёха, выполняя лыжный ритуал.

мы точно знали, что дома ждёт сорокоградусный сугрев, салатная и колбасная закуска. на новой должности Историк стал получать двадцать, а затем и тридцать штук, встал твёрдо на ноги. правда, работа была более суетна: приходилось вставать рано, ехать на маршрутке, электричке и снова маршрутке, чтобы лицезреть глупеньких студенток, мечтающих стать туроператорами.

– Опять в субботу переть эту лженауку преподавать, – цедил сквозь прокуренные зубы Лёха, открывая коньяк.

однако питие и житие его продолжались: вместо старого лампового цветного «Самсунга» появился плоский жидкокристаллический Daewoo, а благодаря моим советам – и кабельное «какаду». множество ностальгических каналов в пакете за тысячу рублей – советская эстрада, даже документалка, новости восьмидесятых. Историк стал властелином времени в своей гостиной – руководил с помощью пультов информационным потоком. и когда мы садились за стол, транслировалась только самая ему дорогая совЕтика…

ранним летом две тысячи восьмого мы пили уже не дома, но по другую сторону от «Речного», от метро: по такому случаю Историк повёл в ресторан. это была уже моя «диссертация» – моя первая книга прозы, «Поэма Столицы», где нашлось место и Лёхе в паре эпизодов. ресторанчик, а по размерам-то кафе – разместилось справа в фойе кинотеатра. называлось то ли «красное и белое», то ли как-то похоже. на стене типового микрорайонного кино (в таких зданиях мы не раз выступали с ГО), угловато перекроенного под прибыльность – красовались атрибуты Гражданской, шашка, кинжалы, портреты Чапаева и менее известных, белых. Историк заказал обоим суп-солянку, маслины и графинчик местной водки «Товарищ». подаренный томик – держал под рукой, и поглаживал, и обкуривал, и заглядывал внутрь, уважая объёмы. и поздравлял практически непрерывно – по деловому затягиваясь и стряхивая пепел возле литературного груза…

жаловался, что в знойную сессию студентки совсем теряют стыд. одна, видимо надеясь получить зачёт задаром, расселась на высоком месте аудитории перед ним без исподнего:

– М-гм, тебе бы это понравилось, м-м, ммотылёок!..

– А тебе – нет?

– Я того добра много бачив, – дежурно отбоярился схимник, – ты свинину, хрюшу-то ешь!..

в этой заботе была, конечно, и правда нулевых: испытав за девяностые практически уже физический страх недоедания и вымирания в силу ненужности родине, мы медленно разворачивали свои права, свои аппетиты. и Историк был рад возможности так вот посидеть в ресторации – и наличию у себя состоятельной зарплаты, и наличию у меня объёмного тома, запечатлевшего нашу комсомольскую деятельность начала века… он не привык ещё оставлять чаевые, чему пришлось его буквально раз за разом обучать личным примером.

жизнь действительно налаживалась после «Нашего Собутыльника» – неугомонный Семанов призвал Лёху, но уже не на бумажную службу отчизне, а на телеэкран в качестве эксперта. мы и так почти ежемесячно бегали к Кире Прошутинской и Андрею Демидову (ещё, сперва) в «Народ хочет знать» отсиживать массовкой ради одного вопроса или реплики, с две тысячи третьего. приучали к себе. тут же нарисовалась более плодотворная перспектива: проект «Кремлёвские похороны», затем «Кремлёвские жёны». в здании киностудии имени Горького, средь легендарных вгиковских павильонов мы порознь отсиживали по часу-полтора в комнатушке, нарратируя на две камеры в тусклом свете. те передачки настолько прижились на экране, что частенько заходя домой мы видели на кухонных экранах самих же себя в прайм-тайм выходных на НТВ… всё-таки гоголь-моголь, что взбивали мы вокруг «Собутыльника» в течение первой пятилетки из персоналий нашего поколения, – начал вырастать в новые формы, а содержание горячих бесед перелилось через края заросших чайной гуашью стопок Лёхиных кабинетов. я позвал туда же бывших однокурсников по журфаку – Федосеева, Шаргунова… потом итоги наших зимних записей попадались мне на ДВД в ГУМе, но быстро расходились…

вскоре, уже летом две тысячи десятого, всё в том же направлении киноресторана Историк поздравлял меня с другим историческим событием – женитьбой. Мы решили в такую жару нигде не садиться, а вспоминая девяностые просто постоять под деревьями с бутылками «Тюборга». за спиной у меня стояла наполовину снесённая по лужковской программе хрущоба, каких тут было несколько кварталов – а с тропинки напирал любопытствующий Лёха. ему, как принципиальному холостяку, было интересно, «как у нас всё сладилось».

рассказывал я, отпивая и улыбаясь – тому, что у всех нас появилось что-то новое. у Историка – верхняя вставная челюсть, у меня – наконец, новая любовь, в новом ранге, жены… время, отформатированное нашими действиями, – приносит закономерные плоды. прокуривая и медленно испепеляя зубы – знаешь, что приближаешь встречу со вставной челюстью. занимаясь деторожденьем, как выразился Введенский, особенно с восхитительной особой занимаясь, – знаешь, что женишься…

и вот уже он дома, с нами, на персонально для него повторённой свадьбе (так как патологическая застенчивость не пустила в общество и умноженные обществом радости) – поздравляет, плохо ещё дикцией справляясь с новыми зубами, клацая. и дарит хрестоматийно-семейные «фужоры», и палИт шампанское, и жарко в гостиной, и тёща улыбается: ведь Историк велел меня воспитывать, последняя его надежда, что брак образумит разгильдяя…

я привёз ему из Сибири фотографии чада, он очень просил, да и просто звал навестить. ведь надобность во мне не отпала: знающий подлые законы современной техники, я всё время что-то подправлял в его соединениях с реальностью. сев за мною же сосватанный большой монитор, я обнаружил что за время моего отсутствия Историк успел начудить. он теперь платит за два интернета, пользуясь одним: МГТС впарила свой тариф, соблазнив советскую натуру тем, что оплата будет включена в телефонный квиточек. интернет, автоматически полагающийся в дорогом пакете «какаду» – он напрочь забыл, хотя пользоваться им было гораздо проще (это рекламный блок). МГТС-коннект требовал нажатия на ярлык, то есть (о, архаика!) фактически телефонного звонка, потом дождаться подключения – и всё это вместо выделенной линии и прямого входа через браузер. конкуренция провайдеров оттеснила Лёху на более архаичную ступень технического прогресса. зато, глядя на привезённые мной фото катающейся в тазу с бобами доченьки – Лёха вместе с мамой смеялись воистину исповедальным, терапевтическим (для него) смехом, в нём были и угрызения за себя и радость за меня, но уже и не только за меня, что радостно…

попросили ещё попробовать подключить уже плазменный телевизор – получше габаритами, чем прежний «Дэу», с колонками по бокам, а не внизу. и ещё такое ностальгическое название из 90-х AIWA – у Лёвки Выготского (Кравцова) был целый музыкальный центр этой дочерней фирмы Сониной… я взялся – переподключил с трудом. но вдруг семейство стало давать задний ход – ему не нравились то звук, то цвета. цвета можно перенастроить – убеждал я, ничего уникального в этой «Айве» нет, но она действительно побольше и получше. Лёха вызвал маму для окончательного решения, и тут мне стало ясно, откуда вся его ретроградность и консерватизм. «верните всё, как было» – заявляли те, кто вызвал меня для подключения новинки… перенесённое из области политическо-временной, это требование теперь прошивало каждую бытовую ситуацию – мировоззрение восточных деспотий, где лучшее это всегда вчерашнее, вот что пропитало этот дом сильнее сигаретного дыма.

Историк уже отказывался ходить к Прошутинской в массовки, считая это ниже кандидатского достоинства, зато Репка, не слишком перегретый эфирными софитами, соглашался. летом мы посидели на съёмках «Народа», а затем – в пивном шалмане перед «Молодой гвардией». разговорились о том, о сём, о женщинах, о схимниках: Репка хвастался недавним переспанием с двумя одновременно, а я сокрушался о отшествии Историка от сих утех…

– Так может, это из-за болезни?

– Какой?

– Он недавно прямо на занятии своём бухнулся, едва откачали, и едва потом уговорили в деканате не увольнять – вообще с такими диагнозами не работают в вузах…

– А что это – не обморок?

– Увы, слишком похоже на эпилепсию…

чёрт! я столько лет не догадывался, а он искусно скрывал: конечно, этот странный, отёчный голос по телефону, словно с похмелья сурового… и попытки рассказать, что было: «чуть не помер ночью»… всегда пытался перевести эти исповеди в шутку, но внутри звучала серьёзность. точно: болезнь Достоевского, только приобретённая, из-за всех его самоограничений, из-за обозлённости на первую любовь, на общество, как следствие социопатии… многими отмеченные безумные глаза, слишком большие зрачки. и частое упоминание врача, и запрет его на водку: «водярочку – нее». ведь водка эпилептикам и вообще шизофреникам, девиантам противопоказана, опасна, воздействует как раз на больные, возбудимые зоны коры. и ухватка за сигарету, словно за соломинку жизни – действительно, после таких приступов ценность простейших допингов возрастает. и самое главное – боязнь женщин. ведь таким нельзя заводить детей, это уже гены!.. вот и сжигает себя допустимым табаком, занимается самокремацией – «Россия, я твой порожний рейс».

конечно, не порожний: научную пользу может принести, и старается. позвал в родной институт, как до этого в Тропарёво, где мы в беседке в снегопадном ноябре под перцовочку оплакивали мою ушедшую блондУ. и шутили: «русский марш – русский вальс», а потом ели у «Юго-западной» борщ и смотрели «Турецкий гамбит»… на этот раз поближе, в Пед им. Ленина позвал на свой доклад – о Ленине. вот только собрание-то было по поводу Ключевского, «Ключевские чтения», благолепие и раболепие дореволюционности – и свой доклад Историк так выстроил, что вроде бы оправдывал Ильича перед монархистами.

ах, он очень любил поэзию К.Р. ах, он так любил русскую культуру и вовсе был чужд троцкистского авангарда!.. слушать сие было стыдно – зато дамы, каким-то образом представляющие в президиуме Фонд Романовых (или нечто подобное), расчувствовались и заново открыли для себя вождя мирового пролетариата. вероятно, раздумали выносить его тело из мавзолея. это была уже самая нижняя точка реверанса социализма перед монархизмом, обслуживание тенденции – мерзкой дуги от революции к реакции, которая прорисовалась от первой пятилетки нулевых ко второй…

я заглянул в «Наш Собутыльник» без Историка – в отдел прозы. надеялся, что по старой и ещё доброй памяти возьмут мою сибирскую прозу, прижитую в семейных условиях. брошенная Воронцовым на Шишкина комната встретила обязательным чайником и водой «Шишкин лес», которую в шутку покупал сотрудник-гермафродит. нет, это был не Шишкин, а его подручный. сам Шишкин глянул из-под силуэтных изображений церквей и сразу проникновенно ускорил диалог: «Ты своё, своё давай».

(«ты печёнку, печёнку бери» – вспомнилось учительско-воронцовское, для него)

а принёс я помимо своих проз воспоминания маминого однокурсника Трумикальна – весьма исторически ценные. как они случайно перешли границу с КНР в маршруте, и как тепло были приняты братьями-китайцами – мокрые, замёрзшие, как глядел на них со всех бревенчатых стен великий кормчий… но это было мало интересно оставшемуся «Собутыльнику»:

– Понимаешь, Дим, мне тут кипы приходят таких воспоминаний – как жилось да как эблось…

выражение лица Жени Шишкина напоминало из «Андрея Рублёва» фразу Ролана Быкова: «а мы не пьём… и баб не э-ём…»

мою прозку он тоже никуда не пустил, в итоге – а на прощание показал шкаф, забитый уже обветшалыми, перевязанными рукописями. вероятно, по нитке из-под этих верёвок он и набрал себе на роман – в котором и жилось, и лындилось, и антисоветско пилось из баночек в кировской пивной… но «Наш Собутыльник» окончательно обмелел кадрами, я вышел из практически пустого здания: на столе на бесплатной раздаче лежали номера времён разгара нашей деятельности. некоторые я прихватил.

Идём в процесс

почтовый ящик выгребаю редко. обилие безличного рекламного мусора, календариков, каталогов – вызывает отчуждение самим своим количеством. ощущаешь себя уборщицей. леса перестают существовать ради этих листочков с лейблами и обещаниями всевозможных выгод, комфорта, счастливого домашнего будущего за счёт дивидендов – в том числе и если вы сдадите квартиру очень солидным господам, сотрудникам иностранной, респектабельной, всемирно известной, непогрешимой фирмы…

думают, что здесь, в центре «демократической державы» живут одни только причастные к этой державности, к элитности – богачи, одним словом. а если не богачи – то «сдавайте», то есть сдавайтесь-выселяйтесь. но уже все кто мог – сдался. остались вроде бы одни плавучие в центре океана Россиянии. посему и кладут предполагаемым господам каталоги с такими слащавыми глянцевитостями, товарами, и цены их сразу напоминают о классовой моей принадлежности… я чужой среди «своих» для нынешнего капрежимчика. товарищ среди господ. однако почтовый ящик работает и по-старинке, не только как накопитель реклам и каталогизированных соблазнов, но и как собирающий персональные сообщения: квитанции квартплаты, письма личные и казённые. вот как раз одно из казённых и получил.

День нулевой

17 марта утром, до этого месяц или более к ящику не подходил, а тут сразу: письмо с красным штемпелем Мосгорсуда. «Путём случайного отбора вы попали в список кандидатов в присяжные заседатели…». помню-помню – год назад уже по телефону, после более мягкого извещения, сообщил что всегда готов… вот и пришла пора. явиться именно 17-го к 15:00. странное для оппозиционера послушание – скорее, авантюризм, но иду.

Преображенская площадь. «Соображенка». весна над площадью, где шире видно небо, проглядывает сквозь хмурь ещё зимней толщи облаков, и лучи начинают греть промёрзшие белокаменные восьмиэтажки… идти уже знаю куда – в ту же сторону, что и до сих пор от этой станции метро двигался. то в начале 90-х – в какую-то библиотеку на Краснобогатырской, за книгами или с книгами, когда был абитуриентом-книгоношей, то уже в конце 90-х – к подруге поэта-соавтора. летом, ещё дальше, к легко сарафанно одетой, увесистогрудой брюнетке. предпочитающей видеокассеты с гей-порно из-за невиданной и неведомой женщинам ласковости «мальчиков», а мне дающей для запоздалого просмотра «Титаник»…

весь современно серебрящийся комплекс Мосгорсуда был белым пятном до сих пор в моей топографии: пробегали когда ещё под дождём стройку Тан и Тон, упирался в неё в Поэме (эта, стартовая часть её не опубликована). да и потом тут блуждал, заносило, завлекал незнакомый район… на карте рядом значится кладбище. символично… огибая долгий кривой белый забор автобазы, читаю надписи на нём, точно указывающие, что иду в верном направлении. надписи оставили нацболы или сочувствующие им: «НБП» написано синим, а чёрным баллончиком – «Россия для русских», тоже мелькнула…

здешний антураж и показывали по ТВ, когда нацболов-декабристов оправдали в большинстве – на фоне сугробов ликующих, качающих своих, скандирующих «слава героям»… автомобильный белый разрешающий знак-табличка «Только для посетителей Мосгорсуда» окончательно удостоверяет правильность попадания. и ведь иду точно, не опаздываю, только найти бы сразу нужный кабинет.

солнце уже вовсю, смело освещает сугробы у крыльца Мосгорсуда, но ментОк, стоящий у дверей, издали сообщает мне, что зайти-то надо с другой стороны: прямо и налево. с этой, судя по всему, привозят преступников. Мосгорсуд напомниает механизм – как и любой постконструктивизм, характерный для «демократического» периода лужковского строительства. как раз под лентопротяжным (точнее под самой лентой, которая от куба навесным коридором наискось пролегает к цилиндру) я и иду. пустынно тут. кафиканское явно нечто, только вот не темно. дворники подсказывают, что вход дальше.

коробка металлоискателя, открыть сумку, документов не проверяют, но сам сую ментам-охранникам полученное сегодня письмо и спрашиваю, как дойти присяжному. указывают. поднимаюсь в широком вестибюле по лестнице, минуя центральную статую-Фемиду – ту самую, что без повязки, просто прикрыла глаза, а по желанию может и подсматривать…

широкий зал второго этажа заканчивается распределителем – трёхпалыми турникетами, как в транспорте теперь. количество направляющихся попутно мне людей обнаруживает в них таких же, судя по всему, кандидатов. у двух турникетов, которые прожёвывают желающих, охрана уже в чёрных формах указывает всем в одну и ту же левую сторону. кабинет по работе с присяжными – так называется место, куда двигаются пожилые тётушки и я, по лестнице. комната полна, напоминает класс. все ждут, значит, и я не опоздал. свободных мест нет практически – сколько желающих-то проприсядать-позаседать!

уже заседают, молча, ждут… на креслах откидные поручни-столики. свалив дублёнку и кейс, расстилаю письмо на столике как некий повод-документ, оглядываю собравшихся. пенсионная выборка, есть и работающие мужики, вида непролетарского, и более пожёванные, но эти старше. пришли по гражданскому долгу. вскоре из фронтальной двери, точно из учительской комнаты при классе, появляется девушка и начинает сеанс просвещения – зачем собрались. говорит с инфантильными интонациями, потому что процедура ей явно наскучила – разъясняет, будто детям, поэтому и сама становится дитятей. представилась: Вера. «Вы напишите свои данные, пройдёте конкурс, судья вас может не выбрать только из-за вида, не объясняя почему…» ну точно Кафка. «Суд присяжных рассматривает только тяжкие и особо тяжкие преступления: изнасилования, убийства…» и всё теми же инфантериблящими интонациями, терИбль, блин: «Вам будут показаны орудия совершения преступления – нуу, пистолеты там, ножи…».

появляется вторая девушка – точно ждавшая своего выхода из учительской на сцену, продолжает речь Веры, в руках держит стопку бумаг. вид мышиный. голос – точно заячья губа, голос «в нос» и явно требующий усилий по исторжению звука. результат отталкивающий. кафкианство усиливается. раздают двустраничные анкеты с простейшими вопросами о возрасте, месте работы. главное, что выясняется – был ли кто-то из родственников судим. конкурсная атмосфера усиливается тем, что Вера сообщила об оплате всех проведённых в суде дней, кроме этого, первого. значит, и для гражданского долга применим кастинг.

что ж, пишу всё как есть – что сотрудник Института проблем глобализации, пресс-секретарь (а вот тут не совсем точно, но не напишешь же витиевато как в визитке – координатор медиа-проектов?). сдаю свой лист третьей девушке, появившейся из «учительской», самой симпатичной, светлоглазой. почти незаметное объявление под конец – прозвучало как раз из её уст существенной для конкурсной атмосферы поправкой: «Те, кто сможет поработать у нас в ближайшее время, делайте пометку на анкете „28“, в этот день у нас начинается процесс».

я сделал пометку. с детского сада не отлынивал – когда звали на прививки. так же и с гражданским долгом: чтобы помочь группе людей вынести вердикт о преступности их собрата, не нужно долго ждать. заодно и суд изучу – здание, мало ли что… лестницы, окошки… выйти из этого механизма так же легко, как вошёл – уже приятно.

День первый

его начало – ночь. долгожданная, на двоих желанная – да ещё так, что поутру она подсказывает мне, какой лучше галстук подобрать к вишнёвой рубашке, завязывает заботливо, как отцу (на нём и научилась), подогревает моё конкурсное настроение. ведь сегодня 28-е – нужно идти и выбираться в присяжные. чуть опаздываю, но путь от Соображенки прохожу быстрее и увереннее – принимает меня серебристый механизм здания, проверяет на металл, фотоаппаратуру…

холл после лестницы напоминает пространство в игре-стрелялке, особенно из-за металлических сидений вокзального европейского вида. будто в захваченном террористами аэропорту или ещё где-то этот холл. и точные места охранников у трёхпалых турникетов. показываю пригласительную бумажку с цифрами: 28.03.06, 9.30, 5 эт., зал 506 – вот всё, что осталось от той симпатичной светлоглазой, которая «по работе с присяжными»…

зал ищу долго, как Йозеф К – но в строгом здании, а не в интерьере сна, средь стеллажей и белья. особенность этого новопостроенного здания-реализма – запертые местами двери на лестнице. признак судебности и повышенной подконтрольности. так ошибся на двух лестницах. некоторые лифты – «работают по чипам», написано. всё, ребятки, тут уже только с чипами вживлёнными проходят электронные судьи. снова Процесс. Процесс-игра, компьютерная. нужно найти свой зал, не пустой, пятьсот шестой. и там правильно ответить на вопросы, чтобы перейти на следующий уровень. сложно искать залы по нумерации. пробежав вверх несколько лестниц и подёргав несколько закрытых дверей с этих лестниц на пятый этаж – всё же прорвался на него, но явно не в той части здания, где 506-я. а прорвался так: вдруг в пустом и тихом зале на четвёртом этаже за столом увидел двоих менткОв в чёрном, которые и указали верное направление – лестницу. пятый – это довольно высокий этаж. и в такую рань тут тоже пустота. не верится, что где-то тут опять такое же скопление кандидатов-присяжных, как было в предыдущий раз.

однако, дёрнув центральную в торце пустого молчаливого зала дверь, обнаружил за нею практически идущий Процесс, сразу же. полная комната кандидатов, а за столом судьи – «мышка» и первая, нас приветствовавшая зеленоглазая дивчина Вера. судебное имя…

первая реакция – «суд уже идёт», а места среди боковых присяжных нет. садиться же за огороженную деревянными балясинами с перилами часть – не хочется, инстинктивно, не подсудимый же… вдали на уровне судейского стола вижу пустой стул, туда и прошмыгнул. на самом деле, идёт не суд, а игровая ситуация, моделирующая суд – но весьма символично: кандидаты подходят по очереди и сдают свои документы: справки с работы, пенсионные карточки, паспорта, девушки переписывают из них данные. процесс длительный, поэтому поток не прекращается. каждый, ещё не сдавший, при отходящем-предыдущем подскакивает, но пропускает вперёд других желающих. настроение конкурсное.

с галстуком, хоть и скромно припрятанным под серым пуловером – только я один. в основном тут бабушки-пенсионерки. кому ж ещё сюда податься. но есть снова и молодые лица. больше мужские – тоже из любопытства… вот и я сдаю свои документики. зеленоглазая Вера переписала данные пенсионного полиса молниеносно, а паспорт оставила. почти физическое ощущение расставания с паспортно-телесной своей частью – не отпускало секунду, но потом отошёл от судебного стола на место, хотя и потерял ориентацию, норовил сесть куда-нибудь ещё. вот она, суровая правда пословицы «без бумажки ты фекашка, а с бумажкой человек». всё-таки Йозеф К здесь не я – вдруг в зал вбежал запыхавшийся малый, брюнет в зелёном мятом одеянии, очень высоко подтянутых штанишках – вылитый Энтони Перкинс, игравший Йозефа К в экранизации «Процесса» Орсона Уэллса. точно так же смутился многолюдьем и стал искать места, затем поспешно сдал документы…

длительная перепись даёт возможность рассмотреть подробности дизайна вместилища Правосудия. молоток судьи на специальной подставочке близ «мышки». халтурные подмазки чем-то вязким в местах, где коричневые «под дерево» пластиковые отделочные материалы не стыкуются у двери и при переходе к засудейской кафедре. справа от высоких судейских кресел с лёгкими спинными выемками, над триколором, стильно шевелящимся по воле вентиляции – редкое зрелище: на вершине стационарного древка тёмно-коричневого, единого с круглой лаконичной подставкой, в копьеобразной рамке – гербовый россиянский двуглавый бройлер табака. очень маленький и оттого напоминающий серебряного паучка в паутине.

судейские девочки вновь нам объясняют, как в суде сурово и непреклонно будут выбирать из нас присяжных, как работает столовая – ныне, к сожалению, не работающая, а вообще-то для нас, избранных, льготная… и анонсируют, что уже привезли подсудимого, уже начинается Процесс, сейчас небольшой перерыв – и пойдём в Процесс… перерыв, собственно, чтобы дописать наши данные в свои листы. выходим и хаотично размещаемся на вокзальных железных дуршлачных сидениях цвета «бордовый металлИк».

кандидаты послонялись по залу, повыглядывали в окна – с этой высоты вид интересный на окрестные белопанельные высоты… потом стали появляться новые люди на этаже, какие-то служебные прохожие. адвокатша, одетая в индийской манере в накидки с бахромами, говорила по мобильному негромко. пожилая чета за моей спиной беседовала со своим адвокатом, утро потихоньку переходит в день…

и мы, кандидаты-присяжные, присевшие-привставшие, готовы блюсти заветы, сообщённые нам судейскими девушками: не говорить с участниками процесса – а вдруг этот разговор у меня за спиной существенный? невольно прислушиваюсь, но кроме намерения деда оплатить услуги адвоката в ближайшее время, которым он делится-советуется со своей супругой, ничего интересного не слышно. дед намекает адвокату, который то подходит, то отходит – что он хочет ему вручить сумму, но адвокат тянет, а потом подводит деда к лестнице… единственно сюда ведущей – лифт только по чипам.

однако именно этот лифт и транспортирует нас вниз… после очередных напутствий в 506-м зале, куда мы вернулись не по зову девушек, а как-то стихийно и дружно – «мышка» сказала: «Ну что, идём в процесс?».

все поднялись, взяли поклажу, и стали выбираться из двух дверей по бокам зала… столпились у лифта. он вместительный, так что в две партии с двумя отдельно сопровождающими девушками кандидаты были доставлены в нужное место, на четвёртый этаж.

доходим недружной гурьбой от лифта до углового зала 408. пока всё кажется ситуативным, выборочным, словно на экскурсии: можно в один зал войти, можно в другой… и везде нас будут ждать судьбы подсудимых… над залами – электронные табло, на которых написана фамилия подсудимого, та самая, которой называется наш, именно наш Процесс, уголовное дело 23–79. конкурсное ощущение усилилось, когда мы прошли стеклянную клетку подсудимого, в которой он казался незаметным – и стали тесно усаживаться за новой оградой, подобной прежней, в 506-м, но в другой композиции зала, где окна напротив стола судьи (в 506-м их вообще нет, они в комнатке за судейской кафедрой). проходя аквариум обвиняемого, старались не заглядывать к нему, на территорию преступника. но сев – поглядывали. стекло придаёт зеленоватый нездоровый оттенок лицу подсудимого и усиливает ощущение чего-то потустороннего. будто и воздухом одним с преступником опасно дышать. за таким же стеклом сидел Ходорковский…

а преступник-то молод, совсем, двадцати ему нет. и хмур. и любопытство его к нам, таким многочисленным, хмурое: пришли как в зоопарк. а тут дело, тут Процесс. и ещё надо заслужить право в нём участвовать. поэтому поправляю на вишнёвой рубашке под серым пуловером галстучек свой тёмно-синий и сижу аккуратно, прямо, немного подавшись вперёд… откуда у меня такая законопослушность, ретивость, желание сотрудничать с судом – судить этого зеленоликого хмурого паренька в аквариуме? что-то из национальных особенностей великороссов, небось. прадед же – секретарь московской дворянской опеки… что-то сродни здешнему послушанию. или игровое любопытство, смешанное с ролевыми амбициями. ну, как же! надо победить в конкурсе… чтобы судить.

буянить на митингах, неделю назад орать и играть на яростном подвальном рок-концерте с кумачовым подбоем за сценой (Левый Фронт) – и вот такое вдруг преображение. как сказал бы мой сумасшедшенький дядя: «Ну, адьтист, Димулька, адьтист…».

судья говорит в микрофон, но звук распространяется неравномерно: то громче, то тише, появляется странный стереоэффект… очень похожий на покойного актёра Ромашина судья. приветствуя всю ораву присяжных, деликатно представился: Штумберг. (о, снова кафкианство, «Процесс»: фамилия судьи обязательно должна была немецкая прозвучать – именно так, неразборчиво, как во сне). зачитывает нам перечень мотивов, которые могут воспрепятствовать нашему участию в Процессе. всё в духе: «Не было ли в вашей жизни события, которое в негативную сторону изменило отношение к судебной системе?»…

а ведь было, но не считается, так как в другом ещё государстве: конец восьмидесятых и конец Эпохи, когда что-то молодое и недружелюбное к центру зашевелилось на окраинах Москвы. я бы сказал: предпринимательство. именно – предпринять что-то, способное принести то, чего не получишь обычным порядком. первоначальное накопление. и вот, однажды утром зимой мы обнаруживаем, что, как в сказке, у всех пропали часы, особенно взбудоражено я искал электронные с солнечной батареей (эта уникальная для СССР новинка была подарена бабушке японцами, писавшими с ней совместную книгу про сходство лапты и бейсбола). и пропала моя игра «Ну, погоди!», три или четыре компакт-кассеты. трагедия для школьника! и некоторые кольца мамины украли: залезшие в квартиру умудрились так незаметно всё похитить вчера, что мы спохватились лишь утром. вызвали милицию, недоверчивый следователь всё на меня глядел с осуждением заранее – мол, насмотрелся «Следствие ведут знатоки» да «Спрута», лезет с советами, а спёрли его же друзья, небось.

но на Жэку Стычкина и Дэна Голышева я не погрешил. как ни странно, наших домушников вскоре нашли, когда они ещё не всё распродали, но самых ценных колец не вернули. меня с мамой вызвали на Бутырскую улицу в новое, светлокирпичное здание, достали из шкафа пакет с кассетами – сказали гостеприимно, выбирай, какие твои. о, каков был соблазн взять и другие! вожделенный хэви мЕталл – там были группы Mad Max и Venom, которые я не слышал ни разу. первое название штриховкой, с вдохновением было нанесено явно фанатом-металлистом…

но суд начался только следующей зимой, следствие шло долго – банда оказалась с длинным шлейфом. нас пригласили в Бабушкинский райсуд, в рабочий-учебный день мы поехали с мамой далеко: метро, трамвай, пешком… будничность и утренняя вялость притупили интерес. однако в суде я нашёл интерес иного плана, пока ждали прибытия подсудимых, я общался в коридоре с видной брюнеткой, в длинном модном плечистом пальто, чёрном с красными вставками. я среднеклассник, а она высокая, красивая пэтэушница, глаза подкрашены. как выяснилось в ходе разговора – любимая главаря. она, конечно, не верила в то, что он вор – такой заботливый, честный, так её любит… вот же испытание! надо бы злиться на него, а я уже сочувственно утопаю в сюжете их романа: как ходили на ипподром, как угощал грилем, дарил шали и кольца, в кино водил.

да уж, неожиданность: кольца-то наши, поди. и так я её слушаю, и так даже за руку держу – ну, чтоб успокоить, что точно не подумаешь обо мне как о потерпевшем. да чёрт с ними, с вещичками – я хочу в эту взрослую жизнь окраин, хочу такую любить высокую, ласковую, верную! как курьер из одноимённого фильма хочу, в эти микрорайоны, на стычкинском скейте, где кипит жизнь, криминал и любовь! когда в коридоре следом за ментами появился её возлюбленный, коротышка-забулдыга, я ощутил почти как свой, её рывок телом, бёдрами, животом, душой к нему – но он, с руками за спиной, лишь подмигнул ей спортивно-ободряюще. красавица и убожество, сутулый одутловатый уркаганишка. я даже спросил: мол, как же, он такой маленький, а ты высокая. но любовь зла: она героически отвечала, что рост не помеха, главное не в этом…

нашу тёмнозелёную дверь они открыли вообще без усилий – типичный советский замок, ключ-ёлочка с одной бороздкой. воспоминания-показания из «обезьянника» выглядели вполне в духе «Знатоков», обидно было лишь, что наш дом шёл через запятую средь букв закона… ограбление нашей квартиры было венцом карьеры этой бабушкинской банды малолетних, возлюбленному жиганУ было едва за восемнадцать. заваривалась уже на окраинах столицы Постэпоха, капитализм, зависть к творческой и прочей интеллигенции ребят с рабочих окраин – потому-то наш дом и вызывал у них почти классовый азарт грабительской мести. это же всё чаще встречалось на улицах в неприятном приветствии: «Парень, дай двадцать копеек». давали слабину интеллигентики, я давал…

«Я не верю, что он мог, что он руководил, его оговорили!» – продолжала причитать красотка, и тушь поплыла на её глазах, которые я расцеловал бы, да не полагается. ведь для неё мальчик, просто мальчик я, потерпевший из элитного дома на Каретном. она лишь повторяла: «Мы виноваты перед вами, ну так мы всё отдадим, только бы не посадили надолго!..» денежных компенсаций нам выплатили с гулькин нос, любимые мамины кольца не вернули, а бабушкины часы эти необразованные придурки расплавили – решили, что солнечная батарея заряжается в непосредственной близости к огню, у газовой плиты плакало наше японское чудо техники.

посадили пятерых домушников ненадолго, и скоро выпустили по амнистии: криминальная революция подпитывала контрреволюцию и торжествовала. повод для разочарования в судебной системе, таким образом, в семье моей был, и не первый – до этого, «нагревший» нас тоже на хорошую сумму в начале восьмидесятых, дачный аферист сЮня встретился маме в центре и сбежал через Педкнигу на Камергерском, хотя официально он отбывал наказание в этот момент. а домушники после амнистии подались, уверен, в рэкет и бизнес, настало их время… мы попрощались с возлюбленной жигана за руку, я постарался вложить всю нежность в этот жест, но получилась забота-ободрение. выразили взаимное пожелание увидеться ещё, но я подумал – как это подло, она-то будет ждать своего героя-жигана. (да и какой я конкурент?)

коридоры и оснащение Бабушкинского суда сильно отличались от мосгорсудных в советскую, скромную сторону – там отделка под дерево, как в прачечной, запах сургуча и зимней одежды, а тут – духи, стекло и металл. духи присяжных бабушек…

как же приятно, наконец, погрузиться в эту бюрократичность, в эти формулировки, шаблоны – прикасающиеся к реальным судьбам!.. и сидит, внимает ещё не избранная присяжными гвардия граждан. состояние сонное и в то же время присутственное. в общем-то процедура эта, начальная – и есть пробуждение: присяжных и подсудимого, все должны ощутить не как потенциальные, а как реальные, в данный момент востребованные и активированные функции свои. судить и быть судимым…

переброска взглядами с застекольным пареньком носит тренировочный характер – никто не знает, в чём он обвиняется. это узнают только избранные присяжные. от оглашения мотивов-препятствий влиянию в Процесс, судья перешёл к персонам кандидатов в присяжные. как переспелые яблоки посыпались старики-старушки после того, как упомянуты были инвалидности, проблемы со здоровьем «могущие воспрепятствовать». да, кандидаты, увы: дальнейшую киношку вам не увидеть. все подошедшие к невысокой кафедре судьи, посовещавшись с защитой и обвинением, возвращаются назад. однако, им явно уже «не светит», не подмигивает дружественно здешняя Фемида.

в долгом сонном, но напряжённом молчании, пока судья, защита и обвинение читают у кафедры список и данные кандидатов – я возвращаюсь в эпизоды короткой ночи, из которой я сильно преображённым, галстучным пришёл в этот зал суда. да-да, нечто толстовское, из «Воскресенья» – только там буржуа вспоминали увеселения накануне, публичные дома, фартучки на бёдрах дореволюционных особ лёгкого поведения, а я…

с моей красавицей, ждавшей очень долго, как и я, этой минувшей в трудах праведных ночи. в подсвеченной только красным ночником полутьме – её светлые, впервые без туши мне явленные, близкие ресницы… отчаянная, нарастающая взаимная радость от повторяемого словно в понравившейся простейшей детской игре сближения. именно как детишки: просто нашли те самые различия друг у друга, которые стали источником и жажды, и её утоления, и повторения, и, наконец, наслаждения – по шажочку подкрадывавшегося и вдруг накинувшегося. дрожью сотрясающего основы нашего разновозрастного бытия, салютующего словами взаимного любования, временного утихания жажды…

свежее воспоминание вызывает улыбку – внутреннюю, но она просится наружу: с нею обнаружится явное моё несоответствие мероприятию. так близко за стеклом сидит подсудимый. сидят серьёзные пожилые кандидаты. а я тут со своими мыслещущениями, нежно шуршащими в сознании… внезапно, вслед за ФИО других кандидатов, вызвавших сомнения у защиты-обвинения, которые озвучивал им приватно у кафедры судья, прозвучали и мои знакомые, чеканные. поднимаюсь и протискиваюсь среди колен кандидатов.

насторожила моя самопровозглашённая должность – пресс-секретарь. а не растрезвоню ли я сей Процесс? но успокаивает (действительно с перманентно настороженным лицом) обвинительницу-брюнетку очкастую в синей форме, сам судья, а я лишь ему вторю, убеждаю-киваю: Институт проблем глобализации – это же так далеко от нашего Правосудия, это проблемы глобального значения, международного… «отмазался». с чувством маленькой победы возвращаюсь, сажусь и поправляю галстук, настраиваю его перпендикуляр. интересно, подсудимый запоминает наши фамилии? оглядывает…

поинтересовавшись по настоянию сторон обвинения и защиты, не служит ли кто-нибудь из присяжных на таможне, судья, наконец, зачитывает список прошедших кастинг. товарищ Чёрный почему-то не сомневается, что он в нём будет. изначально номер мой был как раз 12. так сказать, «проходное» место – явно заранее постарались девчата. если учесть, что кто-то отсеялся из предыдущих – шансы растут, но даже и без этого двенадцатый из двенадцати тоже неплохо. однако номер мне присвоили девятый, вот как список сократился. все попавшие в список встают, подходят к Вере, отдают свои бэджики кандидатов и получают взамен постоянные свои номерочки, садятся на соответствующие номерам зелёные стулья на длинной трибуне присяжных, стильно на спинках пронумерованные. в два ряда строй сидящих присяжных – напротив одного застеклённого подсудимого. такая диспозиция. как на расстреле. судья зачитывает наши обязанности и даёт первое задание: в комнате присяжных выбрать старосту.

встав дружно с новообретённых мест, присяжные, мы – отправились по мановению указавшей нам направление руки Веры в удобно находящуюся в стене за нашими спинами (когда сидим) комнату. о которой Вера и рассказывала: «Там чаёк будете пить, есть даже туалет, курилка»… комната с окном во всю длину, светлая и нервная. взбудораженные новыми ролями и пафосные, несмотря на обыденно-скомканные одеяния, все расселись по периметру стола, приглядываясь друг к другу, молча. посидели-помолчали так с минуту… потом приступили к делу, и недолго думая выбрали старостой меня. пенсионеры панически боятся ответственности – даже мужчины. у меня был лишь один конкурент, Борис Семёнович, но он сказал, что готов уступить дорогу молодости. теперь уже я на правах старосты командую выйти из комнаты. присяжные быстро справились с первым заданием: вся пенсионерская братия глядит на меня, как на начальника. судья, кажется, повеселел, хотя на его лице это отражается с трудом – наверное, думает, как же такой молодой присяжный сможет гонять старичков…

приступаем к делу. подсудимый Кириллов встаёт в аквариуме. ваша честь, наша честь – быстро представляются участники процесса, стороны. действующие лица. толстый, низенький, комичный (однако клоуном чтоб быть ему мешает бледность), морщинистый адвокат. здоровенный, плечистый и умеренно-пузатый отец подсудимого как соадвокат. в качестве обвинителей выступают родители… убитого Кирилловым одноклассника. вот и суть дела сразу. всё как обещали: только тяжкие преступления.

первая серия заканчивается, едва начавшись – наш «Ромашин» очень заботливо, обращаясь к нам, в основном, разъясняет суть работы присяжных, негромко. лица всех торжественны, лишь в аквариуме зеленовато спокоен сам Кириллов. Киллеров… именно он чаще всего притягивает мой взгляд, которому не прикажешь. белый свитер на голое тело, фигура ещё подростковая, но какая-то в ней каменность, как и в косых, словно у утёса чертах лица. и страшные чёрные глаза. именно потому что спокойные.

нам вскоре поступает команда вновь удалиться в свою комнату, я теперь как глава прайда быстро реагирую и с печальным пафосом (поскольку всех прохватила ответственность, на всех уже легла тень убийства) увожу череду пенсионеров и служащих. мы в комнате, кажущейся теперь спокойнее – курящие стремятся уединиться, для них немного отравиться дымом вроде как уже государственная обязанность, за святое дело, за справедливость… мы же пока разглядываем друг друга. странные пенсионерки и работающие женщины, несколько мужчин, но улыбчивый и философский вид лишь у Семёна Борисовича, не похож он на случайно сюда попавшего обывателя. листает специально для нас тут наваленные, как в какой-нибудь парикмахерской, журналы. он что-то знает – не по данному делу, но всё же. самые в бытовом плане инициативные присяжные включили пластмассовый чайник, надо же как-то провести время, пока из зала будут выходить действующие лица. кто-то переспрашивает обстоятельства дела, но в целом – просто собрание обывателей…

надымившись, к нам на чаёк вышли из курительно-туалетной комнаты учительницы, домохозяйки, бухгалтерши, – или кто они там? – не помню, хотя обязан как староста. самый молодой, но староста. почему-то я ощущал приятное волнение, когда этот «портфель» вручали – словно уже революция, и мы делим роли в правительстве. «отдадут, как миленькие отдадут!» – думал я об этой ничтожной, но всё же власти. они могли бы сидеть перед телевизорами этим утром и днём, не мучить свои уже недовольно урчащие без пищи и в предвкушении пустого чая желудки… впрочем, наша бесцельная ассамблея длится недолго – в комнату заглядывает неуместно развесёлая Вера:

– Как, вы ещё тут? Про вас совсем забыли, пошлИте, я вас проведу!

возможно, это традиционная шутка, как в «Процессе». Кириллова уже увели из аквариума, без него комната суда – как погасшая лампочка. и только высокий судья (высота его усиливает пафос театрального одеяния) что-то складывает на своём столе. глядит на нас исподлобья с симпатией, поверх очков и уже как бы поверх обязанностей, после урока.

– Ну что, уважаемые коллеги, всё поняли? От вас в вердикте требуется только чёткое решение, имело или не имело место преступное деяние.

воистину Ромашин. хороший судья…

воодушевлённые новой миссией, пенсионеры расходятся, а я устремляюсь пешим порядком туда же, куда десять лет назад – к Сокольникам мимо психбольницы, через Яузу по автомосту…

своей светлой музе проговариваюсь дома о тяжком впечатлении: глаза убийцы, не дают уснуть… реагирует она нежно и по-детски:

– Бедненький…

губы её небольшие, но полные… влекущие ощупать их тотчас своими губами, вкусные, как вся её доверчивая юность. но эти же слова возвращают меня к мысли о долге: уж коли встрял… да и интересно, в чём там дело.

День второй

приходят присяжные теперь сами в этот же 408-й зал – многие опаздывают, суд ждёт, ведь это суд присяжных. кто-то пока пьёт растворимый кофе, бодрится – домашний их быт пенсионный перенёсся сюда, привычки тоже шагнули. в сочетании со вставными челюстями этот псевдокофе даёт резиновый душок, но это для внутреннего пользования и для сидящих в непосредственной близости. внешний же, обманывающий и соблазнительный, запах совершенно натурального кофе – кстати. он создаёт уют, столь необходимый нашей присяжной части этого лентопротяжного механизма Мосгорсуда. гляжу из окна, на цилиндр, тянущий на себя всю конструкцию. за ним – трамвайные рельсы за оградой и… кладбище под деревьями. старенькие голубые металлические, крашеные крестики витые, на них снег лежит ещё.

да-с: символично-то как! вот суд, из нашей кубической части в цилиндрическую, только для судей открытую, идут лентой в бумажном виде судьбы подсудимых, дальше за цилиндром трамвайные рельсы, символический механизм казни, и – кладбище. мне уютно у этого окна, приземлил свой дипломатообразный сумец на подоконник, присяжные глядят, говорят меж собой… да, на старосту я не похож, хоть и вырядился снова в джемпер с галстуком. так, студент какой-то у окошка, неприкаянный йозЭфка… наконец, из наших закулис выводит народных судей толстопопая Вера (сегодня к поясу у неё приторочена маленькая игрушечка, медвежонок-брелок для мобильного).

ряд присяжных выстроен напротив сидящих ближе к нам в профиль супругов Хореевых, свидетелей и обвинителей, и сидящего точно напротив нас, к нам лицом в аквариуме Киллерова. предчувствующий длительность процесса Штумберг, сидя, по-деловому спокойно даёт слово свидетелям обвинения, то есть им самим сперва. родители убитого рассказывают, что произошло, как они узнали. мама начинает, Елена Леонидовна… мама с папой похожи – полные, невысокие, темноволосые жители наукограда Зеленограда, средних лет. город, словно самим Корбюзье спроектированный, с площадью Юности, зданиями точно из «Приключений Электроника», расположенными близ этой площади амфитеатром, грядами прекрасного далёка… и вот в нём, построенном для коммунизма, для будущих счастливых поколений Зеленограде, Илья зарезал Илью, одноклассника из 9 «б».

под новый 2004-й год, 23 декабря, во вторник, худенький Илья Хореев болеет, в школу не ходил с начала недели: что-то вирусное или бронхит. просил маму остаться в этот день, но у неё экзамен в музыкальной школе, она преподаватель. в её комнате – торжественная, масштабная арфа изогнулась. приготовила сыну обед и ушла принимать экзамен. но ко второму, к котлетам Илья так и не приступил.

мать дальше рассказывать слёзы не пускают, продолжает отец. в 20:05 ему на кафедру военного вуза позвонили соседи: «С Илюшей беда». думал, обострение болезни, бронхита или если вирус, скорая увезла…

– Что случилось?

– Самое страшное.

какое убийство и ограбление может быть в их скромной квартире? больше всего отец испугался за арфу жены – действительно бесценную. но украли его ноутбук и семейные деньги. только в 22:10 вернулась с экзамена Елена Леонидовна. ей не говорили до последнего момента, пока не пришла на свой этаж и не увидела там милицию, шокированных зевак с других этажей. её увели соседи к себе на кухню, не пускали к двери, а она думала, что ещё можно помочь… после следственных действий убитого тихо вынесли, родители увидели лишь раскрытый, так и не застеленный после ночлега диван, пропитавшийся кровью. отец пытался убрать, вытереть тряпкой к приходу матери пол в комнате сына, но диван продолжал истекать кровью…

Киллеров спокойно слушает из аквариума – кажется, даже с тихим удовлетворением, иногда про себя что-то добавляя. взгляд заносчиво-неприступен, как недоступен он сам за зеленящим его стеклом. всё в том же белом свитере, белый – цвет невиновности. в зале сидит и его мать, левее нас, со зрителями, одноклассницами. наверняка свитер – её вклад в процесс, незамысловатая стратегия. это её остро-усечённые нервные скулы и узко посаженные глаза перекочевали под чёрные волосы Киллерова, только и глаза стали чёрными. у матери глаза серые и волосы русо-рыжие, крашеные, правда. в сыне всё негативное сгустилось. вспомнишь тут Ломброзо…

отец убитого Ильи говорит, что окровавленный диван они, конечно, выбросили. и купили точно такой же, так что для следственного эксперимента всё готово. но нужен ли он будет?

эх, Зеленоград-Зеленоград! бывший советский, бывший наукоград – в том самом 2003-м, осенью мы проводили первый митинг двухдневного марша «Антикапитализм», на площади Юности. словно пытались разбудить в этом городе-проекте его назначение – в людях. но тут иные шли процессы, иные фильмы по ТВ, иные компьютерные игры, да и институты градообразующие поутихли – новое время, преображая людей, тикало…

может, Киллеров проходил мимо митинга, видел похороны капитализма – покрытую американским флагом коробку из-под холодильника, которую ударно и неистово растоптали, а флаг разорвали и подожгли. символическое насилие – нет, это не для настоящих мужчин. они-то ближе как раз к капитализму. как этот упитанный вепрь, излучающий благополучие, батя подсудимого. и адвокат-то полный, но эта сидящая рядом с ним глыба перекрывает всё пространство. с первого дня я заметил его неуместные улыбки, ободряющие сына мимические сигналы – для бати явно недоразумение то, что сын в аквариуме Мосгорсуда. ведь он живёт в стране, где всё продаётся.

наша присяжная команда удалилась в свою закулису. на этот раз значительная часть женщин покаянно пошла курить – после такого рассказа и некурящий закурит. а меня окно вовлекает в разговор, изучение композиции, кажется на миг, что мы в самолёте почему-то. видимо, механизм Мосгорсуда сделал резкий рывок своей ленты судеб и ужасов.

сегодня нас выпустили быстро, всем действующим лицам тоже хватило, все распущены по домам, а кто и по КПЗ. на этот раз я – к метро и скорее домой, похолодало.

День третий

долго везут Киллерова: снегу навалило, пробки. присяжные собрались, уже час общаются, пересмотрели все журналы. вот и мы, оказавшись на чёрно-кожаном диване рядом с Борисом Семёновичем, смотрим в журнал «Власть», где на развороте фотография с «Русского марша» – молодые мужики несут транспарант «Русские идут», идут и несут. седой, но не старый Борис Семёнович с мудрой еврейской ухмылкой говорит:

– Вот до чего власть докатилась, только это у них и осталось.

само собой, он не рад русскому фашизму. минут за десять разговора мы доходим до Путина, в глазах собеседника искренняя ненависть к нему, как к насекомому. немудрено: ведь Борис стоял у истоков демократии, знаком с Ходорковским, Кохом, Алекперовым. вот свезло-то мне: скучным время ожидания автозака явно не будет. заметив мой интерес, Борис Семёнович на своём еврейском, слегка выпуклом голубом глазу клянётся, что более делового и целеустремлённого человека, нежели Ходорковский, не встречал.

– Они дома у меня как-то сидели, олигархи наши, и прямо оттуда, с дивана ворочали миллионами. «Ты мне дизель дашь?» – Алекперов кому-то по мобильному звонил, уточнял. Ходорковский давал. Дизель – это значит состав с цистернами, сколько там баррелей нефти умещается – и сосчитать трудно…

счастье улыбается на лице Бориса, он сопричастен бизнесу, времени своему: и на его диване подержались секунду цистерны, обильно облитые чёрным золотом. редкого человека я тут встретил – не просто либеральная интеллигенция, а с бизнес-уклоном. он разговорчив весьма: уже про жену-банкиршу рассказывает, показывает её фотографию в кошельке. непримечательная кареглазая толстуха, в цветах фотографии что-то сиренево-пёстрое из девяностых. это вторая жена, а от первого брака уже дочь, как я возрастом, но она учится в США, математик и компьютерщица, считать приданое мужа умеет, за такого лоха замуж не пойдёт (добавляю я про себя). у нынешней жены тоже дети от первого брака, вместе воспитывают. помогал жене проводить аудит: один друг-олигарх попросил, армянин. так через день аудита он ему и говорит, другу: нет у тебя банка, точнее, не твой это уже банк. там сидят, рассказала жена, одни чёрные, соплеменники хозяина, и всё в оффшоры переводят…

странный национализм у неодобрившего «Русский марш». он словно прочёл мой вопрос в глазах и вернулся к теме: ничего же у них не получится, у оппозиции, лидеров умных нет, таких, как Ходорковский, например. его ж не зря посадили, ещё и активы все увели, экспроприаторы хреновы… жена Бориса тот банк так проаудировала, что сама там стала банкиршей – без стрельбы обошлось, друг выгнал соплеменников. теперь на Павелецкой она царствует. Борис с особым аппетитом, почти с причмокиванием произносит «банк» – после «к» лёгкий удовлетворённый выдох. это слово его поколения, на эти банки и поделили «единый могучий».

– Ходорковский знаете, как работал? Я был в этот момент в его кабинете. Проводит селекторное совещание, и все говорят только о том, что отклоняется от планов, о негативном, убытках, проблемах. Он сразу даёт указания. О хорошем не говорят, только решение проблем. Всё занимает пять минут – и система работает после этого неделю. Таких парней и в США мало, такого человека засадили эти чекисты, ничтожества!

я тут кладу информацию в масть Борису, насчёт того, что работаю в ИПРОГе с бывшим сотрудником ЮКОСа, с моим бородатым шефом-ровесником. Борис Семёнович и на меня глядит с прежней счастливой улыбкой, не лишённой отчасти и недоверия, с каким разглядывал он журнальную фотографию: что, мол, получится у вас без его, Ходорковского, денег?

– А вот лукойловские ребята, я вам скажу, это другой стиль работы. Во-первых, вокруг Алекперова только свои, чёрные. И ни одной юбки не пропускают, секретарши там такие, каких и на подиумах не увидишь! Но ребята с криминальными наклонностями, запросто убирают, кого захотят, всё и всех покупают.

– Но и вовремя пошли в фарватере Путина.

– А вы бы как поступили, имея столько нефти? Они своего не упустят – ни баб, ни триллионов. Чёрные в этом похитрее нашего брата. Ходорковский-то на принцип пошёл, я его уважаю за это. Уважаю, но не понимаю – имея столько…

привезли, наконец, подсудимого, нас зовёт в зал Вера (усталая почему-то – наверное, по сексемейным, ночным причинам). сегодня выступают свидетели – учительница, ученики. расположение трибуны свидетелей такое, что адвокат и папа подсудимого вынуждены вполоборота слушать – всё для нас, свидетели вещают напротив нас. и ещё Киллерову хорошо видно свидетелей через торец своего аквариума.

учительница вспоминает, что Киллеров осенью 2003-го пришёл в девятый класс наголо обритым – очень его тянула к себе блатная романтика. до этого ещё закрепил за собой кличку Зэк, а теперь стал – Адвокат. что-то сломалось в семье у него: там причина, там. гляжу на худую, глубоко уязвлённую, иссушенную обидой мать, с которой он остался жить после развода родителей, потом – на туго налитого жизнерадостного папашу, и всё понимаю. работник таможни – вот почему при отборе присяжных этот фактор всплыл, боялись фона субординации, он там, видимо, немалая шишка. а таможня всегда была золотым дном, да по нему и видно. раскормленный государственный братэлло, силовик. цветёт и никаких намёков на раскаяние за сына не выражает. сауны, девки – привычный отдых таможни, не деньгами, так удовольствиями взимающей с буржуазии свой налог на ввоз.

осенью начал учиться Киллеров жёстким, суровым, говорит молодая учительница. блатным лексиконом и настроением стал вовлекать в свою орбиту одноклассников. как и во всякой мрачной истории, должен быть свой Иуда, он и тут имелся – Андрей Кунаков. после убийства Хореева его непрочная психика стала давать больше сбоев, и его от греха и разговоров, перевели в восьмую школу для детей с девиантным поведением. а ведь именно он был мостком между двумя Ильями. часто заходил к Хорееву, знал, когда он дома один, но времени проводил больше с Киллеровым. в январе, после убийства, написал записку Александру Константинову из параллельного «а»-класса: «Зэк готовит акцию против Белого». Белый – Ваня Зятельников. а Зэк был уже действительно зэком – в СИЗО-5. и оттуда продолжал держать Кунакова за нервы, писать ему…

Ольга Николаевна, учительница, сдерживает слезу. два Ильи были разными: Хореев мягкий, неконфликтный, отзывчивый, нравился одноклассницам, иначе они б не ходили на каждое заседание суда, в учебное время. звали Илью Винни-Пухом за доброту и мягкость. гляжу на них – полные и стройные студентки они теперь. вся эта история в них запала глубоко, по глазам видно, на аквариум не глядят. Киллеров культивировал силу и криминальность. из аквариума смотрит на учительницу и на нас снова, с удовлетворением: правильно классная руководительница рассказывает. учился неплохо, но с восьмого класса начались проблемы – свой, пока только внутренний, блатной мир перекрыл учебные задачи…

беглый от заострившейся мамы батя ему подарил компьютер – играй, мол, сынок. любил стрелялки и прочий террор вроде «Куэйка» первого и второго, где хлещет кровь из жертв… бывало, вместе и играли, во время визитов воскресного папаши и бегств на эти часы нервной Татьяны Ивановны. а потом батя подарил ещё и дедовский кортик – он же родом из ВМФ, уже династия… Киллеров так полюбил кортик, что спрятал его в морозильник. мужской предмет в мамином холодильнике. хвастался в школе своим оружием, всегда носил с собой.

развелись родители убийцы на рубеже злосчастных девяносто третьего и девяносто четвёртого – по версии таможенника. мать сейчас его поправлять не будет: работа на впечатление присяжных. чтоб не думали о прямом влиянии развода именно в роковом две тысячи третьем. десять лет спустя, уже старшие классы – если правда, то это не улучшает, а лишь усугубляет климат. меня и самого отец оставил с мамой во втором классе, зимой – трусливо, открыткой, но боль ампутации ощутил я сильно-пресильно позже… и прорастает из безотцовщины мстительность и жестокость ко всему, более благополучному миру – не сразу… а как раз через десять лет, на допинге буйных гормонов и подростковых конкуренций. помню-помню, как мечтал я о сэнсэе, чтоб когда начну на карате ходить – не только приёмам, а и всему научил, всей стратегии жизненной… у Киллерова с этим было всё же лучше – отец именно этому и учил, всем морпеховским прямым премудростям, не давать спуску, бить первым, вычислять врага. нет, соадвокат-батя всего-то не расскажет, воспользуется правом не свидетельствовать на себя и близких – однако стрелялки и кинжалки из досуга уже не выкинешь.

развод грянул посреди периода криминального передела, лейтенант Кириллов после увольнения из Муромского училища связи, в девяносто втором, даже прописаться в квартире жены не успел – полетел к радостям отверзнутого во всю ширь капитализма. осунулась жена, остервенела, а он раздобрел на таможенных пошлинах… как смело рисуют супруги друг на друге, редко сознавая себя художниками по кожным мольбертам!.. и вот, язык годов развода, эта, казавшаяся внешней и утихшей, романтика криминала – хлынула спустя десять лет в угловатую, лобастую голову сына. через батю, но не только – хотелось поставить себя в классе, восьмой ведь самый важный, всё по-новому, расхватывают взрослые роли, басят ломающимися голосами, хвастаются форматирующимися под взрослость телесами, бицепсами…

и холодное оружие, как тот незамысловатый символ уже увеличенной и боеготовой фалличности – всё чаще лезет на обозрение. а девушки всё больше – с Хореевым, с Винни-Пухом, он неформальный лидер класса, душа компаний. остроумен, изобретателен. и даже имя одно на двоих – или ты, или я.

«Я б его всё равно убил, потому что он обзывал кастратом» – услышали двадцать четвёртого в классе. скрывать не пытался, наоборот, гордился, что победил окончательно… учительнице такое услышать в своём классе – Ольге Николаевне, конечно, тоже подарок.

и нашу классную в восьмом «А» классе звали Ольгой, невысокую, кудрявую кавказско-утончённую Ионову. Ольга Владимировна, сутуленькая, но весьма привлекательная, горбоносая и голубоглазая, с едва видными усиками – всегда сидела за своим светлодревесным, под стать высветленным кудряшкам столом, и проверяла журнал, пока мы несли обязанности дежурных после уроков. веники, тряпочки и пыльно-меловая губка для доски, скучный запах детского пота, словно бы в голубые стены въевшегося, и выманивающий вид Калининского проспекта, наискось за окном, где зелёный роддом. да, и в нашей школе перестройка постреливала, но ранила, не убивала. а тут, в Зеленограде – всё в тех же школьных запахах гормональный пульс посильнее бился ненавистью, рукоять кортика прогревалась после морозильника…

в девяносто первой нашей школе на заре перестройки появилась новая директриса, лет не более сорока – даже имя её было в духе новых названий, Диана Александровна. что-то эстрадное и в то же время официальное – на работу ходила исключительно в костюмах, женских, с длинными юбками и всевозможными тонкими галстучками или жабо меж двубортных пиджаков, чаще синих. ей радовались, как Горбачёву: молодость, перемены. требовала и от комсомольцев ношения галстуков: «Я вас очень прошу, ребята, приказывать не могу». причёски носила взбитые и вздыбленные, в духе лимитчиц высокого полёта. искусственно завитые волосы ни собственной формы, ни цвета, казалось, никогда не имели: классический мочалкин блюз. в школу с собой привела трёх мужиков – физрука, историка и военрука. кто был любовником полной и влажноглазой Дианы (а, может, и все сразу) – школа так и не догадалась. усатый и колченогий физрук – бывший мент, очкастый и, хоть тощий, но брутальный историк Сервал из комсомольцев, а военрук – военного, как ни странно, происхождения, майор. в школу приходил исключительно в форме, даже если оставался в рубашке – и на ней обязательно были погоны. похожий на кулацкого, раскормленного, но не без мышц и клыков порося.

попав, как и сама Диана, с периферии в столь рафинированную, центровую школу, где интеллигент на интеллигенте и Арбат в двух шагах, военрук принялся воспитывать сопляков-старшеклассников в солдафонской манере. врывался в мужские туалеты, выгонял оттуда ватаги курильщиков, заставлял отжиматься прямо на дубовом паркете перед туалетами – чтоб вся школа знала новую метлу (Диана очень походила на метёлку). где-то антиалкогольная компания, а тут антитабачная. тут же завязывал разговоры с доходягами, подлавливая «на слабо» – мол, и куришь-то, небось, на мамины или папины, а свои зарабатывать не пробовал. профессорские, музыкантские и дипломатические сынки клюнули на такую педагогику: на своих уроках НВП военрук не только давал им надолго в руки учебный «калаш», но и предлагал начинать жить взрослой жизнью, зарабатывать свои рубли. как? да хоть вагоны разгружать – по военной линии есть знакомые, устроят.

у Евтушенко Москва-Товарная студентов трудоустраивала, а тут уже и старшеклассников: холодными осенними вечерами разгружали товарняки на Павелецком. и как-то раз позвал их, сжалившись, военрук греться в школу – мол, ключ имеется, и погреемся не только батареями. это вам не курить на халяву, тут уж боевые сто грамм коньячку заработали… всё на том же «слабо» замотивированные настоящие мужчины поехали в 91-ю, боясь казаться друг другу сопляками и поэтому отказываясь ехать домой. там приняли из школьных гранёных по сто грамм, а потом военрук, на очередное «слабо», а точнее уже просто пытаясь наградить сверх меры за мужество и доблесть грузчиков – позвал пострелять в подвальный тир. властью и ключами кичился – в глазах таких новобранцев самооценка растёт как на дрожжах. ну и коньяку хватанул побольше прочих на правах старшего.

стрельба по бумажным мишеням быстро надоела, и озверевший краснощёкий военрук предложил поиграть в настоящую войнушку, с настоящими мелкашками. сафари в школьных коридорах продолжило внеплановые стрельбища в тире. пьяный хрюндель носился и палил, а протрезвевшие от ужаса старшеклассники, и не думая отстреливаться, убегали кто куда. но одному, миловидному кудрявенькому Пышкину, всё же досталось в лёгкое навылет: на лестнице осел. и военрук тотчас протрезвел – более того, блюдя им самим преподаваемые соплякам столичным законы чести, дошёл до ближайшего постового на Калининском, пока одноклассники раненного вызывали «скорую». розовый от коньячных паров и беготни хрюндель сдался в руки правосудия. Пышкина с трудом спасли врачи, он долго лежал в больнице, о вопиющем рецидиве солдафонщины, тоталитаризма и самоуправства писали газеты, благо много родителей учеников 91-й работали в прессе.

возвращение стрелянного стало весенним праздником: высыпала вся школа, а Пышкин нетвёрдо шёл с медсесетрой, с которой уже и свадьбу наметили, так у них всё сложилось там замечательно. Диану уволили быстро, военрука ненадолго посадили и быстро забыли – НВП пришлось вести то физикам, то историкам. а вскоре и предмет отменили: окончательный этап разрядки наступил, дружба-жвачка, и с военным романтизмом, одного лишь меня манящим, смотрели на нас со стен класса НВП плакаты об атомной войне. я даже забывал, на каком уроке нахожусь, любуясь этими матово-зеленоватыми картинами наступления апокалипсиса. заглядывался на чёрных пятнистых коров и бурёнок, безмятежно жующих травку вдали от города, откуда крадётся к ним уже лилово-серый термоядерный гриб и его испепеляющая волна… их травоядное спокойствие и медлительность подчёркивали непоправимость содеянного человечеством. большой апокалипсис политики вроде отменили, но маленький – всё же пришёл. долго ещё, до летнего ремонта мы проводили свои баллистические экспертизы по следам пуль на зелёных стенах третьего и голубых четвёртого этажа.

ровно двадцать лет прошло.

…мы снова в комнате присяжных. молчание, курение, чай… никто не решается заговорить. а если и говорить, то на другие темы. Борис Семёнович о криминализированности молодёжи начал мне негромко набалтывать что-то на ухо, но у меня не идёт, сама упорно простраивается линия конфликта тёзок. друг олигархов объясняет, чем выгодны его новейшие одноразовые шприцы, которые он пытается сделать в РФ обязательными – саоуничтожающиеся, чтобы врачи не могли использовать как многоразовые. ищет инвестиции под проект, но сейчас ни Алекперов не заинтересовался, ни Ходороковского нет на свободе, а мне как молодому пиарщику должно быть интересно. отнекиваюсь: не пиарщик, пресс-секретарь института антиглобалистской направленности, это другая работа, которая бизнес, скорее, выставляет в критическом свете…

– Но вы же не с этими, которые за всё отнять и поделить снова?

зачем дельца-хитреца расстраивать? некогда тут дискутировать, не буду разоблачаться перед одноразовым соприсяжником… и как-то это всё отодвинулось нахлынувшей в зале суда информацией. не для протокола, не для решения даже, пытаюсь понять, из чего тут выросло убийство – да, конфликт, но у кого и когда их не бывало? откуда взялось заострение конфликта кортиком?

или это та самая случайность, когда слова и словесные же намерения вдруг вплощаются как доказательство силы?.. собственный опыт – подскажи! разве что в лесу возле участков нами ухаживаемых девиц шарк-жварк по собственной коже каким-то садовым инвентарём в ожидании Светы из «Рассвета» – нет, даже себя не поранил бы. так – белые по загару полосы демонстративного устрашения, близости суицида как инобытия соития – ещё очень далёкого… нет, ничего там не было похожего!

после самого молчаливого дня в комнате присяжных – шли очень быстро по домам да по снегам.

День четвёртый и побег

огромный папаша Киллерова подвигает свой торс у столика адвокатуры, пропуская меня в зал, проговаривая негромко и уважительно «староста». да, это моё временное звание. говорят, присяжных иногда пытаются подкупить – и этот как раз в состоянии, и мне бы сейчас не помешали лишние мани… но не пытался и не попытается – в глазах у нас барьер.

видимо, атмосферное давление сильное. и сегодня как раз – выступать Киллерову и нам смотреть вещдоки. но сперва одноклассницы выступают, рассказывают, как хорошо играли в школьном спортзале на секции в бадминтон с Хореевым, какой он был отзывчивый. но в компьютерные игры тоже любил резаться – да, ключевое слово, – на этом и имелись точки пересечения с другим Ильёй. менялись дисками-играми. к себе Киллеров не водил, а у Хореева часто бывали многие из класса – душа компаний, гостеприимен. как-то всё слишком однозначно – неужели так «округляет» всех гибель?

одноклассницы тоже с глазами на мокром месте, но одна, сама отважная, никаких слёз не допускала, отвечая на вопросы судьи – так презрительно, показательно не смотрела в сторону Киллерова, а он буравил её глазами, что ощущался почти бой, и моральная победа её, а значит и убитого – нет, сомнений в деянии быть тут не может.

вдруг, посреди выступления стройной одноклассницы, из двери, что между торцевым окном и аквариумом, выводят транзитного зэка в наручниках. так уж устроен Мосгорсуд – но это сбивающий с толку момент, который суд не может предотвратить. и как специально, транзитный, шагающий с конвоем к входной двери зала зэк оказывается сокамерником Киллерова – невысокий, явно рецидивист с озорным морщинистым прищуром. мгновенно понимает обстановку и успевает вбросить в атмосферу суда: «Уважаемые присяжные, я, как узнавший подсудимого в камере, заявляю что он очень ответственный, аккуратный человек, хороший товарищ, и не может быть виновен!»

«Ромашин» глядит поверх очков на это явление безрадостно, а едва дверь за конвоирами и зэком закрывается, продолжает вести Процесс, словно ничего и не было – видимо, чтобы протокол не портить. стенографист уже знает, что делать в таком случае – и это вина судебного механизма, конечно, незапланированное, но явное же воздействие на присяжных.

пора нашим несерьёзным девочкам показывать вещдоки… все наши присяжные дамы попривставали с мест, заглядывая в тома дела, глядя на фотографии убитого. да, Хореев похож и на отца, и на мать – только худой, недооформленный. особенно когда убитый.

хоть сегодня наши дурочки-кураторши догадались не надевать брелочки на запястья – а то с вещдоками рядом смотрелись бы гротескно.

в чём хранят современные вещдоки следователи? правильно: в пакетиках-майках Рамстора… явленный из пакета кортик – орудие убийства, от которого наотрез отказывается Киллеров, кортик красив. на рукоятке – Кремль, символ ещё того, прежнего государства и его боевой славы. длинный клинок, обоюдоострая заточка. Кремль и якорь там – такие, что хочется служить этому, кратко, но красочно означенному государству, продолжать флотскую традицию…

батя-адвокат пояснил, что кортик отдаётся по окончании службы – как символ боевой традиции, и у него он вовсе не собственный, а от отца. пытался запутать? (номер-то легко проверить) отчего бы не признать, что это тот самый кортик, который делал оставленного им сына мужественнее – до криминального гонора?

пушистая в душе, а не на брелке сегодня, наша кураторша Вера с прежним запанибратством говорит: «может, ограничимся просмотром фотографий срезов кожи с мест нанесённых ударов?» пугливые наши бабушки кивают. смотреть на саму кожу, имеющуюся в вещдоках – отказываются. оказывается, судмедэкспертиза делает такие локальные «изъятия» с тела чтобы определить калибр поражающего оружия. но даже по фотографиям видно, что это кортик – удары нанесены не очень глубокие, но обоюдоострый клинок узнаваем. последовательно, каждому присяжному передают папки с помещёнными в обычные файлы фотографиями. там же – мелькает лицо убитого, специально не запечатлённое…

агнец, ослабленный болезнью, убитый исподтишка и быстро. Киллеров наставивает (кто из адвокатов, – отец или бледный клоун, – подсказал такую бердовую версию?), что бил, но не кртиком, а перочинным ножом и не глубоко… признание в убийстве имеется таким образом.

бил не чтобы убить? двадцать семь раз? перочинным ножиком «Виктор и Нож»…

картина по простоте своей и ясная, и ужасная, никаких аффективно доминирующих, понятных нам, присяжным, взрослым, мотивов – только медленный переход количества в качество. просто враждовали, как свихнувшийся на этом Конаков говорил со слов многих, – Киллеров давно готовил «акцию», то есть носил с собой кротик, чтобы отомстить любимцу класса за слова прицеленные ниже пояса.

бывал у него дома не раз, на кухню заваливались весёлой, случайной компанией – отец и мать Хореева помнят. видел нормальную, полночАшную семью с полноватыми родителями и худым тёзкой: батя пишет свои военно-исторические труды на ноутбуке, мама Ильи арфистка, учит детей музыке, сын – имеет игровой компьютер в маленькой, ближайшей к входой двери комнате. завидная комплектация. схема-место убийства выстраивается неизбежно: вход, справа – детская, потом справа же второй комнатой – кабинет отца, слева гостиная с арфой, справа кухня.

они так и в день убийства завалились сперва гурьбой человек в пять, даже на обеденной кухне посидели, вроде как зашли проведать заболевшего однокассника. а потом оба Ильи остались доиграть в компьютерную игру в комнате, где болел Илья Хореев…

и снова игра, пока лишь игра Илья версус Илья – или ты, или я.

мальчики и девочки пошли дальше путешествовать в мире недавно открывшихся им лестничных клеток, где откуда-то берутся и банки коктейлей или пива, и гитары, и сигареты. импровизация микрорайонной жизни, предсказуемый досуг. и только Киллеров знал, что будет дальше.

покашливающий гостеприимный Илья, которого оторвали от обеда – в спешке приёма одноклассников не заметил, кто остался. а Кунаков ждал в коридоре, он знал, что будет вскоре. Киллеров обыграл в «Игре с огнём» подзаторможенного болезнью Хореева, оказался у него за спиной и в спину же нанёс первый удар. не осмелился видеть глаза…

бил с трусливой поспешностью и удивлением податливости тощего тела врага, бил чтобы не оставалось сомнений, чтобы не смотрел и не думал этот… тёзка… бывший. бил отцовским кортиком – в благополучие чужой семьи, за своё одиночество при матери, за все эти арфы и кухни, где пахнет благополучием и семейной укомплектованностью, колол во имя бандитского будущего своего. игровые кровавые состояния закончились, начались настоящие.

не вытерев окровавленных рук, пошёл с опешившим Кунаковым в комнату отца, пошарил по ящикам, нашёл пятьсот рублей, выдернул из розетки питание ноутбука, сгрёб и поскорее оставил место преступления. Кунаков убежал первым, а Киллеров выдерживал темп своего давнего замысла – ведь он сильнее, и он не кастрат, он как раз мужчина, что и доказал сейчас. просто доказательство не обнаружено ещё…

прошёл настороженного поспешным бегством Кунакова лифтёра, пронёс ноутбук за пазухой. и пошёл в соседний подъезд, где та же компания покуривала обычно.

подсел на ступеньки, пока тренчали «Сплин», и сказал в паузе «Я замочил Хореева». никто не придал значения словам – шутка… дали закурить, не удивились откуда-то взявшимся деньгам, когда Киллеров предложил сбегать за чипсами и газировкой. посидели ещё, попили и похрустели.

а потом Зятельников, улизнув с лестницы, всё же догадался проверить: может, не шутил Киллеров? поглядел с улицы – свет в квартире Хореевых горит, позвонил – никто трубку не берёт. так и запустилась паника…

тем временем будущее, которое Киллеров так долго готовил, уже открывало свои ночные объятия ему и Кунакову. он вызвонил по домашнему телефону и вытащил подельника во двор: что будем делать с ноутбуком и кортиком? психующий на морозе Кунаков согласен на всё, идти куда угодно, лишь бы самому не быть пырнутым кортиком.

но от орудия убийства надо избавиться – кортик летит банально в неглубокую решётку водостока возле железнодорожной станции, где и найден по горячим следам. там же у братка-скупщика в чёрном джипе добывают ещё пятьсот рублей за ноутбук, покупают блок «Винстон-лайтс» – предел мечтаний…

долго курят, но страх и паника у Кунакова не проходят, а усиливаются.

всё это казалось игрой, но стало явью.

Киллеров – став мужчиной за 27 ударов, домой пришёл ещё сынком. не догадался скрыть забрызганную кровью Хореева одежду с американскими героями комиксов на груди, так жаждавшими именно этого дополнения – банально положил её в стиральную машину. мать, перебирая бельё, увидела и спрятала сама…

на компьютере Хореева так и остался приговор «Вы убиты» – той, проигранной им Киллерову игры вдвоём.

отец, сохраняя рацио, говорит суду – в ноутбуке – бесценный для него экземпляр неизданных военно-исторических трудов. следователи мгновенно, по признаниям самого Киллерова и Кунакова находят и братка-скупщика, и ноутбук. в нём, сообщает отец, так и остался установочный диск кровавой игрушки «Джади акэдеми». вот, собственно, ради чего – что доказать надо было и благополучному дому, и этому ноутбуку в кабинете умного отца доброго соперника…

нет, глаза его нисколько не раскаиваются – глядим на подзеленённого стеклом Киллерова, и ничего не понимаем. все присяжные уже имеют ответ на главный вопрос – деяние имело место, он сам его и признал косвенно, «перочинно». но глаза спокойны, в движениях зачаточная братковость – понравилось чувствовать на клинке обмякшее тело врага, брезгливо его спихивать с кортика.

убивал без сомнений, хоть и трусливо начал, и продолжит при случае – открыто глядит на присяжных, не таится, вот в чём тут самый главный вопрос. он чувствует себя сильнее суда. потому что знает – смерть за смерть ему не полагается, был мал в момент совершения убийства.

а не запоминает ли он нас?

да, семейный разрыв, развод, дискомфорт толкнули его искать признания и героизма вот в этом – в оскаленной кортиком и карающей любимца класса отверженности. чтобы придти на следующий день, а школа вся зашушукала, чтобы глядели в священном ужасе – он же смог, он проткнул и выпустил в воздух «душу класса»…

нет, он меня как старосту всё же пересилил.

я сложил с себя полномочия, не осилил. по телефону, той самой Вере сказал, что обязан в Киев ехать. как, чем и зачем мне судить явного рецидивиста? поняв, что писяжные единодушны в последний раз «за кулисами», я воспользовался приглашением киевлян на учредительную конференцию Организации марксистов – доказал суду, что это моя профессиональная обязанность, и меня заменил в этой роли Борис Семёнович.

нераскаянные мрачные глаза юного убийцы победили меня, вожака присяжных. это категорчески неверно и позорно, но…

но я сбежал от необъяснимости в Киев. я струсил, не выдержал очной ставки с проигранным нами поколением.

возможно, помимо, поверх множества повествовательных моих постскриптум слов ей на кухне за зелёно-грейпфрутовым чаем, это бегство, эту слабину почувствовала и моя светлая муза. и вскоре, в Афинах уже оставила меня, в мае. углубилась в себя, в лето, в леса…

Киллерову дали шесть лет колонии, максимум. это горделиво доложил мне Борис Семёнович, праздно звонивший через месяц.

P. S

Восток-2(018)

собрать из двух неходовых велосипедов один ходовой – наверное, не так сложно. подходящее занятие для интеллигента – выйти на солнышко, взять разводной ключ, «молотом – да по цепям, по цепям!», как учил товарищ Журбин в однофамильном романе Всеволода Кочетова. на шинах тем более – Made in USSR написано, и некоторые в прекрасном состоянии. надо только камеру с переднего колеса купленного в девяностых у рок-коллеги Минлоса за сто рублей зелёного велика «Украина» – переставить на заднее колесо чёрного зиловского велосипеда, моего верного Росинанта уже этак лет двадцать, а не на заднее колесо всё того же зелёного (камера на чёрном, на «родном» заднем, увы, моментально спускает). работка спорится под последний альбом Рамонесов и первый Пистолзов (слушаю на кассете). но в какой-то момент, когда надо всего лишь заправить камеру под шину аккуратно и последовательно, овладевает панком паника – ничего не получится, не успею до потемнения (а в сентябре-то оно уже пораньше) проехать необходимые километры…

решение, куда ехать в столь погожий день – пришло как-то постепенно. давно была этакая «закладка» на карте окрестностей, где мелькнул указатель «п.л. Восток» по пути из Сергиева Посада. мелькнул очень давно, лет десять назад почти… там ведь близко – только Рахманово надо проехать, выехать на Ярославку, и слева будет поворот.

камера наконец слушается, в шину заправляется. неродное заднее колесо вставляется, с цепью сживается, только вот тормоз немного тут неподходящий, но уж как-нибудь упрём, не прикрепляя… да, оба колеса накачаны сносно, можно ехать.

высота в седле обещает быстрый и наблюдательный вело-полёт.

печёт солнце не по-осеннему, но за Рахманово, то есть проехав уже большую часть пути по моим расчётам, могу по Старой Ярославке держаться левой стороны, теневой…

заехать в КООПмаг за водичкой? что-то жарковато, но питьевая вода – враг велосипедиста. так что миную последнюю торговую точку и серебристый памятник здешним воинам Великой Отечественной перед ней. далее родной и плавный путь с горки за церковью к левому повороту на Росхмель, но теперь – надо дальше, дальше ехать старой Ярославкой к новой.

вот и выезд, тут кончается Пушкинский район и начинается Сергиево-Посадский. летящие навстречу фуры обдают ветром с пылью – на этот случай имеются солнцезащитные очки, левой рукой надеваю. нужный указатель всё не обнаруживается, но померещиться он не мог.

и бензоколонку приходится проехать, и ещё небольшие поселения вдоль шумной Ярославки…

и вот он – искомый поворот перед мостом. скромные белые буквы «П.Л.» на синем фоне – крамола жуткая, потому что расшифровываются как ПионерЛагерь! неужели живёт и работает?..

и так легко почему-то ехать налево, к панельным плитчатым бело-синим домам. они связаны с лагерем, который притягивает меня на таком расстоянии лет, что и подумать-то странно… 1984-й год.

такое развитое тут жильё и детские площадки – потому что Экспериментальный загорский завод пластмасс ещё живёт, – маленький городок слева, вдоль узкой дороги. но меня влечёт далее, ведь не может шоссейный указатель обманывать.

точно – вот на прямоугольном повороте направо здание завода, которое мы торопливо приняли глядя из нашего пионерлагерного автобуса за сам лагерь! но дети-старожилы лагерные тогда успокоили – нет, это ещё не лагерь, это завод. лагерь дальше, за полями.

не хватает дыхания – может, волнение, спешиваюсь на вполне пологом подъёме в гору. мимо иногда проезжают иномарки, проходят дачники. но дальше, за полем и очередным поворотом в дачное товарищество – есть путь в лесную горку, и он отчего-то так радует, словно улыбается еловым краем гостеприимно, хотя на деле улыбаюсь я…

«С высокой ветки в детство заглянуть» – нет, тут хорошо подстанавливается в мелодию «С велосипеда…»

можно было бы спрашивать у огородников, точно ли еду – но отчего-то не решаюсь нарушить этой многообещающей, торжественной тишины опустевших в сентябре участков.

не сомневаюсь, что еду верно.

подсказка – дорожный знак «осторожно, дети»… и вдруг за очередным поворотом – на этот раз налево, – как-то сразу, ускоренно «промотавшись», накрывает меня стечение всех опознавательных знаков. и спортзал той самой насупротивной лагерю школы, и слева старенький деревянный корпус старших отрядов, и те самые, не менявшиеся с прошлого века ворота. правда, ни таблички, ни вывески, ни знака – но зачем они мне?! (да и были ли тогда?)

это мой «Восток-1», а не «Восток» как указывал забывчивый, поверхностный дорожный знак… металлические ворота и калитка, не менявшиеся.

заварена калитка? ну, можно и забор перелезть! нет, открыта…

я со своим чёрным «дамским» велосипедом – уже на территории, откуда такой желанной далью казалась в прошлом веке бетонная школа и дорога, когда мы были тут маленькие, после второго класса, когда хотелось назад, домой… теперь же – наоборот. островок детства притянул меня, вызвал.

внутренний трепет, сходный с вожделением самой высшей предкоитальной стадии, когда перед тобой желанная, любимая, такая необходимая, видом требующая слияния со всем существом твоим нагота… вот же что странно: отчего мы юными так рвёмся в неизведанное, с неиссякаемым запалом, с энергией, сравнимой разве что с топливом тех самых космических аппаратов, носителей их, ракет? но зрелыми – мы иногда с ещё большим устремлением и действительно неким сладострастием, с тягой неодолимой летим, притягиваемся гравитацией детства назад, в заповедное изведанное: в места, где были очень давно и даже не обязательно счастливыми, но были, и искомое исконное пространство для нас бесценно именно поэтому… и как уже не по-детски важно нам, чтобы всё было на месте!

коллега недолгий по бывшей работе, литинститутский поэт Николай Васильев как-то пытался рассуждать на тему ностальгии. «Ностальгия – опасное чувство» – говорил он высокомерно и незрело применительно к Казахстану и желанию нашему, коммунистическому, сделать его республикой возрождённого Союза…

нет, коллега, это прекрасное чувство – видно, ты не знаешь ещё этого затмевающего любые плотские радости вожделения, маньяческого движения писателя туда, где все клеточки тела его начинают звенеть от соприкосновения с собой же в прошлом. звучит немного спиритуалистично – но суть состояния преодоления барьеров времени всё же выражает. вот это сущностное содрогание, вполне и даже чрезмерно физиологическое, но обусловленное конечно психически, наслаждение от пребывания ТАМ, от попадания туда, где бывал однажды, но вспоминал потом многажды, заполучил пространство в воображение и сны – я и ощутил (чего и вам желаю). словно тот Дункан Маклауд – сотрясаемый молниями пополнения его запаса бессмертия…

только есть тут ошибка – слишком многое мы обобщаем в слове «ностальгия». она – больше раба Мнемозины и воображения, она не реалистична, не связана с эго-краеведением. а моё сияние-пребывание на аллее пионерлагеря, попадание в точное место искомого прошлого – это, конечно, никакая не ностальгия. это что-то попроще и не из взрослых ощущений вообще, это именно искомая и обнаруживаемая только ТАМ, ощущаемая лишь в этой зоне соприкосновения с Реальностью детскость – неприличнейшее состояние для человека взрослых лет.

дорогу, однако, мне преградила собачья будка, даже две. шуршание шин велика по осенним листьям вызвало не агрессивный, но всё же лай. конечно – какой-никакой, а сторож у этих мест быть должен. на моё счастье им оказалась интеллигентная и улыбчивая пожилая дама, явно из научной среды, которая мгновенно одобрила мой рейд – видимо, наблюдая в глазах моих бушующие чувства. и предупреждает мудро, метко:

– Только не разочаруйтесь…

да, не скроешь страстности, когда необходимо «застолбить», засвидетельствовать, выудить, то есть обнаружить в том неизменном месте на Земле помещение моих первых пионерских (вспомнил – не были мы ещё пионерами, в октябрятском звании приехали) впечатлений! место старта в жизнь уже не только школьного, но более широкого, с этих пор всё расширяющегося коллектива под именем Человечество. когда всё это пионерлагерное мироустройство, начиная с чемоданохранилища, открывалось впервые…

тут всё вдоль аллеи заросло так, что пробираться к нашему корпусу пришлось окольно, через кирпичную котельную (которую почему-то с ходу не помню), узрев впервые и деревянный дом для персонала лагеря. ничто не работает, конечно же, не заселено, всё стоит тихо и, кажется, спит, только меня и ждёт…

вот этот, блёкло-жёлтенький, с террасными окнами крыльев, и есть мой корпус. крапива жалит справа и слева – шорты коротки, как те задранные штаны для бега за комсомолом, только в данном случае – за пионерлагерем во времени. а тогда был бег октябрёнка за пионерами.

внутренняя-письменная речь (с ускорением «ностальгией» метаболизма) начала распирать, петь на аллее ещё, хотя от аллеи остались только отдельные фонарики, этакие стаканчики в шляпах. но это то самое место, это мой первый пионерлагерь, и из всех этих зарослей, как бы ни жалила крапива – я вырву, выкопаю все мне нужные здания. мой остов, мой остров-ступеньку в отрочество.

да, наш корпус – номер я подзабыл, а он 5-й. пятёрка где-то держалась, но могла путаться с отрядом, его номером. самым-самым младшим.

в отличие от корпусов, где жили отряды постарше, мой уцелел и заперт, не разворован изнутри на стройматериалы. и был он как раз дачно-зелёным тогда внутри и снаружи, жёлтая смытая краска подсказывает… может масштабами показаться заброшенной дачей, но это пространство кипело и как бы надстраивалось, наслаивалось, увеличивалось детской инициативой, суетой, в общем – жизнью.

за этим поблекшим окошком я плакал по дому после первого тихого часа по приезде, глядя в зелёный деревянный замысловатый потолок…

а вот и карнизик, по которому, тайком выбравшись в тихий час из своего, вот этого же «заплаканного» окна, первого от входа налево – мы пролезли, обогнули угол, до игровой комнаты, чтобы подсмотреть в террасное окно, как одна учится ковбойско там танцевать наша вожатая Света – под «шонОри-лири-тАту», под модную тогда синюю мягкую пластинку. готовилась Света в сине-белой клетчатой рубашке, повязанной над пупком, к очередной дискотеке, которая будет в столовой. как же близок карнизик к земле! как же близок угол, до которого мы карабкались так долго и не касаясь земли («выше ноги от земли-и-и» – позже подпела Янка)! непрозрачные, но все целые стёкла не пускают взрослый взгляд в игровое помещение, словно во сне или в морской воде, ставят некий предел погружения.

интересно, что в хулиганствах, подглядываниях мы секундно сплачивались, но настоящих друзей в этом лагере у меня не было, потому и тосковал по дому, словно всё не переходил на новый уровень…

бреду к центру лагеря традиционным (столько десятилетий назад!) путём, дорожкой из бетонных плит, покрытых косой сеточкой.

здание, напрочь утопшее в лесу – это Столовая. главный корпус, перед которым и линейки проходили (нас, как октябрят, туда не звали), и кино показывали тоже в помещении столовой, отодвинув столы. вся эта деревянная архитектура – плод любви к своим (в широком смысле) детям поколения, встретившего ликованием полёт Гагарина и давшего название его корабля «Восток-1» пионерлагерю. доверчиво, но и уверенно (что нам отсюда будут открывать огромный интересный мир) мы входили в эти деревянные, напоминающие миниатюры некоторых павильонов ВДНХ строения («Карелию», например). теперь эти затихшие здания числятся за Росатомом, его ВНИПИпромтехнологии – за естественно-неделимым, неприватизируемым осколком социализма…

грустная действительность разрухи и безлюдности – тот максимум заботы, который дало пионерии нынешнее государство-Труба. не снесло, не застроило дачками, как наши пахотные поля между Ашукино и Данилово, а просто как бы заморозило, что сейчас для меня наиболее ценно. даже если б лагерь использовали как базу отдыха – он был бы не тот. увы, тут диалектика природы сурова: ищешь ведь не наслоения, а под ними именно себя, своё время и самоощущение. а с тех пор даже в этой архитектуре не могло ничего не меняться. ведь к моменту нашего заезда сюда лагерь работал уже двадцать лет, буквально пропитался пионерией, поколениями…

столовая разрушалась. и, буквально, по внутреннему компасу выкопав из елово-берёзовых зарослей вход в Столовую – трёхступЕнную лестницу, по которой отбарабанило столько тысяч ног, я заглядываю внутрь через стёкла запертых входных дверей, сделанных по стандарту 1950-х, очень похожих на балконные в нашей «сталинке» (три секции стекол над одной четвертью слегка выступающего бруском дерева)… и вижу провалившуюся внутрь крышу. чем больше кровля, тем тяжелее – она, конечно, за тридцать-то лет прохудилась, мокла и рухнула. это там у нас шли дискотеки при доморощенной светомузыке, и мы кучковались, двигались подражая страшеотрядникам.

это там мы запоздало и нехотя рассаживались по утрам за завтраками, и с большей охотой – за обедом. а после ужина, попозже – долгожданная дискотека, первые группировки в танце, и та самая «шо-нОри-лири-тАта»…

вид столового корпуса по другую сторону – оптимистичнее, на главную аллею он глядит без видимых оттуда провалов. в этой половине кухня (о чём сообщает труба), тут нам и готовили кашу «Артек», наливали запоздалым младшеотрядникам компот на добавку, сюда и продукты удобно было подвозить от ворот, чего мы тогда конечно же не замечали внутри своих дел и игр…

какой низкий столовый корпусик в том месте, где мы ели – какие дачные, террасные масштабы!

но они казались тогда огромными – широкими, эти метры и столы, стоящие одной линией, а скамейки – по бокам, я всегда попадал на внешнюю скамейку запоздалых и нерешительных… это уж, конечно, классика, что всё кажется уменьшенным. но когда ещё и рушится, то уменьшается дополнительно. и избежать тут «тарковских созерцаний», пассивной поэтизации разрушения – нельзя. тем более, что торжествует зелень…

дошёл до стадиона – одни белые футбольные ворота в высокой траве остались соглядатаями. и как бы повернулись ко мне ворота не тем боком, запомнилась иначе эта спортивная поляна… а библиотека, в которой и медосмотр проводили стартовый, говорит потом смотрительница, сгорела давно, и следа не осталось, хотя место её примерно помню, теперь тут чаща вплоть до столовой.

были и корпуса старших отрядов, куда мы не совались – зато теперь я спокойно, но и трепетно, захожу внутрь. какая-то преувеличенная тут тишина. слева явно была вожатская – на стене последние поблекшие постеры, признак взрослой жизни на фоне пионерского послушания напротив, в комнатах побольше. словно траурная, некая несоответствующая месту эмоция зависла – ведь созданное для вмещения радости, это отчасти раскуроченное помещение как бы вопиет: это не время ушло, это вы ушли, сбежали, дезертировали, пионеры!

как вы посмели отдать нас на растерзание времени? не мы ли вас воспитали и ваши ватаги впитали, ограждали от ветра и дождя десятилетиями? а в широком смысле – и от внешнего и враждебного тогда капитализма ограждали, границами, «Зарницами»…

ведь вы пели тут такие песни! мы, стены, всё слышали: вы устремлялись в песнях в космические дали, открытые для вас Королёвым, Гагариным и «Востоком-1», но до чего вы в итоге довели вашу страну? почему вы приняли капитализм без боя, а контрреволюцию даже с радостью?

извините, стены – вы ведь слышали тогда и дискотеки? и вот в них уже потихоньку (громко) начиналось то, что победило СССР изнутри – но не буду углубляться. я же помню – «Живите в доме и не рухнет дом» Арсения Тарковского, – укор преувеличенной стенами тишины справедливый…

если б и состоялся такой разговор двух времён – с кем-нибудь из сознательных вожатых старших отрядов, что встречались лишь на дискотеке в столовой, мне было бы что ответить. может, мне единственному из лагеря члену ЦК, и было бы, чем похвастаться. и в будущей клятве пионера, и в клятве октябрят было то, что стало в итоге стержнем и взрослой жизни – верность делу Ленина, да-да.

в чаще звучит, наверное, неуместно, но даже если ты один здесь получился, вышел в смысле воспитания, если воспринял не только тогдашнее поверхностно-пионерское, «заорганизованное», но и пошёл вглубь и устремился к Революции, теории и практике, всем умом и волей, то не стоит жалеть этот обветшалый кокон. как ступень ракеты, пионерлагерь выполнил свою роль и отпал, испытывает теперь ускоренно изнашивающее трение о время. лагерь есть не просто в пространстве, он, что важнее, образно есть и в тебе – «Восток-1», в котором тебя бережно выращивала твоя родина.

и тебе должно хватить и знаний, и терпения, и коварства, и дипломатичности – дождаться революционной ситуации, да-да. дабы создать такие историко-климатические условия, в которых пионерлагеря возродятся, сколь бы сейчас, средь этих полуразвалин, не казалось это немыслимым, идеологически вымершим.

кто-нибудь из моего отряда пошутил бы, встреться он тут, на бетонных плитах лагерных дорожек: ты ж не был в активистах, симулянт! так тогда хотел домой поскорее, всё сопливился и кашлял в дожди и внутренне да в письмах всё просился из лагеря, тосковал… по чему же тоскуешь теперь? прошёл бы, наоборот, победоносно: мол, пережил порядки и строгость этих стен, окреп одиночно… однако тут-то и разница взгляда из личного – и из того, потеснившего личное, приросшего тихо коллективного: «Восток-1» не прошёл даром! в отличие от тех, нагонявших тоску, дождей…

пространство заархивировалось и стало обогащающим простором размышлений, повторяющих тоскливые тогда прогулки, простором для иногда трудноузнаваемых сонных надстроек. пространство это обогащено пройденной школой преодоления своих детских слабостей, оттеснением отрочеством – детства…

и есть одно лишь, вызывающее опасения теперь, о чём и предупредила метко смотрительница: «не разочаруйтесь». как бы новые впечатления не перекрыли старое пространство для воображения, как бы разруха не заслонила первые шаги!..

Росатом нынешний хозяин, ещё не худший случай… сколько их тут, в Подмосковье – таких пионерлагерей, заброшенных, никому не нужных, кроме разве частников, мечтающих располосовать эти земли (не такие большие, как выяснилось теперь, на взрослый взгляд мой и шаг) под дачи, коттеджи, особняки? и вот за это тоже ругают ещё стоящие стражами иного будущего стены. они-то строились для воспитания иного в нас, коллективного. и, пусть с «насилием» построений, с официозом линеек, но в нас входил этот первостепенный смысл – объединительный, всеобщий, коммунистический (для мало это всё понимающих нас, но через форму, через линейки – всё же постигающих постепенно).

лес, всё съел лес…

на менее прочих заросшей еловой аллее меж столовой и дальним забором гуляли родители в родительский день с нами, подкармливая конфетками – являлся лишь на короткое время внутри времени Коллектива этот мир личного, уступивший место кружкам и линейкам, воспитанию нового, высшего порядка, воспитанию пионеров в нас, октябрятах.

а вот тут, в двух шагах от нашего пятого корпуса, оказывается, – да, не сразу найденный, кирпичный мир моего открытия наготы наших вожатых Наташи и Светы, описанный по памяти ранее. конечно, память всё подкорректировала и куда-то далее, к спортплощадке оттащила это душевое заведение, а оно было одно-единственное на весь лагерь, и могло располагаться только тут, где котельная, и повели нас в него почему-то как бы за неимением другой возможности, только разок (или запомнился только тот разок)… но уж впечатлений хватило надолго – голая брюнетка Наташа, решившая со Светой не стесняться мелких нас, а тоже помыться под конец душевого сеанса.

их мохнатые заповедные зоны притягивали мальчишечьи взгляды помимо воли, и мы не смели не только всматриваться далее, но и думать, как там устроено всё. на фоне красивогрУдой Наташи невысокая, плосковатенькая и вечновесёлая, голубо-глазастая кудрявая Света казалась смешной, но этим тёмненьким местом не менее интересна. явственно вижу их различия, даже лёгкую и задорную кривоногость Светину в душевом пару моей бережливой памяти: на Наташе редкие и модные тогда вишнёвые вьетнамки, на Свете мокрые бежевые теннисные туфли, позволяющие не скользить, ведь помыть целый отряд это работа. и мы ощущали в них ещё немного и материнское, ту исходную нежность и красоту: ещё дети, но уже мальчики нащупали взглядами тончайший, не перейдённый ещё рубеж отрочества. делали вид, что не можем сами оттереться губками-мочалками, с мытьём головы не справляемся, чтобы они приблизились и тёрли нас, как Наташа тёрла рядом и свою безотцовую дочку, нашу одноотрядницу (сколько Наташе лет сейчас? не больше пятидесяти, «ягодка опять») – да, мальчики старались подставиться Наташе, но мне досталась и Света…

странно думать об этом забрезжившем в нас тогда вселенско-воспроизводящем человечество тепле – возле остывшей котельной, в угрюмости красного кирпича и растущей из него чёрной трубы высматривать озарение тех лет. забыв о кафельных внутренностях и вспышках отроческого бессильного возбуждения (ещё не переходящего молнией от взгляда через нутро вниз), кирпичные стены котельной таят ребячью радость подрастания и половое провидение будущих побед, будущих нег октябрят-пионеров-комсомольцев с такими вот длинноволосыми и обворожительными Наташами.

школа снаружи нисколько не изменилась – только цветом. побежевЕла и оградой железной обогатилась (дух, печать времени – где верховна частная собственность, там и пониже – уЧАСТки, части, ограды). участки с их теплицами так близко подползли к школе, что нарушают иллюзии прежних перспектив, сбивают масштаб: спортзал кажется ниже…

печальный изнутри, какой-то покинутый в часы наших «кавалерийских» занятий в нём, спортзал – слишком высокий и большой по сравнению с нашими типовыми московскими. он был совсем новым, и сейчас не кажется старым – но тогда, в 1984-м он ещё пах стройматериалами, побелкой и чужим, напрыганным-набеганным тут потом-детством, а поля за школой казались бескрайними, как и лес за дорогой, где намечалась для нас «Зарница», если прекратятся дожди… но они всё лили и лили, потому и был я забран до окончания смены мамой…

отчего коллективный и воспитывающий детей активный отдых в пионерлагерях – перестал быть нужным обществу? ведь в нём жило только хорошее, и потому пространства, организованные под этот отдых, ещё способные стать матрицами для других воспитательных пространств – не должны приходить в упадок. это коммунистическое, мятежно-Человеческое противление законам природного времени я и ощутил в корпусе старшеотрядников…

пионерлагерЯ используются (понятно, что не под оригинальными названиями) даже на Украине, а у нас почему-то стоят запущенные, загадочно ненужные. хотя, при густоте детского населения Москвы (правда, лагеря уже и не ведомственные – не знаю как всё уползло в Росатом, ведь и ГЕОХИшные дети-мы получали путёвки) такие места были бы на вес золота. родителям – спокойствие и уверенность, что на месяц дети не просто под присмотром, а ещё и научатся многому. самим детям – новый, сказочный мир, который открывает коллектив и бурная кружковская жизнь…

вот эта самая дорога к свободе – за ворота, – была для нас в то лето самой желанной. свобода была связана с родителями, конечно, ведь они знают, куда нас увозить, и мы помним, что туда, направо… и иногда эту светлосеренькую поперечную реку Свободы мы переходим – на хореографический кружок когда идём в спортзал (и школу нам, конечно, предоставляют – какие могут быть барьеры у детей?), и поглядываем в условную сторону дома. свобода-мама заберёт же когда-то отсюда. но к столовой возвращаться, отплясав в спортзале красных конников, – приятно. тоже ощущение дома маленького…

добрая миловидная смотрительница, стряхнув с меня набранные в чащобах листья, развеяла и мои мечты: Росатому ведь придётся всё сносить, восстановлению деревяшки не подлежат.

пусть так, пусть построят новые корпуса – но невидимое коллективное тело пионерлагеря необходимо воскресить! пусть вам это покажется фёдоровщной – но это нужно нашим детям.

мир, порубленный на индивидуальные и всё более расползающиеся по уровню комфорта и доходов клетушки – должен где-то заканчиваться и переходить в свою противоположность. и воспитание через коллективно-распределённую деятельность – самое лучшее, а когда оно и в едином идейном устремлении ведётся, что посчастливилось нам не просто видеть, а впитать, так это вообще мечта и роскошь, ради которой у Росатома уж точно найдутся средства. важно только идейно понять, какая непреходящая ценность скрыта в этих заросших пространствах.

я не стал возвращаться той же дорогой, я поехал вперёд и правее – к обещанной, но несостоявшейся «Зарнице», – посмотреть, понять, что же это была за перспектива, этот тогда окружающий неизвестностью и порядком чужеватый и огромный мир полей, колхозов, лесов… и холщовый запах недавно убранных, скошенных, но не подобранных силосных культур (точно, как в пыльных полях Турции, в Дидиме) прянул в жадные ноздри велосипедиста нежданною наградой. и травянистая дорога загадочно, извилисто и вниз, срывая тормоз, вывела меня через садовые участочки петлёй на тот самый поворот к лагерю и заводу, почти к Ярославке (удивительно, как мы не слышали её гула из лагеря – меньше было машин в 1984-м, не было такого количества фур и прочих крупных автомобилей)… и я поехал вдогонку солнцу и тёплому дню, словно боясь, что силы нужных для обуздания велосипеда мышц иссякнут с сумерками.

где-то севернее лагеря, сгустившись для «зарниц» нескольких поколений, уверен, – лес обязательно превращается в тот песчаный обрыв над Ворей в районе исконного Радонежа, который казался мне ещё ранее, в дошкольные годики – краем света со стороны Калистово… если бы отважился сбежать из лагеря или во время «Зарницы» – я обязательно пришёл бы туда, только снимали дачу уже не в Калистово, а у тёти Майи ашукинской.

холщовый запах так и стоит в ноздрях: эта ещё не вся располосованная на частные куски земля говорит с нами, чего-то умного ждёт от нас – может, когда придут помогать колхозам традиционно пионеры? (нам обещали и выезд в колхоз, только я в ту смену не дождался, а состоялось это уже в «Дружбе»)

…на Алтае, в восемьдесят восьмом, всего-то спустя четыре года после «Востока-1», будучи в археологической экспедиции кем-то вроде юнги – я каждое летнее утро поднимался от Катуни к раскопам змеиными тропами, среди камней. под одним из камней лежала и всё время казалась затаившейся гадюкой – зеленоватая шкура змеи, подсохшая, пожелтевшая, завившаяся винтом, но словно сохранившая направление движения и потому кажущаяся опасной.

на обратном пути, за Рахманово, всё в гору да в гору нажимая на педали, я понял, что ездил взглянуть на такую же собственную шкуру детства, незаметно сброшенную в лагере – истончившуюся, сухую, но верно указующую в будущее. в шкуру такую не вползёшь, и это не зачем, но поглядеть на неё однажды надо – пристально! как, казалось, глядит на меня из-под камня сама та змея (её безликая шкура)…

то змея, то бабочка – о, неверность метафор!.. и если крылья широко расправлены, то зачем бабочке жалеть съёженный кокон? предстоит пройти путь порождения новых коконов уже следующим гусеницам, над которыми знамённо будут реять крылья твои, выращенные на «Востоке-1» (лагерь действительно от Ашукинской строго на Восток)…

Content

Дмитрий Владимирович Чёрный
Заповедное изведанное
Малая проза, очерки, повести

Рассказы, очерки, зарисовки

Вместо собрания (рассказ)

Бабушка и Гамсун (рассказ)

Крайнее лето детства (рассказ)

Вагонные споры (очерк)

Тридцать третий (рассказ)

Трамплин (рассказ)

Дедовщина (возле Лимонова)

Бадьян-трава (сон и рассказ)

Турецкая свадьба (вояжизнь)

Праведная булгактерша (зарисовка)

Сочи 2(015) (очерк)

Музей-квартира элиты-перерожденки (очерк)

Случай в редакции (очерк)

Повести

Все мои пионерлагеря

«Дружба»

Гришуня

Гибель рок-героя (epitaph)

1998

1999

понолям

2012

«Наш собутыльник»

1

2.

3

4

5

6

«Я ни разу не видела осени столь бездонной…»

«На алтарь октября – ночь…»

«Рухнуть в кресло. Взгляд – в потолок…»

«Оголтелый дятел все стучится в висках…»

«Не-объятья апельсиновых ветров…»

«Карающая длань растерянного света…»

«Не торопясь покинуть немоту…»

«Была б жива – расплавлено-вишневым…»

«Я верила: не наступит того треклятого срока…»

«По зеркальной воде…»

«Я почти готова во всем наотмашь признаться…»

Моему поколению из 2013 года

7

8

9

10

11

12

Идём в процесс

День нулевой

День первый

День второй

День третий

День четвёртый и побег

P. S

Восток-2(018)