Федерика Мандзон

Возвращение в Триест

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Руководитель проекта: Елена Холодова

Арт-директор: Юрий Буга

Редактор: Елена Барзова

Корректоры: Мария Прянишникова-Перепелюк, Татьяна Редькина

Дизайн обложки: Денис Изотов

Верстка: Кирилл Свищёв

Иллюстрация на обложке: Andrea Serio

Фотографии предоставлены издательством Narratori Feltrinelli

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2024 by Federica Manzon

First Italian edition Giangiacomo Feltrinelli Editore Published by arrangement with Rosaria Carpinelli Consulenze Editoriali and ELKOST International literary agency.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Этот роман – плод воображения. Исторические события, места и персонажи, которые реально существуют или существовали, изменены авторским замыслом. Любое совпадение с реальными людьми или фактами следует считать случайным.

Посвящается Адольфо

Остров

В апреле мало катеров, что курсируют между материком и островом. Она шагает по заколоченному поселку: женщина с ногами как у цапли и морщинками у голубых глаз, как бывает у тех, кто рос в городе, открытом всем ветрам. В одиночестве бродит она среди пустующих дачных домиков: некоторые фасады щеголяют флагом «Динамо Загреб», висящим на бельевой веревке, стены других украшают отверстия от пуль. Альма поднимает взгляд к колокольне и видит, как чайка расправляет крылья. Утром она звонила в гостиницу на острове – спросить, можно ли забронировать номер. Можно, ответили ей неохотно. Времена меняются, но остров сохраняет свою неучтивость.

Тем временем небо прояснилось, выглянуло балтийское солнце. Кажется, она всю жизнь провела под таким вот небом в погоне за чем-то неопределимым. Однажды зимой в своем городе на востоке Италии, где-то в конце февраля, она шла по лесу барона Револьтелла, и деревья раскачивались от порывов боры[1], она сжимала руку мужчины, скользнувшую в карман ее пальто, и ее пробрала дрожь. Такое бывало с ней не раз: она знакомилась с кем-то, проводила с ним время, вместе всматриваясь в небо, разделяла с ним путь, но потом уходила.

Колокола отбили время, капитан катера вошел в рубку проверить, все ли готово. Альма спешит к трапу, на билет никто даже не посмотрел: она единственный пассажир, и вид у нее иностранки из северных стран. Где бы она ни жила, ее всегда принимали за неместную. То ли она ведет себя как-то неуверенно, словно приехала совсем ненадолго. А может, потому, что она медлит, прежде чем ответить на вопрос. И все думают, что она не понимает их язык, никакой язык, а ведь на самом-то деле она говорит на нескольких.

На палубе она облокачивается на поручни и смотрит вниз, чтобы увидеть, как мотор катера вспенивает воду, когда отчаливает. Однажды, когда отец держал ее на руках, шляпка у нее упала в воду. Купленная в Венеции соломенная шляпка с голубой лентой. В утешение отец повел ее вниз в рубку, присутствующие встали пожать ему руку, он перекинулся парой слов с капитаном, и тот вытащил из шкафчика под штурвалом прямоугольник синей материи с вышитой сбоку красной звездой и нацепил ей на голову. Альма сказала спасибо, а капитан с отцом многозначительно переглянулись.

Пилотка югославских пионеров осталась в детстве, нет и фотографий того дня: в то время мало кому из нас доводилось быть увековеченным на пленке, разве только по случаю какого-нибудь праздника, если выпадет удача поучаствовать в национальном параде и попасть на страницы Vjesnik или Novi list. Альма помнит, что на ней были голубые сандалии и матроска. Долгие годы она считала, что это воспоминание подсунуло ей воображение и оно выросло в пустыне семейной памяти с упрямством акации в Сахаре, но потом перестала об этом думать.

В те времена отец возил ее два-три раза в год на остров. Там царила атмосфера кинофестиваля с бокалами пенящегося шампанского. Залихватская атмосфера неприсоединившихся стран. Мужчины в пиджаках, галстуках и белых шляпах прогуливались по бульварам или разъезжали на маленьких кабриолетах; стада оленят щипали травку на полях для гольфа. Альма ныряла с плоских рифов и плавала под водой среди актиний величиной с кулак, кефалей и морских карасей[2]. Ей не разрешалось ни с кем разговаривать, она еще удивлялась тогда, как бы ей это вообще удалось, если тут говорят на непонятных языках. Порой она улавливала отдельные слова, смутно похожие на услышанные в своем городе в автобусе или на пляже за Сосновой рощей, куда приходили купаться словенцы из Контовелло.

Иногда на острове появлялись другие дети: синие пилотки с красной звездой, как у нее, белые рубашки и красный галстук на шее. Отец объяснил, что это пионеры, и она сказала, что тоже хочет быть пионеркой. Это еще зачем? Чтобы носить такую же форму! На самом-то деле она терпеть не могла, когда на острове оказывались пионеры. Банда, дикое племя. Говорят на своем секретном языке, свои непонятные жесты: хлопают друг друга ладонью о ладонь, стучат кулаком в кулак, вопят, ныряют с самых опасных южных рифов, свистят в два пальца. Иногда они утаскивали ее с собой на вылазки к виллам и через дырки в заборе подглядывали за тем, как официанты в форме разводят огонь для гриля, на широких каменных столах стоят вазы, пока без цветов, ворота охраняются военными. Никто из солдат их не ругал и не прогонял, даже когда они становились слишком назойливыми, потому что маршал обожал детей, фотографировался с ними на всех публичных церемониях, целовал и принимал от них подарки, поощрял спортивные игры, на которых частенько появлялся с женой и чиновниками, уцелевшими после очередных чисток.

Случалось, что Альма натыкалась на своего отца, тот гулял по аллеям острова в компании женщин с жемчужными ожерельями и курящих мужчин, он подмигивал ей, намекая, что сейчас неподходящий момент напоминать всем, что у него есть дочь. Проходя мимо, она слышала, как он говорит всякий раз на новом языке, слова так легко срывались с его губ, нанизываясь одно на другое, что никому не под силу было распознать его акцент, понять, откуда он родом и даже – на чьей он стороне. (Где он родился? Кем были его родители? И что у него за имя?) Эти элегантные женщины и мужчины не знали, что ее отец – бродяга, сочиняющий ошеломительные истории, и поет страшные колыбельные – дома он то появлялся, то исчезал, и никогда заранее не знаешь: вернется он или нет. На него нельзя было положиться. Он сбегал постоянно на восток, и ей с матерью оставалось только ждать его, вечное ожидание.

Детство Альмы до переезда в дом на Карсте вспоминается как череда сменяющих друг друга ожиданий и напряженных дней, когда ее мать приносила домой алюминиевые лоточки с поджаристыми чевапчичами, айваром, кипферлями, свеклой с картошкой – ужин к возвращению отца, не дождавшись его, нехотя съедали сами. И если во взрослом возрасте Альму несколько раздражал стук женских каблучков по паркету, то потому, что в те дни напрасной надежды ее мать надевала зеленое атласное платье выше колен с открытыми плечами и туфли на каблуках, которые часами мучительно стучали, перебегая из кухни к окну гостиной и обратно, пока не сдавались перед темнотой и не забрасывались в кладовку, оставляя в воздухе шлейф тревоги и боли.

В детстве ее мать подавляли шкафы, где на полках царил идеальный порядок: белье из жесткого хлопка, переложенное мешочками с лавандой и стружкой марсельского мыла; диваны в тон коврам и стенам. Она задыхалась от показного порядка и хорошего вкуса, так что любая форма неустойчивости, патологического беспокойства обладала дерзкой привлекательностью: мечталось бороздить просторы океана, но на самом-то деле она тосковала по берегу, лавируя на скверно сколоченном плоту, который швыряют бурные волны. В юности изучала историю искусств, и все говорили, что она стильно одевается, но, не досдав выпускные экзамены, бросила университет и вышла замуж за отца Альмы, славянина, чем навлекла на себя проклятья и угрозы, а затем и сдержанную враждебность своих родителей. Она не умела ничего делать, не готовила, понятия не имела, как заправить простыню под матрас, вещи валились у нее из рук, пачкали паркет, ставший липким, как столики в забегаловке. Она ни разу в жизни не пришла вовремя на встречу. Зато любила растения и цветущие сады, их дом, словно живая природа, противостоял грязному белью, чашкам c засохшим на донышке кофе и столу, усыпанному крошками. Она нашла работу в Городе душевнобольных: пришла на собеседование с горшком роз в руках, и это так понравилось доктору, мечтавшему о революционных изменениях, что он принял ее, дабы она привнесла немного хорошего настроения в эти места.

Иногда вечерами Альма слышала, как мать плачет в своей комнате. «Пойдем искать папу», – говорила Альма, но мать только качала головой, она не знала, где именно его искать за восточной границей, в какой югославской гостинице или на чьей вилле. Она утирала слезы краем простыни c серыми разводами и говорила, что они никуда не пойдут, а останутся в городе, потому что папа обязательно вернется. И Альма в свои семь или десять лет понимала: отца притянет назад город, а не семья. Если бы ей кто-нибудь сказал однажды, что она пойдет по его стопам, она бы посмотрела на него с ужасом.

* * *

Катер преодолевает короткое расстояние, отделяющее остров от материка, с вялостью бродячего торговца. В море поднялась бора. Вдалеке показываются очертания гостиницы, окруженной сероватой дымкой: фасад, напоминавший об австро-венгерском санатории или затерявшемся во времени Бальбеке[3]; интересно, носят ли там еще горничные плотные колготки телесного цвета, остались ли до сих пор элегантные, как из журнала мод, бармены и портрет маршала над полкой с ликерами? Сколько ей было лет, когда она побывала здесь в последний раз? В то время она еще плохо понимала язык и только догадывалась о сложностях отца.

Сейчас на краю мола стоит мужчина и смотрит на материк, держа руки в карманах. Альма путешествует с сумкой через плечо, куда влезает ноутбук, книга, несколько кофточек, сменное белье и базовая косметика: решение поехать она приняла импульсивно, не оставив себе времени на сборы, боялась передумать и бросить эту затею.

Когда она сошла на берег, мужчина, держа руки в карманах, поздоровался с ней по-немецки.

В гостинице витает дух дезертирства. В холле старомодные плафоны на стенах излучают желтоватый свет, увековеченный на пленках «Кодак», ковролин все еще охристого цвета, сохранились и янтарные пепельницы, и кресла, где сиживали голливудские актрисы. Она регистрируется по-английски, мальчик на ресепшене в два раза младше ее, внимательно изучает ее паспорт, даже не подозревая, что она может говорить на его языке. Он молча выдает ей ключи.

Коридоры на втором этаже – как в советском общежитии, не хватает только дежурной на стуле перед дверью в общий туалет, отмеряющей кусочек туалетной бумаги или разорванной газеты. Но все же это гостиница для партийцев, и детали тут продуманны: на стенах – фотографии из путешествий, в номерах – паркет, но в ванной теперь уже капает из кранов ржавая вода, а на потолке мигает неоновый свет.

Она выходит на балкон своего номера, лес на заднем плане молчаливый и заброшенный. А ей этот лес помнится похожим на большой английский парк. Создавать мифы вокруг прошлого, смещать границы реальности – в таком искусстве ей нет равных, она научилась этому с детства, когда проводила время то с матерью, то с отцом, то с дедушкой и бабушкой по материнской линии. Соперничающие друг с другом миры, между которыми именно ей приходилось протягивать ниточку, чтобы все не сошли с ума. Была жизнь с матерью, где в раковине громоздилась грязная посуда, в пепельницах – сигареты, а на диванах – гости, которые приходили и уходили, наполняя дом коробками с пиццей и бутылками вина, столичным выговором и суматошным весельем, порой заглядывали и душевнобольные, которые жевали ноги Альминых кукол, будто это жвачка. Там она могла пользоваться полной свободой: проводила целые дни в саду или колесила на велосипеде по тротуарам вокруг дома; если ей случалось упасть и ободрать коленку, мать ее вообще не слышала – ночью она обычно мучилась бессонницей, а днем досыпала, вставив в уши затычки из воска, так что Альма, немножко поплакав, забывала об ободранной коленке и крутила педали дальше, и никто ей не говорил не уезжать далеко. Была жизнь у бабушки с дедушкой, и это она любила больше всего: горячий шоколад на полдник, благовоспитанные беседы, картины маслом на стенах и подушки на диване с вышитой сценой охоты; уверенность, что именно она унаследует серебряные приборы, бокалы баккара и этот элегантный и светский образ жизни, а не их дочь. Они ведь советовали припрятать от матери старинные монеты, что дарили внучке на день рождения. У бабушки с дедушкой Альма отдыхала, тут всегда была для нее чистая пижама под подушкой и фрукты на завтрак, свободный стол, чтобы делать уроки, и идеально наточенные карандаши. А еще был ее отец. Белокурое огородное пугало, которое появлялось на горизонте без предупреждения. Высокий и прямой, он всегда приносил с собой атмосферу лета: белая, потрепанная на спине рубашка, брюки, идеально сидящие на бедрах, улыбка изумленная, неземная. Ее отец, тот, кто исчезал и появлялся вновь, тот, кто возил ее на остров коммунистов, одевал маленькой пионеркой и учил печальным балканским песням, давал попробовать сливовицу кончиком языка и водил в кино, приезжая домой.

Альма дрожит от холода, тень от леса тянется до самого номера гостиницы, словно понижая температуру внутри на несколько градусов и преграждая путь приятному апрельскому солнцу. Она вдруг замечает, что изо всех сил вцепилась в перила балкона, будто боится упасть. Альма смотрит на свои пальцы, на словно восковые костяшки суставов. Она перестала носить кольца, когда поняла, что они не удерживают людей вместе.

* * *

«Хочешь посмотреть на зоопарк?» – спрашивал ее отец, как только они оказывались на острове, даже если они и бывали там неоднократно. Зебры, степные и горные, которых привезли из Гвинеи, зебу, которого прислал в дар премьер-министр Индии, овцы из Сомали, с молочно-белым туловищем и черными мордочками, и еще антилопы. «Пойдем к Сони и Ланке!» – весело торопил отец, и от этой фразы по ее телу словно пробегала тысяча электрических искорок.

Ей нравились слоны, полученные в дар от индийской принцессы, или ей просто нравилась история индийской принцессы. Их посещения зоопарка надолго не затягивались, на самом интересном появлялся кто-нибудь и звал отца, тогда он натягивал пиджак на костлявые плечи. И пусть он всегда носил элегантные брюки и белоснежные рубашки, у него всего равно был вид человека, просто проходившего мимо, того, кто подходит к барной стойке пропустить рюмочку, прежде чем бежать дальше, раствориться в большом мире. Он запрыгивал в некий кабриолет, мчавший его туда, где гремел праздник и решались судьбы. Радостное возбуждение и экзотика испарялись вместе с ним: Сони и Ланка снова становились двумя толстокожими, распластавшимися на соломе в тенистом углу загона, откуда-то доносились крики ссорящихся буйволов, и от беготни стада зебр дрожала земля.

Время на острове растягивалось: нескончаемое время, длиной в целое лето.

Дети, забытые на обочине официальных торжеств, бродили группками или каждый сам по себе. Мы выходили к морю за парком, спускались по скалам и болтали ногами в воде, поглаживая актинии и поднимая рябь вокруг черных морских ежей. Иногда подплывали мелкие морские караси. Мы протягивали руки и дотрагивались до них, играя, как будто превращаем их в акул или в морских змей с десятью рядами зубов. Мы обдумывали какие-то свои неведомые мысли, не в силах оторваться от воды, пока набежавшая волна не обрушивалась на шхеры и не забрызгивала нас с головой.

Остров – это ключ, но Альма не знает, от какого ящика. Сейчас тут пустынно и хлещет ветер, но в те времена, когда она приезжала сюда с отцом, тут всегда была толпа встречающих, машины с водителями, актрисы на высоких каблуках и суматоха на заднем дворе отеля. Когда тут были женщины, воздух словно искрился, дипломатия сбавляла обороты и гости больше напоминали обычных отдыхающих. Да и отец расслаблялся, они больше времени проводили вместе, гонялись за павлином-альбиносом или плавали в бухте у римских развалин, где вода теплее: отец умел надолго задерживать дыхание, опускался на самое дно, ворочал крупные камни, попутно сдирая с них скальп из водорослей, вокруг тут же собирались косяки зубаток и плыли за ним, как крысы за дудочкой крысолова. Дети ныряли вслед за ним, и он дурачился, перекрикиваясь с ними на всевозможных языках.

Альма никогда заранее не знала, когда поедет на остров. Отец всякий раз появлялся без предупреждения на пороге их дома на Карсте, куда они переехали, когда сожгли все мосты в отношениях с мамиными родителями: всегда взбудораженный, счастливый, с охапкой помятых газет, в глазах азарт того, кто рьяно следит за новостями. Потом он объявлял, что назавтра они уезжают, и вел мать на ужин в осмицу[4] в Саматорце или к рыбакам в Дуино. У него была способность делать эти моменты незабываемыми – прерогатива легкомысленных и эгоистов или тех, кого вечно непреодолимо тянет к чему-то такому, чего другие, особенно семья, не понимают. На следующее утро они вдвоем уезжали на рассвете, как беглецы, Альма волочила за собой подушку.

* * *

На острове в этот апрельский день улицы пустынны и безлюдны, перед музеем припаркован «Кадиллак» маршала, но никто его больше не полирует до блеска, это реликвия под чехлом, иногда арендуемая для свадеб в ностальгическом югославском стиле. На табличке рядом написано, что это подарок эмигрантов из Канады человеку, который был чем-то бо́льшим, чем глава государства: отважным бойцом, тем, кто осмеливался не повиноваться русскому отцу народов и при этом выходить сухим из воды. Альма помнит маршала. Когда он выходил на пристань, мужчины надевали пиджаки. Маршал крепкий, массивный, загорелый. Она помнит его высоким, но, может, он таким и не был. У него зеленоватые глаза, решительные и спокойные (кто-то говорил, что они цвета незабудок, «змеиные глаза» – писали американцы в своих отчетах). Он улыбался с пленительной искренностью. В рассказах ее отца, когда они сидели на обрыве, болтая ногами в теплой воде бухты, маршал становился воинственным сувереном: у него имелось тринадцать золотых сабель, десяток орденов, тоже из золота, с брильянтами, шестнадцать югославских знаков отличия и девяносто девять иностранных. В мире, разделенном холодной войной, все его уважали, как это бывает с диктаторами. Несколько лет спустя эти героические истории стали восприниматься двояко: на первомайской демонстрации студенты притащили огромное зеркало и повернули его к трибуне, чтобы суверен, или тиран, мог в него посмотреться. Она так и не поняла, стоит ли восхищаться или осуждать этот поступок.

Однажды на острове маршал обратился прямо к ней, стоя так близко, что были видны желтые крапинки на радужной оболочке, она попятилась от страха и спряталась среди других детей из хореографического номера, а он ей улыбнулся.

В последний раз, когда она его видела, был день сведения счетов под потрескивающим сентябрьским солнцем. Отец велел ей: «Давай, иди и не попадайся никому на глаза» – и попросил бармена в белой рубашке и бабочке налить ему траварицу.

Альма направилась к руинам византийского каструма, на другую сторону острова, но по дороге испугалась ветра в пустынных полях и шуршащем лесу: девочка с красным галстуком на шее, которая бродит одна в окрестностях военной базы и могилы Купельвизера. Не послушавшись отца, она вернулась к гостинице, все пришвартованные в гавани лодки куда-то подевались, и там не осталось и следа человеческого присутствия.

Она поднялась по ступенькам, которые вели в патио, и оттуда подошла к высоким окнам столовой, почти полностью закрытым бархатными шторами, защищавшими ее от посторонних глаз. Внутри горел свет и клубился сигаретный дым. Так средь бела дня девочка подглядывала в помещение столовой, погруженной в полутьму: ей удалось разглядеть овальный стол с янтарной пепельницей на вышитой салфетке, мужчин, упирающихся локтями в колени, и маршала, на которого все смотрели; тот сидел в ротанговом кресле с сигаретой в руке. Маршал обратил взор к окну, и вид у него был будто сонный или такой, словно он чем-то глубоко опечален.

Потом появился отец, белокурый, гибкое тело пловца, прямо вот только что из бассейна. В отличие от всех остальных он без галстука, и это весьма для него характерно. Вот он подтащил стул к столу, устроившись во втором ряду, и вытягивает шею, будто наблюдает за партией в шахматы. Кто-то ему что-то сказал, но отец не разжал губ, и тот оставил его в покое. Солнце пригревало спину, так что девочке в засаде было хорошо.

Когда маршал обратился к отцу, она сразу это поняла, потому как все сидящие вокруг стола стали поворачиваться к нему, пока взор этих зеленоватых или желтоватых глаз не уперся в отца, а тот принялся раскачиваться на стуле. Они смотрели друг на друга несколько секунд – Бог и его создание. Потом отец вернул стул в устойчивое положение и произнес очень короткую фразу. Мужчины вокруг скрестили руки на груди, а отец снова заговорил, на этот раз он говорил долго. Голова маршала была едва заметно повернута к окнам.

Отец говорил, а остальные держали руки сложенными на груди, кто-то приложил ладонь ко рту. Альма поняла, что, если она сейчас пошевелится, все ее заметят. Солнце продолжало нещадно печь спину. Маршал что-то сказал, не отводя взгляда от окна, и тут отец поднялся со стула. Альма испугалась, что маршал приказал отцу избавиться от дочери, как Бог евреев потребовал принести в жертву невинного сына, только без возможности остановить его руку.

Не так давно дед ей рассказывал, что там, за границей, людей устраняют без причины – идол ее отца ссылает несогласных на остров, где расположена тюрьма, лагерь вроде нацистских, – представляешь, schatzi?[5] – и больше от них ни слуху ни духу. Она задумалась, уж не тот ли это остров, куда она наведывается с отцом, но не могла спросить у деда, потому что обещала никогда никому не рассказывать об этих вылазках на восток, особенно деду. Честное пионерское? Что это значит? Неважно. Да, честное пионерское.

Но отец не пошел за ней, чтобы принести в жертву тираническому Богу, он вообще не двинулся с места. Только поглаживал рукой худую шею, утопавшую в воротничке рубашки. Какой-то мужчина с пластиковым удостоверением, приколотым к карману пиджака, что-то говорил, а человек, сидящий рядом с ее отцом, выдернул у него из рук блокнот и швырнул на стол с явным омерзением, словно это волос, обнаруженный в тарелке с супом.

Голубой блокнот теперь лежал между янтарными пепельницами на вышитых салфетках – противопехотная мина, при виде которой все задерживают дыхание, только бы она не взорвалась. Никто к нему не притрагивался. Отец по-прежнему поглаживал шею, а маршал смотрел в окно. Какой-то мужчина в полосатом галстуке что-то сказал, но маршал его прервал. Теперь все молчали. Отец собрался было сесть, но потом передумал.

Казалось, тишину вокруг отца можно потрогать рукой, как некую вязкую и липкую субстанцию. Маршал потушил сигарету в янтарной пепельнице, отец протянул руку, чтобы забрать свой голубой блокнот, но мужчина сбоку перехватил его руку, а другой убрал блокнот в папку. Маршал улыбнулся окнам и подал знак подошедшему официанту полностью задернуть шторы.

Тогда Альма побежала как можно дальше, чтобы отец не заподозрил, что она все видела.

Сегодня тоже пригревает солнце и в парке на острове тоже ни души.

Парнишка на ресепшене поднимает глаза от телефона, когда она проходит мимо: светловолосая женщина, высокая, как шведка, в легкой бирюзовой ветровке не по погоде. Они встречаются взглядом. Парень утыкается в экран мобильника.

Он Альму уже не видит, зато ее может видеть мужчина, который так и стоит на пирсе, теперь он смотрит, как она идет к бухте, и думает, что она иностранка, из тех, что путешествуют в одиночку, сумасбродка, чудачка. Ветер колышет ее как яблоню и выметает из головы все мысли. В роще нет больше оленей и павлина-альбиноса не видно, если он вообще еще жив.

В тот последний день на острове отец отыскал ее, когда уже смеркалось и сверчки давно уступили место цикадам. Отец прибежал к маяку запыхавшись, и Альма впервые убедилась, что она ему дорога, что ему страшно ее потерять. Отец взял ее за руку и потянул вниз с каменной ограды то ли грубо, то ли испуганно. Он словно собирался сказать ей что-то, но потом передумал, и они просто пошли к лодочному причалу. Теперь Альма иногда думает, а не является ли наследием тех дней с отцом ее способность молчать рядом с теми, кого любит, тот навык, которого она никогда в себе не замечала, пока кто-то не обратил на это ее внимание.

В тот день катер ждал их у пирса, и они сели на него, не оборачиваясь, оставив позади Бальбек, который, скорее всего, был Замком, не зная, вернутся ли еще когда-нибудь. Они вышли на палубу и облокотились на поручни, наблюдая за пенными гребнями волн, рассекаемых носом катера на два симметричных веера. Далекие огни материка казались точками, чуть крупнее звезд и только немного теплее, и, пока катер плавно приближался к берегу, на море опустилась ночь.

– Ты должна кое-что усвоить, Альма. Это очень важно, – сказал внезапно отец во тьме между водой и небом. – В жизни можно иметь какую угодно свободу, но если нельзя говорить и писать то, что думаешь, значит, что-то очень скверное уже близко.

Она поняла, что он имеет в виду голубой блокнот, а не просто учит ее жизни.

– Ты знаешь, что это за человек, с которым я сегодня говорил?

– Маршал Тито, – гордо отвечает она.

– А знаешь, кто он?

– Диктатор! – ей показалось, что самое время блеснуть этим словцом, которому ее научил дед.

– Кто тебе такое сказал?

Альма почувствовала, как напряглась рука отца, и знала, что он сверлит ее взглядом в темноте. Альма уткнулась взглядом в воду за бортом. Нет, она никогда не выдаст деда, в их семье считалось, что стукачество – это подлость и низость, достойная только высшей степени презрения. Надо сказать, что в доме никогда не скупились на презрение.

– Без Тито страна не победила бы нацистов, – отчеканил отец. – Когда война закончилась, он решал, на чьей стороне быть: с Советским Союзом или с Соединенными Штатами, – это тебе известно?

Он замолчал в ожидании, что Альма что-нибудь ответит.

– А мы с кем? – спросила она, помедлив.

– Я и ты – мы ни с кем, – объяснил он. – Когда вся власть у двух человек, то они рано или поздно друг с другом договорятся, и единственное, что можно сделать, это не быть ни с кем, не дать собой распоряжаться, думать своей головой.

– Но Штаты и Союз не люди!

– Со странами то же самое, – сказал он. Потом он мягко приподнял ее лицо за подбородок, заставил повернуться к нему, чтобы удостовериться, что она не пропустит в темноте его слова. – Пусть это кажется странным, но иногда страны ведут себя совсем как люди. Представь себе двух людей, которые ненавидят друг друга: Штаты и Союз, и пытаются всеми способами заручиться дружбой третьего, потому что рассчитывают так стать еще сильнее. И Штаты, и Союз попытались покорить маршала Тито, как сирены в легенде об Одиссее, каждый сулил свои подарки. Но никогда нельзя верить тому, кто кормит тебя обещаниями, понятно?

Альма кивнула.

– Нет, это важно. Ты правда поняла? – Он стоял так близко, что она могла ощущать тепло его дыхания.

– Да.

– Нужно помнить об этом всегда. В твоей жизни будет куча людей, готовых посулить тебе свою дружбу, свою любовь и верность – то самое, что нет никакого смысла обещать, то самое, что просто есть, и всё, или же сходит на нет.

– Я поняла. Мне больно, – сказала Альма, отец сжимал ее руку, сам того не замечая.

Отец отпустил ее руку и отвел взгляд. Он присел на лакированную скамейку на палубе и ждал, когда Альма к нему присоединится. Потом они молча сидели рядом. В небе над ними сияли Большая и Малая Медведица, созвездие Лебедя и Меркурий низко над горизонтом.

– Папа, твоя страна – Югославия? – спросила она, когда катер качнуло уже у пристани.

Он улыбнулся, потом протянул ей руку, чтоб помочь спуститься по трапу, как делал, когда она была совсем маленькой.

– Югославии больше не существует, zlato[6], – бросил он в темноту.

Шел 1976 год, а может, весь этот день она себе только вообразила.

* * *

Дом с маяком стоит до сих пор, и здесь на мысу тоже ни следа присутствия человека. Только ветер и скалы – разве что снайперов на крышах не хватает. Остров – это недолгая остановка или связующее звено. Альма решила заехать сюда перед тем, как вернуться в родной город и заняться наследством своего отца, неожиданно свалившимся на нее, когда уже казалось слишком поздно сводить счеты с семьей, прошлым, мертвыми и корнями – всем тем, что похоронено глубоко под землей.

Многим ее друзьям после смерти кого-то из родителей хотелось вернуться в места своего детства, попытаться найти на знакомых дорогах и перекрестках некое средство, которое поможет слиться с этими местами, расскажет, какими они были тогда. Но для нее город детства – скорее точка рассеивания, калейдоскоп возможных жизней – всех, которые у нее могли быть, если бы она сумела выбрать этот путь, а не иной, если бы сумела привязаться к чему-то, взращивая отношения с людьми, как ее мать выращивала розы, прививая к ним новые побеги. Но она не могла похвастаться таким постоянством, ей нравились растения в самом цвету, но потом она забывала их поливать или менять землю, и даже самые стойкие у нее погибали. «Почему ты никогда ничего не рассказываешь о себе?» – спрашивали ее друзья, которых она время от времени заводила и теряла, а имелось в виду: почему ты не рассказываешь о своем прошлом, о местах, откуда ты родом? Да просто потому, что она не знала, с чего начать.

Из своего детства она помнит остров, дни, когда она изображала маленькую пионерку, но от этих воспоминаний она давно отреклась и уже не уверена, что все это было на самом деле, она могла бы их и придумать, замещая ими жизнь с отцом. Ведь на способности представлять факты как увлекательные истории Альма построила свою карьеру, но не умеет применять этот талант к личной жизни, тем более к своему прошлому. Невозможно. О некоторых вещах я не хочу говорить. Но… Нет.

Тринадцать золотых сабель маршала, красный паспорт отца, который позволял ему свободно передвигаться по миру, – она унаследовала эту свободу и использовала для того, чтобы уезжать раз за разом, ничего не объясняя. И вот теперь, с балканской иронией, именно отец заставил ее вернуться в город на востоке страны, у самой границы: он оставил для нее комментарий, постскриптум, который надо забрать. Нечто большее, чем просто наследство, выкуп, чтобы затащить ее назад, именно сейчас, когда времена меняются. На пороге новый вооруженный конфликт, собираешься убежать от него тоже? Я ничего не знаю, оставьте меня в покое.

Нужно перестать тянуть время.

Остров – это неподвластная времени диорама. Он снимает любое напряжение, в бухте можно спрятаться под приморскими соснами, накренившимися от ветра, набальзамировать свое тело морской солью, слиться с римскими развалинами. Спокойствие острова навеки. Военная база на страже. Павлины-альбиносы. Маршалу бальзамирование казалось отвратительным, он не хотел кончить так же, как русские диктаторы. Альме нужно начинать с острова, перемотать пленку и посмотреть с начала, как старое черно-белое кино, такое восхитительно китчевое, которое сейчас иногда искусственно раскрашивают. Остров был съемочной площадкой для африканского короля и американских звезд.

Не тяни время!

Лучше вернуться в гостиницу, завтра утром она доберется на катере до материка и поедет на машине в обратную сторону к самой границе. Она помнит, какой раньше была эта граница. Теперь там ничего нет, даже красно-белого шлагбаума и ни одной винтовки. Вернее, есть, конечно, но не для тех, кто путешествует по трассе, только для тех, кто бродит пешком, теряясь в лесах с волками и медведями, и, когда люди с ружьями встречают пеших странников, они вырывают у них из рук документы на языках, которые не могут прочесть. Паспорт ее отца имел большую ценность когда-то. Но на самом деле он ничего не стоит, куда важнее свобода писать и думать. Ты уверен, папа? Да, zlato. Она ему поверила, она всегда ему верила. Эту привычку она не утратила – верить людям и обстоятельствам, даже когда разумнее было бы не доверять.

Она подворачивает штанины и заходит в воду по щиколотку. Вздрагивает. Да, завтра утром она отправится дальше, ей нужно добраться до города, потому что это идеальное время, чтобы найти его. Приближается православная Пасха с крашеными красными яйцами, которые будут освящать в храме Святого Спиридона.

Она делает два шага, ступни проваливаются в ковер из водорослей, покрывающих римские руины, краб проворно прячется среди камней. Как же сложно с ним увидеться вновь. Увидеться с кем? С братом, другом, соперником. Эти ее колебания, нерешительность, идея не сразу поехать в город, а заглянуть сюда, на остров, – за всем этим прячется другая история, которую еще сложнее рассказать.

Отец оставил Альме неожиданное наследство. Когда ей казалось, что она наконец приняла тот факт, что его просто больше нет, – оставила в прошлом похороны с этими перешептываниями, почему это она, его дочь, не произнесла ни слова, с ее-то профессией, а ведь могла же хотя бы зачитать какое-нибудь изречение, но в те дни в голове у нее не было ничего, только черная дыра, которая поглощала любое намерение или жизненный порыв, яростный и неуклюжий протест против времени, которое она потеряла, против отца, который заставил ее поверить, что люди никогда не уходят по-настоящему, против неприступного отчаяния своей матери, которая все плакала и плакала, невзирая на все попытки ее утешить. И то, что Альма не проронила ни слезинки, становилось еще более возмутительным, равно как ее джинсы и кеды, ведь она примчалась сломя голову, не подумав про чемодан с вещами и темные очки, и на похоронах ей больше всего хотелось убежать от всех этих глаз, как она делала в десять лет, когда скучала по отцу и отчаянно крутила педали по венской трассе, уверенная, что догонит его, где бы он ни был.

Он снился ей много ночей подряд: как он стоит на палубе катера, облокотившись на борт, или сидит на скалах у берега. Всего несколько месяцев назад она решилась стереть его сообщения с автоответчика, больше никаких «как дела, zlato?», чтобы не сойти с ума. И вот когда ей показалось, что она смирилась с идеей необратимости, пришла весть о наследстве, которое нужно забрать, и теперь она вынуждена вернуться в родной город.

Она давно не ездила на восток страны. Сколько? Если ее спрашивали, она неопределенно махала рукой, мол, не помнит, но, естественно, она точно знает год и день.

Когда разразилось новое противостояние в Европе и некоторые проводили параллели с тем, что происходило в тех местах тридцать лет назад, главный редактор издания, где она работает, вызвал ее и попросил туда поехать. Поезжай посмотреть, у тебя точно найдется ключ к более ясному пониманию.

Нет. У нее нет никакого ключа к тем мирам. Ты оттуда, понимаешь такие вещи. «Оттуда» – туманное и растяжимое понятие, прямо как чувства. Командировку можно организовать за несколько дней. Об этом не может быть и речи. Она видела в газете новые фотографии из зоны конфликта, подписанные этим ее братом, или другом, или соперником. На этот раз фотографии цветные, но построение кадра, в котором соединяется размытый фон и искаженная деталь, типичное кадрирование, когда подходишь очень близко к объекту, используя при этом широкоугольный объектив, – точно такое же, как на снимках, которые попали ей в руки тридцать лет назад, в квартире в Белграде. Не может быть и речи. Последнее, чего хотелось бы Альме, – снова оказаться вместе на территории вооруженного конфликта. А потом по почте пришло запоздалое письмо с последней волей ее отца, и вернуться в свой город на востоке ей показалось вдруг меньшим из зол, хорошей отговоркой, чтобы выпутаться из передряги.

– В каком-то смысле легче поехать на поле боя, чем вернуться домой, – сказал ей редактор, который знал к ней подход, поэтому и отпустил ее.

И Альма задумалась, понимает ли он, насколько все сложно.

Иногда в столичных автобусах она слышала разговоры на языке острова: тогда она внимательно изучала этих людей, в основном это были женщины, пыталась молча сесть поближе к ним, чтобы почувствовать этот укол узнавания, который подкреплял в ней такое излюбленное чувство непричастности к своей жизни, друзьям, любовникам, которые ничего о ней не знают, ни один из них не говорит на языках ее детства. На ужинах на террасах у Тибра она усвоила, что у всех вокруг другой культурный багаж, чем у нее, а ее познания считаются экстравагантными, они не помогают ей наладить связи и чаще всего вызывают скуку или недоверие, а иногда привлекают чудаков. Она знает то, что другим неведомо, но им это неинтересно. Иногда она рассказывала, как одним осенним днем маршал, примчавшись на всех парах из Бухареста, чтобы свести счеты, сказал своим соратникам: «Если бы вы знали, каким я вижу будущее Югославии, вы бы пришли в ужас»; или цитировала стихотворение Тракля[7], которого во всех школах ее города учили наизусть; однажды за ужином, где говорили о политике, она заметила, что на Балканах нужно следить за тем, где заказывать бриньевец, а где сливовицу, чтобы никого не обидеть, потому что в этих краях даже алкоголь стал вопросом самоидентификации. Когда она рассказывала нечто подобное, люди вокруг смотрели на нее с улыбкой и тут же меняли тему – похоже, такие вещи их абсолютно не интересовали, и ей после своего взволнованного рассказа хотелось провалиться сквозь землю.

* * *

Альма тянет время, но сложно долго тянуть время, когда мочишь ноги в апрельском море.

Она выходит из воды, вытирает ноги о траву. Шагает босиком, как девчонка, пока не доходит до асфальтированной дороги, что ведет к виллам, тогда только надевает носки и туфли и идет дальше вдоль леса и забора с колючей проволокой, который ограждает военную часть. На острове все еще дислоцируется военный гарнизон. Она представляет себе, что в хибарке, виднеющейся вдалеке, остался солдат доблестной Югославской народной армии, не ведающий ни о чем, что случилось. Балканский Хироо Онода, который говорит на сербохорватском и хорватосербском и не ориентируется в новых границах страны.

Тем временем солнце уперлось в линию горизонта, и небо над морем стало сахаристо-оранжевым. От скал отражаются пенные брызги, и волны вдалеке морщат синеву. Ветер смешивается с шагами и снова выдувает из Альминой головы все мысли. Она перестала бояться пустынных мест и хруста веток, обломавшихся в последнюю летнюю бурю. Но по-прежнему побаивается павлина-альбиноса и любит подсматривать в чужие окна.

Можно было бы зайти в бухту и найти там ее риф, сейчас полностью спрятанный за соснами, которые касаются ветками воды, и вызывать оттуда духов прошлого, но это место ей не принадлежит. Это всего лишь фрагмент лета длиной в детство или чуть меньше. Передышка от жизни, которая проходила в другом месте, время, сделавшееся нереальным из-за своей секретности. Никому не говори об острове, хорошо, zlato? Да. Много лет она верила, что все это придумала сама: маршала и красный пионерский галстук. Однако слишком много подробностей.

Эти дни существовали, и география это подтверждает. Все пути ведут на остров, говорил ее отец. Но Альма предполагает, что для нее остров – это только начало пути.

Город

(Страстная пятница)

Она никогда не ночевала в гостинице в своем городе. Но ей неизвестно, что стало с домом на платановой аллее, а если выбирать, то она лучше бы вернулась туда, а не в дом на Карсте с трещинами в стенах и квадратными окнами, хоть она и прожила там большую часть своей жизни, прежде чем уехать. Время на платановой аллее вспоминать легче, там тот факт, что отец появлялся и исчезал, отходил на задний план, и достаточно перейти дорогу, чтобы провести вечер в кафе «Сан-Марко», где дед встречался с ней выпить чашечку горячего шоколада со сливками и почитать газету.

Альма хотела заехать в город с севера по виа Коммерчиале, которая отвесно спускается с холма, и на резком повороте открывается такой вид на море, будто ныряешь в него с высокого трамплина, – можно рассчитывать на судьбоносное утешение воды, на хлопковую выцветшую синюю футболку, вытащенную из комода ее детства и надетую на бегу перед тем, как мчаться купаться первый раз за сезон; крики детей, которые на пляже Баркола тренируются нырять «подковой»[8]. Но сбилась с пути. Она заехала с юга, вдоль развалин металлургического завода, проржавевшего массива, который много лет назад перестал извергать огонь, но сохранил шарм советской безъядерной зоны.

Вокруг домá славян с облупившейся штукатуркой, балконами с выцветшей геранью и антеннами, увешанными проводами, висящими как канатоходцы на серых фасадах, когда-то с улицы были слышны песенки с радио Koper, они доносились из окон в районе Сервола, который славился лучшими пекарнями Империи.

С этого ракурса море выглядит совсем не спортивно, в обрамлении лимонно-желтых подъемных кранов торгового порта и рельсов товарных поездов, следующих в Вену или Гамбург; чуть дальше уже виднеется вывеска так любимых фашистами купален Аусония, где ее бабушка играла в бридж, пока Альма училась нырять в воду цвета нефти этого городского унылого моря.

Это город без будущего! Альма вдруг осознаёт, что думает об этом с нежностью.

– Твоя дочь такая же, как этот город, – сказал однажды ее матери доктор душевнобольных[9]. Они курили за каменным столиком под глициниями, дети врачей и санитаров играли в полицейских и воров в парке психиатрической лечебницы. Мать затушила недокуренную сигарету и наблюдала за дочерью, которая бегала в коротких шортах и футболке не по размеру. Она смотрела на нее с подозрением.

– Какая лихая, – заметил доктор. – Она обгонит любого мальчишку.

– У нее ноги длиннее, понятно, что она быстрее бегает.

– Ей весело.

– Она всегда все делает по-своему.

– Как и все мы, разве нет?

У матери вырвался нервный смешок, потом она положила ладонь на руку доктора.

– Я пойду к пациентам.

Доктору душевнобольных нравилась Альма, ведь она не была его дочерью, и он мог любоваться присущей ей свободой, искорками в аквамариновых глазах без необходимости за нее беспокоиться. В доме доктора царила дисциплина и установленный режим, и анархия в нем не очень-то приветствовалась, но вне дома он любил хаотичную жизнь, споры, в которых обычно побеждал, быструю езду. Он любил этот город, куда приехал попытать счастья, поскольку в этих краях ничто не укоренялось надолго и можно было проводить эксперименты: душевнобольные начали выходить на улицу, и народ это особо не волновало, от них не запирались в домах, а смотрели с сочувствием – в конце концов, одеты они как обычные люди.

Альма минует виале Ромоло Джесси, и архитектура времен «железного занавеса» остается позади, так же как и балканская душа города, которую город столь неохотно признаёт. Она идет по набережной к большой площади, где серый цвет уступает место красному кирпичных зданий и желтому – ремонтных работ: весь город в лесах и напоминает старое больное тело, на которое набрасываются с пеленками, скальпелем и дыхательным аппаратом, чтобы попытаться поддержать в нем жизнь или реанимировать.

Она паркуется перед рыбным рынком: когда-то в павильоне с огромными окнами в ваннах бились живые осьминоги, стояли железные весы, корзины с горбылем. Здесь ребенком она поглощала свежих устриц прямо с морской водой.

Она выходит из машины и шагает пешком просто так, наугад.

Она знает, что стоит ей захотеть, она его тут же найдет. Ведь сумела же она его однажды выискать в хаосе войны, в незнакомом городе. Через два дня празднуется православная Пасха, и она уверена, что Вили обязательно заглянет в церковь Святого Спиридона, ему всегда нравилось искать убежища в церквях под золотыми куполами.

Когда-то людей искали по телефонным справочникам, оставленным на ковриках перед дверью или у телефона-автомата с жетонами в каком-нибудь баре. Совпадения имен и бесконечные попытки. Интересно, что написано у него на дверном звонке. В газетах его фотографии подписаны как Вили Кнежевич, но Вили его называл отец, а за ним все остальные. По документам он Гульельмо Кнежевич, многих детей меньшинств на всякий случай записывали так в городе, где билингвизм считался нормой.

В письме с последней волей отца, полученном неожиданно несколько недель назад, говорилось, что он оставил ей наследство, которое пока хранится у Вили в ожидании, когда она объявится, – иначе говоря, в ожидании, когда вернется в город.

Предательский ход, поскольку у них с Вили нет ничего общего, разве что кусочек жизни, который они невольно разделили.

И только-то? Да.

– Наши общества держатся на передаче наследия, – поучал ее друг, когда она упомянула о письме отца на следующий день после того, как его получила. Развалившись на диване в столичной квартире, этот друг напомнил ей, что они оба уже в таком возрасте, когда приходится больше заботиться о мертвых, чем о живых.

– Даже если мы трахаемся с кем хотим, без всяких монополий, – сказал он, отпивая глоток джин-тоника с лукавым видом, – даже если мы освободились от старых семейных уз, приходит смерть, и мы вспоминаем, что мы чьи-то дети и что кровь не вода. Но мы не любим считать себя старыми, правда? – Он улыбнулся ей.

Ей расхотелось ложиться с ним в постель.

– Я уезжаю завтра утром, – сказала она задумчиво и не стала объяснять ему, что в ее краях всем плевать на генеалогическое древо. Про Вили она никогда никому не рассказывала.

Сейчас, сама того не замечая, Альма шагает по направлению к платановой аллее, где проходила ее жизнь до Вили, в прекрасном доме, который дедушка с бабушкой по маминой линии предоставили ей из любви к внучке, чтобы та росла в свежевыбеленных стенах, рядом с немецкой школой в центре. Дедушка с бабушкой обеспечили ей хорошее происхождение, и благодаря этому она росла вежливым и доверчивым ребенком.

Когда Альма подходит к углу с виа Гаттери, она не сразу узнает дом: некогда покрытый копотью, с каменными балконами и строгой кованой оградой, внушительный и неподвижный хранитель времени, теперь он сияет шаловливым персиковым фасадом. Она подходит к домофону; читает вписанные ручкой имена, двойные фамилии чередуются с фамилиями на -ич, все потомки членов гребного клуба «Адриа» – впрочем, как и ее дедушка с бабушкой.

Голос за спиной просит пропустить, девочка с сумкой гимнастического клуба заходит и придерживает для нее железную калитку, не сомневаясь в том, что она тоже хочет зайти. Приходит лифт, Альма качает головой, она предпочитает по лестнице. Квартира на четвертом этаже, с той стороны, где балконы выходят на кроны платанов. Альме ничего не известно о судьбе этой квартиры после того, как они переехали на Карст, она не знает, продали ее или, что более вероятно, оставили в наследство ее матери, чтобы той было на что жить. Не исключено, что сейчас она стоит заброшенная.

С этой мыслью она поднимается на четвертый этаж и звонит в дверь.

Дверь тут же открывается, и выглядывает худощавая женщина в тунике на восточный манер и коралловых сережках, словно она поджидала за дверью. Ее душевная улыбка никак не вяжется с этими суровыми скулами и чертами лица выходцев с Восточно-Европейской равнины. Женщина машет рукой, будто желая сказать одновременно «входи» и «что тебе нужно?», Альма делает шаг вперед, ей проще войти, чем объясняться. Она представляется, имя хозяйки тут же вылетает у нее из головы, хотелось бы хоть краешком глаза глянуть на комнаты, но она успевает уловить только самую малость: латунную ручку, плакат с каким-то фильмом, то ли белый, то ли серый диван, освежитель воздуха с запахом шиповника. Ничего знакомого. Наверное, она ошиблась домом, зря она сюда пришла.

– Здесь жили мои бабушка с дедушкой, – говорит Альма, хотя квартира изначально предназначалась их дочери и из любви к внучке осталась за ней даже после ее безрассудного брака со славянином, и только когда Альма с родителями стремительно переехала в дом на Карсте, квартира снова перешла бабушке с дедушкой.

– Будете кофе?

Ей хотелось уйти, но проще сесть и ждать. Женщина молча завинчивает кофеварку, включает огонь на плите, ставит две чашки на кухонный стол, и Альма узнаёт сервиз с узором из остролиста, которым пользовались ее еще очень молодые родители, когда пили пелинковац после ужина в то далекое время, которое она забыла: они втроем за кухонным столом, отец насвистывает югославский рок, мать выключает радио, у нее болит голова, она уходит в спальню, и им с отцом предстоит мыть посуду. Но сейчас кухня не такая, как в детстве: новая, светлое дерево и блестящая сталь, ей явно почти не пользуются. Похоже на кухни в домах, где Альме доводилось оказаться несколько раз в жизни: квартиры в центре города, купленные какими-нибудь толстосумами под предлогом инвестиций, которые потом используются, чтобы отдохнуть – от детей, плачущих ночь напролет; от жен с их напоминаниями о банковских счетах или машине, которую пора отвезти в ремонт; от кроватей, в которых только спят, потому как делать больше нечего. Эти квартиры с мебелью из IKEA и дизайнерскими объектами, кухнями, используемыми только для того, чтобы поставить контейнер с готовой едой из ресторана. В такие квартиры, которые так и сочатся отчаянием и грехом, она несколько раз заходила с кем-нибудь, даже бутылки вина там не потревожив, – проходи! проходи! – и не возражала, чтобы поскорее закрывались ставни на окнах и чтобы поцелуи были неуклюже деловитыми.

– Вы далеко живете? – спросила у нее женщина, прервав ее разбегающиеся мысли.

– Далеко, да, я живу далеко, – с удивлением услышала Альма собственный голос.

– Я тоже.

Альма смотрит, как она встает, ищет что-то в сумке, висящей на ручке двери, за которой та самая комната ее детства, стены цвета морской волны и письменный стол у окна, где она рисовала осенние листья. Ей кажется, она даже помнит белую кроватку с перекладинами и деревянную лошадку-качалку, выкрашенную в красный цвет, которую бабушка с дедушкой привезли из Зальцбурга.

Женщина возвращается на кухню и садится рядом, показывает Альме в телефоне фотографии с сайта, на котором забронировала на несколько дней эту квартиру; так Альма видит комнаты на экране, фотографии из агентства, не имеющие ничего общего с картинками в ее памяти, – стены перекрашены в белый, нет больше высокого книжного шкафа, где громоздились журналы отца и книги матери: Райт и Лэйнг, «Подземные» Керуака, выжил только чайный сервиз, подаренный бабушкой с дедушкой.

– Вы нашли ее просто так?.. В интернете? – спрашивает Альма.

– Нет-нет, хозяйка дала мне контакты агентства. Она моя подруга, очень давняя.

Хорошее воспитание помешало Альме задавать личные вопросы, но тут помогли профессиональные навыки: порой достаточно немного помолчать, и другие сами расскажут то, что нам хочется узнать.

– Подруга юности. Я играла в труппе, еще девочкой. Уличный театр комедиантов. Приехала сюда, чтобы ставить спектакли с душевнобольными, настоящими сумасшедшими, представляете? Из психбольницы. Они пригласили нашу труппу, в те годы всех интересовали такие реформаторские штуки. Тогда в городе находилась большая психиатрическая лечебница, и ее доктор приглашал актеров. Было ужасно весело, знаете? У меня столько друзей с той поры.

Какая мягкость в голосе этой женщины и восхитительная забота в том, как она воссоздает для нее, незнакомки, годы своей юности: дружбу, душевнобольных, сад психиатрической лечебницы, розы. И все это так доброжелательно. Наверное, цельные люди вот так и рассказывают о своем прошлом, – думает Альма. Но еще она думает о том, как ее мать сказала этой женщине, своей подруге, обратиться в агентство, чтобы та заплатила ей за жилье. Ее мать, которая вечно строила из себя беззащитное существо, для которого сварить картошку – непосильная задача, уж не говоря о том, чтобы распоряжаться деньгами. А на самом-то деле, при всем своем ребяческом эгоизме, всегда умела извлечь для себя выгоду и снискать благодарность кого угодно. О доме на платановой аллее, о том, что квартира осталась ей, мать никогда и словом не обмолвилась.

Альма встает, в руках у нее чашка с узором из остролиста, ей нестерпимы собственные мысли. Она чувствует себя каким-то гибридным существом: наполовину гостьей, наполовину хозяйкой дома.

– Мне пора, – говорит она.

– Да, конечно.

– Спасибо за кофе.

– Хотите посмотреть дом?

Альма колеблется.

– Нет-нет, мне просто было любопытно…

– Ваши дедушка с бабушкой, должно быть, продали эту квартиру много лет назад, когда ее купила моя подруга.

Альма стискивает зубы.

– Как бы то ни было, я пробуду тут всего несколько дней, попробуйте обратиться в агентство, может, она потом будет свободна.

Альма кивает и сдерживается изо всех сил, чтобы не броситься очертя голову вниз по лестнице, вместо этого она ждет лифта, поддерживая светскую беседу на прощание, и только когда железная калитка закрывается у нее за спиной с тихим «клик» и над аллеей вновь показывается небо, невозмутимое и спокойное, Альма чувствует, как ее челюсти разжимаются и дыхание выравнивается.

Годы, проведенные в доме на платановой аллее, все летние. Дни каникул, когда она просыпается рано утром и идет с мамой покупать крапфены[10] у Греко. Они спускаются по улице среди домов в стиле либерти, девочка с ногами цапли и ее красивая мама, которая похожа на театральную актрису, соломенная шляпка на светлых локонах и загорелые лодыжки в веревочных сандалиях: лишенная наследства дочь профессора.

Они шагают в прохладной тени деревьев, которые обуздывают солнце, а между тем дворники перед театром Россетти еще сметают с тротуаров остатки ночи. Пекарня пропитана запахом дрожжей и корицы. У Греко серебряный зуб, и, когда он улыбается, получается воровская ухмылка; в качестве подтверждения своих корней или для того, чтобы подкрепить фальшивую легенду, он рассказывает девочке об Антигоне, произведя на нее сильное впечатление историей с погребением. Сзади за прилавком стоят большие плетеные корзины, из которых выглядывают кайзерки[11] и филончини[12], но все витрины отданы под крапфены с вареньем, посыпанные сахарной пудрой: золотые подносы так и снуют туда-сюда по пекарне, пончики появляются еще горячими из цеха и застилают стекло жаром.

Альма с мамой покупают полные кульки. Дома они, сидя на полу или на незастеленной супружеской кровати, вгрызаются в пончики, пока не набивают животы до отказа и пока мать не говорит, что уже поздно, и не отправляет ее переодеться в купальник, а сама начинает собираться на работу – в то время она работала в галерее современного искусства, откуда ее вскоре уволили за то, что она пускала студентов бесплатно и часами курила со сторожем на террасе на крыше, сделанной по проекту Карло Скарпы[13].

Отсутствие ее отца в эти дни воспринимается как должное. «Кем работает твой отец?» – спрашивает учительница в школе. Папа, кем ты работаешь? Изобретатель, исследователь, чародей, сказочник. Он обожает сбивать ее с толку, рассказывая полуправду.

Летом, до появления Вили, Альма проводит большую часть времени с дедушкой и бабушкой с маминой стороны (существование дедушки и бабушки с папиной стороны – тема неудобная, равно как и любая попытка заглянуть в прошлое семьи). Мать поначалу сопротивлялась, но, когда стопка неоплаченных счетов на столике в прихожей достигла такой высоты, что ее невозможно было не замечать, нехотя уступила.

После обеда они проводят время в полумраке кафе «Сан-Марко», где для деда всегда держат столик. Вместе они читают Die Zeit[14], в том числе ради этого он настаивал, чтобы внучка учила немецкий в одной из престижных школ, он учит с ней столицы мира. Иногда заходит и бабушка, после катания на яхте или партии в бридж, она прерывает их занятия, снабжая свежими городскими сплетнями, заказывает кусочек захера[15] со взбитыми сливками, как девчонка, или коктейль с мартини, если время уже к вечеру, и упрекает мужа, что тот пытается сделать из Альмы академика. Она же учит внучку играть в брискола и мухлевать в тресетте[16], водит ее кататься на байдарках в заливе, дарит ей браслетики и ожерелья из стеклянных камушков; когда девочка становится постарше, читает ей стихи Марины Цветаевой, которую никто в городе еще не читает. И этим воспитанием дедушка с бабушкой дорожат куда больше, чем каким-то там наследством. Все то, чем пичкали Альмину мать всю ее юность: стихотворения наизусть и рождественская елка до потолка, тарелки с золотой каемкой на столе. Ее жених, цыган без прошлого, стал для нее возможностью побега, чтобы освободиться одним махом от семьи, от ожиданий, от Австро-Венгрии.

Дедушка с бабушкой к своим семидесяти годам никогда еще не жили под одной крышей, по распространенному в городе обычаю, который отстаивался как символ цивилизованности. Дома у них на противоположных склонах холма, которые выходят соответственно на старый и новый порт; вероятно, было время, когда они делили ложе, но по-настоящему их объединяют путешествия, литература и любовь к сплетням. Бабушка говорит о русских писателях с таким драматизмом в голосе, обсуждает Пушкина и Дантеса, будто это ее друзья, с которыми она проводит вечера и которым обожает перемывать косточки, и Гоголь, Гоголь, самый великий из всех. Ее занимают подробности роковой и незаконной любви этой русской братии, в которой все умирают молодыми и несчастными. Она играет в азартные игры в гостях у подруг или в казино по ту сторону границы, где позже встретит Вили и найдет его более привлекательным, чем внучка.

С бабушкой и дедушкой Альма говорит по-немецки и на городском диалекте: погружаясь в эти дни, она будто залезает в волшебный шкаф, который, захлопнув дверцы, отбрасывает ее за тысячу световых лет от шаткого беспорядка ее дома, от диталини с маслом и посуды, которая громоздится в кухонной раковине, в мир с людьми, говорящими тихими голосами, и глаженым постельным бельем. В школе она описывает дом бабушки и дедушки как свой, ей больше всего на свете хочется, чтобы они взяли ее к себе жить, тогда можно мечтать о школьной форме и четком распорядке дня; только отец одерживает верх над этими мечтами, когда врывается как вихрь, сбежавший от бури, и прямо с порога громко объявляет о своем приходе: все сразу бросали свои дела и кидались к нему, ведь он обещает интересные истории и новости. И его истории действительно полны приключений, он поет печальные балканские песни и делится шепотом секретными сведениями о холодной войне, дочь ловит каждое его слово – у него талант располагать к себе людей, как у всех непостоянных и вечно убегающих.

То волшебное время Альма всегда будет определять как единственное, когда она точно знала, где ее место (в доме на платановой аллее, в квартире с высокими потолками и натертым паркетом, старинной семейной мебелью и вечерами в кафе «Сан-Марко»), оно заканчивается внезапно из-за какой-то неведомой ссоры – наверняка просто мамин каприз, с ненавистью будет думать Альма много лет спустя, – тогда ее родители, как обычно заодно, решают покинуть дом, который бабушка с дедушкой щедро отдали в их распоряжение, и переехать на Карст, в собственный домик с облупившейся штукатуркой, садиком и ржавыми качелями, среди людей, говорящих на другом языке.

С этого момента Альме разрешено видеться с бабушкой и дедушкой только в день своего рождения.

Поэтому теперь, когда она вернулась в город, первое место, куда ей хочется пойти, – это старое центральноевропейское кафе. Оно все такое же, каким она его помнила, выпавшее из времени, как и весь город: столики из мрамора с коваными железными ножками в стиле либерти, на стенах светильники в виде сияющих шаров. Такого рода кафе она встречала только в городах Восточной Европы, скорее в Будапеште, чем в Вене, где царит некоторая моцартовская вычурность. В Санкт-Петербурге за чашкой чая в кафе «Зингеръ» Альма рассказывала мужчине, которого любила за то, что он русский диссидент, о днях, проведенных в кафе «Сан-Марко», о том, как бабушка читала ей стихи Марины Цветаевой. Но его, родившегося в Москве, такие разговоры приводили в замешательство, он тут же переводил разговор на другую тему, рассказывал ей, о чем шепчутся важные политические шишки в кафе «Пушкин», и это непонимание между ними ей наскучило.

В последний раз она была в «Сан-Марко», когда ее дед дышал с помощью аппаратов, привезенных в спальню на холме Сан-Вито из частной клиники после долгих хлопот, поскольку отказывался ложиться в больницу. Альма знала, что ему остались считаные дни, потому что говорила по телефону с бабушкой, мать ей этого не сказала, поскольку верила, что худшее происходит, если говорить о нем, и что бесполезно думать о бедах, когда ничего невозможно сделать.

Ее родители всегда единодушно стремились оградить девочку от темы смерти, так что ее избавили от больничных коек, разговоров о прощании, пожатий рук на похоронах, смущения от чужих слез. Позже она поняла, что это не забота, просто у родителей не находилось нужных навыков для переживания личного горя, они испытывали естественное замешательство, сталкиваясь с душевными проявлениями, и, в сущности, считали, что прошлое, воплощенное в истории или в людях, следует отделять от естественного течения жизни, оно имеет право на существование разве что в виде памятника. Кладбища они любили.

А бабушка, наоборот, считала, что, если случается несчастье, надо смотреть ему прямо в глаза. Они договорились с внучкой встретиться в кафе «Сан-Марко» и вместе поднялись к дому на виале Терца Армата. Когда Альма, сидя на табурете у пианино, на котором играла в детстве, ждала, пока бабушка с медсестрой придадут дедушке презентабельный вид, на глаза ей попалась фотокарточка, которой она любовалась тогда долгими часами.

На этой фотокарточке – все то, что любил дед: высокие потолки и лепнина на стенах, большие окна и маленькие столики, явно не для шумных сборищ, музыка и оперетта как неотъемлемая часть городской жизни. А главное, там присутствовала сама идея буржуазии, к которой дед себя всегда причислял: определенные обычаи и то, что сохранилось где-то глубоко в душе. Сейчас некоторые называют это старой Европой: гуманизм, замешанный на пристрастии к литературе и богемной атмосфере театров, столичных прогулках и глубоких мыслях под блеск хрусталя.

Только покинув город, Альма поняла, что ее бабушка с дедушкой (сформировавшие ее детство до появления Вили) принадлежали к тому кругу людей, центрально-европейских горожан, которые во время войны то и дело закладывали в ломбарде то карманные часы, то золотую брошь, то обручальное кольцо, но только не книги. А если нужда все-таки заставляла расстаться и с книгами, то, когда тяжелые времена оставались позади, они тут же бросались в букинистические магазины старого города приобрести их заново.

Людей из окружения ее деда всегда можно было найти в кафе «Сан-Марко» или «Торинезе»: они вели светскую культурную жизнь и им не нужно дожидаться смерти собственной матери, чтобы узнать о Фрейде.

Однажды в столице ее попросили написать о городе, откуда она родом: она согласилась анонимно, ведь прошло уже так много лет с тех пор, как она была там в последний раз. И она решила, что сможет рассказать о нем без боли. Альма помнит, что назвала его «европейским городом вроде Сараева или Одессы».

Когда они переехали, вместе с домом на платановой аллее ушли в небытие и вечера в кафе «Сан-Марко», шоколад со взбитыми сливками и чтение Die Zeit. Она больше не говорила на немецком и, когда много лет спустя поселилась в столице, обнаружила, что этот старомодный язык относят к той части Европы, синонимом которой являются сложные буквы и негибкая строгость.

Хоть Альма очень любила бабушку с дедушкой (и мир, который они приоткрывали перед ней), но после переезда в дом на Карсте жизнь без них оказалась проще. Альма знала, что они ее любят, что любят ее мать так же сильно, как осуждают отца, беспокоятся из-за неустроенности и предсказуемой убогости их жизни, убогости, которая часто была на волосок от их скромного вмешательства. Но дедушка с бабушкой, как она поняла однажды, принадлежали к другому миру, в котором чем человек умнее, тем более склонен подчеркивать слабости других.

Альма поняла это в один из вечеров в «Сан-Марко». Бабушка похвалила ее наряд: на ней был шотландский сарафан в красно-коричневую клетку, теплый не по погоде, но в нем она чувствовала себя очень элегантной. Такая похвала была редкостью. «Это самое красивое, что у меня есть», – выпалила Альма и принялась подробно расписывать, как они с матерью купили его у челночницы Миреллы. Дедушка с бабушкой многозначительно переглянулись, не заботясь о том, что она все видит. Слова застряли у Альмы в горле, и она тут же почувствовала, как чешется вся кожа под этой дешевой тканью и в чулках не ее размера, и поскорее спрятала под стол руки с черными ногтями. В тот вечер она поняла: с людьми, которые прочитали много книг, не обязательно приятно жить. И пусть мать вечно занята неразберихой собственной жизни и душевнобольными, пусть отец разрывался между любовью к дочери и жене и соблазнами другой жизни, пусть родители редко оказывались вместе в одной комнате дольше, чем на несколько часов, их любовь проста, и оба они сходились на том, что дочь должна расти не в таком мире, как у дедушки с бабушкой.

Потом появился Вили и полностью стер из ее жизни Австро-Венгрию.

Как-то в сентябрьскую субботу, когда все еще можно было купаться в море, он материализовался на пороге дома на Карсте: тощий мальчишка с черными глазами и темной хулиганской челкой, на нем спортивные штаны и футболка с «Црвена звезда»[17], которую он, похоже, носит не снимая, на поясе повязана толстовка, на плече – спортивная сумка, в которой умещается весь его багаж, а в руке – игрушечная ракета. Отец Альмы треплет его по волосам и весело улыбается, как всегда, когда у него возникает потребность в семье, чтобы избавиться от тревог и забот, которые его обуревают в жизни по ту сторону границы.

– Альма, это Вили. Вили, это Альма.

Они посмотрели друг на друга враждебно. Обоим по десять лет, но она выше его на несколько сантиметров.

Что это за мальчик, откуда он, на каком языке говорит, пока он не проронил ни слова, – эти вопросы не успели сорваться с уст Альминой матери, потому что муж поцеловал ее, подтолкнул по коридору в спальню и закрыл за собой дверь. И рассказал ей все во всех подробностях. Так он иногда ночами не дает ей спать, делясь политическими тайнами, которые не должны выходить за пределы номера в каком-нибудь отеле: про исчезновения и месть, ей потом это неделями снится, и там всегда фигурирует жестокость мужчин и коварство женщин. О женщинах отец вообще любит порассуждать, как влюбленный, который способен говорить о предмете своей любви с кем угодно, даже со стенами. Мать всегда его слушает, отца успокаивает ее молчание. Когда слов становится слишком много, она гладит его по голове, расстегивает брюки, они занимаются любовью, зажимая друг другу рот, чтобы не разбудить девочку. Утром он всякий раз выходит в трусах и рубашке приготовить яичницу с грудинкой на завтрак, веселый, как мальчишка, который только что узнал, что его c плохими оценками все же перевели в следующий класс. Несколько дней он насвистывает рок-н-ролл, беззаботно кружит по дому, жуя изюм и рассказывая сараевские анекдоты. Потом ему становится скучно или не хватает той жизни, и он уезжает.

– Он побудет у нас некоторое время, – говорит отец в тот сентябрьский день, подталкивая бессловесного мальчишку в середину комнаты. – Альма, поговори с ним, ладно?

Он подмигивает дочке, их тайные поездки на остров, неотразимое чувство сопричастности, которое способны создать эгоисты и изобретатели историй перед тем, как исчезнуть.

Альмина мать воспринимает нового жильца с энтузиазмом: в первые дни она торопится обеспечить его самым необходимым, покупает словарь, чтобы общаться, хотя Вили не проявляет особого интереса, записывает его в школу благодаря новехоньким документам и времени, когда на все смотрят сквозь пальцы, готовит пиццу и мороженое с безе. Сажает с детьми фасоль в стаканчиках с ватой, но ребята уже выросли из таких развлечений, они отвлекаются, и ей приходится все доделывать самой. Альма же, воспользовавшись тем, что чужой ребенок притягивает к себе все внимание матери, сбегает к более интересным занятиям на кладбище австрийских солдат.

Проходят недели, Вили остается неприступным, а Альмина мать сдается, ее выдержка сходит на нет так же быстро, как энтузиазм. Фикус в гостиной начинает облетать, и дом постепенно погружается в хаос изнурительных напрасных усилий. Мать перестала готовить и вечерами плачет на диване, проклиная мужчину, за которого вышла замуж, дети обескураженно держатся подальше.

Но вскоре приходит подмога. Подруги и друзья из Города душевнобольных, а также соседи, которым мать спасала герани от гусениц, дарила подушки, расшитые гортензиями, все те люди, которые смеялись с ней вместе и делились личными бедами. Они приходят вереницей с мисками рисового салата, замороженными креветками и майонезом, они пылесосят полы, ставят на проигрывателе Pazza idea[18] Патти Право. Веселье снова наполняет комнаты. Однажды какой-то врач, который хорошо ладит с дикими детьми, уговаривает Альму и Вили поиграть в бочче[19] в саду. Врачи смеются, дети без особого энтузиазма бросают шары в паллино[20], но чаще всего эта атмосфера взрослой поддержки только подпитывает их общую враждебность к окружающему миру.

После обеда Вили часто заходит в комнату Альмы – единственное место в доме, которое вызывает в нем любопытство. Он роется там каждый раз, когда видит, что Альма уезжает на велосипеде по тротуару – светлый хвост мотается по спине – и исчезает в направлении рощи. Тогда он открывает ящики стола, листает книги, ставит кассету на маленьком магнитофоне на минимальной громкости, но там только детские сказки, забирается под одеяло и, лежа в кровати, смотрит в потолок с нарисованными облаками, ворует носки, или резинку для волос, или кубик «Лего» – всякие бесполезные вещицы.

Это входит в привычку, и, само собой, бдительность притупляется, так что однажды Вили бесцеремонно вваливается в комнату и замечает Альму, когда уже слишком поздно придумывать отговорку. И Альма замечает его.

Она стоит на коленях на полу, ее почти не видно за письменным столом, в руках ножницы, а перед ней куча искромсанной одежды: пестрые юбки в цветочек, шерстяные чулки с блестками, майки со стразами. Одежда, которую он на ней никогда не видел, ведь она, как и он, носит только джинсы, толстовки и футболки Fruit of the Loom.

Они смотрят друг на друга: Вили в пижаме посреди комнаты и Альма в углу, и та явно хочет спрятаться от посторонних глаз в собственном доме. Вили понимает, что это одежда, которую покупает ей мать, Альма понимает, что это он таскал ленты, ластики и носки, которые она считала потерянными.

– Это поделка для школы, – говорит она, придерживая коленом ворох тряпья на полу.

– Я искал… – начинает он, но замолкает на середине фразы.

Теперь у них есть общий секрет, и это им обоим совсем не по душе.

Вили так и носит много дней подряд, не снимая, футболку с «Црвена звезда», с самого приезда, и никто не пытается заставить его переодеться, даже когда он заляпывает ее расплавленным маслом от клецек.

Только спустя некоторое время, когда уже становится ясно, что Вили останется с ними надолго, отец Альмы – главный по объяснениям – сажает ее на качели в саду и рассказывает, что Вили – сын его близкого друга, главного редактора еженедельного политического журнала NIN, и преподавательницы Белградского университета, им обоим пришлось уволиться спустя несколько месяцев после того, как лидер Коммунистической партии Сербии и председатель Центрального комитета впал в немилость и был устранен, увлекая за собой самых заметных интеллектуалов и открывая путь для новых коварных и ксенофобских веяний.

– Видишь ли, все началось с ошибочных речей, – будет объяснять ей отец. – Поэтому так важно правильно использовать слова. Они открывают перед тобой множество дверей, если ты умеешь ими управлять, но из-за слов можно и впасть в немилость, даже не заметив.

– Тито впал в немилость? – спросит она, будто это персонаж из мультика.

– Нет, потому что, когда дело принимает серьезный оборот, он умеет быть изворотливее многих. Но если бы он лучше использовал слова, Вили сейчас был бы дома со своими родителями, и всем было бы хорошо.

«Мы были слишком очарованы демократией» – так сказал маршал, и среди стран мира он оказался в меньшинстве. Но он выиграл войну и знал: когда приходят неприятности, лучший способ сохранить контроль – это разделаться с друзьями, избавиться от родственников, обвинив их в собственных преступлениях. Так что, если югославские республики смотрели с подозрением на столицу, где веяло европейским духом, не оставалось ничего лучше, как объявить белградцев бандой жуликов и врагов народа. Старое доброе обвинение власти, чтобы избежать неприятностей от народа. Так политическая и интеллектуальная жизнь столицы была зачищена. Имеющие уши начали слышать в эти дни топот полицейских сапог в коридорах правительства, новые важные шишки подтягивались к власть имущим, они носили небрежно повязанные галстуки и носки до середины икры и были родом с гор Краины и Черногории. До распада Югославии пройдет еще немало лет, но люди исчезали, убегали ночью впопыхах, если была возможность, а оставшиеся залегали на дно. Но все это Альма поймет позже, а в тот день будет слушать отца, пока качели раскачиваются, а на сад опускается вечер, и не будет задавать вопросов, почуяв только, что у Вили с ее отцом есть что-то общее, чего нет у нее.

– Я не хочу, чтобы он тут был, – скажет она тогда, спрыгивая с качелей, которые отец продолжает раскачивать, как колыбельку. – Я его ненавижу.

Она в пижаме стоит перед ним и дрожит, разумеется, от холода. Отец не попытается ее переубедить, не велит немедленно взять свои слова обратно, а только раздвинет губы в удивленной улыбке. Альма возвращается в дом, хлопнув дверью.

Вили не хлопает дверями, не повышает голоса, новая жизнь в нем затаилась, как мельничное колесо на дне спокойного озера.

Когда он приехал, его записали в словенскую школу, им казалось, ему там будет легче адаптироваться. Так решил отец Альмы, ведь для него языки, особенно балканские, – это как река, в которой течения перемешиваются и сменяют друг друга, не создавая этим никаких проблем для того, кто пытается ее переплыть: нет большой разницы, вырос ты в столице или в республике на окраине. Мать согласилась, поскольку для нее вообще не существует никаких других языков, кроме итальянского, она никогда не придавала значения различиям и противоречиям жизни по ту сторону границы: само собой, все славяне говорят примерно одинаково.

В первый день Вили входит в класс в своей футболке «Црвена звезда», которую дома уже никто не замечает, но там, в приграничной школе, это вроде опознавательного флажка, которым размахивают прямо у тебя перед носом. Кто-то из одноклассников рассказывает родителям, а те воспринимают это как умышленную провокацию, они обсуждают это между собой, дети слушают, передают друг другу их мнение.

На следующий день компания мальчишек, которые обычно швыряются камнями с ребятами из соседней итальянской школы, объединяются против новенького: их семеро, некоторые после школы помогают в огороде и на виноградниках, у них большие руки и накачанный торс, в выходные они любят пострелять из рогаток по птицам в роще за кемпингом. А Вили худой как щепка и почти ниже всех; конечно, там, в прошлой жизни, тоже случалось, что кто-то из товарищей дрался, но он предпочитал рассказывать жуткие истории и давать списать домашку, чтобы его оставили в покое. Во дворе школы на Карсте, среди крестьянских детей, он – не просто городской, но еще и столичный ребенок – обнаруживает, что родственные языки вовсе не примиряют их, а, напротив, разделяют на разные лагеря.

В тот день после уроков директриса звонит Альминой матери в Город душевнобольных. Вили подрался с одноклассниками, одному разбил губу, другого укусил в плечо, содрав кожу, учитель физкультуры отправил его в кабинет директора, но мальчик перелез через забор и удрал. Мать слушает, плюхнувшись на стул для пациентов, в это время играющих в «захват флага» перед окнами зала, где она с телефоном в руках в который раз проклинает своего мужа. Директрисе она отвечает, что им должно быть стыдно. Продемонстрировав свое презрение, она повесила трубку и только после этого разрыдалась.

Вили удрал недалеко. Он побежал на австрийское кладбище, там частенько скрывается Альма, когда хочет, чтобы ее никто не трогал, но ему нечем заняться среди рядов одинаковых каменных крестов. Вили садится на землю, прислонившись спиной к ограде, не в силах пошевелиться, и ни о чем не думает. Потом замечает кровь на пальце левой руки. Он не вздрагивает, его не мутит от вида крови. Наоборот, чувствует, у него есть защитный барьер, то, что делает его неуязвимым и помешает ярости и отчаянию снова вырваться из его тела. Он закрывает глаза, карстовые камни царапают спину, запах травы и росы наполняет его легкие. Он никого не убьет, ничего никому не расскажет.

Его находит врач из Города душевнобольных, кто-нибудь всегда примчится на помощь, но только не Альмин отец. Тот лишь навлекает новые беды. А этот доктор с небесно-голубыми глазами, который по виду как будто с востока страны, но говорит на западном диалекте и способен находить людей, даже если те не хотят быть найденными, часто приходит им на помощь и приносит с собой в дом на Карсте практичную и веселую простоту. Когда врачи, санитары, медсестры и весь народ, который делает революцию, собирается вместе вечером попить пиво из бутылок, поговорить о капитализме и шизофрении, потанцевать под «Heroes»[21] и погалдеть, он сидит немного на отшибе, давая разговорам идти своим чередом, не делает громких заявлений, внимательно смотрит говорящему прямо в глаза, и когда надоедает слушать, как суждения перетекают с одного конца стола на другой, то встает и идет за милой девочкой на кухню.

– Как тебя зовут? – спросил он у Альмы в первый раз, когда они встретились. Конечно, как и все остальные, он знал имена детей в этом доме, но хотел, чтобы те сами представились.

– Альма.

– Франко.

Он пожал ей руку и посмотрел так настойчиво, что ей захотелось удержать его немного.

– Ты тоже врач?

– Что-то в этом роде.

– Какие болезни ты лечишь?

– Я лечу не болезни, а людей, – ответил он, подмигивая. И она убежала, потому что доктор ей нравился и вдруг засвербело в ногах и животе, чуть пониже легких: хотелось пойти вместе в сад, где никого нет, и он бы рассказывал ей об этих людях, но ей всего-то девять или десять лет, а в этом доме дети и взрослые держались порознь.

В день, когда доктор приводит Вили домой после побега из школы, они сталкиваются у калитки: Альма взбудоражена очередной вылазкой, челка липнет к вспотевшему лбу, она тяжело дышит. Доктор останавливает ее, приподнимает лицо за подбородок, чтобы она смотрела на него и не убегала. Кивает на окна их комнат на первом этаже.

– Ты ему нужна, – говорит он ей, – но и он тебе нужен.

В наступившей тишине доктор смотрит на нее как взрослый на взрослого, но мягко. И Альма забудет его слова, но не свое смущение.

В тот вечер Вили молча ест пиццу, которую кто-то из психиатров позаботился заказать в суматохе поисков, никто его не ругает, никто не просит рассказать, как было дело, он же делает вид, что не понимает ни слова.

Дни становятся похожими один на другой, Вили, даже если внутри него что-то грохочет, не показывает виду. Когда Альмин отец возвращается, они уходят вдвоем на долгие прогулки в сторону государственной границы, словно отец и сын. Их разговоры никак не сказываются на повседневной жизни.

В эти первые месяцы у них за столом лингвистическая шизофрения: Альмина мать говорит на языке, на котором говорит большая часть страны, ей так проще; отец говорит на словенском приграничных территорий: детям якобы так легче интегрироваться в этой местности между городом и Карстом, где им выпало жить, но потом переходит на сербохорватский или хорватосербский, причем говорит с венгерским акцентом. Альма назло отвечает на городском диалекте, а Вили, хоть и легко усваивает любой новый язык, использует белградский сленг, расшифровать который способен только Альмин отец. Они обмениваются словами, словно передают друг другу кастрюлю с горячими ручками, которую надо брать осторожно.

У Альмы складывается впечатление, что Вили за ней шпионит после школы, ходит за ней из комнаты в комнату, на площадку, где она играет с подружками, по тропинкам у кемпинга, где она бродит одна: следует за ней по пятам, но не затем, чтобы подружиться, скорее собрать информацию, как выслеживают врага. Альме кажется, что вид у него очень шпионский: черные волосы падают на глаза, лицо всегда в полутени, осторожные шаги.

В те годы, когда они с Вили приспосабливаются к существованию друг друга, ее отец приезжает чаще обычного, и вдруг оказывается, что это не доставляет Альме ожидаемой радости. Он приезжает со стопкой газет под мышкой, во взгляде, жестах возбуждение человека, только что побывавшего в самой гуще событий: в первый день он бодро напевает, кружит по комнатам, трогая все и сея беспорядок, остервенело печатает что-то на пишущей машинке, требуя, чтобы никто не заходил в комнату, пока он занят бумагами. Потом чары рассеиваются, и он погружается в семью, придумывает послеобеденные игры, целует жену и проявляет живой интерес к тому, как развивается революция в Городе душевнобольных. Они правда возили душевнобольных на море? А другие люди испугались? Ну, конечно, он так и думал! Да, разумеется, будем надеяться, никто не наделает глупостей. Да-да, ты права, если вдруг кто-нибудь умрет, то все прикроют. Но такого не случится.

В действительности так и происходит: кто-то умирает, и местные газеты и судебные инстанции тут же принимаются обвинять во всем этого самонадеянного доктора, этого чужака, который приехал проводить свои эксперименты в их городе. Кое-кто будет удивленно поднимать брови. Творческие люди начнут организовывать спектакли и манифесты в поддержку революции, приедет будущий нобелевский лауреат с женой, видный французский философ, Альмина мать подсуетится, чтобы розарий психиатрической лечебницы расцвел раньше времени. Вмешаются политики. Ворота не запрут, кровати останутся без ремней, а двери без замков, по крайней мере на какое-то время. Но это уже другая история.

Проведя несколько дней с ними, отец начинает барахлить, как разряжающийся аккумулятор вдали от источника питания: за столом то и дело теряет нить разговора, сложно поймать его взгляд, когда что-то ему говоришь. Он скучает по другой жизни, по праву быть несчастным и задумчивым, ни на кого не оглядываясь, по свободному одиночеству.

Альма ненавидит работу отца, ненавидит тот мир, куда он перестал ее возить с тех пор, как приехал Вили, ненавидит его отсутствующий взгляд, когда она рассказывает про свои хорошие оценки в школе или спортивные успехи. Отец ее просто не слушает, отвлекаясь на другие мысли, когда ему наскучило все, его семья. Ему явно не терпится уехать. Каждый вечер Альма боится, что отец не спит, а планирует скоропалительное бегство до того, как все встанут: знает, как тот не любит прощания. И каждый раз так и происходит: оказывается, что он упорхнул, как бабочка, которая то ли погибла, то ли перелетела на другой цветок.

Много лет спустя, ворочаясь без сна в кровати столичной квартиры или гостиницы в Лугано, Альма в темноте с распахнутыми глазами узнает это чувство, пока кто-то спит рядом и ни о чем не ведает. Эгоизм и отчаяние, уверенность: смерть слишком ужасна, чтобы не пытаться сокрушить ее жизнью, и ощущение, что жизнь всегда в другом месте. Тогда она встает, стараясь не шуметь, совсем как ее отец, быстро одевается в темноте, не заходя в ванную, и осторожно закрывает за собой дверь: на улице воздух уходящей ночи наполнит ей легкие, освежит еще теплое от подушки лицо, и она дойдет до остановки автобуса, неважно, в какую сторону, ей понравится ехать вместе с рассветными попутчиками, которые дремлют, прислонившись к стеклу, с ручками сумок на запястье, или читают газету. Они, наверное, примут ее за школьницу в джинсах и спортивной куртке, которая едет в какую-то далекую школу, и она улыбнется этой свободе. Когда солнце расшевелит город, она будет уже дома, примет душ и выпьет кофе, стоя на кухне и глядя в окно, – она любит окна, даже когда они выступают над другими окнами, – подождет приличного времени, чтобы позвонить по какому-нибудь номеру и предложить новый материал, она будет исчезать без объяснительных записок, так и не научившись прощаться, оставляя за собой шлейф недопонимания и чудовищных обид. Вся в отца.

Как-то раз, когда Вили еще не поселился у них окончательно и Альма пока не привыкла к новому составу семьи, она спросила у отца, поедут ли они снова на остров. Не всегда можно ездить туда, куда хочется, ответил он ей. А как же тогда его чудесный красный паспорт? Он всегда ей говорил, что благодаря этому паспорту может ездить в сорок четыре страны. Зачем он нужен, если нельзя даже на остров поехать? Документы ничего не значат, отрезал отец. Спустя несколько месяцев умер маршал с глазами змеи.

И хотя прошло сорок лет и они тогда были совсем еще детьми, Альма помнит тот день во всех подробностях: Вили собирается слушать трансляцию матча по радио Koper – решающая для чемпионата Югославии схватка между Сплитом и Белградом, отец склонился над шахматной доской, двигая время от времени белую пешку или черного коня, розы в саду в полном цвету, а также пионы и лиловые гиацинты у каменной ограды. Звонит телефон в коридоре, подходит отец, из телефонной трубки доносятся чьи-то слова «все кончено». Хотя матч по радио в самом разгаре, крики болельщиков, особенно фанатов хорватского «Хайдука», который пытается пробиться на кубок Европы, заглушают репортаж.

Отец кладет трубку и упирается лбом в стену.

А ведь уже с середины февраля он, как и все остальные из узкого круга тех, кто на острове маршала чувствует себя как дома, разрабатывает сценарий похорон. И на Новый год в прокуренной кафане[22] столицы вместе со всей Югославией он смотрит торжества по телевизору и видит, как самый великий человек прошлого, настоящего и будущего идет, опираясь на палочку, ведь он ненавидит принимать поздравления сидя. И отец был с маршалом в больничной палате, когда, придя в ужас от перспективы ампутации ноги, тот пробовал застрелиться из пистолета, который держал под подушкой со времен подполья. Но сейчас Альмин отец не может поверить, что Тито мертв.

Ему вспоминаются слова одного хорватского поэта, которого маршал очень любил, несмотря на то что исключил из партии, слова, которые тот во время приема в Загребе шепнул ему на ухо: «Старик заказал костюмчик по размеру, не отдавая себе отчета в том, что сдает по всем статьям». А теперь, он уверен, этот костюм порвался и никогда не будет использоваться. С другой стороны, сам Тито, когда умер русский отец народов, проговорился. «Диктаторы никогда не оставляют преемников», – трезво пророчил он.

Альма видит, как отец зажмуривается, упирается руками в стену, будто хочет сдвинуть ее или удержать невыносимый груз; она поворачивается к Вили, делая вид, что ничего не видела и не слышала.

Через несколько минут отец заходит в гостиную, лицо – как скомканная бумага. Он потирает рукой шею. Смотрит на детей. Словно выплевывая слоги, он велит им пойти одеться поприличнее, голос у него нарочито ровный, и они лениво спрашивают: «Куда мы идем?» Им не хочется вставать с дивана, по окнам начали барабанить весенние капли, репортаж с матча наполняет комнату. Но поскольку взрослый стоит перед ними и не отвечает, они выключают радио и поднимаются в свои комнаты, надевают чистые рубашки и носки, но прерываются, когда слышат, как хлопает калитка сада и заводится машина.

Полуодетые, они бросаются вниз. Дом внезапно опустел. Вязкая тишина висит в прихожей, вместе с пиджаком, который забыл отец.

Они плюхаются на диван, не зная, что делать дальше. Вили снова включает радио, пытается настроиться на волну с матчем. Останавливается на первом же канале без помех, хотя он не футбольный. Альма узнает сербохорватский или хорватосербский, потом слышит на фоне песню в исполнении какого-то хора, из которой понимает всего несколько слов. Druže Tito, товарищ Тито.

– Он умер, – говорит Вили.

Он выключает радио. Альма собирается ему рассказать, что видела Тито лично и даже забрасывала его лепестками роз, а однажды он заговорил с ней, стоя совсем рядом. Но Вили уже поднялся в свою комнату, слышно, как закрывается дверь, и Альма понимает, что ее знакомство с Тито ненамного ближе его, которое таит в себе непонятные секреты. И эта новость, смерть лидера Югославии, для него имеет свое личное значение.

В последующие месяцы отец приезжает всего один раз. «Это большая беда для твоего отца», – говорит ей Вили. А она делает вид, что эта тема ее не интересует, делает вид, будто понимает, что он имеет в виду, ведь это его замечание подразумевает такое взаимопонимание, до которого ей далеко, и ей совершенно не хочется это признавать.

– Он писал для него речи, – однажды лаконично сообщает ей Вили.

Простая истина, которая открылась ему во время прогулок по тропинкам Карста с Альминым отцом, когда он перестает быть мальчиком-гостем в чужом доме, который утром застилает кровать, моет чашку после завтрака, прекрасно учится и решает свои проблемы, не уведомляя об этом взрослых.

– Но не заранее. Он писал речи после того, как маршал произносил их с трибуны.

Так Альма узнала, что маршал был худшим оратором в мире: говорил без подготовки, нарушал логику аргументации, его риторика являла собой смесь казенных фраз, поговорок и синтаксических ошибок. Альмин отец эти речи вычищал, смягчал слишком вычурные метафоры, готовил их к публикации, переводил на языки своего Вавилона.

Когда Вили с Альминым отцом выходят пройтись, она смотрит из окна своей комнаты, как они удаляются по дороге на Вену. Идут бок о бок и разговаривают, им даже не нужно смотреть друг на друга. Но зря она придает такое большое значение этой дружбе. Все важные разговоры отец приберегает для дочери: о свободе или о границах, поскольку он убежден, что девочки лучше справляются и именно им предстоит править миром.

В первые годы после смерти маршала – когда Вили, по причинам, так и оставшимся для Альмы до конца неясными, остается жить с ними, – такие разговоры становятся более спорадическими, отец возвращается домой все реже, а когда приезжает, у него больше нет взбудораженного взгляда человека, побывавшего в гуще событий и новостей. Он садится на диван и читает газету, у него потеют ладони. Утром мать спрашивает, как дела, и он пожимает плечами, осведомляется о ее здоровье и о том, как продвигается революция в Городе душевнобольных, они обсуждают первую полосу местной газеты. Альме кажется, что он заложник.

Это времена, когда следует ждать и не делать рискованных движений, но это противоречит характеру ее отца. Он не привык ждать, терпеть, смотреть. Он всегда действовал без предварительных расчетов, решая все сам и молниеносно. Его обаяние, столь чарующее, которое так действовало на мужчин и женщин, во многом брало истоки в его деятельности, и теперь, когда пришлось ослабить хватку и ему достаются только случайные поручения, он бьется в нетерпении, словно отрубленный хвост ящерицы. В сомнениях, уезжать или оставаться, отец проводит вечера за одинокими шахматными партиями, беспокойство переходит в агрессию, которую он не в силах сдерживать, и та лезет отовсюду, дом в ответ погружается в оборонительное молчание, пока наконец он не решается, слава Богу, уехать.

Вили, предоставленный сам себе, начинает посещать православную церковь Святого Спиридона. После обеда он садится в трамвай на остановке у обелиска и доезжает до конечной, как любой другой мальчишка, который приезжает послоняться в районе пьяцца Обердан. Но вместо этого он сворачивает на виа Галатти, проходит мимо словенского Народного дома, сожженного более полувека назад первыми фашистами, мимо закусочных, где подают жареные сардины и ветчину с хреном, мимо ребят из центральных школ и направляется прямо к православному храму Святой Троицы[23]. Никто бы и не узнал про эти вылазки, если бы Альма не встретила его однажды в сумерках выходящим из высоких дверей церкви на виа Сан-Спиридионе и болтающим на своем языке с попом в черной рясе и золотым крестом на шее. И хотя родители Альмы всегда снисходительно посмеивались над религией в разговорах с друзьями, это странное увлечение Вили воспринимается с интересом, которого в их доме заслуживает все, что приходит из Восточной Европы, и занимает высшее положение в иерархии отца, как, например, произведения Анны Ахматовой или Лермонтова.

Альмина мать c радостью усаживается с Вили на диване, перелистывая книги по истории искусства, которые изучала в юности, про архитектуру церквей и соборов, про румынские иконы: она заново открывает для себя притягательность святого, которую часто испытывают на себе робкие души; так продолжается несколько недель.

В эти дни синие купола церкви Святого Спиридона отсылают к простодушной вере: то, что православный народ – единственный наследник Божий на земле, всего лишь фигура речи. Однако среди ценных икон и серебряных светильников, подаренных великим князем и будущим царем Павлом I, уже за несколько месяцев до смерти маршала веет националистическим духом, но мало кто видит в этом опасность, разве что старосты маленьких сел, населенных разными этносами, или старые партизаны, боровшиеся за то, чтобы исчезли кровные различия. Вили одиннадцать, двенадцать, тринадцать лет, и для него это дело гораздо проще: он входит в храм, преклоняет голову перед флагом, что висит позади, в центральном нефе, с уважением, к которому не был приучен раньше, находит в литургии утешение. Он опережает свое время. Сам того не замечая, Вили вдыхает мессианский дух, приносящий успокоение, способность стоять смирно целый час, уставившись на икону святого с книгой в руке, прежде чем наклониться и поцеловать ее; он впитывает национальное чувство, необходимое ему для того, чтобы придать форму своей ностальгии, о которой невозможно говорить в доме, где он живет.

Сколько начал может быть у истории? Зависит от того, кто ее рассказывает и чем она закончилась. В большой истории, как и в маленьких частных, стоит установить начало, как поле накреняется и шарики сносит в сторону.

Сейчас, вернувшись в город, Альма, несмотря на то что время поджимает, снисходит до улиц, которые вдруг оказались для нее такими родными, предательски родными, до мест, которые долго видели ее счастливой, хоть она и сделала вид, что забыла их. Она проходит через Борго Терезиано[24], с улицами, расчерченными как шахматная доска, и проститутками на углах между китайскими магазинчиками и старомодными галантереями, выходит на набережную прямо перед лавкой Миреллы, последней челночницы, удержавшейся после падения железного занавеса. Она шагает в сторону Запретного города, как они называли его в детстве, и это одно из возможных начал: старый порт, вольная гавань Европы, форт, окруженный колючей проволокой, где хранились сокровища изгнанников, порождая в нас фантазии о незаконной торговле, – тогда были времена опасных границ.

Теперь старый порт можно пройти насквозь, Альма сворачивает в один из одинаковых проходов у железнодорожной станции, идет по рельсам, проложенным между складами: в некоторые из них сегодня можно зайти, колючую проволоку сняли, помещения отреставрировали, теперь там проводятся художественные и научные выставки; другие, которые ближе к морю и где можно быстрее сгружать груз, остались ветхими и неприступными. Чтобы пробраться туда, нужно обладать легким шагом и знать, где прогнулась решетка и где хранятся приставные деревянные лестницы, изъеденные солью, – они с Вили знали все такие места наперечет.

Их начало могло бы быть здесь, и те, кто ее плохо знает, наверняка сказали бы, что ее привязанность к городу основана на воспоминаниях о том, что тут с ней происходило, о людях здесь. Но все наоборот. Город всегда простирался над их жизнями: Альмы, ее отца и Вили, как пункт притяжения, который заставлял их мучиться, убегать и возвращаться, а те, кто их любил, могли заподозрить, что они всего лишь удобный предлог для связи с городом, который, в свою очередь, всегда блестяще соответствовал своему призванию – делать так, чтобы в нем невозможно было оставаться и душераздирающе возвращаться.

В подростковые годы старый порт становится убежищем для нее и для Вили. Каждый приходит сюда своей дорогой, чтобы побыть немного в одиночестве. Они приходят летом после обеда, несмотря на жару и насекомых, после школы зимой, не обращая внимания на бору, которая проникает сквозь треснутые окна. У каждого из них есть свои лазы, где можно пролезть, и друг о друге они даже не подозревают, полагая, что шаткие конструкции и патруль таможенников отпугнут кого угодно, кроме них самих.

Альма знает историю порта, ей поведал ее дед, чтобы привить любовь к памяти, которую ее родители старательно убивали, веря, что жить важнее, чем помнить. Благодаря деду Альма знает, как императорские инженеры писали жалобы в Вену на то, как медленно идут работы в порту, город протестовал или, скорее, просто плевать хотел на то, что Империи нужен торговый выход к морю. Строительство заняло почти двадцать лет, но в конце концов все-таки выросли склады, ангар, пристани и подъемные краны. Целый век через этот порт проходил хлопок, вино и лес, а также ценные товары богатых семейств. Потом порт повторил судьбу Империи и сразу же после окончания последней войны превратился в приют призраков и мотков проржавевшей проволоки. Когда мы были детьми, ходили слухи, что у пристани ночью причаливают маленькие моторные лодки с русскими автоматами Калашникова, африканскими брильянтами или героином из Афганистана, но видно было только оживленное движение полиции и военных. Еще там шатались американцы и англичане, но американцы и англичане были там всегда.

Когда Альме и Вили было по четырнадцать-пятнадцать лет, их крепостью стал склад № 18, набитый сундуками, чемоданами, швейными машинками, но больше всего там коробок с одеждой, книгами, игрушками и фотографиями. Сокровища изгнанников, бежавших от солдат Тито. Склад покинутых в спешке миров, так никогда и не пересобранных на другом месте.

Вили не привез с собой фотографии, он никогда не говорит о своих родителях или вещах, оставленных дома, когда ему задают вопросы, он делает вид, что не понимает язык. Он нашел проход на склад еще раньше, чем Альма, и проводит дни, листая альбомы чужих жизней. Ему нравятся летние фотографии: большие гостиницы с колоннадой и высокими окнами, где, быть может, некогда останавливалась принцесса Сисси, зеленые набережные и виллы, утопающие в садах, девочки с косичками и задумчивые или нахальные мальчишки, колокольни и купола, юные девушки в цельных купальниках в разных позах, по которым понятно, относятся ли они еще к миру игр или уже к миру взрослых.

Вили тоже доводилось проводить лето на далматинском побережье благодаря щедрой государственной поддержке югославской молодежи, может, всего через несколько лет после детей на фотографиях, но черно-белая пленка делает их далекими, создает впечатление, что никто из них не дожил до цветной эпохи.

Эти фотографии, принадлежавшие беглецам от головорезов Тито и пролетарской конфискации, имеют, вопреки чувствам их владельцев, гораздо больше общего cо снимками в рамках в югославских гостиных, чем с теми, что висят в национальных домах, которые дают им приют, – среди них почти нет семейных фотографий: мама, папа и дети, а по большей части изображены разношерстные группы товарищей по лагерю и друзей, связанных приключениями или летними разговорами гораздо сильнее, чем кровным родством. У Вили тоже были такие фотографии: их дарили в конце смены, и печатал снимки партийный фотограф или иногда сам директор лагеря вместе с детьми.

И вот в один из таких рассеянных подростковых дней, когда время растворяется и не сходится со стрелками на наручных часах, случается невообразимое: Альма и Вили наталкиваются друг на друга и испытывают скорее неловкость, чем досаду.

И тут необходимо сказать, что Вили не раз в этих шатких ангарах, вдали от дома на Карсте, вспоминал Альму. Звал ее по имени. А-а-альма!.. А-а-альма!.. В любом другом месте он бы поклялся, что терпеть ее не может. То, как она стоит рядом и ее подбородок оказывается на уровне его глаз, ее смех, когда она вскакивает на велосипед и, стоя на педалях, уматывает прочь, независимая и счастливая, даже не спрашивая у него, что он собирается делать, это явная нотка боли во взгляде, когда он уходит пройтись с ее отцом и она без слов обвиняет его в величайшем предательстве. А больше всего Вили ненавидит ее, когда они оказываются дома одни и она поднимается по лестнице и абсолютно свободно заходит в свою комнату; он всегда знает точно, когда это произойдет, следит через приоткрытые ставни, как она подъезжает, о ее приезде возвещает дребезжанье старого ржавого белого велосипеда, на котором она так лихо рассекает, хоть он совсем ветхий. Альма приставляет велосипед к стене, и тот не падает благодаря своевременно выдвинутой полусломанной подножке. Вили смотрит, как Альма поднимается по ступеням крыльца в назначенное время, в ней есть легкая радость спортсменов, чистота того, кто в своей жизни никогда не врал и не скрывал ничего, он чувствует, что задыхается от запаха всех этих садовых роз, и закрывает ставни. Он ждет ее в темноте. Альма распахивает дверь, и он замечает, что все в комнате замерло в ожидании. Все словно готовилось к моменту ее прихода, то, как разложены вещи, стул, чуть отодвинутый от письменного стола, смятые простыни и подушка у стены, книга под кроватью. Досконально изученный, но не его дом, и невозможно повторить небрежность босых ног, переступающих порог, любой порог, и тогда темнота превращается в полумрак. Альма садится на кровать, озаряется письменный стол, стены, линия жизни на ладони. Вили дрожит, и она вносит в комнату дуновение тепла, улыбается, ее светлые волосы цвета лета, аквамарин. Нет никаких правил. Все сияет и сводит с ума. Он тоскует по дому. Ему хочется сбежать, чтобы не видеть ее перед глазами, такую беззащитную; она улыбается, а ему хочется двигаться, не растрачивая сил, броситься в воду, занырнуть поглубже куда-нибудь, отдохнуть.

Так бывает иногда, поэтому он старается болтаться на улице как можно дольше. Он убегает в Запретный город. Она тоже убегает в Запретный город, и, когда они там встречаются, никто из них не собирается уступать свое убежище другому. Они договариваются: терпеть присутствие друг друга с условием, что это останется секретом.

Договор заключен, начинается праздник.

Старые склады – это остров сокровищ, парк аттракционов с жестяными коробками, набитыми фотографиями с волнистыми краями, одеждой, сложенной вместе с вешалками, книгами («Коммунисты не выиграли»[25] в красно-черной обложке с многочисленными пометками).

Между ними выстраивается мостик сообщничества.

Они садятся рядышком, коробки между ног, сравнивают портреты и вещи, выдумывают судьбы. Чужие жизни позволяют им близость, менее опасную, чем в доме на Карсте.

Альма вытаскивает на середину склада огромную коробку, набитую бокалами и фарфоровой посудой, она вытаскивает что-то на ощупь, встает, прицеливается и швыряет об стену. Дребезг тысячи осколков. Тишина нарушена. Вили оборачивается и смотрит на нее – вот так идея! – один прыжок, и он уже рядом: летят кроваво-красные и желто-лиловые кубки из богемского стекла, чайники с золотым ободком, со сценой охоты или римскими развалинами в безупречном венском романтическом стиле, медные подносы и чашки с турецким узором. Они разбивают вдребезги хорошие манеры, разбазаривают наследство и свадебные подарки, разносят воспоминания об Империи.

– Смерть фашистам! – кричат они.

– Да здравствует революция! – надрывают они глотку, потому что они уже большие и ходят на манифестации, они нашли в политике что-то, что их объединяет. Лозунги коммунизма Вили впитал с молоком матери и заслуживает этим уважение товарищей, поначалу их тянет к нему, но, когда оказывается, что он не собирается рассказывать ни слова о своем прошлом там, они разочарованно отдаляются. Чертов славянин, такой же, как все остальные, говорят юные революционеры. Альма пишет листовки для шествий, собирает мелочь на дело анархистов, начинает курить, ворует карандаш для глаз в дешевом магазине, но, когда они идут шествием вдоль платановой аллеи, она поднимает глаза на окна старого дома и чувствует укол ностальгии по бидермейерской мебели, повторяет про себя стихотворения Рильке, которые ей подарил дед на ее последний день рождения, и думает, что никто в этой процессии не смог бы их цитировать на немецком.

Когда Альма и Вили сталкиваются друг с другом на демонстрациях, они делают вид, что не знакомы. А потом вечером встречаются среди обломков на складе. Они крушат супницы в неудержимом и радостном стремлении к разрушению. Когда они внезапно вспоминают о полицейском патруле, то затыкают себе рот ладонями, взгляды взбудораженные, дыхание прерывистое, пальцы исцарапаны.

– Где они теперь? – гадают они, показывая друг другу то одну, то другую фотографию, выуженную из обувной коробки.

– В Америке наверняка.

– А может, остались в городе. Купили квартиру у Понте-Россо.

– Голосуют за христианско-демократическую партию.

– Они вcе лицемеры.

– Как и хорваты.

Вили разбирается во всех тонкостях национальных различий, о которых она только смутно догадывается.

– Я их ненавижу, с ними невозможно жить, – говорит он.

– Ты рассуждаешь как фашист.

– Ты их не знаешь.

– А ты знаешь, что ли?

– Я слышал много рассказов.

Она сдерживается, чтобы не спросить, помнит ли он эти рассказы из разговоров своего детства там, или ему что-то рассказывает ее отец, когда они прогуливаются вдвоем в приграничной зоне.

Теперь старый порт перестал быть Запретным городом. Сменились политики, которые подмасливали охрану и освежали печати на дверях, чтобы порт оставался неприступным, на складах больше не чувствуется приграничный дух, как в ее отрочестве, и звуки шагов не отдаются эхом.

Когда Альма покинула город, чтобы жить в столице, она поняла, что европейская вольная гавань фактически ничего не значила для страны. Причины, из-за которых стерегли ворота и контролировали пристани, – оружие или наркотики или что там привозили по ночам, с молчаливого одобрения властей, дабы укрепить последний оплот Восточного блока у самых границ железного занавеса, – то, что в городе знали все, известно, однако, очень немногим в бронированных комнатах столицы, об этом говорили на секретных совещаниях на тосканских виллах, в перехваченных телефонных разговорах.

Это она поняла в тот день, когда отправилась искать работу в редакцию столичной газеты: прошло уже немало месяцев с тех пор, как она покинула город на востоке, все, что она писала до этого в прессе, не оставило и следа, и Балканы снова стали забытой Богом точкой на географической карте. В редакции ей предложили устраиваться поудобнее, поскольку главный редактор на совещании, она может подождать его тут, в коридоре, на одном из таких стульчиков, как в начальной школе, которые будто специально созданы, чтобы причинять неудобство тому, кто сидит в ожидании. В тот день дверь переговорной стремительно распахнулась, редактор вышел торопливо, бросив на нее раздраженный взгляд, и пригласил в свой кабинет, оставив дверь нараспашку, поскольку это было его отличительной чертой, как и нетерпеливость. Пролистал две странички, которые она принесла с собой, и, так как у него был нюх на темы, связанные с границами, и некоторые связи в спецслужбах, Альмино происхождение вызвало в нем смутное любопытство, примерно по этим же причинам он начал готовить этот материал, так или иначе, он сказал ей: «Отправляйся в здание правительства и пиши о том, что видишь». И она обнаружила, что умеет считывать кулуарные сплетни, разгадывать зашифрованные сообщения и намеки, у нее оказалась врожденная склонность к секретным темам: она знает об оружии, знает о деньгах, знает, что в восьмидесятые в ее городе оседали государственные чиновники, способные на грязную работу, ей известно, что значит выражение stay-behind[26], а также об ужинах в отеле «Европа», куда она ребенком ходила набивать брюхо креветками, которые портились в ожидании секретных совещаний, на которые допускались только мужчины, приезжавшие на машинах с тонированными стеклами. Так в столице она нашла профессию, и никого не интересовало, откуда у нее такая осведомленность. И она оберегала это свое происхождение, как нечто такое, чего другие не поймут, как свою отличительную черту, от которой ее шаги вечерами вдоль виа Куатро Фонтане становились печальными. Она рассказывала о свободной гавани, но никогда не упоминала Запретный город, и люди, с которыми она общалась в столице, даже не представляли, что она туда входила и выходила совершенно свободно и это стало для нее убежищем, особенно когда они с Вили нашли матрас. Но это старая история, из тех, которыми не делятся, ведь заранее ясно, что их никто не поймет, и от непонимания воспоминания мельчают.

Однажды летом, когда им было шестнадцать-семнадцать, они нашли матрас, брошенный среди поилок в ангаре, раньше служившем для торговли скотом: матрас с вылезающей желтоватой набивкой стоял прислоненный к стене, и край простыни свисал с верхнего угла, будто флаг на потерпевшем крушение корабле. Идея пришла в голову Вили. Отнесем его наверх!

Самые безрассудные предложения в те дни находили отклик у обоих.

Так что они подхватывают матрас с двух сторон, поднимают над головой и тащат, стараясь не зацепиться за ржавые острые углы лестницы. Они поднимаются на самый верх, оглядываются в поисках места, свободного от хлама и голубиного помета. Кладут матрас под покатой крышей в самом низком месте, напротив разбитых окон, так, чтобы, лежа на нем, можно было видеть море и югославский берег, а в ясные дни даже угадывался маяк Савудрии.

В те дни матрас становится центром жизни.

– Ты когда-нибудь бывал в таких местах? – спрашивает Альма, протягивая Вили фотографию летних дач изгнанников где-то в Далмации.

Вили вертит ее в руках. Когда он был маленьким, его родители отправляли его на взморье к одной пожилой подруге, а потом в летние лагеря.

– Нет, вряд ли, – говорит он, изучая контрастность и свет на фотографиях с любопытством, которое годы спустя превратится в профессию. – Это богатые дома, в них живут партийные чиновники.

– А вы?

– А мы что?

– Вы не протестовали? Разве это не должны быть дома для народа?

– Не будь сталинисткой.

– А ты не будь христианским демократом.

Такие споры все ведут в шестнадцать-семнадцать лет.

– Но партия – это важно, – обиженно возражает Вили. – Тебе этого не понять, тут все по-другому. Если бы не партия, мы бы не выиграли войну и не руководили бы независимо от всех остальных стран.

– Ты будешь мне лекции читать?

– Нет, но не называй меня христианским демократом.

– А ты не будь как они.

– Все гораздо сложнее.

– Ты станешь политиком.

– Ни за что.

Они растягиваются на матрасе. Бок о бок, на ней футболка с короткими рукавами и шорты, а он всегда носит джинсы, такие все еще можно купить у челночницы Миреллы, их руки соприкасаются, головы в нескольких сантиметрах друг от друга на старых вышитых подушках. В такие моменты Вили задерживает дыхание, Альма больше не кажется крутой девчонкой, которая ходит сама куда вздумается, сейчас, когда она лежит рядом с ним, ее голос становится ниже, у нее вдруг не находится миллиона умных слов, как обычно, она молчит и смотрит на него, выдерживает его взгляд, и свет ее глаз становится бухтой, в которой можно плавать вместе, спокойно. Вили хочется что-то сказать, но ничего не приходит в голову, тогда он приподнимается на локтях и показывает на очертания берега на востоке, который видно через разбитые стекла. Море простирается перед ними безграничное, как собственные жизни.

Они никогда не говорят о жизни там в личном плане. Ни один из них не умеет вести задушевные беседы. Иногда они засыпают, и их будит шорох крыльев залетевшего на чердак голубя.

После того как они находят матрас, Запретный город притягивает их постоянно, они не учат уроки, не видятся с друзьями, не делают листовки для манифестаций. Им только и надо, что валяться на этом матрасе и листать чужие воспоминания, зачитывая друг другу вслух страницы книг, играя в теннис деревянной ракеткой и жестяной банкой, пока не порвутся струны. Они стали друг с другом менее враждебными, но и более молчаливыми. Иногда они делают вид, что спят, и держатся за руки. Открывая глаза, отдергивают руки и тут же показывают на новое голубиное гнездо или на закрытую коробку, которую еще предстоит изучить.

На день рождения Альмин отец привозит Вили русский «Зенит»-автомат: подарок от его родителей. Фотоаппарат становится для Вили отмычкой, разводным ключом, который наделяет его возможностью присвоить себе этот город, где он случайно оказался, быть там, где крутятся шестеренки жизни: он фотографирует солдат, которые патрулируют границы, заядлых игроков на скачках и жокеев, которые вкалывают какой-то препарат в шеи лошадей, футбольные матчи, душевнобольных на море, когда они окунаются прямо в халате и шерстяном берете, и врачей, когда они выжимают носки, политиков на шезлонгах в теннисном клубе, фотографирует Альму.

Ему хочется, чтобы она смотрела пленки, которые он научился проявлять на стиральной машине в ванной без окон. Как тебе? Нравится? Изредка она хвалит, дает советы, к которым Вили иногда прислушивается, а иногда нет. И он замечает, что его умение выбирать нужное расстояние для снимка и решать с первого взгляда, заслуживает ли негатив быть напечатанным, заставляет Альму проводить гораздо больше времени с ним, вместо того чтобы укатывать на своем ветхом велосипеде. Вскоре он начинает продавать свои снимки в местные газеты, и тогда дни в Запретном городе становятся более редкими, но они ищут встречи друг с другом более настойчиво.

Вили первым целует ее, потому что он смелее. Разумеется, это случается в старом порту. Не на их матрасе-убежище, и не лежа голова к голове и касаясь руками, а стоя на пороге чердака, и лето снаружи чистое и свежее. Утром Альма ушла в Запретный город одна, Вили видел, как она выходила, но на его вопрос «куда?» лишь бросила уклончиво: «Просто, в город, не знаю». Страх, который порождают в нас неосознанные предчувствия, желание замешкаться и тревога. Приходи, хоть раз в жизни, приходи. Они проводят порознь многие часы. В полдень Альма ищет его по улицам, она знает, где его найти (она всегда будет находить его даже через много лет), и когда наталкивается на него, как будто случайно на променаде Сант'Андреа, – там, где скромно торгуют телом и руки и уста тянутся к запретным рукам и устам под защитой густой листвы ясеней, там, где c бельведера открывается меланхоличный вид на восток и можно сделать красивые фотографии, – когда Альма на него наталкивается, то не знает, что сказать. Только приходи. Да, скоро, подожди меня.

Альма ждет его, на ступеньках склада № 18, и Вили нет очень долго. Это она способна бросить все, мигом сорваться и уйти, по утрам собирается гораздо быстрее, ей ничего не нужно, и в этой стремительности – часть ее обаяния. Вили идет медленно. Она видит его издалека на дорожке к свободной гавани, шаг за шагом, без фотоаппарата он просто черная точка, которая могла бы оказаться пиратом, бандитом, нелегалом, и частично в этом его обаяние.

Он поднимается по лестнице, где-то тут деревянная дверь, которая скрипит на петлях, снаружи простирается синева. Альма, завидев его, улыбается. Все уже решено. Он поднимается на последнюю ступеньку и целует ее, рубеж пройден. Альма кладет ладонь ему на грудь и чувствует между ними что-то новое. Волнение побуждает их прижиматься и в то же время отталкивает друг от друга. Напористые поцелуи, угол коленки, добраться до тела, их окутывает преждевременная печаль. Вили отстраняется и смотрит на нее: она дрожит перед ним и похожа на мальчишку. Он обнимает ее, и ее ноги прижимаются к его.

Они спускаются по лестнице, прижавшись друг к другу, доходят до пристани № 0, снова целуются, раздеваясь, каждый сам по себе, до трусов, потом окунаются, ворох одежды и кеды поднимают над головой и плывут до самого выхода из старого порта, к купальням железнодорожников. В воде они то плывут, то трогают друг друга, то держатся на плаву, то тонут – не могут выбрать, одежда намокает, в кеды набирается вода. Вили свободной рукой делает гребок, потом опускает под воду, там лодыжка Альмы, он скользит, она переплетает свою ногу с его, и они оба идут ко дну, потом выныривают, плюются водой и слюной, они отбросили волю, избавились от мыслей, им хочется только чувствовать прикосновение кожи друг друга; размахивая руками, они кое-как добираются до берега.

Надевают промокшую одежду, вторую кожу, растягиваются на солнышке. Он убирает ее ослепительно светлые пряди со щеки, с глаз; она прижимается к нему и передает ему свою нежность. Им хочется только целоваться. Эти поцелуи – доступ и обладание, не говорить больше, перебороть в поцелуе, показать свою власть. Молчи, я тебя целую, на остальное мне плевать! Она отстраняется первой. Вили улыбается ей, он ни в чем не нуждается и ничего не просит. Волосы высыхают, светлые глаза Альмы сияют, как сверкающее утро в глубине моря, он закрывает глаза, чтобы скрыть желание умереть, животы горят от соленой воды.

Дома в последующие дни они делают вид, что ничего не произошло. Не понимают друг друга, провоцируют, у обоих портится настроение.

Альма, увидев, что Вили собирается в православную церковь:

– Ты собираешься стать священником?

– Не лезь не в свое дело.

– А разве ты не коммунист?

– Нет.

– А должен быть.

– Почему это?

– Разве вы не все коммунисты?

– Иди к черту.

Наконец они прогуливают школу и встречаются в Запретном городе. Она раздевается более непринужденно, Вили тщательно складывает носки и штаны. Он не торопится, она спешит. Собственная нагота их успокаивает.

Все эти утра и все эти вечера делают их слабыми и заведомо безоружными: растянувшись на матрасе, они заслоняют линию горизонта, там, где море сходится с небом, сливаются и отрываются друг от друга только для того, чтобы перевести дух, лето позволяет им быть обнаженными и легкими, дымка заволакивает кривую земного и небесного времени. Они не разговаривают, обвивают друг друга руками и ногами – как город, в котором так много мыслей, что они все стираются на ультрамариновом фоне.

«Но на пути боли нет правил»[27]. И вот однажды, это мог быть ноябрь или март, когда небо сурового белого цвета, Альма перелезает через свою обычную лазейку в ограде и шагает среди зарослей терновника к складу № 18. Она не знает, придет ли Вили, – он всегда приходит, но она научилась у отца не воспринимать чье-то присутствие как должное. Они оба избегают. Избегание назначать встречи, некоторая дикость или необходимость отстаивать свою независимость.

Она поднимается по скрипучим ступеням, доверчивость и беспечность не дает ей заметить два рюкзака, брошенных без оглядки в углу, наверху она не видит ни наполовину выпитую бутылку джина Gordon's, оставленную посреди комнаты, ни даже разбросанных кед с завязанными шнурками. Сколько раз нам случалось прозевать все детали. Альма видит их, только когда уже заходит внутрь. Узнает его лопатки и родимое пятно у позвоночника. И нет нужды узнавать по рукам, стиснутым на спине, его одноклассницу, имя которой Вили все время путает.

Парочка не замечает, что кто-то вошел, не слышит, как она уходит, повернувшись к ним спиной. Осторожно, чтобы не помешать. Не слышат, как Альма спускается по лестнице, потому что она идет, затаив дыхание.

Снаружи старый хлам, сорняки хлещут по ногам. Альма бежит прямо по дороге призраков, и единственное утешение, которое можно тут найти, – это другой мужчина в форме таможенника или карабинера. Ей плевать, если ее застукают на этой запретной дороге и даже если схватят и закуют в наручники. Резкая боль пронзает ей руки, пальцы, как будто кости переламываются. Почему? Останавливается, уперев локти в колени, она запыхалась, легкие горят. Почему именно там? Словно именно в этом главное оскорбление или предательство. Она прижимает руки к груди, так, наверное, сжимается сердце.

В тот вечер оба отказываются от ужина. Потом много дней они не разговаривают, говорить или даже просто встретиться взглядом не сулит ничего хорошего. Альма еще быстрее, чем обычно, встает и выскакивает из дома – небо, прозрачность, воздух, ноги как будто искажаются в воде, исчезают на дне. Вили отдается своей медлительности, движения перед зеркалом в ванной становятся скрупулезными, время растягивается, пока наконец их всех не вытолкнет из дома, только тогда наступает тишина и он решается выйти: он ненавидит эти комнаты, своих родителей, которые его сослали сюда, и их громкие слова о свободе, ненавидит свою страну, он скучает по вылазкам в парк Калемегдан в поисках птиц покрупнее, чтобы стрелять по ним из рогатки, скучает по друзьям, по дням, когда можно растянуться на берегу Дуная, поджаривать спину и решать, кто нырнет первым, он скучает по своему детству и ненавидит Альминого отца с его анекдотами о жизни там. А как же Альма? Ему хочется, чтобы Альма исчезла, но она исчезает слишком сильно.

Поскольку в Запретный город для Альмы больше хода нет, а Вили ей жизненно важно игнорировать, она в эти дни ищет утешения там, где существовала жизнь до появления Вили, в доме дедушки. Да, некоторое время Альмина мать запрещала ей видеться с бабушкой и дедушкой, кроме как в день рождения, но потом это внезапное испытание на гордость забылось в силу ежедневных нужд, бабушка с дедушкой продолжали им помогать, и Альма снова стала проводить вечера в кафе «Сан-Марко» и кататься с бабушкой на байдарках. После гребли в заливе бабушка вела ее выпить спритц и поиграть в карты на террасе гребного клуба «Адриа».

Дедушка счастлив вновь обрести внучку и не раздумывая приглашает ее на воскресные обеды к себе домой, куда зовутся как давние друзья – книготорговец-букинист, который умеет откопать в закромах письма Роберто Базлена[28] или неопубликованные страницы ирландца[29], главный раввин еврейской общины и торговец кофе, – так и новые приезжие, которые вызывают у Альмы любопытство: венгерский писатель с непроизносимым именем, он привез свою дочь подышать морским воздухом, или актриса, которая собирается открывать сезон в театре Россетти постановкой Брехта. Непринужденные разговоры, бокалы наполняются траминером, масло для черного хлеба передается по кругу до того, как положить на него шпик и корнишоны. Альмин дед председательствует за столом, его анекдоты – настоящие театральные сценки, блюдо из косули с черничным соусом подается разогретым, и дед делает это блюдо легендарным, состряпав с ходу охотничью байку, и следит за тем, чтобы бокалы никогда не оставались пустыми.

Но именно в такие моменты, когда беседа легко струится, приборы c аппетитом втыкаются в мясо и запеченную картошку, бокалы поднимаются в тостах и бабушка обсуждает Моцарта из Зальцбурга, Альма видит свою мать. Но не такой, как сейчас, не матерью, а девочкой, росшей в гнетущих комнатах, со старинной мебелью и сундуками, заваленными бархатными подушками, с ламбрекенами на окнах и вышитыми простынями, тирольскими блузками и горошинами перца в карманах шерстяных пальто, чтобы отпугивать моль: ее мать провела детство в доме, где культура на первом месте и произведения Гегеля стоят в ряд, подпираемые вазочкой с эдельвейсами; где важно быть на высоте, всегда знать, что можно сказать или даже выставить напоказ, а что нет. Где неврозы маскируются хорошим вкусом, а душевные трудности – это всего-навсего отсутствие образования, воспитания или умения жить, где ставни почти всегда прикрыты, создавая полумрак.

Тщательно разрезая на маленькие кусочки свое любимое блюдо, которое дед велит приготовить специально для нее, – обязательно венский шницель, не люблянский, – Альма испытывает вдруг нежданную ностальгию по столу у них дома, где скатерти никогда и в помине не было, а яйца забывают на плите и те плесневеют. А мать ест, в то же время крася ногти на ногах или читая роман Кундеры, который бабушка сочла бы романчиком для женщин с тщетными желаниями, где безжалостный свет врывается в окна без занавесок, освещая пол, заваленный журналами, грязной одеждой, коробками из-под пиццы, пузырьками со снотворным и стопками книг. В прибранном доме дедушки, далеко от матери, Альме ее не хватает: она не знает, любовь ли то, что она чувствует, ведь нужно хоть раз испытать, чтобы определиться в своих чувствах.

За то время, что Альма и знать не желает Вили, у нее снова входит в привычку гулять с дедушкой: воскресные обеды – посильная плата за прогулки вдвоем. Они уходят недалеко, дед не из тех, кто любит карабкаться в гору на Карсте, предпочитая гулять по городу, по местам, которые навеивают истории. Блуждая по улицам, не раз менявшим названия с тех пор, как он был ребенком, дед заново протягивает для внучки хрупкую нить памяти, то, что будет с ней, даже когда позади останутся только мертвые и она не будет смотреть на прошлое как на время, которое для нее под запретом.

Когда Альма была маленькая, они доходили до кладбища Святой Анны изучать надгробия на известных могилах, до Ризиера-ди-Сан-Сабба[30], не так давно открытого для публики. Дед удерживался от лекций по истории, зато рассказал ей о Диего де Энрикесе, который недавно погиб при загадочных обстоятельствах (много лет спустя в столице Альма не сильно удивится, когда обнаружит, что многим людям из политики известно имя Энрикеса).

Когда нацисты спешно покинули Ризиеру, чтобы не попасть в руки союзников, или людей Тито, или партизан, которые входили в город, Диего де Энрикес, ученый и коллекционер, обладающий историческим чутьем, бросился в Ризиеру и три дня и три ночи посреди разгрома и беспредела переписывал в свои тетрадки надписи, которые узники лагеря нацарапали на стенах камер. На третий день, когда он проснулся, стены были свежевыбеленными, разобрать надписи уже стало невозможно.

– Это сделали нацисты?

– Нет, они уже убежали.

– А кто же это сделал?

Дед не ответил.

– Знаешь, как он умер? Несколько лет назад у него сгорел дом и, видимо, вместе с ним и тетради. В ту самую ночь, когда возникли проблемы с телефонными линиями и его сыну поменяли номер, так что он был недоступен до следующего вечера.

– Что было в этих тетрадях?

– Имена, schatzi, списки имен тех, кто сдавал евреев и партизан и других людей, которые пришлись не по вкусу, после чего их отправляли в Ризиеру или депортировали в концентрационные лагеря Германии.

– Кто они были?

– Те, кто сдавал?

– Да.

– Обычные горожане.

– Ты знаешь, кто именно?

– Нет, но достаточно посмотреть на тех, кто обогатился совсем недавно.

В те дни, когда Альма пытается отделаться от Вили или, по крайней мере, видеть его как можно меньше, дед уже не так легок на подъем, как в ее детстве: он опирается на альпеншток без железного наконечника, и их прогулки ограничиваются окрестностями холма Сан-Вито. Так, он предпочитает навестить мемориальный постамент в память о Винкельмане[31], чтобы еще раз рассказать о жестокой смерти, подстерегавшей немецкого археолога в их городе, от руки юноши-чужестранца: задушенный шнурком и пронзенный кинжалом в живот, он семь часов умирал в агонии, после чего был похоронен в братской могиле. Говорили, что это разборки между извращенцами, но на самом деле, как объяснял дед, этот мальчишка, работавший в Вене помощником повара, гарсоном, ловко вытащил из карманов Винкельмана не только медали из чистого золота, подаренные ему императрицей, но, вероятно, также послание, которое надо было передать понтифику.

– Знаешь, императрица никогда не приезжала в город, но занималась им издалека, и благодаря ей…

И вот в разгар этих ритуальных историй, наполненных интригами и ложными следами, в душу Альмы закрадывается тревога: дед внезапно теряет нить, взгляд становится детским, немного растерянным, и она замечает, как он тычет и тычет тростью в мостовую, будто пытается выковырять оттуда слова, которые никак не хотят всплывать в памяти. Альма кладет ладонь деду на руку, в кои-то веки они не спорят из-за имперских мифов, она подводит его к каменной скамейке в тени собора. Альма никогда не воспринимала своего дедушку как старика, он всегда был для нее одинаково старым: газета, развернутая на выступающем брюшке, и такой вид, будто ему не терпится рассказать пикантную сплетню.

Альма отходит к киоску купить два оранжада с трубочками и приносит их на лавочку: дед как будто пришел в себя и теперь снова непринужденно болтает. Он всю жизнь только тем и занимался: знакомился с интересными людьми, читал книги, газеты, политические брошюры, но главное, упражнялся в том, чтобы придать красивую форму тому, что узнал: тестировал интересные истории за ужинами в гостиных старого города, оттачивал их на горных прогулках с бабушкой и в дни прибоя на парусниках, когда они бросали якорь у побережья Истрии и растягивались на носу почитать и обсудить, что происходит в мире. Поэтому у его историй есть ритм, они завораживают, но в них нет спонтанности. Альма их знает наизусть, она могла бы пересказать их слово в слово и подозревает, что для деда важнее производимый эффект, а не смысл.

– Дедушка, почему ты ненавидишь папу? – спросила она его тогда, осознав, что не уследила за своим голосом и он возвысился на октаву, прозвучал более агрессивно.

– Ненавижу? – Дед пристально на нее смотрит.

– Ну ты же его ненавидишь.

– Нет, я не сказал бы, что ненавижу твоего отца.

– Мама говорит, что да, – врет она.

– О, твоя мама всякое думает. Это называется «проекция».

– Но ты никогда не хотел с ним познакомиться.

Он отпивает оранжад через соломинку со старомодной элегантностью. Его взгляд теряется где-то в заливе, прозрачный воздух высекает очертания белого замка эрцгерцога, обожавшего ботанику, и береговую линию в сторону Венеции. Альма думает, что дед уже забыл про ее вопрос, и готова отступить. Ведь вопрос вырвался у нее непроизвольно: она устала и взвинчена из-за Вили.

– Видишь ли, schatzi, о твоем отце я ничего не знаю, но это не так важно. Главное, твоя мать о нем ничего не знает. Ты о нем ничего не знаешь.

– Думаешь, он шпион?

Дед хохочет и внезапно снова становится влиятельным профессором:

– Ну нет, глупости! Я не думаю, что он шпион. Все было бы гораздо проще, если бы он им был.

Альма не сводит глаз с банки оранжада, она жалеет, что завела это разговор, который кажется ей предательством. От слов деда все становится менее и менее значительным.

– Знаешь, я думаю, что, когда человек сжигает все мосты, – продолжает он, – когда не говорит ни слова о себе и своем прошлом и превращается в сына ветра без корней, как будто родился вчера, без истории, без своего места, он представляется мне надломленным. Человеком, который потерпел поражение и не научился справляться. Слабым.

Эти слова внезапно сделали Альму глухой по отношению к деду – «слабый», – они в одно ухо влетают, в другое вылетают, и теперь Альма смотрит вдаль, на замок[32] несчастного эрцгерцога, императора Мексики[33], словно причаленный к берегу белый парус, со своей печальной романтической историей, за которую легко уцепиться, как за якорь, чтобы забыть слова, которые только что сказаны, потому что пусть даже дед и прав, но эта правота ничего не значит для отца, а значит, для нее тем более не должна.

Говорят, нас делают людьми встречи, думает Альма, пересекая сосновую рощу Барколы, где молодые люди группками болтают, усевшись на земле и прислонившись спинами к стволам деревьев, они похожи на индийцев или пакистанцев, то ли студенты из знаменитого физического института, то ли беженцы. Все, кого она знает, придают большое значение дружбе и любви, за столиком в баре или на диване в гостиной после ужина все только и говорят об отношениях. Альма же считает, что все определяет место, но вслух не говорит, она не уверена, что это касается всех, – возможно, это всего лишь очередная ее странность.

Однажды она сказала мужчине – ей нравилось разговаривать с ним часами по телефону сразу после встречи, и из-за этого их взаимопонимания, которое она считала таким редким и хрупким, она избегала спать с ним, – так вот, этому мужчине, который, как ей казалось, понимает нечто, недоступное другим, она сказала однажды вечером:

– География всегда одерживает верх над историей, – рефрен ее детства.

Он что-то поддакнул в ответ, и тогда она объяснила, что родиться на берегу большой реки, или в городе у открытого моря, или в одной из пограничных деревень, родиться на западе или на востоке Европы – все это не одно и то же: география выковывает наш характер, заранее определяет, кто мы такие и какое впечатление производим на других, сказала она убежденно. Он благосклонно улыбнулся и поцеловал ее, и она почувствовала себя смешной. Она не стала делиться с ним, что ей достаточно сесть в поезд, добраться до площади, выходящей на море, до улицы, круто поднимающейся в гору, до таблички со стихами поэта на стене здания, чтобы почувствовать, как ее конфликтующие между собой части складываются в единое целое. Наверное, такие разговоры ведут только подростки или она не умеет хорошо объясняться ни на одном языке, наверняка он посмотрел бы на нее косо. В тот момент ей очень захотелось домой, но это желание она научилась подавлять.

Теперь она вернулась, и море здесь совсем рядом, за стволами сосен, большие грузовые судна, как обычно, на горизонте, крики детей, которые окликают друг друга на футбольном поле у фонтана, этот ветреный и спортивный дух – Альма чувствует, как ее легкие расширяются, будто от гелия.

Она приехала в город заранее, за два дня до православной Пасхи, чтобы позволить себе роскошь помешкать, уповая на то, что городские улицы придадут ей смелости. У нее нет ни малейшего желания видеть Вили, а тем более с ним говорить. Оказаться с ним лицом к лицу: его темные глаза, которые умеют мгновенно переходить от радости к жестокости, белградский акцент, от которого он так и не избавился. Но с другой стороны, Альма боится, что он притворится очень занятым и их встреча сведется к ничтожной бюрократической формальности.

Она поводит плечами, будто хочет стряхнуть с себя последнюю волю отца, это непрошенное наследство. Ему снова удалось поставить ей шах, привязать ее к Вили: двое детей – объект его более или менее удачных экспериментов по созданию мира без границ, где происхождение не имеет никакого значения и жить вместе доступно всем.

Она шагает вдоль набережной Баркола, ищет утешения в воде, как делала, когда жила здесь и хотела сбежать от грязных углов и сырых простыней своего дома, от матери, свернувшейся в своей пленительной хрупкости на диване с чашкой чая в руках, или от душевнобольных, которые ее пугали. Она приходила на набережную, спускалась по железной лесенке и плавала в море, наблюдая за тем, как руки и ноги приобретают под водой молочную консистенцию, словно во сне. Она задерживала дыхание, пока легкие не начинали гореть, и, когда выплывала на поверхность, глоток воздуха приносил первозданную радость, способную преодолеть любую боль.

Это места ее детства, террасы пляжа, которые называют в народе Тополини[34], потому что они напоминают по форме уши диснеевского Микки-Мауса, скалы, с которых мы ныряли, соревнуясь в прыжках «подковой» – знаменитых триестинских прыжках в воду, когда надо сначала распластаться, как летучие мыши, а у самой поверхности сложиться «подковой», как нас учили старшие братья и сестры и никто во всей стране не мог повторить. Лето здесь было бесконечной чередой ныряний: мы бросались в воздух, раскинув руки и ноги, плюхались в воду, вылезали, замерзшие, по скользким ступеням и бежали завернуться в полотенце, тут же отбрасывали полотенце на голубые лавочки, чтобы снова нырять.

Когда Альме семь, и одиннадцать, и тринадцать лет, она проводит летние месяцы на пляжах Тополини, приезжает туда на автобусе, а когда постарше – на велосипеде: едет с ним на трамвае от дома на Карсте до пьяцца Обердан и потом крутит педали вдоль бульвара Мирамаре до сосновой рощи. Сюда приходит разношерстная компания детей разного возраста, сплоченных необходимостью занимать одну территорию и тем, что их родители слишком измотаны или невнимательны. Городские пляжи, как ирландские пабы, объединяют всех: здесь смешиваются богатые с бедными. Те, у кого кровать заправляет горничная, те, у кого отец работает в Германии, и те, кому приходится присматривать за матерью, чтобы она не натворила бед, те, у кого есть с собой завтрак, смешиваются с теми, у кого его нет.

В пластиковых шлепанцах, футболках флуоресцентных цветов и плавках. Мы все умеем плавать, кого-то, может, и учили специально в начале прошлого лета или зимой в городском бассейне, но, скорее всего, мы научились сами, подражая остальным, чтобы не отставать от других, и точно каждого из нас хоть раз сталкивали в воду. Мы ныряем «бомбочкой», американской «бомбочкой», «подковой», оценивая высоту брызг с таксономической точностью. Мальчики и девочки перемешиваются – все просто морские существа.

Летом полоска цемента, из которой состоит пляж Тополини, – это наше царство. Старшие вешают футболки на крюки под навесами, младшие выстраивают вдоль кромки воды оазис из шлепанцев и одежды, которые в итоге пропитываются морской солью. Мы все худые, мускулистые. Мы легко загораем. Дикари, определяющие время по солнцу. Каждый год к племени добавляется кто-то новый, а кто-то откалывается, приходят малыши, старшие уходят на купальни Аусония, более городские и менее буйные, где царит фицджеральдовская атмосфера, подходящая для ухаживаний.

В свое первое лето в городе Вили приходится нехотя тащиться за Альмой купаться, поначалу он вообще не представляет, как тут «ходят купаться», где именно это самое купание, вызывающее у всех такое возбуждение и нетерпение, стоит только произнести это слово, так что ему остается только пойти за ней, чтобы разобраться, в чем тут дело.

К племени Тополини в то лето добавились еще двое детей из дома у часовни за станцией, Лучо и Аида, дети изгнанников: ходят слухи, что отец лупит Лучо пряжкой ремня, поэтому он носит боксеры до середины бедра, а не плавки-слипы, как все. Аида постарше, но купается с малышами из-за брата. Она носит красный цельный купальник с большим вырезом: у нее уже появилась грудь, и с утра до вечера Аида страдает от скуки – ныряния и галдеж ей совершенно неинтересны. В отличие от Вили, который сливается с племенем по способности проводить целые дни в воде, не стуча зубами, и умеет нырять с разбегу и касаться моллюсков на дне, Лучо и Аида даже не заходят в воду. Она с нарочитой медлительностью мажет кремом бедра и шею и прячет лицо под соломенной шляпкой, которая даже у самых оголтелых отбивает охоту брызгаться водой. Лучо же развлекается тем, что бросает в море малышей, подхватив их за руки, ему принадлежит последнее слово, когда надо оценить высоту брызг, и он авторитетно рассуждает о том, кто как вошел в воду, ни разу в жизни не совершив ни одного прыжка; если кто-то боится прыгать c пирса, он не преминет выдумать новое обидное прозвище и насмешку, которые все тут же подхватывают и повторяют под взрывы хохота. Он искрометный, жестокий. Он ни с кем не дружит.

Иногда Лучо подсаживается к Альме перевести дух или поесть мятное мороженое, рассказывает о дедушке с бабушкой, сбежавших от этих ублюдков Тито: им пришлось в спешке покинуть виллу на заливе под Порторожем, оставив там свою левретку, югославы забрали у них все, даже горничную оприходовали, воспользовались ею как следует, подмигивает он с блеском в глазах. С Лучо на пляжи Тополини приходит новый жаргон. Он не знает ни слова на городском диалекте, на котором говорят в университете или в домах в центре, он говорит на литературном языке. И его речь изобилует намеками, которые никто из детей не в силах расшифровать, он явно козыряет сексуальными подтекстами, и их это сражает наповал.

Вили держится от него подальше, избегает оставаться наедине. Альме же, напротив, Лучо ближе, чем все остальные. Ей почему-то не хочется уступать ему, и она делает вид, что ее не задевают его скабрезные шуточки, и, когда он рядом, решается на самые отчаянные прыжки, бросает ему вызов.

– Ты сам-то чего-нибудь боишься? – спрашивает его однажды Альма, когда он дразнит самого младшего из ватаги, оробевшего на своем первом купании со старшими.

– Нет, ничего, – отвечает Лучо, и Альму поражает его уверенность в собственных словах. И она не спрашивает его, почему же тогда он не ныряет, почему не соревнуется с другими, кто дольше пробудет под водой.

Это волшебные дни – летние дни детства, дни, когда нам еще не хочется уединиться в маленьких бухтах Коста-деи-Барбари, когда мы смеемся до колик, плюясь друг в друга морской водой, когда ныряем без передышки, не делая различий между мальчишками и девчонками, лазурные дни. Мы прыгаем в воду то «подковой», то «американской бомбочкой», Аида загорает на полотенце с закрытыми глазами, и так проходит до вечера день за днем.

Лучо проводит все больше времени с Альмой, и ее не смущает, что он не купается, хоть сама она двигается уверенно только в воде. Однажды Лучо рассказывает ей, почему они с сестрой всегда уходят, когда солнце еще высоко на горизонте: им нужно вернуться раньше отца, чтобы доделать поручения, оставленные утром: зашить старые брюки, изъеденные молью, покосить траву в саду, вымыть машину, починить сломанный сифон. Труд, который должен приучить их к лишениям.

– Если он возвращается, а мы не сделали все, что он велел, бывает худо. Особенно для меня. Аиду он не бьет, потому что она девочка, а девочек воспитывают по-другому.

– Моя мать, когда я была маленькой, гонялась за мной с тапкой, не помню даже, что я такого делала, чтобы вывести ее из себя.

– Это нормально, матери часто выходят из себя, – фыркает Лучо. – Но с отцами все по-другому: они, если бьют, держат так крепко, что уже не убежишь. Мой отец, когда возвращается в плохом настроении, а мы не сделали все дела из списка, достает ремень.

– Он бьет тебя ремнем?

– Пряжкой от ремня, – уточняет Лучо с вызовом.

Альма не знает, что сказать, она даже не уверена, что ее отец вообще носит ремень, но точно драки для него – это что-то из детства. Она замечает, что ее молчание сбивает Лучо с толку. Он внезапно вскакивает на ноги, не глядя натягивает футболку, ей хочется его остановить: подожди! Но он уже схватил свое полотенце, развернулся и поспешно удалился.

В последующие дни Лучо ее избегает, жалея, что излил душу. Через несколько лет Вили узнает отца Лучо на скачках: один из тех, у кого в карманах всего несколько потных банкнот, дрожащие руки и кто вечно клянчит денег на ставку у профессиональных игроков.

А тем временем летние дни скользят один за другим, и четвертая терраса Тополино – наша территория, потому что тут море более глубокое и не рискуешь удариться головой о рифы, когда прыгаешь.

Теперь Альма проводит почти все время с Лучо, сидя на краю набережной и болтая ногами в море, они смотрят на линию берега на востоке, и он рукой показывает, что там вдали должна была бы быть Италия, там жили итальянцы, пока эти ублюдки, приспешники Тито, не пришли захватить их имущество. Он все время говорит такого рода вещи. Альма рада, что из города не видно острова, куда ее возил отец до приезда Вили, – Лучо даже не представляет, что она стояла в двух шагах от Тито в те дни, когда изображала из себя маленькую пионерку. А мы тем временем бесконечной вереницей прыгаем мимо них, взлетаем в ярко-голубое небо и падаем в пенные брызги. Мы все принадлежим этой набережной. Здесь каждый из нас, хотя бы раз, был Богом. Альма слушает Лучо и его истории об изгнанниках, составляет свое представление.

В один августовский день на набережной появляется лодка. Ее принес Лучо. Лодку надувают все по очереди. Это длится долго, потому как младшие тоже хотят участвовать, но у них еле-еле хватает дыхания. Когда лодка наконец надута, поднимается ветер и волны становятся лазурно-серыми, в воде остались только чайки. Дети сгрудились под навесом террасы.

– Давайте спустим ее на воду!

Это предлагает Альма, но идея никому не по нутру. Стальные тучи надвигаются со стороны Карста.

– Идем! Идем! – она не уступает, внимание Лучо и Вили приковано к ней.

Она хватает лодку за веревку и тащит к лесенке. Вода цвета военной подводной лодки. Никто из детей не двигается, ни Лучо, ни Вили. Альма как хрупкий флажок на краю пристани. Порыв ветра с моря отрывает лодку от земли, и она парит в воздухе: синий с оранжевым воздушный змей, привязанный к ее руке. Дети смотрят на нее из-под навеса, но не идут за ней и не останавливают. У Альмы всегда был талант ускорять шаг, если уж пошла не по той дорожке: она начинает спускаться по ступенькам. Ледяные брызги обрушиваются на шхеры и жалят в спину, светлый хвост у нее между лопаток намокает.

Лучо хитро улыбается, Вили стоит с темным и непроницаемым лицом.

Спустившись на последнюю ступеньку лесенки, когда вода уже по колено, Альма дергает рукой, чтобы вытащить за собой лодку и спустить на воду. Но сильный порыв ветра вырывает веревку из ее руки, лодка летит между морем и террасами и плюхается на воду в нескольких метрах от нее.

– Лодка! – кричат дети, теперь все уже подбежали к краю набережной.

Альма все еще висит на лесенке, а лодочка, которую они надували с таким трудом, выходит в море.

Лучо над ней кричит:

– Отец меня убьет!

Нырять сейчас за ней – это безумие.

– Он убьет меня! Господи, убьет!

Оцепенев, все смотрят, как лодка крутится в воде среди волн. И вдруг шлепок. Кто-то прыгнул в воду и очень долго не выныривает. Они понимают, что это Вили, ведь он дольше всех умеет задерживать дыхание. Альма поднимается на набережную и вместе со всеми следит с берега, как Вили всплывает среди волн, делает два-три гребка и снова исчезает под водой.

Он трижды дотягивается до лодки, но ветер сердито отталкивает ее все дальше. Они смотрят, как Вили плывет против течения, против ветра, против нечеловеческой силы, и он всего лишь маленькая точка, голова и руки, которые появляются над водой по очереди. Он не сдается. Плывет под водой, чтобы меньше выбиваться из сил.

Он уже далеко в море.

Кругом нет ни одного спасателя. Купаться в таком море не находится сумасшедших, развевается красный флажок.

Вили ненавидит Лучо, стоящую за ним Историю.

Волны мешают следить за головой пловца, который уже далеко, подплывает к буйку, кто-то плачет от напряжения, они тут одни, без взрослых. Машины как ни в чем не бывало проносятся по дороге над ними. Кто-то кричит, но ветер заглушает голоса. Лучо дрожит.

– Он ее поймал! Он ее поймал! – кричит девочка с хвостиками, и все вытягивают шеи.

Вили поднимает руку высоко над головой и волнами: знак, что он догнал лодку, или чтобы показать, что жив. Потом снова бросается в бездну, как дельфины, спасающие утопающих. Дети истерически кричат.

Проходит еще несколько минут, пока наконец можно различить волосы и пальцы, крепко сжимающие веревку лодки, а потом Вили уже так близко, что ему удается свободной рукой схватиться за лесенку. Он почти справился, но не может подняться. Волны его засасывают обратно, лодка на ветру тянет его, как парус, в открытое море, но он не разжимает рук.

Тогда они быстро выстраиваются в цепочку, сцепляются руками и ногами, прижимаясь животами к цементу, двое или трое из них свешиваются с набережной. Хватают Вили за запястья и силой втаскивают наверх, он висит мертвым грузом.

Вили на набережной. Они выдирают веревку у него из руки, по одному разжимая пальцы, и тащат лодку под навес. Лучо, остолбенев, смотрит на эту сцену. Вили, едва коснувшись берега, валится навзничь, как лошадка-марионетка в кукольном театре, когда ударяется об задник, нитки рвутся и она плюхается с вывернутыми конечностями, – синеватый лоб, восковые руки, грудь вздымается и опускается со свистом, ребра можно пересчитать.

– U materinu[35], – вместе со струей воды и слюны сплевывает он ругательство, обращенное к небу над ним, к небу, которое ненавидит за то, что оно не такое, как у него дома, и за то, что все беды всегда приходят с неба.

Когда Альма переехала в столицу, поначалу ей говорили, что до моря тут рукой подать, можно доехать на поезде. Конечно, они, люди, которые приглашали ее на ужин или на премьеру фильма, ездили в Форте-деи-Марми, но, если ей так важно иметь море под рукой, достаточно сесть на поезд и приехать, говорили они.

Она поехала туда однажды, июньским воскресеньем, на метро. Ты правда едешь на море одна? На востоке Италии такое поведение никогда никого не шокировало. Она находит там виллы с пальмами и римские развалины, шпану, которая гоняет на мотоциклах, и девчонок в коротких шортах, которые снимают их на телефоны. Она обнаруживает песчаный пляж с отдельно стоящими зонтиками; материнские крики, ракетки и ланч-боксы с жареными баклажанами, паста аль форно и громкая музыка из колонок, пакетики из-под чипсов, летающие среди полотенец, назойливый запах кокосового солнцезащитного крема и масла для волос. Никто не плавает, все только стоят по щиколотку в воде и играют во фрисби, а тела вываливаются из модных купальников.

Это комфортное море рядом со столицей, горячий песок легко принимает форму тела и обладает терапевтическим эффектом, вход в воду плавный. Но на этом берегу Альму охватила тоска по прыжкам с неудобной набережной, ей не хватало пожилых дам, которые приходят в трусах и без смущения раздеваются, мужчин, которые приходят одни погреться на солнышке, атлетических гребков, плавок для бассейна. На этом западном берегу ей не хватало языка, городского диалекта, который всегда царит на море. Она давно уже не говорила на тех языках, что когда-то знала, но сохранила их как знак отличия, хотя потом совсем забыла.

«Сколько ты там не была?» – иногда спрашивал ее кто-то, познакомившись с ней совсем недавно. Не стоит считать года. Последний раз она была там зимой. Не стоит приезжать зимой в места, откуда ты сбежал, ведь в холодное время близость становится более неопровержимой. Зимой все становится четким, цвета приглушаются – «красота при низких температурах – настоящая красота», – писал Бродский в Венеции.

Со своим отцом она никогда не приходила на набережную Баркола, в последний раз она прогуливалась в этих краях, когда ей было тридцать и небо пересекали F16 и F15, которые вылетали с базы НАТО бомбить сербскую столицу. Это была последняя балканская война, и Альма пыталась не задавать себе вопросов и держаться подальше, она приехала домой всего на несколько дней.

Она встретилась с Лучо, так как он оказался единственным из ее знакомых, который спокойно жил в городе несмотря на то, что времена были беспокойные: рухнул железный занавес, социализм югославского братства и единства развалился. Лучо раньше всех понял, что на бывших социалистических окраинах открываются бескрайние поля для бизнеса под прикрытием закона его страны, по ту сторону границы появилась новая категория людей, циничных хищников, которые за столом болтали о шампанском или новых BMW, а сами занимались торговлей: оружие, кокаин и инфраструктуры, и он стал их лучшим другом.

Едва поздоровавшись – а они не виделись много лет, и то, что между ними было, давно отодвинуто на задний план и вытеснено, – оба поняли, что встречаться было ошибкой, пустой тратой времени. Их ничего никогда не связывало, кроме взаимного желания. Лучо спешил, и Альмина манера наслаждаться морем его раздражала, равно как и это ее настойчивое желание пройтись: при таком-то ветре, пропитанном йодом, который разъедает глаза. Она непроизвольно замедляла шаг.

– Мы не можем пойти в какой-нибудь бар?

– Ты же лучше меня знаешь, что тут нет никаких баров до самой Сосновой рощи.

– А «Калифорния»?

– Я шла мимо, и, кажется, он закрыт.

– Вот видишь, ты даже не обратила на него внимания, вот из-за таких вещей город катится ко всем чертям.

А она подумала, что город приходит в упадок из-за таких, как он.

Лучо разглагольствовал о своих новых сделках, намекал на делишки c полковником, а бакланы сидели на рифах, создавая зловещую зимнюю композицию. Он не утратил своего вульгарного жаргона, и мир бизнеса, в который он погрузился, как будто был созвучен его подростковому идиолекту, изобиловавшему метафорами с сексуальным подтекстом, задававшим соотношение сил.

Ей вспомнился день почти десять лет назад, им всем было по двадцать, и на границе стали появляться танки югославской армии в попытке предотвратить распад республики на севере. Был день рождения Вили, и Альма тогда снова до некоторой степени сблизилась с ним, точнее, они нашли баланс, позже, во взрослой жизни, это станет для нее формой любви, чем-то, что будет для нее неизбежно связано с ним и концом отрочества: Альма и искала встречи с Вили, и в то же время избегала его. А он искал с ней встречи и избегал: смесь недоразумений и недоверия, резких порывов и сказанных напрасно слов, за которой оба пытались утаить то, что им было по-настоящему важно.

В день рождения они договорились встретиться на набережной. Не то чтобы они точно договорились о встрече, скорее Вили обронил несколько слов, выходя из дома, и она их нечаянно услышала. Альма посмотрела на мать, которая подрезала розу «айсберг» на подоконнике, на кухонный стол, усеянный чашками, крошками и пятнами от варенья, на разбросанные повсюду старые выпуски L'Unità и пособия по шизофрении на французском. Она поняла, что, как обычно, ни у кого нет никаких специальных планов на этот день, не предвидятся свечки или подарки, а также приезд ее отца. Она спустилась в город и купила в лавочке в старом гетто «Печали ранних лет»[36], книгу, которая, как ей казалось, должна быть ему близка. Дома она упаковала ее в газетную бумагу и перевязала красивой красной ленточкой. Потом позвонил Лучо.

– Увидимся сегодня?

– Сегодня день рождения Вили.

– Я за тобой заеду.

– Я не могу.

– Прокатимся на мотоцикле.

– Я сейчас выхожу.

– И куда пойдешь?

– В Сосновую рощу. Я же сказала, у Вили день рождения.

– Я приду туда.

– Нет.

– Ты была очень красивая вчера, строгая, но секси.

Слова Лучо всякий раз ее задевали, особенно когда он говорил комплименты.

– Мне пора.

– Увидимся в Сосновой роще. Целую, – сказал он ей и повесил трубку.

У них не было ничего общего. Ни в генетике, которая наделила ее тонкими запястьями и щиколотками, а ему даровала грудь колесом. Ни в походке – у нее шаги легкие, у него – целеустремленные. Она собирала светлые волосы в хвост на затылке, и ее вид напоминал о ромашках на летнем лугу. У него волосы цвета воронова крыла, он строил из себя мужчину. Лучо ходил на мессу по воскресеньям и ни во что не верил, она стояла в тишине под золотыми куполами среди старых камней храмов, изучала песни неофитов и кочевников. В ней была врожденная деликатность любимого ребенка, он был готов расквитаться и считал, что жизнь ему что-то должна с тех пор, как люди Тито экспроприировали имущество его дедушки с бабушкой. Между ними было нечто похожее на так и не начавшиеся отношения, скорее бросающее вызов напряжение, нечто среднее между влечением и отвращением: Альма не могла определить, что из этого чувствует острее.

В отличие от нее и от Вили, Лучо не мучился кризисом идентичности и был настроен получать то, что хочет.

Когда она вышла из автобуса и направилась к Сосновой роще, он уже был там, стоял, прислонясь к мотоциклу. Простоту его желания было сложно игнорировать, но Альма не свернула с пути. Тогда Лучо, улыбаясь, подъехал прямо к ней. Вили вдалеке фотографировал воду. Лучо положил ей руку на шею, прошептал что-то на ушко, и она остановилась посмотреть на него, у нее вырвалась улыбка. Всего на мгновение, но Лучо тут же ухватился за эту ее улыбку, ведь для него будущее предопределено. Он уже обнимал ее за плечи, она уступила и дала себя увести к мотоциклу, краем глаза заметила, что Вили оторвался от фотоаппарата и смотрит в их сторону, выискивая ее взглядом. Но это не точно, в конце концов они даже не договорились толком о встрече. Лучо быстро мчал к городу, к своей комнатушке с крестом над кроватью и медалями за дзюдо на стенах, где она отдалась ему, размышляя потом, сколько времени еще нужно притворяться, когда уже прилично уйти. В любом случае день рождения Вили уже прошел.

С тех пор почти ничего не изменилось, думает теперь Альма, шагая вдоль террас Тополини, тем временем поднялся слабый ветерок, приятный для тех, кто привык к боре. На горизонте все те же грузовые судна из Стамбула или Бейрута, которые ожидают своей очереди, чтобы зайти в порт, а яхта, отобранная у олигарха, ждет своего часа. Для ее отца это было не просто море: в заливе, выходящем на восток, он видел более широкий мир, который доходил до Дубровника, еще невредимого, перекидывался через Балканские горы, озера Охрида и Преспа, до самого Черного моря – эта точка Адриатики для него была всего лишь частью большого целого, идея Востока внутри судеб Запада. Такие тонкости в стране не понимают, а когда пытаются понять, используют выражения типа «перекресток культур». Перекресток – слово как из греческой трагедии!

Когда вспыхнул новый конфликт, ее попросили в редакции написать о том, что происходит в сердце Европы, а для нее сердце Европы не так далеко, оно гораздо ближе и так и не понято. Конечно, такого рода наблюдения не стоит высказывать в условиях противостояния. Она промолчала, пожала плечами, другие без колебаний заняли ее место. Нужно быть внимательным, когда пишете об этих мирах, хотелось ей предупредить, всегда есть риск запутаться в деталях и уже не выпутаться никогда. Но времена изменились, детали больше не важны, только высокопарные речи и стороны. Ты на чьей стороне? Вопрос, который ее всегда смущал. Другой конфликт показал ей, что сложно провести четкую линию между друзьями и врагами и желательно оставаться в стороне, заявлять свою непригодность, держаться подальше.

– Ты боишься? – спросил ее главный редактор.

– Нет, не боюсь, – сказала она. Потом, помедлив, добавила: – Только у меня множество сомнений, я не могу ехать туда со своими сомнениями.

Но редактор уже разговаривал по телефону с кем-то другим и ничего не слышал, не уловил ни стыда, ни доверия. Закончив разговор, он улыбнулся ей:

– Тебе просто нужно отдохнуть. Уверен, ты гораздо отважнее половины мужчин, которые выстроились в очередь туда ехать, у них просто свои амбиции. Вот увидишь, ты еще передумаешь.

Она улыбнулась ему, но не передумала.

Тем временем наступил вечер, нет смысла искать Вили сейчас, лучше подождать до завтра. Может быть, еще не поздно уехать, думает она, сесть в машину и покатить на запад. Наследство – это вязкое имущество, которого стоит остерегаться, это ловушка, расставленная памятью и прошлым, – так учил ее отец однажды, когда они сидели на рифах этого моря с другой стороны залива, там, где в те времена был югославский берег, так близко от города, что не нужен паспорт, чтобы попасть туда, достаточно «пропустницы» – сложенной бумажки на двух языках.

– Если захватят город, ты останешься с нами? – спросила она его тогда.

– Кто захватит?

– Югославы.

– Они не собираются захватывать никакие города, им и так хорошо.

– В школе говорят, что у них самая сильная армия в мире.

– Возможно.

– Папа, ты друг Тито?

Прежде чем ответить, он прислонился спиной к скале и скрестил руки за головой:

– Есть люди, которых мы считаем друзьями, но на самом деле совсем их не знаем. Для этих людей власть важнее всего на свете, даже самих себя.

Она не поняла и смотрела в небо, которое нависало над ними, как мысль, которую не получается ни с кем разделить.

– Когда ты был маленький, ты жил там?

– Это неважно.

– Но я хочу знать.

– Не обязательно знать все. Наоборот, иногда лучше не знать.

– Ты всегда говоришь, что мы должны знать как можно больше!

– Это о настоящем. Прошлое не играет роли.

Дедушка бы с этим не согласился.

– Знаешь, zlato, – он часто звал ее так, когда они оставались вдвоем. – Все зависит от географии, а не от истории. Прошлое и память переоценены. Во имя памяти ищут гробницы с костями, откапывают мертвых вместо того, чтобы оставить их в покое, начинают сводить счеты, которые были чудом забыты.

Он всегда вел такие разговоры с ней, даже когда она была совсем маленькая, и только много времени спустя она обнаружила, что помнит каждое слово, и начала понимать, что он имел в виду.

– Мощи опять входят в моду, – пробормотал себе под нос отец.

– Что такое мощи?

– Останки мертвых людей, которые почитают за то, что они обладают магической силой.

– А они правда обладают?

– Некоторые так думают. Но мощи – как прошлое, им хорошо под землей, подальше от живых людей.

– Дедушка говорит, что прошлое важно, – вырвалось у нее.

Отец обернулся посмотреть на нее.

– Потому что прошлое – это как камень, который привязывают тебе к ногам. Чем тяжелее камень или чем больше у тебя камней, тем тяжелее плыть в открытое море. А люди, которые там плавают, наводят страх.

Альма не сводила глаз с неба, она не знала, что сказать, когда утверждения отца противоречили словам деда, то есть почти всегда.

– Я не понимаю.

Он подумал немного:

– Вот возьми наш город. Видела тут и там на улицах таблички со стихотворениями?

Она кивнула, все знают эти стихи наизусть.

– Эти таблички висят, потому что тут родились известные поэты и писатели. Но это было много лет назад. Когда они были живы, никто их не ценил, их презирали, потом они умерли, и все бросились их вспоминать и ставить им памятники. Вы проходите их в школе. Вас учат, что это классики. Вы зубрите и зубрите, а если вам вдруг взбредет в голову написать собственный фантастический рассказ, вам сразу скажут, что нужно сначала изучить произведения великих писателей, которые составляют ваше наследие. И из-за таких речей в городе больше не рождались великие писатели. Прошлое их всех раздавило.

– Раздавило?

– Да, прямо насмерть, всех передавило.

– Папа?

Он рассмеялся:

– Надо бежать от наследства, zlato. Бежать со всех ног.

Этот его смех показался ей искусственным:

– Почему ты никогда не с нами?

– Я всегда с вами, – сказал он, но, возможно, сам уловил фальшивую нотку в своем голосе и снова посмотрел на нее, на этот раз серьезно. Он встал и протянул ей руку, чтобы она пошла с ним на валуны поближе к воде, где брызги мочат ноги.

Устроившись там внизу, они вдыхали кладбищенский запах водорослей и смотрели на сине-зеленое дно.

– Возьми, к примеру, волны, – сказал отец. – Знаешь, волнам нужно открытое море, чтобы образоваться, чтобы стать сверкающими и пенными, но потом они всегда возвращаются на берег. А едва коснувшись берега, они рассыпаются, и тогда море забирает их назад, отбрасывает на глубину. Так происходит постоянно.

Во взрослом возрасте она поняла, что люди находят чудесные метафоры не для того, чтобы объясниться, а для того, чтобы спрятать и отвлечь, чтобы то, что им по-настоящему дорого, так и осталось скрыто. Еще предостеречь, а иногда и обмануть. Но чаще всего, чтобы получить то, чего хотят.

– Но ты же не волна! – сказала она.

Отец расхохотался на свой цыганский манер, запрокинув голову, так что льняная рубашка приоткрылась на его загорелой груди.

– Обещай мне одну вещь.

Она кивнула.

– Когда вырастешь, ты не будешь ковыряться в дурацких корнях прошлого. Не станешь поддаваться культу мощей. Будешь идти легко, изобретая собственную жизнь. Хорошо?

Теперь пришел ее черед рассмеяться над торжественностью этой клятвы.

– Не смейся, это серьезно.

Она не поняла, что он имеет в виду, но обещала. Он сжал ее руку, выражая так свою любовь, и они полезли обратно по скалам наверх.

– Папа?

Он обернулся, снова веселый.

– А ты не возвращайся туда.

– Ты имеешь в виду сюда.

Война

(Страстная суббота)

В номере гостиницы есть балкон, выходящий на море, в этот утренний час подернутое дымкой бледного света, словно на пленке кинопроектора. Еще рано, она не собирается сразу бросаться на поиски Вили на виа Сан-Спиридионе. Ей хочется подняться к старой границе за домом на Карсте, туда, где стояла заброшенная казарма, в детстве мы пролезали туда через дырку в заборе, чтобы побродить среди зданий казарм и учебных плацев в духе Восточного блока. Город нашего детства был реликтом, окруженным ржавыми плетеными сетками, которые легко продырявить садовыми ножницами; охраняемый патрулями таможенников, город всегда на мушке пистолетов Beretta и автоматов Калашникова, там царила атмосфера близкой опасности, она будоражила души и привлекала беспокойных, как магнит. Поеду-ка посмотрю, вдруг там лучше.

В ночной рубашке и босиком на гостиничном балконе в стиле либерти Альма ждет, когда солнце покажется над городом: ноги и руки покрываются мурашками, заря разливается с холма в море, и у нее сжимается сердце – здесь у нее нет больше даже своей комнаты, нет ничего стабильного и осязаемого, даже машину, на которой она приехала, и то пришлось одолжить у друга. В столице ранним утром ее одолевают похожие мысли, когда она просыпается раньше того, кто спит с ней рядом, или когда завтракает на террасе чужого дома и молча смотрит на купола и римские развалины, сидя на безликих дизайнерских креслах. На западе Италии ее считают странной, скрытность, окутывающая ее личную жизнь, рождает слухи. Со временем она поняла, что странной или чужой ее делает острота восприятия, ни с чем не соотносимая, потому как была взращена вдалеке от главных дорог.

Альма думает, что все рассуждения ее отца о свободном передвижении по миру были обманом, а может, в отличие от нее, он никогда не чувствовал себя чужаком в тех краях, куда приезжал.

Смотреть на свой город с балкона роскошного отеля – значит быть чужаком, если, конечно, ты не решился броситься вниз. Жить в другом месте, огорчаться ни с того ни с сего из-за вещей, которые невозможно наверстать и даже говорить о них вслух невозможно. Избегать возвращений и связей. «Когда ты уехала?» – спросил ее как-то раз один пожилой писатель. Был июньский день, праздник летнего солнцестояния, их собралось немало в загородном доме, и он наблюдал, как все пьют вино «Деи Кастелли», едят бобы, пекорино и салями, громко болтают. Время от времени он перебивал их болтовню песней: своим красивым соловьиным голосом, а потом усаживался в бамбуковое кресло под навесом. «Когда ты уехала? В какие годы, я имею в виду». Вопрос, заброшенный как лассо, когда она выходила из кухни с миской абрикосов в руках. Они не были лично знакомы, он смотрел на нее снизу вверх, и она присела рядом. Ей не возбранялось молчать сколько нужно. Альма знала, что он провел много месяцев в Сараеве, во время осады все ездили в Сараево, потому как правильным было быть на этой стороне, потом он сидел в тюрьме, но эти два факта не связаны между собой. Она попыталась ответить ему. Это было… Но нет: дата для тех, кто разбирается в войне, кое-что значит, так что лучше промолчать. Проще бы рассказать о Вили, но в тот период она решила, что Вили для нее не существует. Она немного посидела рядом с писателем, надеясь, что тот превратится в ее духовника, совершит чудо, но никто из них двоих не верил в такого рода освобождение, так что они просто пережидали. Он не стал настаивать. И когда Альма встала с миской абрикосов в руках, чтобы пойти к остальным, и посмотрела на него, если в этот момент он и увидел в ее глазах призраки прошлого, не подал виду. Только позже Альма узнала, что они родились в одном городе.

Когда она еще жила там, в годы непосредственно перед войной, Альма стала избегать окрестностей церкви Святого Спиридона. Религиозность Вили, зародившаяся как сорняк, сама проторившая себе дорогу, ее смущала, она не знала, как это воспринимать. Альма так и не поняла, зачем он крестился.

В те времена ей еще нет двадцати, и она многого не знает. К примеру, ей неизвестно, что несколько лет назад, когда синий поезд с останками маршала (а может, просто c грудой песка в гробу) пересекал югославские республики и толпы людей выстраивались вдоль путей с красными от слез глазами, комкая в руках шапки, пока синий поезд совершал свой последний путь из Любляны в столицу, чтобы принять дань уважения от главных государственных лиц почти в полном составе, отметить конец эпохи, и пионеры в белых рубашках с красными галстуками укладывали букетики асфоделей на рельсы, – она даже не подозревала, что в этот самый момент сотни людей выстраиваются в очереди в церкви, чтобы креститься. Государственный атеизм отмирал вместе с Тито. Вера в светлое будущее уступала место спасению души.

– Вообще, это неправда, что религия была запрещена, – однажды резко сказал ей Вили. – Это вы так думаете здесь. А на самом деле все было по-другому. Моя бабушка водила меня в церковь: там было темно, воняло и был страшный священник с бородой.

– Значит, ты верующий?

– Нет, бабушка меня туда таскала совсем маленьким. Но когда родители узнали, они это запретили. Так что все, никаких церквей. Но это решение родителей. А вовсе не то, что людей в церкви арестовывали, как вы думаете. Нет ничего запрещенного. Югославия – свободная страна.

Вили крестится в обычное воскресенье среди позолоты и икон церкви Святого Спиридона. Он надевает джинсы и шерстяной свитер с вязкой косами, купленный у челноков рядом с вокзалом. О крещении знает только Альмин отец, но он, само собой, где-то по ту сторону границы и не счел эту новость достойной того, чтобы поделиться с семьей. Для него религиозные люди – это диковинка, которую стоит изучать с точки зрения антропологии: ведь жизнь завязана не на душе, а на фактах, телах, крови и хлороформе. Его жена в этом плане не сильно от него отличается: в Городе душевнобольных про Бога вспоминают разве что те, кто пережил сеансы электрошока и привязывания. Теперь они ходят по городу, рассказывая о том, как Бог сотворил чудо. Так что никто из них на крестинах не присутствует.

С тех пор как Вили поселился в доме на Карсте, он ни разу не пожаловался, и если плакал ночами от тоски по дому, то делал это так тихо, что никто не просыпался и не утешал его. Он никогда не упоминал ни своих родителей, ни прошлую жизнь, даже на прогулках с Альминым отцом, где тот все больше сам рассказывал, как обстоят дела там, – пришелец, заброшенный во вражескую вселенную, поклявшийся не проронить ни слова, поскольку все то, что ему принадлежало, этот болезненный сгусток воспоминаний, все равно никто не поймет. Все считали, что он потихоньку осваивается. И никто и слова ему не говорил, когда он разбивал мячом вазы с петуниями или воровал мелочь из жестяной банки на комоде в прихожей. Но дело в том, что в реальности у Вили нет друзей в городе, нет одноклассников, которые смеются его шуткам, нет никого, кто знает, какой он смышленый парень, или восхищается им.

Православный храм у канала, с хоругвью и восковыми свечами, которые пылают перед русскими иконами, таит в себе нечто из мира, им покинутого, хотя его, как и всех югославских детей, приучали к мирскому и интернационализму: под куполами Святого Спиридона собираются мужчины и женщины, которые говорят на его языке, знают, как холодна бывает вода в Саве летом и как можно совсем забыть о времени днем на берегу Дуная, бросая крошки хлеба лебедям, пока баржи скользят в сторону Болгарии. Другу его родителей, тому, который однажды ночью на машине привез его сюда, накрыв на заднем сиденье одеялом с головой и пытаясь отвлечь цыганскими песнями и югославским роком, этому симпатичному и обаятельному мужчине, которого ему хотелось бы видеть своим отцом, тоже знакомы такие вещи, но на него нельзя положиться: Вили понял это на вторую ночь, оказавшись в одиночестве, в доме на Карсте, где никто не говорил на его языке.

И вот однажды, ранним январским утром – ему четырнадцать или пятнадцать лет, – Вили садится в трамвай и доезжает до центра; раньше, чем город оживает и пьяцца Понте-Россо усеивают рыночные прилавки.

Он шатается между церковью Святого Антония и мостом через канал, пока не приезжает священник: в черном и в меховой шапке, он открывает ворота церкви. Тот узнает мальчика, у него взгляд зверя в неволе, такой бывает у изгнанников. Священник кивает мальчику, приглашая проследовать за ним в церковь, протягивает руку, чтобы погладить его по голове, но Вили уже вне досягаемости. Он подошел к иконе на аналое[37], долго на нее смотрит, прежде чем решается поцеловать.

Стоять посреди храма Вили неловко, и он подходит к деревянным сиденьям с высокой спинкой, окружающим пространство перед иконостасом. Стоит такая тишина, что слышно, как потрескивает воск на фитилях зажженных свечей. Никто не заходит, нет даже нищенки у дверей. Свет, поднимающийся от лампад к потолку, согревает Вили: он закрывает глаза, ноздри впитывают запах ладана, идущий в голову; он вздыхает, вот-вот свершится нечто важное, и нет никого, кто бы утром заставил его посмотреться в зеркало – проверить, что волосы аккуратно причесаны и воротничок рубашки не сбился. Вили смотрит на свои кроссовки, выцветшие джинсы, ведь никто не сказал ему, как одеться: он позавтракал в одиночестве, пока весь дом спал, вымыл за собой чашку и смахнул крошки с уголка стола, чтобы не оставлять следов.

Когда ему исполнилось шесть лет, его отобрали вместе с другими детьми, и они должны были торжественно встречать маршала Тито на острове. Он ночевал с родителями в гостинице на материке, его мать накануне приготовила белую рубашку, красный пионерский галстук и синюю пилотку с красной звездой, повесив на спинку стула. Утром они с родителями позавтракали вместе, потом мать поцеловала его в лоб и заставила дыхнуть: хотела убедиться, что он почистил зубы. Отец отвез его на машине до парома на остров, где Вили присоединился к десяткам других детей, отобранных со всех республик.

Не успевает Вили это осознать, как его глаза полнятся слезами. Родители никогда не водили его в церковь, а бабушка хоть и говорила, что маршал – убийца, даже не понижая голоса, сводила его в церковь только один раз, что бы он там ни рассказывал Альме.

Приходит его крестный отец, предприниматель родом из Краины, он занимается строительством и сколотил себе в городе скромное состояние. На нем ярко-синий костюм, белая рубашка и полосатый галстук. Это не совсем тот тип людей, которых Вили видел в доме своих родителей в Белграде, но священник выбрал за него; с другой стороны, никто из прихожан церкви не похож на его знакомых, хоть они и говорят на одном языке. Крестного отца зовут Борис, он подходит к Вили широким шагом, пожимает ему руку, да так крепко, что мог бы и вывихнуть, вздумай мальчик вырываться. Борис говорит, чтобы он не беспокоился, его не утопят. Громко смеется, и смех отражается эхом в вышине под голубыми куполами. Потом церковь наполняется людьми, и священник выныривает из-за клироса, отделанного белым золотом.

Всю церемонию Вили пребывает в трансе. Как будто вне своего тела и может смотреть на всех с высоты, паря среди золота и подсвечников: он видит камилавку священника в виде цилиндра с белым покрывалом, закрывающим уши, свечку из пчелиного воска, которую сжимает в руке Борис, обходя три раза вокруг алтаря и держа другую руку у него на плече; воду, которую ему щедро льют на голову и шею, так что она мочит свитер и стекает ледяными ручейками под майку; миро, которым смазывают глаза и губы, три прядки волос, которые ему состригают и бросают в купель.

После службы женщины оживленно болтают, дети играют со свечками, мужчины обсуждают футбольный чемпионат и семейные дела, Вили спешит к выходу.

Снаружи ветер расчистил небо, Борис нагоняет его на пороге, зовет на обед к себе домой: там будут все родственники, все будут петь и веселиться, есть пасту с орехами и сахаром. Вили качает головой, смотрит в пол, благодарит и говорит, что ему пора, его ждут. Хорошо, говорит крестный, он все понимает, но есть еще кое-что: и вытаскивает из кармана пиджака маленькую синюю коробочку, как из ювелирного магазина, и неловко сует ему в руку. Вили этого не ожидал. Он открывает коробочку, там золотая цепочка с образком святого Спиридона. Такая традиция, он в этом не очень разбирается.

Вили благодарит, оба так смущаются, что его спешка – облегчение для обоих. Вили еще раз говорит спасибо, сует цепочку в карман и убегает на конечную остановку трамвая на пьяцца Обердан.

Плюхается на сиденье у окошка, и вскоре зубчатый рельс уже штурмует подъем виа Коммерчиале, чтобы доставить его в дом на Карсте. Вили смотрит в окно, на дома и кусочек моря, которое исчезает и снова появляется. Он хотел бы почувствовать, что заново родился, некую метаморфозу, которая сделала бы его другим человеком и полностью стерла того, кем он был до сегодняшнего утра. Чтобы он мог открыть глаза и обнаружить, что стал насекомым, слепым, мертвым, превратился в гигантскую грудь[38], что угодно, только не быть самим собой.

Но вместо этого его предательски наводняет прошлое. Ему вспоминаются дни на белградской кухне, как он повторял грамматику, готовясь к олимпиаде для юных лингвистов; вот и отец, приходит домой из редакции пораньше и зовет его на улицу погонять мяч до того, как солнце закатится за Саву; калач с шоколадом и орехами на полдник; мать, которая зовет его из окна. Слабый запах комнат, когда он возвращался домой: цветов, вянущих в вазах с водой, и сырного пирога в духовке. Сейчас он чувствует только, как мокрый воротничок свитера холодит шею.

Альма никогда не задумывалась, тянет ли ее так упорно к Вили из-за того, что он принадлежал к тому же миру, что и ее отец, который означал для нее иллюзии и мечты, или из-за того, что пусть и по разным причинам, но у обоих одинаковое беспокойство, потребность не отчитываться о собственных намерениях и уходить. Любила бы она его, не будь он изгнанником с Дуная?

После истории в Запретном городе Альма решила, что лучше умрет, чем скажет Вили хоть слово, даже если ей нужно просто попросить передать соль, и скорее и куда более охотно высыплет полную солонку ему в чашку с кофе. Дед пытался отвлечь ее прогулками и обедами, где всегда находились люди, способные пробудить в ней какой-то интерес, а бабушка дарила «Камо грядеши» Сенкевича и «Опасные связи», но для Альмы жизнь проистекала где-то в другом месте. И поскольку по характеру она была не гордая и не копалась в том, что произошло, прошло не так много времени, как она снова стала искать общества Вили.

Когда она успешно сдает на права, ей хочется рассказать об этом первому именно ему. Она знает, что в тот день он где-то неподалеку от вокзала, Вили фотографирует для какого-то архитектурного бюро. Она берет машину отца и едет за ним. Со времен Запретного города они не оставались вдвоем дольше чем на несколько минут.

Увидев, как он выходит с парковки такси, Альма опускает стекло и окликает его. Вили вздрагивает от неожиданности, потом понимает, что это она, и, сам того не замечая, улыбается ей.

В последние месяцы Вили часто чувствовал облегчение, когда Альмы не было рядом, он тоже выискивал предлоги и дела, чтобы подольше оставаться вне дома, гонялся за пустяковыми развлечениями и такими, которым придавал больше значения. Но правда в том, что он никак не может контролировать свои чувства к ней: видеть ее на пороге своей комнаты, босые ноги и глаза, такие ясные, что хочется погрузиться в них и дрейфовать, знать, что она в любой момент может схватить его за руку, положить ладонь ему на сердце, поцеловать его с такой податливостью, какой от нее никак не ожидаешь, а от него только и требуется, что поддержать этот порыв, головокружение, способное отбросить его далеко-далеко и перенести домой. Нет, Вили подыскивал любой предлог, чтобы видеть ее как можно реже.

Теперь, когда они так намеренно идут навстречу друг другу, у обоих перехватывает дыхание, их волнение перемешано со страхом и желанием.

Вот Вили открывает дверцу. Вот Альма убирает сумку, чтобы освободить ему место на сиденье. Если какая-то обида между ними еще жива, если обвинения и защита готовы вступить в бой, в этот момент они обо всем забывают. Жесты получаются непринужденными.

– Сколько бамперов ты смяла, чтобы научиться парковаться?

Она легонько тычет его кулаком в плечо.

– Ну что? Куда повезешь меня праздновать?

– В осмицу?

– В осмицу.

Они неуверенно смотрят друг на друга, естественно ли сейчас поцеловаться или этого с обезоруживающей простотой требуют только их тела. Но Альма заводит мотор, и оба вздыхают с облегчением и разочарованием.

Осмица означает, что нужно выехать из города и подняться в горные деревушки из четырех домов с суровыми названиями – Малкина, Саматорца, Колудроца – искать погребок, по которому можно определить один из тех деревенских домов, что открывают свои двери для посетителей несколько дней в году, предлагая домашнюю кухню из собственных продуктов. В будни, днем и весной, там можно встретить разве что какого-нибудь старика, коротающего время на пенсии за картами и бутылкой террано[39].

Они поднимаются по склону без лишних разговоров, благодарные за этот непредвиденный удобный случай в виде получения водительских прав. Они намерены наслаждаться моментом, не поддаваясь соблазну заглянуть в жизнь другого, чтобы узнать, как он: с кем ты общаешься, где проводишь субботние вечера, ты помнишь, как… Альма включает радио, Вили опускает стекло, и весенний воздух наполняет их эйфорией.

Они находят открытую осмицу на повороте высокой дороги, одну из тех крошечных, которые открываются лишь изредка, зато вид из нее такой, что дух захватывает. Заказывают яйца вкрутую, ветчину с хреном, свиную корейку и салями, овощи в оливковом масле и пол-литра террано, а потом садятся рядышком на деревянную скамейку на улице. Нет ничего проще.

– Как ты справляешься?

– Что за фотографии ты делал на вокзале?

– Где ты была на прошлой неделе?

– Я слышала, что прогулка на яхте удалась…

– Мы вышли в открытое море, дошли почти до Пулы.

– Ты правда общаешься с этими людьми?

– Яхта была очень красивая.

– Тебе не кажется, что они идиоты?

– Как продвигаются твои статьи?

– Тебе не скучно на этих ужинах?

– Ты самый умный человек, кого я знаю.

– Мне тебя не хватало.

– Да.

– Болтать с тобой, я имею в виду.

– Да.

Ничего из этого они не говорят. Откусывают большие куски белого крестьянского хлеба, ловко чистят яйца и посыпают солью и перцем, под ними море и отвесный склон, и низкие каменные ограды на холме сияют в солнечном свете. Альма тянется и обнимает Вили за плечи, потом отдергивает руку. Но тут как с игрой в кости, ход сделан, и это учитывается.

– Красиво, правда?

– Естественно.

И если в тот день они в конце концов напиваются и растягиваются в поле под виноградниками, если они раздеваются, даже не удостоверившись, что их не видно с дороги, если они занимаются любовью спокойно и нежно, Альма не хочет об этом вспоминать. Но она помнит, что, когда они вернулись в город, после того как она припарковала и заперла машину, за секунду до того как разойтись, Вили замешкался.

– Спасибо, – сказал он.

И пусть это даже, возможно, просто вежливость человека, не очень-то владеющего нюансами чужого языка, ей стало грустно от такого хорошего воспитания.

Десятого или, может, одиннадцатого мая – им с Вили по двадцать два, они проводят жизнь вне дома – Альмин отец возвращается посреди дня, без чемоданов – значит, назавтра уедет, а может, в ту же ночь. Ему не впервой такие наезды на один день, на этот раз у него круги под глазами и неаккуратная щетина, как будто он брился без зеркала, но никто не обращает на это внимания. Такие его приезды, короткие и внезапные, обычно вызваны потребностью удостовериться, что дом в его отсутствие – невероятным образом – стоит, как и прежде, на месте, а его обитатели в добром здравии. Я не могу работать, когда беспокоюсь о вас, повторяет он. Пусть и не совсем ясно, что за работу он делает теперь, когда маршала не стало.

– Он пытается удержать все, чтобы не распалось, – сказал ей однажды Вили, и Альма не спросила, имеет он в виду работу или что-то другое.

Ни она, ни Вили больше не ждут приезда ее отца, как когда-то, они слишком поглощены своей жизнью, оба начали работать, и внешний мир для них как рулетка, в которой они пытаются не ставить никогда на один и тот же номер. Иногда случается, что они совсем пропускают его приезд, потому что остаются ночевать на каком-нибудь диване в городе или в чьей-то постели (при этом они обычно машут рукой, мол, это так, ничего особенного, просто игра и приятное развлечение).

Только мать оживляется и ждет отца, надев шифоновое платье, какие носили в ее молодости, укладывает волосы и ставит Бреговича[40] на проигрывателе. У нее вид взбудораженной маленькой девочки. Когда он входит в дом, она бросается ему на шею и ждет, что он будет слушать ее рассказы, будет с ней танцевать, поведет в какой-нибудь ресторан ужинать, в постели будет шептать ей непристойности на ушко. И он не преминет так и cделать, благодарный за то, что находит дом там, где оставил, жена и дочь, целые и невредимые, ждут его; ничего не развалилось, каждый раз удивляется он, пораженный милостью, которая ему дарована, на несколько часов он готов отречься от жизни там.

Именно беспокойство всякий раз заставляло его вернуться, необходимость найти якорь, чтобы не превратиться в кочевника без компаса, который идет вслед за цыганскими песнями, за расписанием балканских железных дорог, за стаканами, которые наполняются вновь и вновь, пока наконец не швыряются об стену, чтобы закрепить дружбу: он возвращается, потому что жизнь там настолько насыщенная, что он боится в ней потеряться, если оставаться слишком долго. Потому и женился на дочери известного германиста. Нет, не для того, чтобы привнести габсбургский порядок в свою жизнь, ведь его жена лишена его так же, как он, но для того, чтобы этот городской и управляемый уклад жизни всегда был доступен на горизонте, наследие, которое перешло к его дочери и обязывает его к чему-то.

Десятого или, может, одиннадцатого мая, когда он приезжает, день тусклый и промозглый, с зонтиков у ног в трамвае или висящих на тележках из супермаркета капает вода. Он врывается в дом, будто спасся от бури, такой худой, что кажется очень высоким. На нем обычные синие брюки, мятая белая рубашка липнет к спине в каплях дождя.

– Где Вили? – озабоченно спрашивает он с порога, из прихожей.

Вили где-то в городе. То ли занимается с детьми в группе продленного дня школы Йована Милетича внизу у Понте-Россо, то ли где-то бродит и фотографирует происшествия и архитектуру. В доме никто не отвечает, и отец не ждет, а выходит, нетерпение так и липнет к нему. Только сев в машину, он вспоминает о чем-то, возвращается, ключ в замке. Заходит в прихожую, гостиную, ищет дочь: а она и правда там, лежит на диване, листает местную газету. Подходит к ней, зная прекрасно, что она слышала, как он спросил про Вили, треплет ее по волосам, как ребенка:

– Zlato, зачем ты тратишь время на чтение этих газет, ты знаешь, что происходит в мире? – говорит он ей, пытаясь замедлиться.

Она роняет страницы на грудь, поднимает глаза на отца, который нависает над ней, и молчит. Разве он не Вили ищет?

Она чувствует, как губы кривятся в непроизвольной улыбочке.

– Не смейся, дела оборачиваются совсем худо.

– Да неужели? И где же?

– Альма, ты слишком умна, чтобы задавать такие вопросы.

– Мне так не кажется, – отвечает она, снова поднимает газету и делает вид, что читает.

Альма чувствует, что отец не уходит и стоит неподвижно за спинкой продавленного дивана.

– Слушай, сейчас я съезжу в город, мне надо поговорить с Вили. А потом вернусь и мы поговорим с тобой наедине, согласна?

Альма пожимает плечами.

– Так ты согласна?

– Ты хочешь сказать, что я должна торчать здесь и ждать, когда вы двое закончите свои разговоры?

– Нет, я такого не говорил.

– Именно это ты и сказал.

– Не усложняй, сейчас не время.

Она снова роняет газету, которая на этот раз сползает на пол, и садится:

– А какое сейчас время? – говорит она, пытаясь изобразить сарказм, но в голосе звучит отчаяние.

Отец обходит диван, присаживается на край, проводит рукой по ее волосам, еще по-летнему белокурым, поднимает с пола газету, аккуратно складывает и кладет между ними. У него всегда находится средство, чтобы завоевать расположение людей, даже если он предал их или разочаровал. И собирается предать и разочаровать снова, его дочь не исключение.

– Поехали со мной завтра. Я отвезу тебя туда, ладно? Может, тебе закажут что-нибудь написать для твоей газеты. Тебе дают писать хоть немного?

– У них уже есть свои корреспонденты там, – отвечает она, отцу просто ее завоевать, стоит заговорить с ней о работе, о мире. Такие разговоры он всегда вел именно с ней, поскольку матери требовалось скорее внимание, чем беседы, скорее забота, чем взаимопонимание.

– Поехали, я не уверен, что туда еще долго можно будет ездить.

– Когда умер Тито, ты говорил так же, и ничего не произошло.

– Просто нужно было время, теперь страна вот-вот развалится.

– У них вечно все разваливается, там.

– Так говорит твой дед, да?

– Он прав, и я тоже так думаю.

– Неправда, ты так говоришь, только потому что сердишься. – Он встает с дивана, он не намерен сейчас обсуждать вопросы, которые заставляют его чувствовать себя виноватым. – Мне пора.

– Тебе надо поговорить с Вили о том, что сейчас происходит? – пытается она его удержать.

– Да.

– Что-то случилось с его родителями?

– Нет, но важно, чтобы он знал, как обстоят дела, – говорит отец уже в дверях; их разговор был просто интермеццо, как обычно, не меняющее положения вещей: отец уходит, она остается ждать его возвращения и рассказов. Никто не в силах отвлечь его от цели, и Альма, как и в пятнадцать лет, ловит каждое его слово.

– Я не поеду туда, – кричит она ему вдогонку с дивана, но он уже не слышит.

В тот день, пока отец разговаривает с Вили, сидя за столиком кафе «Полярная звезда», где музыка Штрауса окутывает заведение, Альма встает с дивана и делает несколько звонков. Как бы она ни сопротивлялась, отцу всегда удается разбудить ее любопытство и сделать так, чтобы ей был небезразличен его мир, он заражает ее своим рабочим адреналином.

Через полчаса Альма уже в редакции, ей хочется понять – откуда такая срочность, что он такого рассказывает Вили раньше, чем ей?

Она закрывается в комнате, где хранятся газеты за последние недели на государственном языке и на языках меньшинств. И обнаруживает хитросплетение разных фактов: карта Югославии трещит по всем швам, сложно понять, откуда идут толчки, а целое при этом кажется до того спокойным, что кровь стынет в жилах.

Она извлекает из архива фотографии, те, что пришли вместе c заметками корреспондентов, но не пошли в печать. Отец учил ее, что смысл происходящего надо искать в маленьких историях, не стоит смотреть на то, что происходит в столице, лучше слушать разговоры в деревенских забегаловках, в горных ущельях или на дорогах вдоль второстепенных границ.

Она листает страницы, статьи с первой полосы и второстепенные, читает каждую строчку в поисках детали, имени, топонима, происшествия без погибших и раненых. Находит Полог. Малюсенькая точка на карте, неподалеку от Мостара. Одна из деревень: каменные дома, поле, отвоеванное у густого кустарника, кресты с зажженными свечами вдоль дороги, местечко бедняков. По вечерам они приходят в забегаловку пить ракию, рюмку за рюмкой, и делать громкие заявления, которые никогда не претворяются в жизнь, злословить о соседях, а напившись, петь песни о том, как прекрасны лавки в Мостаре, тогда как трезвыми они их на дух не переносят. Несколько дней назад эти крестьяне под проливным весенним дождем, с зонтиками и в кожаных куртках, тут же промокших насквозь, вышли на дорогу и преградили путь танкам Югославской народной армии.

Альма останавливается.

Она больше не ищет интерпретации событий в статьях – что говорят об этом в Белграде? – а пытается откопать фотографии, проверить, были ли какие-то сюжеты об этом в югославских теленовостях.

Эта деревенька, которая, по сути, просто плевок на карте, представляется сценой из шекспировской трагедии с двумя армиями, которые вот-вот схлестнутся: с одной стороны – несколько десятков мужчин с зонтиками и строительные фургоны, поставленные поперек дороги и скованные друг с другом цепями, а с другой – колонна грузовиков югославской армии, танки и парни в защитных наушниках, на одном снимке видно грузовик, на котором громоздится желтый экскаватор. Другие фотографии: официальные лица из командования с красной звездой на пилотках и призывники в касках, закамуфлированных искусственными листьями, которые первый раз держат в руках оружие с настоящими пулями, крестьяне с мегафонами, в джинсовых куртках, жилетках из овечьего меха и плотных шерстяных свитерах.

Кто-то писал, что секретной депешей из столицы военных согнали из Мостара посреди ночи, грохот стоял не такой, как во время учений. Приказ был – метить на Сплит, чтобы разделить Хорватию на две части, но не все об этом знали. Эту новость сообщали хорошо информированные журналисты. Но неофициальные данные противоречили друг другу на одной и той же странице.

Позже Альме удастся раздобыть записи югославских теленовостей. На кадрах видна небольшая группа, не больше пятидесяти мужчин и несколько женщин, под дождем, они кричат: «Назад в казармы!», трясут кулаками. У военных есть приказ наступать. Но они не двигаются. Разве может армия стрелять в свой народ? Зачем им дали настоящие пули? – задаются вопросом мальчики в камуфляже, стуча зубами. Два дня под дождем, они заперты в бронетехнике, окна задраены, конденсат. Объяснять ситуацию командованию, на которое оказывают давление. Ничего не понимать. Ждать. Эти с зонтиками и мегафонами не расходятся даже ночью. Ночью экипировка весит, как средневековая броня, в кабинах грузовиков немеют согнутые колени, новобранцы даже подумать боятся о том, чтобы выйти в лес размяться и помочиться. А если там засада? Им что делать, стрелять? Грубая ткань штанов в паху кусается, голова падает на грудь и резко подскакивает от напряжения. Какого хрена они не дают им проехать? Они же Югославская народная армия. Самая сильная армия в мире. Разве не этому их учили в школе? Повторите все разом: мы должны жить так, будто сто лет будет мир, но быть готовы, если завтра начнется война[41].

Альма вспоминает дни на острове, отвесные лучи солнца и красный галстук на шее: дети, которые повторяли, что всегда готовы к войне. Быть может, кто-то из тех юношей в танках был с ней в те дни на острове, может, он тоже бросал цветы к ногам маршала в белых перчатках, который подставлял загорелую щеку, чтобы ее целовали.

Почему эти гражданские перекрыли им дорогу и теперь оскорбляют и прогоняют их? – с одинаковым удивлением задаются вопросом новобранцы и командование. Чего хотят эти мужики на дороге? От всплеска адреналина ноги становятся ватными, лучше уж сидеть взаперти внутри бронетехники.

На второй день в новостях показывают деревенских женщин: они занимались приготовлением еды всю ночь напролет и утром выходят из дома в толстых чулках и косынках на голове. Они проходят мимо своих мужчин и шагают к юношам из армии с плетеными корзинами и пластиковыми пакетами: в них крофне с джемом, бутерброды с чевапчичами и кофе, они забираются на каждый танк и наконец-то раздают всем что-то горячее. Один парнишка берет стаканчик от термоса и спрашивает:

– Это кофе с ядом?

– Это то, чем я кормлю сына, он тоже в армии, – слышит он в ответ.

Другой юноша отрывает клочок картона от коробки с боеприпасами и пишет на нем телефонный номер, протягивает пожилой женщине и просит позвонить его родителям и передать им, что с ним все в порядке. Многие следуют его примеру. Женщины плачут, понимая что-то такое, что мужчинам недоступно.

На фотографиях в газетах и в вечерних новостях показывают приезд боснийского президента Алии Изетбеговича, мужчины на баррикадах кричат в мегафон: «Алия! Алия!» Он дает им поликовать, а потом призывает пропустить народную армию. Группа крестьян из Полога, в основном хорваты, которых тут большинство, не расходятся. Какой-то францисканец поднимается на импровизированный помост и пытается выступить посредником.

Ночью открывается брешь. Ошеломленные новобранцы с онемевшими конечностями разогревают двигатели, смотрят на командующих в ожидании сигнала, они хотят убедиться, что теперь можно пройти. И проходят, бронетехника славной Югославской народной армии проезжает по улицам Полога, но теперь направляется не в Сплит, а сворачивает к высокогорной впадине Купрешко-поле, дальше от побережья.

Нагромождение фактов, которые сложно интерпретировать. Альма чувствует, что именно это происшествие, обошедшееся без жертв, в глухой деревушке где-то на Балканах, где не наберется и тысячи жителей, заставило ее отца примчаться домой.

Пока она склонилась над газетами и над ее головой дрожит неоновый свет, в редакции оживление: редакторы и международные корреспонденты выходят с совещаний, курят, пьют кофе, начинают укомплектовывать страницы. В комнату заходит только что вернувшийся корреспондент с Балкан, золотое перо редакции, вид у него удалой, как у всех репортеров, приехавших из гущи настоящих новостей.

Альма вскакивает и как бы салютует, тот отвечает на немецком и смеется:

– Девочка, что ты тут делаешь?

– Да так, ничего… – бормочет она, только сейчас сообразив, что на ней старые джинсы и толстовка с капюшоном, которые она носит дома. Светлые волосы, забранные в хвост, торчат во все стороны. И он подходит ближе, убирает с глаз выбившуюся прядь волос и разглядывает ее, как энтомолог невиданное насекомое.

– Это ты делала материал про Первое мая, верно?

Альма кивает.

– Ты молодец, – говорит он.

Это замечание ее смущает, она не привыкла к мужчинам, снисходительным к женщинам, не привыкла, что с ней обращаются как с женщиной. Он это прекрасно понимает и быстро меняет тему, бросив взгляд на газеты на столе:

– Тебе интересны беспорядки в Югославии?

Альма смотрит на него внимательно. У репортера серые глаза: такие могут быть как сталь ножа или как зимнее море, и она решает ничего не отвечать, потому что он из тех, с кем надо быть начеку.

– Держись оттуда подальше, там скоро все посыплется.

Он улыбается и уходит, похлопав ее по плечу и лукаво бросив:

– Еще увидимся, девочка. Попьем как-нибудь кофе.

Альма ждет, когда он выйдет в коридор, а потом находит его материалы, не признаваясь себе самой, что нет ничего интимнее, чем читать статью или роман, написанный кем-то, кто нам интересен, и ничего опаснее. Это серия репортажей, почти всегда на второй странице, с упором на политику Белграда. Не то, что ей нужно.

Позже, шагая по широкой площади и пытаясь привести мысли в порядок, она убеждается, что трещину в истории создают слезы женщин, которые принесли еду солдатам, тем, кого остановили их мужья и братья, но сама не знает почему. Почему ее отец так беспокоится за Вили?

Они с Вили теперь пересекаются почти только по работе, он не расстается с фотоаппаратом, она – с блокнотиком для заметок.

С тех пор как Альма стала встречаться с Лучо, она возвращается домой поздно, и Вили больше не оставляет ей полпорции горячего ужина на водяной бане на плите.

– На дороге в Полог закончился коммунизм, – говорит Альмин отец за столиком кафе на канале.

Вили смотрит на него и не произносит ни слова. Прихожане церкви Святого Спиридона начинают говорить о том, что происходит по ту сторону границы, с сербами. Никто больше не говорит о югославах, и поначалу Вили от этого не по себе, но впервые с тех пор, как он покинул родной город, он почувствовал себя частью группы.

Вили думает вернуться, он совершеннолетний, у него есть небольшие сбережения.

– Сейчас неподходящий момент, – говорит Альмин отец, которому хорошо знакомы такие порывы. – Твои родители тоже так считают.

– Я не знаю.

Вили перестал читать письма от родителей. Там одни только нотации, они обращаются с ним так, словно ему еще десять, талдычат, что делать, а что нет. Не хотят, чтобы он путался у них под ногами, яснее некуда.

– Ты понимаешь, что означает эта история с Пологом?

Вили молчит.

– Они унизили армию. Национальное войско. Они плюнули в его харизму и в то, что оно собой представляет.

– Это же просто горстка оборванцев, несколько хорватов из Боснии.

– Теперь и ты начал различать?

– Все всегда различали.

– Когда ты ездил в Загреб или в Сараево на юношеские соревнования или в летний лагерь в Дубровнике, ты тоже считал, что другие сильно отличаются от тебя? Ты смог бы определить, откуда твои соседи по комнате?

– Я не помню.

– Так или иначе, понять невозможно.

– Но Тито тоже ведь различал. А иначе почему я очутился здесь?

Очко в пользу Вили. Альмин отец проводит рукой по шее, смотрит по сторонам, уклоняется от ответа.

– Они все хорваты, вот и заблокировали нашу армию, – настаивает Вили.

– Хватит, неважно, кто они. Я рассказал тебе это, только чтобы объяснить. Пока тебе лучше не возвращаться.

– Но в конце концов они прошли, разве нет? В чем проблема?

– Их пропустили ночью и сопроводили процессией со свечами, знаешь, что это значит? Что они сжигают югославскую армию. Устраивают ей похороны.

– Это же просто свечки.

– Все кончено.

– Ничего не кончено, просто несколько хорватов из Боснии.

– Вили?

– Оставь меня в покое, в конце-то концов! Какое тебе дело до того, что я делаю?

Альминому отцу не впервой слышать такие заявления. Он никогда не проводил рядом с любимыми людьми столько времени, чтобы успеть о них позаботиться. Он смотрит на Вили и, даже если слышит в его голосе боль и злость, не обращает на это внимания. Он уверен: идеи действительно важнее личных дел, и хочет, чтобы Вили понял, каковы ставки. Не только коммунизм или этот его странный балканский вариант, который вот-вот рухнет. Отмирает возможность въезжать и выезжать из стран без ограничений благодаря красному паспорту, без необходимости быть на чьей-то стороне. Ему хотелось бы рассказать Вили, что все его увлечения по ту сторону границы касались не столько женщин, сколько миров, к которым те принадлежали. Как и много лет назад с его женой, он женился на ней потому, что она дочь профессора из Центральной Европы, девушка, заигрывавшая с сумасбродством.

Но Вили не его дочь, его не подкупить разглагольствованиями.

Он слишком юный изгнанник, чтобы сидеть сложа руки. Он хочет вернуться к своему народу.

– Тебя призовут в армию, – говорит ему Альмин отец.

– Не призовут, меня не существует, – возражает Вили. Они оба знают, что данные в его документах не соответствуют действительности. Ни имя, которое перевели на итальянский, ни фамилия, которую они позаимствовали из телефонного справочника. Вили привык притворяться и подозревает, что, если он решится вернуться на родину, эти двойные документы будут ему только на руку, судя по тому, как развивается дело, хоть пока он не представляет, как разыграть эту карту.

Несколько лет назад, в мае, когда прошло семь лет со смерти маршала, вся Югославия с экранов государственного телевидения следила за зрелищем, которое потом многим вспоминалось, но в то время от него отмахнулись, как будто все дело в танцах и песнях. На сцене столичного стадиона шло торжественное представление в честь дня рождения Тито (скорее всего, такое действо происходило в последний раз), и декорации, как водится, были яркие и грандиозные. В какой-то момент телекомментаторы заметили неожиданное оживление.

– Что-то происходит, – отметили они с удивлением. – Люди уже не танцуют все вместе, как вначале. Почему каждая группа танцует сама по себе?

– Сербия отделилась, а также Хорватия и Босния. Республики и края откалываются, – говорили они, имея в виду группы, представлявшие отдельные республики в сложной хореографии общего танца.

– Почему каждая группа танцует отдельно в ритме своей национальной музыки?

– Похоже, они разделились.

– Это похоже на сигнал.

Но речь идет только о танцах и песнях. К счастью, заключили они.

Спустя четыре года, летом, этот сигнал сработал. Начинается все там. Словенцы обретают независимость в результате молниеносной войны, не слишком-то взволновавшей европейские канцелярии, вся страна думает о летних отпусках, но Альмин город впадает в панику: срываются печати с памяти, выстреливают воспоминания о югославском флаге, водруженном на большой площади. И снова этот страх оказаться не освобожденными, а аннексированными: «В очередной раз здесь разворачивается история, – толкуют в кафе и в переулках гетто. – Вечно одна и та же история, которая предшествует войне».

В подтверждение этих слухов вечером в конце июня на границе у Фернетти, на пограничном переходе Рабуиезе, показываются танки югославской армии, броневики итальянской армии карабкаются на Карст, маскируют пулеметные гнезда, ночью слышны выстрелы.

Альма в эти дни колесит на велосипеде по дорогам за домом, при каждом повороте педали зловещий скрип плохо смазанной цепи разносится эхом по всему шоссе на Вену, где нет ни души, в магазинах закрыты ставни, стройки заморожены, никто не работает. В баре на площади старики пьют кофе. Альма останавливается и спрашивает, как они думают, что происходит там.

– Война.

И поскольку она не уходит, так и стоит молча с этим своим раздолбанным велосипедом и напоминает этим старикам девушек-связных с их героической войны, которые привносили немного красоты и шаловливых взглядов, а иногда и поцелуй украдкой, несмотря на страх перед собаками и засадами, и поскольку эта девочка не говорит ничего, только смотрит им прямо в глаза, один из них добавляет:

– Мой сын в Мариборе получил вчера повестку.

– Он военный?

– Электрик.

– Призвали в армию?

– Нет, зачислили в запас.

Вили вечером рассказывает, что к границе стягиваются грузовики с медикаментами и противогазами. За ужином все смотрят новости, даже Альмина мама: на кадрах юные солдаты с автоматами, они прибывают с юга, из Боснии, Черногории, и обмирают от страха; вертолет югославской армии сбит в небе над Любляной, его пилотировал словенский солдат, судьба не скупится на иронию. Указатели на границе срывают, заменяют и вешают обратно, теперь на них «СФР Югославия» и «Республика Словения».

В эти дни Альмин отец не показывается. И звонит всего один раз, но так рассеян: у них создается впечатление, что он отложил трубку и занят чем-то другим, а их вовсе не слушает. Когда Альма спрашивает, что там все-таки происходит, его голос звучит издалека, словно во сне:

– Всему приходит конец, zlato. И Югославии тоже.

Вили в эти дни работает как проклятый: ни одно событие или новость не обходится без его фотографий, он легко пересекает границу, так как солдаты армии признают его за своего по выговору и пропускают. Угощают кофе из термоса, расспрашивают о новостях; они ничего не знают, кроме тех крох информации, которые просачиваются от начальства, между тем все командование сменилось. Он видит растерянность, видит ожидание. И спрашивает себя, что он здесь делает.

Альма все больше работает в редакции: у нее минимальный опыт, и с того момента как ситуация на границах мобилизовала всех сотрудников, ей приходится отрабатывать профсоюзные встречи, дорожные происшествия на побережье, пресс-конференции. Она быстро расправляется с такими материалами и после обеда читает корреспонденцию, которая приходит оттуда, в том числе и то, что не идет в печать. Она ходила на кофе с корреспондентом в один из его приездов в город, в ту же ночь они оказались в постели: она не уверена, что он ей нравится, слишком высокий, слишком короткие волосы, незаживший шрам алеет на внутренней стороне бедра, зато он воодушевлен и взбудоражен работой и разбирается в этом гораздо лучше нее. Перед тем как попрощаться, они успевают поругаться: он не привык встречаться с подобным возбуждением у кого-то другого. Они встречаются еще, он приносит ей новости, которые многого стоят, и Альма привыкает к тому, чтобы иметь больше информации, чем подозревают в редакции.

Между тем она продолжает видеться с Лучо, такое ощущение, что он звонит ей каждый раз, когда оказывается дома, порой и по два-три раза на дню. Лучо занимается одновременно тем и этим, его дела идут в гору: спекуляции на политике и на границах. Но все, что он зарабатывает, оказывается на счету родителей. Альма угощает его спритцем, когда они встречаются вечерами в барах старого города, но он предпочитает видеться у себя дома, в комнатке с распятием и медалями по дзюдо, с отцом, который раскладывает пасьянс на кухне, пока мать моет посуду. Он дарит ей подарки, такие пустяковые, что это ее умиляет. Так она обнаружила, что встречается с Лучо, сама не зная почему уступив его присутствию, как явлению для нее непривычному.

Она водит его поесть в закусочные рабочих кварталов, не обращая внимания, насколько там Лучо не к месту: в рубашке и при галстуке, поедающий фасолевый суп, квашеную капусту и свиные шкурки среди портовых рабочих и пенсионеров; он, кто столь отчаянно сражается с простотой. Лучо рассказывает ей о политических сборищах, где принимает участие и призывает к возвращению Свободного государства Триест при помощи таких слов и выражений, которые в Альмином доме сочли бы фашистскими; в его голосе чувствуется восхищение теми домами, куда его приглашают на ужины: с мраморными полами и официантками в униформе. Альма понимает, что они находятся за городом, поскольку это богатство совсем иного рода, чем у дедушки с бабушкой, амбициозное и грубое в общем и целом, совсем новяк и оплачивается наполовину налом. Альма слушает его, не перебивая, вполуха, а он ошибочно воспринимает это как умение преданно быть рядом. Изредка он спрашивает ее про работу.

В октябре новости с границ ухудшаются: белградское правительство обязалось освободить словенскую землю до конца месяца, но как? Дом на Карсте будто замер в ожидании стремительного развития событий: Альмин отец с трудом прозванивается, мать проводит дни на диване, Альма и Вили возвращаются только поспать, полы становятся липкими, дождь оставляет на окнах мутные подтеки, одежда уже не один день тухнет в стиральной машине и пахнет мокрой псиной.

Как-то утром Альма звонит Лучо из редакции, она почти никогда сама ему не звонит, а он словно только того и ждет.

– Я сейчас не могу говорить, но скоро выйду, – говорит Альма, понизив голос. – Встретимся в «Спекки»?

Лучо говорит, что не может. Альма настаивает, у нее есть информация, которая может быть для него полезна. Лучо хочет знать, какая именно, он не хочет идти наобум. Она слишком сосредоточена на фактах, не замечает, что поменялись весовые категории: время, проведенное в политических кругах, сделало его более уверенным в себе, он общается с людьми, которые считают себя хищниками, но Альме плевать, кто из них хозяин положения.

Президент страны должен приехать в город, говорит она ему впопыхах, кратковременный необъявленный визит, никто не знает зачем, но, вероятно, это как-то связано с тем, что происходит по ту сторону границы, с полыхающими домами и беженцами, которые вот-вот хлынут в город. Лучо схватывает на лету:

– Иду, но у меня мало времени, – говорит он, будто делает ей одолжение.

Столики на улице в кафе «Дельи Спекки» почти все заняты, несмотря на осеннее небо. Лучо садится в тени перед окнами, на нем двубортный пиджак, как у вышибал, и серый галстук, стальные часы на правом запястье и до блеска начищенные ботинки; Альма скоро приходит, длинные ноги в джинсах и спортивная куртка аквамаринового цвета, ее любимый цвет. Он не встает поцеловать ее: не хочет давать преимущество быть на несколько сантиметров выше его; таким вещам Лучо придает значение, а она совсем не замечает.

Море затапливает площадь сибирским светом, откуда-то доносится дунайский вальс. Лучо кладет локти на стол, демонстрируя, что готов выслушать ее, лишь бы это было нечто стоящее. Альме удалось узнать то, чего еще никто в городе не знает: Югославская народная армия, заблокированная в соседнем регионе, который теперь объявил себя независимым, пересечет город с оружием в руках, чтобы погрузиться на корабли и вернуться на родину, не проходя по суше, где теперь боевых действий точно не удалось бы избежать.

– Это только предположение, но мы надеемся, его подтвердят, – заключает она.

– Они здесь не пройдут, – возражает Лучо.

– Почему?

– Это вмешательство, которого город не может допустить, – говорит он, политик.

– При чем тут город?

– Они будут вооружены.

– Конечно, они вооружены, это же армия.

– Никакая коммунистическая армия не войдет в город.

Он объясняет, что это какая-то дезинформация, такому могут поверить только наивные люди, как она: столица никогда бы не разрешила проход вооруженной коммунистической армии, особенно в этом приграничном городе, который всегда боялись потерять.

– Кто тебе такое сказал? Твои друзья-коммунисты? – Он со смехом откидывается на спинку стула. – И как бы то ни было, из префектуры мне ничего не сообщали, – добавляет он, подразумевая, насколько немыслимо, чтобы у нее имелась информация, которая ускользнула от него и его контактов.

Потом он снисходительно ей улыбается. Альма накрывает его руку своей, чтобы прервать этот поток бахвальства, которое игнорирует факты и полагается на иерархию больше, чем на близкие отношения. Лучо несколько секунд не убирает руку, но потом выдергивает, делая вид, что ищет зажигалку в кармане пиджака.

– Это хорошее решение – пройти здесь, – настаивает Альма, которая не любит уходить от темы, особенно когда права.

Лучо смотрит на часы.

– Ты сама не знаешь, что говоришь.

– Начнется война, если они пойдут по материку.

– Мы не пустим снова коммунистические танки в наш город.

В тот раз тебя еще не было, хотелось ей сказать, тогда только закончилась война. Ситуация была сложнее. И в любом случае это не твой город.

Она плотно сжимает губы, не хочет конфронтации, и мысли ее витают в другом месте, во дворе Дворца правительства, куда вскоре помчится, чтобы быть в гуще событий и чтобы оправдать доверие, которое заместитель главного редактора ей с такой легкостью оказал на лестнице редакции, надевая пиджак и собираясь в префектуру, потому что Альма показалась ему самым безобидным человеком, с кем можно поделиться этой информацией, такой юной девочкой: так легко и приятно вызвать ее восхищение.

– Мы должны избежать войны, – говорит она задумчиво.

– Бывают правильные войны.

– Нет, не бывают.

– Ты ничего об этом не знаешь.

– Там есть убитые, беженцы, разрушенные города.

Альма понимает вдруг, что это слишком общие фразы, а значит, они не действуют, и жалеет о своих словах.

Лучо встает. Она тоже поднимается на ноги. Он нашаривает деньги в кармане, оставляет слишком большие чаевые, которые не может себе позволить. Делает шаг назад, чтобы уступить ей дорогу между столиками.

– Они объявят об этом еще до наступления вечера, – говорит она ему.

– Мы не дадим коммунистическим танкам захватить город.

– Они ничего не будут захватывать, они должны просто погрузиться на корабли.

– Они вооружены.

– Тебя не пугает, что начнется война?

– Нет.

– Лучо?

– Я возвращаюсь на работу. Увидимся позже.

Альма смотрит, как он пересекает пьяцца Унита, подавляя порыв окликнуть его. Потом отодвигает стул, чтобы тоже уйти. И только в этот момент замечает Вили, который сидит за столиком чуть дальше и увлеченно протирает тряпочкой объектив фотоаппарата. Он поднимает глаза:

– Ты права, если мы ничего не сделаем, начнется война.

Ее раздражает, что он был свидетелем их разговора:

– А ты на чьей стороне?

Вили складывает тряпочку и убирает в карман, вешает фотоаппарат на шею, встает и проходит мимо нее с грустной улыбкой:

– Я на стороне тех, кто не хочет, чтобы все покатилось к чертям, – произносит он, направляясь к Дворцу правительства, и она не уверена, что понимает, что он имеет в виду.

В те недели, что следуют за десятидневной войной и предшествуют более длинной и запутанной, которая только готовится, жизнь в доме на Карсте проходит в рассеянном напряжении; отец Альмы не показывается уже несколько месяцев, и они ждут его, как ожидают катастрофы, которая положила бы конец беспокойному ожиданию.

Альмина мать наблюдает, как они с Вили снуют туда-сюда, улавливает волнение, которое возникает между ними, когда они оказываются в одной комнате, и ее это раздражает, ей не нравится, когда в ее доме происходит нечто такое, что ее не касается; люди в нем наслаждаются счастьем (ей хватает чутья понять, что это счастье: прикасаться друг к другу, быть в вынужденной близости дома), из которого ее исключили. Она скучает по мужу. Бывают моменты, когда ей жаль, что она не умеет разговаривать со своей дикой дочерью, а та бродит по комнатам с этими своими длинными неловкими ногами так, что ее невозможно не замечать; и пусть Альмина мать умеет успокоить душевнобольных и выслушивает исповеди всех соседей, она не может понять, что творится в голове у собственной дочери.

С Вили проще, он не так враждебно настроен. Она вспоминает первое время, когда он только приехал к ним: в одно летнее утро она обнаружила, что он заснул прямо на застланной постели, видимо, выходил, а потом вернулся, потому что на ногах у него были кеды. Она подошла к нему тихо, чтобы не разбудить, села на край кровати и смотрела на него спящего. Он спал, как спят все дети в мире, пусть даже вырванные с корнем, погрузившись в сон, который называют глубоким, потому что они проваливаются в него с головой и становятся неуязвимыми, реальность не может с ними ничего сделать, они не прислушиваются к каждому шороху, не держат ухо востро. У Альмы никогда не было такого глубокого сна, та всегда была настороже, караулила отъезды и приезды своего отца. Вили спал, и щеки у него были все еще влажные – значит, он заснул со слезами на глазах. Она сидела на его кровати и стерегла его сон, как ей никогда не доводилось делать с дочерью, пока солнце не переместилось на другую сторону дома, оставив комнату в полутьме. Когда он открыл глаза, то испугался, не узнав место.

Мать Альмы положила ему руку на лоб, не давая подняться, и говорила с ним тихим голосом, как делала в Городе душевнобольных, когда кто-нибудь кричал во сне, падал с кровати или расцарапывал себе голову до крови от страха, и она тогда садилась на стальные койки и медленно что-то говорила, и вскоре люди успокаивались, и не было нужды в ремнях, так научил ее революционно настроенный доктор.

– У меня сегодня день рождения, – сказал мальчик.

И Альмина мать поняла, что за все эти годы они ни разу не праздновали день рождения Альмы. Она ездила к бабушке с дедушкой (она все еще ездит к ним?), а когда возвращалась, был обычный день. Никакого праздника, никаких свечек или завернутых в красивую бумагу подарков. Никто в доме на Карсте не праздновал день рождения, и, если бы ее спросили, она бы не смогла назвать дату рождения своих родителей, она никогда ее не знала.

– Сегодня у меня день рождения, – повторил мальчик, будто разговаривал сам с собой.

– Когда я была маленькая, я жила в доме без дней рождений, – поведала ему она.

Он зарылся лицом в подушку, ему всего одиннадцать, и он рос в семье, где были поздравления и подарки, а теперь он один-одинешенек в доме, где не хватало мебели, книги громоздились стопками на полу вместе со счетами и крошками от печенья. Временный дом, куда люди приходили и уходили, и казалось, что одежда никогда не вынимается из чемоданов. В этот момент Альмина мать порадовалась, что дочь еще в школе.

Может быть, отсюда и берет начало их неспособность создать близкие отношения, будет думать она годы спустя, из всех этих пропущенных дней рождений. В любом случае слишком поздно что-то исправить, к тому же ее дочери никогда нет дома.

В эти дни ожиданий, когда на востоке Европы наступит конец света, Альма, если нет работы, ходит полазить по скалам в долине Валь-Розандра. Ее часто сопровождает репортер, у него тоже гибкое тело и соревновательный дух. Они подстраховывают друг друга на склоне, проворно взбираются вверх и неосторожно спускаются, раздеваются, царапая спину о кусты на скалах, едят сливовые ньокки в избушке над морем, в нем есть беспечность человека, хоть раз рисковавшего жизнью. Он рассказывает Альме о колокольнях, взятых на прицел пулеметами там, в Краине, и хоть она и понимает, что это истории из вторых рук, но он умеет присваивать такие истории, как никто. Все войны начинаются на окраине, говорил ее отец, – и много лет спустя Альма с этого начала бы материал о сегодняшнем военном конфликте, который она не собирается писать.

А Лучо не лазает по горам, он слишком поглощен делами, да и телосложение у него не подходящее: короткие конечности и могучие мышцы, которые он укрепляет при помощи гирь, спрятанных под кроватью. Когда вечером они созваниваются, Альма рассказывают какую-нибудь пустяковую подробность, он не слушает и спрашивает: «Где ты сейчас? Ты в постели? Раздеваешься для меня?» Она переводит разговор на другую тему.

Ей нравится лазить одной, потому что мозг освобождается и имеет значение только плавность движений; перенести вес на стопу, вытянуть руку и дотянуться до дальнего выступа, нельзя думать ни о чем другом, когда карабкаешься по скалам, важна только последовательность движений, ловкость восхождения. Время тоже не имеет значения: нет никакой разницы между «сейчас» и «потом». Устав, Альма садится, скрестив ноги, под склоном, опирается спиной о скалы, дает крови успокоиться и медленнее притекать к сердцу, дает мыслям снова завладеть ее телом. Она представляет себе, что там, на горизонте за горами, где сейчас танки, родился ее отец, в долине вроде этой, в русле реки.

В доме с хлевом или мельницей, во дворе, где пели песни на венгерском, идише, украинском. Ее отец в детстве гоняется за петухом, пока тот не набрасывается на него, растопырив крылья, и клюет под глаз, проделав дырку, которая останется шрамом на всю жизнь. Отсюда и единственный его страх – страх птиц. Она задумывается: собирал ли кто-нибудь из семьи травы и разбирался ли в них? Признавали ли они колдовство или религию? Легко сплетать легенды вокруг того, кто обо всем умалчивает. Люди, о которых мы ничего не знаем, вызывают в нас любопытство, игру воображения и, как следствие, восхищение. Ее отец был апатридом, который исчезал и появлялся без предупреждения, ни одного рассказа, чтобы реконструировать память, и уж тем более ни одной фотографии. Только один-единственный снимок выскользнул откуда-то во время переезда из дома на платановой аллее на Карсте.

На нем ее отец лет семи-восьми, волосы более темные, а лицо еще круглое. Вокруг несколько девочек. Он босой, а у них на ногах белые сандалии и кеды, непонятно, его босота – веление души или материнский приказ.

Фотография не раскрывает тайн, но показывает что-то реальное – они жили в деревне, за спиной невозделанное поле, забор какого-то участка, – и в то же время это выдуманный рассказ. Характер фотографу удалось поймать: окруженный девочками, он не отдает предпочтения какой-то одной из них, он смотрит в объектив и сжимает ногами мяч, симпатичный мальчишка, который не может определиться в своих предпочтениях, все к нему пристают, а он смеется, готовый вскочить и побежать играть. Сорванец, но с мальчишками не водится. Таким она представляет себе своего отца. Что стало со всеми этими девочками?

Альма сохранила фотографию в жестяной коробке, где держит иностранные монеты, подаренные тайком бабушкой с дедушкой, надежно запрятанной за столом в ее комнате, где оказывается также искромсанная на лоскутки одежда. Отец никогда не подавал виду, что заметил исчезновение фотографии, так что Альма не решилась расспрашивать его об этом мире, который все же существовал.

Хватит думать о прошлом, сказали бы ей в один голос родители. Не нужно смотреть назад, чтобы понять, кто ты, повторял ей отец во время их поездок на остров, ты можешь стать тем, кем хочешь. По его настойчивости она поняла, насколько ему самому не хватало такой возможности, но не знала, сколько труда – и боли тоже – ему стоило защитить ее от генетической информации, которую он так боялся ей передать, – если посмотришь назад, увидишь только ненависть, говорил он, все остальное стерто.

Впоследствии она вспомнит эти разговоры, когда в Белграде люди, которых она встречала, хотели знать «кто ты на самом деле?», распространились переписи населения и на документах для подачи в университет появился вопрос про национальность. Корни одержали верх над деревом.

Зачем же тогда отец затащил ее назад на аркане наследства, которое к тому же связывает ее с Вили? Она часто задавалась вопросом в последние годы, знал ли он, почему она уехала, а несколько раз, когда она звонила ему поздно вечером из столицы, у нее был соблазн рассказать ему всю историю, но потом она представляла себе, как он склонился над шахматной доской или над пасьянсом или читает Кафку и Солженицына, которых знает наизусть, и Вили по-прежнему между ними не упоминался. Конечно, она не могла сказать своему отцу, что ночью, когда она засыпала в чьей-то постели там, в столице, Вили возвращался к ней: воскрешенный в памяти, как призрак, который спасал ее от чуждости и одиночества этих постелей, где пусть ее даже и любили, но она-то знала, что взаимопонимание и даже общие тайны важнее любви.

15 сентября того года, когда соседняя республика отделилась без особых потерь (и без прохода югославской армии по территории города, единомышленники Лучо победили, и город – символ габсбургского мифа – не подвергся нашествию славянских варваров), ее отец возвращается домой. Он приезжает в тот час, когда бледная заря поднимается над карстовыми холмами, стучит в дверь, так как оставил ключи в кармане пиджака, забытого на спинке стула в каком-нибудь баре, открытом до поздней ночи, или на комоде в прихожей неизвестно какой квартиры с задернутыми шторами и цветами, которые вянут на столе, – думает его жена в приступе ревности. Но когда она его видит перед собой в темной прихожей, а потом на кухне, где он плюхается за обеденный стол, закрыв лицо руками, она понимает, что сейчас не время для сцен или подозрений, догадывается, что не стоит требовать объяснений, поскольку что-то ужасное заставляет его вцепиться ногтями в грязные волосы.

Он не сбежал ни из какого ночного бара или из постели со скомканными простынями и бокалами вина на тумбочке. От его одежды исходит тошнотворный запах, а под ногтями черная грязь.

Он прятался два дня и две ночи в подвале родителей своего друга на сербско-хорватской границе, не выходя даже помочиться или увидеть небо, потом за ним приехал парень со старым пистолетом времен Второй мировой войны и велел ему пошевеливаться.

– Я покажу тебе дорогу, – говорит он ему. – Нет, нет времени на сборы. Какого черта тебе приспичило пробраться сюда именно сейчас? Я знаю, кто ты, ты человек со связями на высшем уровне, – говорит он, но без осуждения, а просто констатируя досадный факт. – Ты же знал, что здесь готовят ад, эти мясники.

Отец все взвесил, о нем можно не беспокоиться.

– Пошли, нам пора, – торопит его парень. – Нужно идти по тропинке через кукурузные поля, танки выше, над нами. Ты знаешь, что здесь холмистая местность? Ты здесь ориентируешься? Хорошо. Я могу тебя проводить только чуть-чуть; если нас остановят, не хочу, чтобы подумали, что я собирался сбежать.

Отец смотрит на пистолет, засунутый за пояс, и думает, что этому парню следовало бы бежать.

– У нас всего полчаса, – настаивает он с ответственностью тех, кто спасает человеческие жизни, и знает, что эта жизнь может быть последней. – Сейчас передышка. На полчаса они прекращают стрелять. Но тебе надо пошевеливаться.

И отец спешит. Берет сигареты и зажигалку, перочинный ножик Opinel.

– Я не могу пойти с тобой, не хочу, чтобы подумали, что я сбегаю, – повторяет парень. – Я провожу тебя только до кукурузного поля. Потом будешь сам выбираться.

Так он и делает. Как только парень уходит, точно в том месте, где говорил, пожав руку и пожелав удачи отцу, который убегает, тогда как следовало бы желать удачи только для себя, молить об удаче, ведь он-то остается, а город приговорен и потерян, продан, но еще этого не знает и готовится сражаться и защищаться – героически, сказали бы некоторые. Вот только героическая смерть – это насмешка над теми, кто умирает, и красота в ней только для тех, кому удалось избежать смерти. И так отец пожимает руку этому парнишке, которому не больше двадцати, поворачивается к нему спиной и пускается бежать со всех ног. Он мчится по полям, легкие взрываются, голова в огне, ноги двигаются сами по себе. Страх затравленного зверя. Боже мой, Боже мой. Впервые в своей жизни он взывает к Богу. Древнему Богу из песен его детства, такого далекого и незнакомого. Боже мой, что мы делаем.

На дороге его ждет машина с молодым человеком и девушкой, которые тоже убегают. Он призывного возраста, зато с договором на работу на побережье, у нее есть триста немецких марок, которые бабушка сунула ей в мешочек лаванды и зашила в лифчик перед тем, как поцеловать в лоб и вытолкнуть из дома. Бабушка! Не волнуйся, я остаюсь присматривать за животными, а когда приедешь следующей весной, будут свежие яички к завтраку. Она плачет, но юноша уже ждет там, снаружи, он обнимает девушку и поверх ее плеча кивает старухе, обещает ей спасти внучку, конец света в обмен на спасение. Увези-ее-отсюда. Он кивает, и ему хочется плакать, глядя на эту старуху на пороге, которая улыбается, чтобы придать ему смелости, слезы подступают к горлу, но он отгоняет их, сейчас не время.

Они украли бензин из машины скорой помощи, потому что неотложка больше не работает, бомбардировки не прекращаются. Как только они выезжают из города на автостраду, над их головой пролетает МиГ, так низко, что они видят каску и голову пилота. Истребитель летит за ними некоторое время, и они думают: нам конец. Но вскоре тот набирает высоту, меняет курс, и они могут дальше ехать своей дорогой. Живые благодаря доброй воле пилота, то ли он нарушил приказ, то ли ему стало скучно, то ли его вызвали в другое место: выживание – это случайность, у которой множество видов, но это не делает его более вероятным.

Они приезжают в первую деревню, вcего в двадцати километрах от города, который покинули. Даже не двадцати, а восемнадцати. Видят людей, которые едят мороженое, гуляют в парках, детские коляски. И в этот момент до них доходит.

– Они как овечки на заклание, – это первая фраза, которую отцу Альмы удается из себя выдавить, хриплым голосом, у обеденного стола в ту ночь. Все сгрудились вокруг него, выскочив из кроватей, Альма и Вили сидят в пижамах, скрестив руки на груди в попытке удержать тепло постели, мать стоит в обескураживающей ночной рубашке, под которой виднеется голое тело.

– Они овечки на заклание, – повторяет он.

Никому не приходит в голову подогреть что-нибудь горячее. Вили качается на стуле.

– Они решили, что все должны умереть. Никто не убегает, даже дети. Это инсценировка. – Он говорит отрывистыми фразами. – Они позвали международных журналистов, чтобы те показали все. Они не дают им оружие. Их оставляют на верную смерть, всех. Как овечек. Чтобы были сюжеты, чтобы были заголовки в газетах.

От его слов в комнате становится еще холоднее. Когда отец отрывает руки от лица и поднимает на них глаза, на Вили, Альму и ее мать, они все видят в его взгляде надрыв, что-то такое, что он не может выразить словами. Его давит потребность высказаться, но отчаяние сковывает фразы, он не знает, с чего начать. Он, маг речей, который умел сделать бессмертными и вписать в историю выступления без начала и конца маршала в белых перчатках.

– Они забирают людей из больниц и убивают ударом лопаты по голове, – говорит он. – Они не хотят, чтобы люди уезжали, потому что, если все убегут, кто же тогда умрет?

Ничего не понятно из его речей, как ничего не будет ясно и впоследствии, несмотря на эксклюзивные материалы и фотографии военных корреспондентов.

В то утро на рассвете в доме на Карсте Альма понимает совсем немного об осаде Вуковара. То, что позже будет вспоминаться как первый обман этой безумной войны, когда стороны постоянно менялись местами, где одни проворачивали свои делишки на границе, продавая врагам оружие, а другие оставляли весь город умирать, чтобы международное сообщество встало на их сторону, тогда как международное сообщество просто поворачивается спиной, чтобы не увидеть собственное отражение в сердце Европы, где готовится новый геноцид (и в этот раз тоже будут спорить о терминах в Гааге, как когда-то в Нюрнберге).

Все начинается в городе среди холмов Вуковар, городе, который благодаря своей гигантской фабрике обеспечивал работой тысячи югославов, стекавшихся со всех республик, хорватский город, населенный всеми народностями, по большей части сербами. Вуковар, город смешанных браков.

Все всегда начинается с границ, где говорят на смешанных языках, рассказывал ей отец, на окраине, где всегда сложно сказать, кто на чьей стороне. Начинается, когда становится важным различать.

В те дни в Вуковаре, как потом восстановит события Альма, газеты на кириллице начинают бить тревогу, заголовки кричат об «угрозе для бедных сербов», хорватская националистическая партия устраивает праздник, где забивает быка, чтобы накормить «бедных хорватов» (быка потом приходится выкинуть, поскольку даже после двенадцатичасовой жарки бык все еще не прожарился). Но это все было раньше. До того как шестьсот танков Югославской народной армии окружили город, до того как горожане оказались заперты внутри собственным правительством, оставленные без оружия на произвол судьбы, чтобы весь мир увидел, как ведут себя сербские мясники.

– Был телефонный разговор, – говорит в тот день на рассвете отец, его способность рассказывать, выстраивать факты, пытается превозмочь ужас. – Генерал, который руководит обороной города, позвонил президенту Туджману. Он попросил его эвакуировать гражданских и детей. В городе тысячи детей, сказал он, что с ними делать? И что же ответил Туджман? Эвакуация не обсуждается, – говорит отец и роняет голову на руки.

– Они решили пожертвовать целым городом! – кричит он через секунду, как марионетка, которую внезапно дернули за нитки и встряхнули рывком. – Они убивают детей, преследуют людей, которые убегают по грязи, и убивают выстрелом в голову. Люди, которые ничего не подозревают, которые остались дома. Парни, мальчишки пошли записываться добровольцами, чтобы защищать город. Они не знают, что им не дадут оружия. Их оставят на верную смерть ради телекамер. Они устраивают настоящую бойню, пытают…

– Но не только они гибнут. – Четкий голос Вили застает всех врасплох, хоть тот и сидит рядом с ними. – Сначала хорваты убивали сербских детей, резали их.

Отец Альмы с ледяным спокойствием поднимает свои голубые глаза и вперяет в черные глаза Вили. Он уже не тот растерянный беглец, а человек, который вращался в кругу власть имущих и знает, как можно манипулировать людьми и фактами:

– А тебе кто это сказал?

– Svi znaju.

– Ах вот как? Все знают? Кто все? Ты сам видел этих детей?

– Их видел фотограф.

– И откуда ты знаешь, что это правда?

Вили вскакивает, стул опрокидывается на пол:

– Почему только то, что говоришь ты, правда?

Он кричит. Отец не теряет самообладания. Альма замечает, что у Вили пижамная майка прилипла к спине от пота, хотя ночью в комнате довольно холодно. Это ведь немаловажная деталь в этой истории, думает она.

– А я говорю только о том, что видел, – отвечает отец, в свою очередь повышая голос, но не переходя на крик. Похоже, слова Вили смыли всю тревогу: – А ты ни черта не видел.

– Для тебя все хорошие и добрые, все братья, – возражает Вили, он не сдается. Он так зол, что у него дрожит кадык, пусть они и не понимают, откуда берется эта злость.

– Ты не хочешь, чтобы началась война, – продолжает он, – ведь тогда это значило бы, что все те глупости, которые ты вложил в уста Тито, братство и единство, югославская гордость, были полной херней. Sranja. Впрочем, это же не твоя страна, ты только построил карьеру на ней. Ты порешь всю эту чушь о языках и границах, но тебе важно только сохранить хоть какие-то крохи своей власти, да будь она проклята, – выпаливает Вили на одном дыхании и делает паузу, чтобы перевести дух, словно ему не хватает воздуха.

Альма видит, что костяшки пальцев на его руке, которой он ухватился за край стола, побелели от напряжения, а другая рука дрожит. Но Вили доходит до конца:

– Если кто-то угрожает твоим, то надо сражаться.

Теперь Альмин отец выпрямил спину, локти на столе, Вили больше не сын его близких друзей, которого надо спасать, это взрослый мужчина.

– Ты говоришь как Туджман, – бросает он ему со злостью.

– А ты как чертов европеец.

Вили уже дрожит весь, с головы до ног, Альма не решается сделать вдох. Ее отец слишком взволнован, чтобы рассуждать здраво. Мать в прозрачной ночной рубашке напоминает невесту девятнадцатого века, наблюдающую датскую трагедию, хрупкая и красивая, как высушенная роза: она обнимает себя руками, напуганная криками и ободренная предчувствием, что теперь-то она точно снова получит мужа в полное свое распоряжение.

Альме хотелось бы встать, сказать что-то в защиту Вили, но она боится, что любые ее слова спровоцируют взрыв накопившегося напряжения в комнате.

– Это все твой поп тебя обрабатывает, – говорит тем временем отец с жестоким спокойствием в голосе. Он обращается с Вили как с ребенком.

– А я должен слушать только тебя, разве не так? Ты всегда готов читать мне нотации, объяснять, как устроен мир. Но ты не мой отец.

Альмина мать собирается что-то сказать, но передумывает и молчит.

– Погибает целый город, Вили. Они убивают друг друга, соседи, родственники. Ты и понятия не имеешь о тех, кто приехал вычистить город. Это не армия, не только… Они творят чудовищные вещи, не то, что делают обычные солдаты.

– И кто же они тогда такие?

– Народное ополчение. – И добавляет: – Сербское.

Это слово пересекает комнату по натянутой стальной нити, выстрел с точным прицелом. Отец знает, что говорит. Плевать ему на Вили в тот момент, после всего, что он видел.

Альма смотрит на гримасу боли, которая искажает лицо отца, и ей кажется, есть нечто более личное, чем просто гибель города, не только дети и гражданские, брошенные в логове смерти, он оставил в осажденном городе кого-то дорогого, кого больше никогда не увидит и с кем ему было трудно расстаться. Он бежал, потому что поставил Альму и ее мать на первое место, сделал это не раздумывая, но теперь уже не так уверен, его разрывает тревога и чувство вины, и он срывается на Вили.

– По ночам слышны крики в темноте. Ты не представляешь, что это такое, слушать в ночи крики тех, кого пытают, – продолжает он, хотя в этом нет необходимости.

Вили отступает назад, теперь он прислонился спиной к дверному косяку, он так бледен, что, кажется, еле стоит на ногах.

– Они пытают людей в хлевах, ломают им кости, бьют ногами в висок и бросают на земле умирать.

– Ты знаешь, кто это делает, правда? Ты уверен?

Отец не отвечает, и долю секунды Альма надеется, что он собирается применить один из своих отвлекающих маневров, способных спасти ситуацию, рассказать какой-нибудь анекдот c черным юмором, который рассмешит даже на похоронах.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, – отвечает отец вместо этого.

– Конечно! Я понятия не имею ни о чем, правда? Но смотри-ка, я-то один из них, а ты нет…

– Ты никто, – перебивает его отец, тоже вскакивая на ноги, его переполняет возмущение и боль. – Ты мальчишка, который ничего не знает.

С минуту Вили никак не реагирует, Альма видит по его вздымающейся груди, как он часто дышит. И понимает, что он сдерживает слезы, что он лучше умрет, чем даст волю слезам.

– Ты прав, – отвечает он некоторое время спустя, он процеживает слова сквозь зубы, чтобы голос не дрогнул. – Я ничего не знаю, ничего не видел, не был там, в отличие от тебя. Но это моя страна.

Он больше ничего не говорит и поднимается в свою комнату. В тот же вечер он уходит.

Долгие годы Альма выстраивала стену вокруг того, что случилось тем утром в доме на Карсте, когда на заре тараканьего цвета летали слова, которых уже не вернуть, по крайней мере при свидетелях. Когда она потом переехала жить в столицу, времена изменились, и всем уже было плевать на Балканы, война быстро выветрилась из сознания, и Альма смогла проскользнуть незаметно, никто не помнил ее статьи, которые она когда-то писала. Но теперь вооруженное противостояние вернулось в Европу, и все очень удивились: как будто все мировые соглашения справедливы и границы нерушимы.

Как-то вечером главный редактор появился за ее спиной, когда она сидела на рабочем месте. Он так изредка делал, Альма услышала его шаги и быстро закрыла окошко Chrome. Тот понял, что она не просто смотрела видеоклип ради развлечения. Инстинкт подсказывал ему, что Альма так просто не расскажет, в чем дело; он придвинул стул от соседнего стола и устроился поудобнее.

– У нас впереди целый вечер, – сказал он шутливо. – Ты смотрела что-то такое, что должно меня заинтересовать, да?

Он был хорошим главным редактором, иногда они спорили по мелочам, но он не вмешивался в то, что Альма пишет, а если вмешивался, то почти всегда оказывался прав.

– Просто клип на одну песню. Еще полчаса – и я сдаю материал, ладно? – Альма попыталась сменить тему.

– Ты уже сдала. Что ты там смотрела?

– Ерунду.

Он понял, что нужно заходить издалека.

– Что ты думаешь про этот новый конфликт?

– То же, что все остальные.

– Сомневаюсь.

– Ну да, оружие и национальное законодательство, атлантизм… – она снова открыла файл с макетом статьи.

– Что ты еще об этом знаешь?

– Ничего.

Она не стала говорить ему, что ей приходится избегать обсуждений конфликта с интеллектуалами, что их готовность жертвовать далекими человеческими жизнями во имя лучшего будущего предусматривает только, чтобы мир подстраивался под их представления. Он все равно бы ее не понял, потому что сам принадлежит к этому кругу.

– Тогда расскажи мне, что ты смотрела? – наседал он.

– Видеоклип, я же сказала.

– Покажи мне, я тоже хочу посмотреть.

– Это тебе неинтересно, – возразила она, но снова открыла окошко Chrome. Загрузила видео сначала. Группа называлась Zaprešić Boys, песня «Moj Vukovar». Они пересмотрели клип вместе, с начала и до конца, не перемолвившись ни словом, ни взглядом не перекинувшись: жалостная песня, какой умеет быть балканская поп-музыка.

– Расскажи мне, что случилось в Вуковаре, – попросил он ее.

– Ты и так знаешь.

– Я ничего об этом не знаю.

Альма в ответ упрямо молчит, и он понял, что ее не провести. С ней не всегда годилась роль главного редактора. Но он им был и умел добиваться своего.

– Скажи мне, что я должен понять из этого видео.

Она вздохнула:

– Кресты на кладбище, мурал с окровавленной женщиной, разбомбленная водонапорная башня, свеча и флаг с шахматной клеткой и гербом… ты знаешь, что он очень похож на герб усташей? – все в мягком свете заката. Потрясающий новый Вуковар.

Он молчал, давая ей время. Хотел, чтобы она дошла до сути, и Альма сдалась.

– Поют четверо мужчин с бритыми головами, ты видел, когда фокус на ноги, что они все в желтых тимберлендах? Черные толстовки с капюшоном, черные очки.

– И что это значит?

– Это результат войны и того мира. Вот такой город-мученик.

– И это как-то связано с сегодняшним конфликтом?

Она пристально посмотрела на него, будто пытаясь понять, можно ли ему доверять или он над ней подшучивает, а потом кивнула:

– Но я не знаю как. Я знаю об этом слишком мало.

– Почему бы тебе не поехать посмотреть? – попробовал он снова, понизив голос, чтобы его слова не прозвучали слишком навязчиво, учитывая, что это не первая попытка.

Она повернулась на стуле к экрану и снова открыла макет статьи, которую надо сдать. Возведенная стена оказалась бесполезной, Вуковар снова завладел ее мыслями.

Теперь, когда шантаж отца по поводу наследства заставил ее вернуться в город, пока она все откладывает и откладывает встречу с Вили, Альма задается вопросом: что случилось бы, если бы в то утро в доме на Карсте она хоть что-нибудь сказала, если бы предугадала, к чему все идет, смогла облечь в слова страх и чувство вины, завладевшие кухней. Если бы она только сумела найти нужные слова. Но тогда, на рассвете, когда их вытащили из кровати, Альма не особо заботилась о том, чтобы понять отчаяние своего отца или злость Вили, пока те спорили; ей представлялось, как оно будет, если она крикнет Вили: «Перестань!» Как обнимет за плечи отца или встанет и положит руку на взмокшую спину Вили, глядя на взрослых с вызовом: они больше не дети, чтобы их пичкать лекциями про свободу и границы, нет уже одной-единственной правды. Но Альма в то утро боялась за себя. Если бы она нашла в себе смелость встать из-за стола, подать голос, если бы смогла посмотреть в глаза одному из двоих мужчин в комнате, решив на чьей она стороне. А она точно знала в то утро, что если бы встала на сторону Вили, то перешла бы черту. Необратимо. Держаться за доводы Вили против своего отца, стать взрослой – она не была уверена, что этого хочет. Так что она осталась сидеть, уцепившись ногами за ножки стула, наступил рассвет, и их жизни пошли так, как пошли.

Отец с той ночи больше не уезжал, перестал рассказывать истории и вести с ней споры о политике: он проводил время в саду, играл в шахматы и даже помогал матери с розами. Поначалу Альма пыталась рассказывать безобидные истории о работе в редакции, обходя стороной новости, читала ему вслух отрывки из романов, звала прогуляться в лесу за домом, а весной понырять на пляже Аусония. Порой он как будто оживал от таких приглашений, улыбался, заставлял себя надеть ботинки или вытащить из ящика плавки, но потом снова валился на диван; в глазах мечутся призраки, и они полны боли, которую он не мог с ними разделить.

Репортер в эти месяцы не показывался, в редакции поговаривали, что он в Белграде, у него появились нужные связи в кругу новых политических шишек; болтали, что он влюбился в актрису национального театра. Альма избегала Лучо: тот только и говорил, что о деньгах:

– Война – это очень выгодное дельце, если держать ухо востро.

Когда он произносил подобные фразы, в его глазах появлялся такой же блеск, как в детстве, когда он подговаривал малышей поохотиться за кошками в подвале: эта детская жестокость, порожденная стыдом и разочарованием, никуда не делась, а только преобразовалась, стала более коварной и являлась залогом его успеха. Альма слушала его молча, попивая спритц в одном из центральных баров, куда ходили такие, как он. Фашисты, как сказал бы ее отец. Но сама она уже не знала, как что называть. Она скучала по Вили.

Она пыталась делать вид, будто его вообще никогда не существовало. Но повсюду только и говорили о том, что происходит там, прибывали беженцы из приграничных зон: из Пезе, из Базовиццы. Если Альма не сидела в редакции, то колесила на велосипеде по дорогам Карста. Ее мать превратила дом в гнездо любви, исключительной и исключающей всех прочих; теперь, когда ее муж затерялся в каком-то дальнем уголке памяти, слишком загнанный, чтобы убегать от нее или уделять внимание дочери, эта парочка ужинала вдвоем, не дожидаясь Альмы, и когда та возвращалась, то слышала, как мать что-то говорит и говорит на кухне, а отец молчит. Альма проскальзывала сразу в свою комнату и запирала дверь на ключ, никто этого не замечал.

Когда она так колесила на велосипеде в поисках какой-то детали, за которую можно было бы зацепиться, чтобы узнать что-то новое или хотя бы отвлечься, ей попадались порой автобусы с беженцами, направляющиеся к казармам на материке или к летним лагерям на побережье: сквозь грязные стекла виднелись старушки в цветастых платочках, завязанных под подбородком, детишки, которые прилипали мордашками и ладошками к окнам автобуса; их глаза, черные, светлые, карие или просто пустые; мальчишки, откинувшиеся головой на спинку кресла. Эти автобусы почти никогда не останавливались в городе, где, в отличие от всей остальной страны, можно было бы услышать знакомый язык и где они, вероятно, не чувствовали бы себя так потерянно. Альма знала, что не всем удавалось пересечь границу – например, рома, которых ее отец называл народом ветра, отсылали обратно: с этими миролюбивыми лицами без гражданства, неспособными записаться в армию, чтобы воевать на чьей-то стороне, обращались как с преступниками, и полицейские с автоматами смеялись над ними и обзывали трусами.

Альма крутила педали, стоя на проржавевшем велосипеде, убегала от новой домашней ауры и новостей и думала о Вили. Она прочесывала все газеты в надежде найти его фотографии, но Вили как будто покончил с прошлой жизнью.

Иногда она разговаривала с дедом о том, что происходит. У него была железная уверенность во всем: Хорватия должна быть независимой, равно как и Словения, Далмация – это был выход к морю для немецких стран, – она когда-нибудь была в Опатии?[42] – buen retiro[43] австро-венгерской аристократии. Экономика там развивалась вовсю, и теперь пришло время перестать воевать друг с другом, как любят эти горячие головы, южные славяне, дать каждой нации шагать навстречу своей судьбе. У деда не было никаких колебаний, карта для него была простой. После таких разговоров Альма еще острее чувствовала отсутствие Вили и компаса своего отца, замечала, как легко увлечься ясными и понятными идеями. Но факты оставались грязными и мутными.

С приходом весны появились известия об осаде Сараева, и она задумалась, где Вили, на чьей стороне он теперь, – она понимала, что боль от его побега была не чем иным, как страхом потерять его.

– Я принес тебе подарок, – говорит однажды репортер, только-только вернувшись из столицы социалистической республики, которая разваливается на части. Он возвышается перед столом в редакции: в рубашке и жилете и в горных ботинках, многодневная щетина подчеркивает, что у него были дела поважнее, война в последние месяцы распространилась на все республики. Он бросает в ее сторону, как фрисби, три номера «Политики», социалистической газеты, рупор сербского правительства.

– Ты хочешь, чтобы я поехала туда с тобой?

Когда он входит в редакцию, там становится жарко, в напряженном воздухе разливается адреналин соперничества. Они переглядываются, во взглядах поверх войны и новостей сквозит намек.

– В этом нет нужды, там уже и так толпа.

– Тогда что?

– Я думал, тебе это интересно.

Она берет номер и перелистывает, пытаясь понять, что именно должно ее заинтересовать: параноидальные заголовки, сложная кириллица, которую она читает неуверенно. В городе все истерзаны войной, но есть ли до этого дело кому-либо в остальной части страны? Они же не думают, что это просто очередное непонятное сведение счетов между беднягами, склонными к конфликтам и мелодрамам? Западные туристы все лето фотографировались в водах Сплита, где летний отпуск стоит недорого, Сараево в начинающейся агонии, война будет долгой, и будет разрушен даже Старый мост в Мостаре шестьюдесятью снарядами из минометов, а с ним и его душа – по обе стороны все задержат дыхание, понимая, что на их глазах разыгрывается что-то непоправимое.

Альма встает и смотрит в окно, небо гнетущее, будто купол, серое небо, как в Польше или Франкфурте. Она надевает куртку:

– Я иду выпить кофе, увидимся позже.

Он останавливает ее, схватив за запястье и заставляя обернуться. Ноги у Альмы как у цапли, но все равно она едва достает ему до груди, и он может смотреть на нее сверху вниз. Она вырывает руку, почему, черт побери, они не могут просто пойти в номер гостиницы, трахаться на белоснежных простынях, заснуть ненадолго, забыв о Балканах, прикурить сигарету спичками Drava Osijek и смотреть, как огонек гаснет между пальцами?

– Взгляни на фотографии, вот тебе дружеский совет, – говорит он ей, подмигивая своим волчьим глазом, и выходит из комнаты первым.

Альма вспоминает о фотографиях в «Политике» только поздним вечером, после Лучо, после своей матери, которая, накрашенная и нарядно одетая, безжалостно подрезает орхидеи в гостиной, и отца, который смотрит в кухонное окно, в темноту или в отсутствие света. Альма открывает холодильник, яблоки и яйца лежат там неизвестно сколько, бутылка кефира и яд против червецов. На столе грязные стаканы покрываются пылью.

– Папа?

Он ее не слышит. Она пристраивается рядом, и некоторое время они сидят бок о бок и смотрят в окно на шоссе на Вену, где в этот час нет ни души, даже беженцев, даже деревенских мужиков на велосипедах, которые ругаются на беженцев.

– Знаешь, zlato, – тихо говорит потом отец, не глядя на нее, он давно не звал ее так. – Как-то раз я видел, как человек упал с крыши. Он стоял на крыше здания и кричал, люди сновали внизу, кто шел на рынок, кто на работу, поднимали глаза на фигуру наверху и шли дальше, они не слышали, что он говорит. Когда он подошел к карнизу, кто-то остановился. Кто-то крикнул, что он упадет, и именно в этот момент он сорвался вниз. Как птица. Его тело, пораженное этим внезапным решением, зависло в воздухе, а потом рухнуло на землю. Грохот был мощный. Люди разбежались. За секунду вокруг не осталось ни души.

Она взвешивает его слова. Потом спрашивает:

– Ты там был?

Отец пожимает плечами: да, но это не имеет значения.

– Ты слышал, что он говорил там, на крыше?

– Нет, – говорит отец, поглаживая рукой шею, своим старым жестом. – Но я знаю, что он говорил.

Она подходит к раковине и наливает стакан воды, отпивает немного и передает ему, он выпивает воду одним глотком. Альма трогает его за плечо, под шерстяным свитером его бьет дрожь.

Они сидят рядышком в тишине еще некоторое время, для них обоих это так естественно, потом Альма уходит наверх в свою комнату, мать поднимает голову от орхидей.

– Я тебе не так интересна, как отец, да? – говорит она ребяческим тоном, и Альма не понимает, это вопрос или обвинение. С тех пор как душевнобольные и доктора перестали толпиться в доме на Карсте, потому что революционный ветер подул в другую сторону и не осталось лишней энергии, чтобы тратить ее на философствования за пивом и пиццей среди роз; с тех пор как революция утратила поддержку творческих людей, мать утратила легкость и стала более обидчивой. А может, все из-за присутствия в доме отца.

Уже лежа в кровати в пижаме, Альма вспоминает о газете, вытаскивает ее из сумки и разворачивает поверх одеяла. Она находит фотографии на странице четыре, репортаж, который репортер вел для нее. «Мы уже два месяца находимся в осаде…» – так начинается статья, записки о жизни солдат, много фотографий и мало текста. Первая наверху слева – кадр на уровне пола, по бокам видны коробки и рюкзаки, куртки и пластиковые бутылки, в центре ручные гранаты и молодые руки, которые роются в боеприпасах; рядом на снимке запечатлены ноги лежащего солдата на кукурузном поле с ружьем на животе, приклад обмотан скотчем; над правым столбцом виднеется скамейка с камуфляжными касками, покрытыми ветками; на фотографии снизу – солдат, заснувший на животе на туристическом коврике рядом с колесами бронемашины; по нижнему краю – полосатый матрас на раскладушке, заваленный походными рюкзаками, формой, и два миномета. Фотографии с войны, и прямо посередине над левой колонкой – снимок с вересковой пустошью: поле и цветы, горизонт у самого верхнего края, трава и маленькие пушистые бутончики. Ей вспоминается стихотворение Рембо про уснувшего солдата, лежащего на траве в зелени, под тихой синевой, среди тростников, где дождем струится свет. Стихотворение, в котором воспевается смерть и обманчивость[44].

Фотографии подписаны Вили Кнежевичем.

Альма никогда не рассматривала вероятность того, что Вили может записаться на фронт в качестве солдата (в армию или в территориальную оборону?), он слишком худой, у него грудь как у птички и щуплые плечи, он непригоден для ношения оружия. То, что он вернулся защищать свои убеждения, – версия настолько далекая от мира, в котором они росли, что она просто об этом не думала. Но солдатские ноги в камуфляжных штанах, лежащие посреди кукурузного поля, с такого ракурса могли быть сфотографированы только тем, кто держит фотоаппарат на груди над автоматом. Значит, Вили… Но на чьей стороне?.. Вероятность того, что он добрался до фронта в качестве фотографа, одолжил у кого-то калашников и лег на траву из любви к хорошему кадру, что там на фронте…

У Альмы снова сводит пальцы на руках, будто кости вот-вот треснут от напряжения: она воспринимала как должное, что Вили все еще здесь, неважно, в доме ли на Карсте или в Белграде, она каждый вечер мысленно с ним говорила, как в детстве с отцом, и, как ребенок, не беспокоилась о том, что тем временем происходило с ним там. Вили ушел, но он вернется, детство научило ее, что побеги не бывают необратимыми, поэтому они ее не пугали. Как она могла не думать об этом? Она воспринимала его отъезд как личную обиду, целыми днями упивалась тем, как скучает по Вили. Но Вили на войне… солдат… сын воюющей страны… пленных там…

Она швыряет газету под кровать. Как можно было все эти недели думать о войне, как о чем-то далеком, воспринимать ее как тему для споров в коридорах редакции, материал для статей, которые писали другие? Кадры в телевизоре показывали в основном осажденное Сараево. Если бы Альму спросили, что для нее значит война, она бы рассказала о старухах в цветастых платочках за стеклом автобусов, она бы говорила о боли и об отчаянии, но не об опасности. Как она умудрилась не думать, что Вили по уши в войне? Она представляла себе, как он фотографирует для какой-нибудь сербской газеты или в коридорах редакции отпускает мрачные шуточки, наконец-то чувствуя себя вольготно в языке, со злостью думала, что он не написал ей ни строчки. Она не боялась за него, не беспокоилась. Ее слух не улавливал свиста гранат и снайперских пуль, окопы и пытки: теперь-то она понимает, что возможность увидеть его снова – это русская рулетка.

Она откидывается на подушку, закрывает глаза, и кадры из теленовостей накладываются на фотографии: мужчины в спортивных костюмах, которых разворачивают на границе, их красный паспорт людей ветра, камуфляж в кукурузном поле, автоматы, гранаты, молодые руки, руки Вили. Она теряет сознание или засыпает.

Так она и лежит между беспамятством и сном. Когда просыпается, уже начинает светать, она встает и ищет блокнот в сумке. Принимается писать. Она начинает с фотографии вересковой пустоши, что-то близкое, реальное и в то же время воображаемое, что-то, что может рассказать. Она не может объяснить, но чувствует, что это правильный ракурс для того, чтобы смотреть на войну: по ту сторону границы сражаются за географию полей и диких гор, крестьянские и горные деревни, стенка на стенку, и все эти тела, лежащие или сидящие на полу и перебирающие гранаты, руки молодых солдат, утомительные засады, – все одинаково с одной и с другой стороны, кроме оружия: у кого-то есть, а у кого-то нет. Она быстро заканчивает заметку, откидывается на спинку стула, скрестив руки за головой. Потом закрывает блокнот и бросается обратно в кровать, на этот раз она спит до утра.

В редакции на следующий день ей обещают опубликовать ее статью о войне в качестве передовицы. Репортер проходит мимо ее стола:

– Можешь меня не благодарить, – и она понимает, что его гордость задета.

Альма видит, как он проходит в политотдел редакции, готовый отправиться обратно, и только в этот момент впервые думает, что он отправляется в город, где может встретить Вили на улице или даже уже встречал за эти месяцы; возможно, он знает гораздо больше, чем говорит. Впервые в своей жизни она боится за кого-то, боится, что с Вили может случиться что-то непоправимое.

«Там уже и так толпа», – говорил ей репортер. Что может быть эффективнее такого приглашения? Альма чувствует, как ноги у нее пританцовывают под столом, она вдруг страшно торопится, не может больше ждать. Ноги двигаются сами по себе, она выскальзывает из комнаты, сбегает сломя голову по лестнице редакции, пересекает широкую площадь, потом переходит канал, садится в машину и несется по виа Коммерчиале вверх, и вскоре уже дома. Мать в Городе душевнобольных ухаживает за розарием, отец раскладывает пасьянс под навесом, он смотрит, как она входит в дом, и словно собирается ей что-то сказать, но слова или мысли теряются.

Альма поднимается в свою комнату, находит походный рюкзак в глубине шкафа, кладет в него трусы и носки, два свитера и джинсы, зубную щетку с пастой, фонарик, перочинный ножик Opinel, подарок отца для прогулок по лесу, забывает щетку для волос и пижаму. На кухне она берет открытую пачку печенья и бутылку минеральной воды из холодильника, немного денег из бумажника отца. Она помнит, что в конверте под обувной коробкой отец держал доллары и немецкие марки, она берет конверт, даже не заглянув внутрь.

Собирается выходить. Но потом возвращается, поднимается в спальню родителей, роется в ящиках, под бельем, под подушкой, среди стопок книг вдоль стен, в сундуке, который служит шкафом. Он не мог исчезнуть. Она находит его в кармане пиджака, висящего сзади на двери, красный паспорт отца, и сует его в рюкзак, счастливый амулет или отмычка – она не знает точно, пригодится ли он ей.

Выбегает в сад, медлит возле отца: уезжать внезапно без объяснений – такое поведение не может считаться возмутительным у нее дома, к тому же с некоторых пор никто больше за нее не беспокоится, однако ей бы хотелось сказать отцу, что она уезжает, что едет туда посмотреть, как обстоят дела, как он ей и предлагал всего несколько месяцев назад; но он, похоже, сосредоточен на пасьянсе, не замечает ее, и она бросает эту затею, залезает в машину и заводит мотор.

Маневрируя, чтобы выехать на дорогу, она видит, как он встает и спускается по ступеням крыльца, словно чтобы сказать ей что-то. Брюки на нем болтаются, он, как всегда, в белой рубашке, ворот которой ему велик, русые волосы стали совсем светлыми, почти белыми, он утратил свой лихой казацкий вид, больше не произносит речи про Восток и Запад, забыл цыганские песни. Он машет Альме вслед, но у нее нет времени, чтобы опустить стекло и помахать в ответ: «До свидания, папа». И она уезжает, как человек, который прыгает с крыши, не раздумывая.

Проще всего было бы пересечь границу прямо по горным дорогам Карста, рулить, даже не заглядывая в зеркало заднего вида, оставляя за собой деревни с красной звездой на площадях и фермы с липицианскими лошадьми[45], столь популярными при австро-венгерском дворе. Но вместо этого ей нужно спуститься в город, вернуться в редакцию, чтобы выхлопотать срочную командировку, утрясти хоть какие-то дела. Поэтому она снова едет через центр. Море какое-то слишком уж огромное, оно словно от тебя чего-то требует в своей необъятной величине, думает она: с реками все проще, они текут себе и текут, как бы сами по себе, и могут разве что увлечь тебя с собой, а море распахивается перед тобой, так что невозможно ухватиться за берега, нужна определенная смелость, чтобы сказать «ок», теперь я уезжаю, и броситься в открытое море.

Альма не знает, хватит ли у нее на это смелости. Это легкомысленное путешествие, она кое-как запомнила те места на карте, которых следует избегать; у нее две канистры бензина на заднем сиденье, одеяло, как у горных мулов, деньги, разделенные на небольшие суммы, запрятанные по разным закуткам машины и по карманам, немного лир в кошельке. Ее несколько раз останавливают, она говорит, что журналистка, хотя надпись Press теперь стала главной мишенью; говорит, что она врач, и показывает свой чемоданчик первой помощи, или девушка, которая едет к своему жениху, или секретарша политика, которого часто упоминал репортер и имя которого Альма чудом запомнила. Военные не доверяют блондинам с голубыми глазами, которые похожи на выходцев из старой Империи, скорее с Рейна, чем с Дуная, но в ее манерах есть что-то энергичное и угловатое, им это кажется близким, а по речи слышно, что она не местная. Они обращаются к ней на своем языке, подходя так близко, что печень, селезенка, поджелудочная железа и все остальные внутренние органы у нее сжимаются от страха, но отвечает на том же языке скупыми словами, скромно потупившись.

Дороги пустынны, можно проехать больше часа и не встретить ни одной машины. Сначала она думает, это оттого, что она движется в направлении, противоположном здравому смыслу, прямо к штаб-квартире черной силы, и к тому же едет по главным дорогам: не хочет терять времени и наивно верит в свою счастливую звезду и заграничный паспорт. Немногочисленный транспорт, который ей встречается, помимо блокпостов на дороге, – это гуманитарная помощь осажденному городу.

Вскоре она понимает, что у такого скудного движения причины скорее материальные, чем политические: все заправки заброшены, и на территории Сербии никто вообще на машинах не ездит. Охваченная паникой, она останавливается у первого же жилого дома, обменивает горсть немецких марок на бутылку бензина, который фермер извлекает из бензобака своего трактора, просит разрешения припарковаться у него во дворе и переночевать в машине, он кивает. Через несколько часов из дома выходит девочка и приглашает Альму в дом, она может поспать на диване, они приготовили одеяло и подушку. Альма угощает ее остатками печенья.

Утром она уезжает в столицу до наступления зари. Фермер уже на ногах, возится со своим трактором, он благословляет ее на прощание.

По дороге солнце мягко карабкается вверх, и темень в лесах рассеивается, давая воображению рисовать грибы и охотников, а не войска и контрабандистов, торгующих оружием и людьми. На этот раз на блокпосту перед въездом в город ее задерживают надолго. Она теряет терпение, возмущается. Военный лет пятидесяти кричит на нее, требуя проявить уважение к Югославской народной армии, и она чуть не начинает размахивать у него перед носом паспортом своего отца, но инстинкт самосохранения подсказывает ей этого не делать: на людей из армии можно положиться, сейчас не стоит бузить.

Белград, наперекор своему имени, не белый, а серый. Она разглядывает его в окно, пока едет мимо Западных ворот города: двух небоскребов из железобетона больше 30 этажей высотой, соединенных наверху мостиком, с чем-то вроде НЛО на крыше. Триумф брутализма, советская атмосфера. У нее нет никакого плана, как найти Вили, зато есть зацепка, и первым делом она решает наведаться в редакцию «Политики».

Хоть и не холодно, но плечи и спина у Альмы покрываются мурашками, осеннее небо над ней мертвенно-бледное, как и улицы, здания, лица людей. И вода в Дунае тоже мертвенно-бледная.

В редакции «Политики» ее встречают двое мужчин в кричащих полосатых галстуках, потом к ним присоединяется третий, который, видимо, пьян уже в десять утра, потом еще один, скорее всего главный редактор, он-то и дает ей адрес. Нет, он не записался добровольцем. Да, он в городе или, по крайней мере, время от времени тут бывает. Могу я еще что-то для вас сделать? Елейная вежливость чиновников при власти. Альма понимает, что он хочет спросить, что она может для них сделать взамен на эту информацию, которая явно представляет для нее большую ценность, и протягивает еще немного немецких марок. Гипотетический главный редактор подмигивает ей и говорит, что такой хорошенькой девушке опасно ходить по улицам одной и, если ей понадобится помощь, пусть обращается к нему. Где она собирается ночевать? Он похож на того мужчину с удостоверением на лацкане пиджака, который сидел рядом с маршалом в тот день на острове, когда у ее отца конфисковали голубой блокнот. Альма улыбается ему, она всегда улыбается влиятельным мужчинам, прежде чем повернуться к ним спиной: так ее учил отец.

Она решает искать адрес пешком: следуя тем скудным инструкциям, которые ей дали, она подходит к слиянию двух больших рек, переходит по мосту под крепостью к новому городу. На некоторых улицах асфальт поломан танками, витрины магазинов мутные, одежда у прохожих запыленная и выцветшая, торопливые шаги среди луж, женщины сражаются с серостью каплей румян на скулах.

Альма заходит в продуктовый, чтобы купить что-то поесть, но на полках только бутылки воды, банки фасоли и несколько кочанов капусты.

После моста через Саву улицы приобретают советскую простоту, шахматная доска с одинаковыми параллелепипедами домов, пронумерованных без какой-либо видимой логики, рядом с 34-м корпусом стоит 3-й, а с 49-м почему-то 60-й, а между корпусами окоченевшие дворики.

Вили вырастает перед ней на длинном бульваре, который тянется на десятки метров вокруг Дворца Федерации. Он идет в ее сторону, и даже издалека она узнаёт его походку, привычку сутулиться и втягивать голову в плечи. Когда он замечает ее, между ними уже всего метров десять: он видит ее, смотрит направо, налево, но вокруг пусто, как в детективном фильме.

– Альма, – говорит он, когда оказывается в нескольких шагах.

На секунду она видит его десятилетним на пороге дома, ниже ее на несколько сантиметров, в футболке «Црвена звезда» и с враждебными глазами. Ее охватывает порыв нежности, она протягивает руку, чтобы коснуться его щеки, но у Вили рефлекс неприрученного животного, и он отшатывается. Они не знают, как поздороваться, и застывают друг перед другом посреди этой мегаломанской архитектуры социалистического прогресса.

Вили пытается что-то сказать, но потом замолкает, пытается Альма, но и у нее слова застревают в горле, ей кажется, что с каждым слогом между ними будет расти трещина. За весь этот долгий путь она даже не подумала, что ему скажет, когда отыщет. Вернее, думала, еще как, всю дорогу, на каждом блокпосте и ночью на диване у фермера: длинная череда упреков, которые тянутся со времен Запретного города. Но теперь, когда она его нашла, ей все равно. Она обнаруживает, что отец прав: прошлое легко воскрешать в памяти, только когда дела идут плохо, но когда настоящее открывает свои возможности, уже не важно, что произошло раньше, нет времени оборачиваться назад, рискуя потерять то, что мы чудом нашли. Так что они делают шаг навстречу друг другу и дают телам перескочить общепринятые условности. Это все так неожиданно.

– У тебя майка наоборот, – говорит Вили.

Альма смотрит на него непонимающе. Вили протягивает руку к ней, касается выреза, открывающего ключицы, и двумя пальцами выдергивает ярлычок.

Он улыбается, она хочет сказать, что утром одевалась в темноте… Но вместо этого говорит:

– Мы рядом с твоим домом?

– Я туда иду, в дом моих родителей.

Альма смотрит на него, чтобы понять, дозволено ли ей идти к ним, но Вили качает головой:

– Отец умер до того, как я приехал, – выпаливает он, потом глубоко вздыхает. – За несколько дней.

Она сжимает его руку, но тут же отпускает.

– А мать – два месяца назад, – добавляет он и спешит двинуться в путь, чтобы она не пыталась его утешить. – Пошли.

Альма знает, что он больше всего боится, чтобы ему сочувствовали, как несчастному ребенку, они оба считают, что в настоящем горе предпочтительнее достойная сдержанность. Она прибавляет шаг, чтобы не отставать, их тела – это единственное, на что можно положиться. Вили, замечает она, одет в гражданскую одежду.

Это всего несколько сотен метров, небольшое расстояние, однако его достаточно, чтобы близость между ними восстановилась, они чувствуют, как она стремительно бежит по венам, как жидкость, которая обнаружила брешь. Квартира на одиннадцатом этаже жилого комплекса, блок № 12. Вили останавливается у подъезда, поворачивается к Альме, которая его догнала.

– Как же долго тебя не было, – говорит он, и чернота его глаз словно поглотила весь свет вокруг.

– Я тебя сразу нашла.

– Разумеется.

Они поднимаются пешком, потому что в доме нет электричества, а значит, лифты не работают, темная лестница и их прерывистое дыхание. Вили открывает дверь квартиры, в глаза бьет слабый свет из окон, свечение грязной воды. Он сразу опускает на несколько сантиметров жалюзи на стеклянной двери, которая выходит на цементный балкон. И тут же возвращается к ней, как будто давно уже все бесповоротно решил. Целует ее, не сходя с места, не спрашивая разрешения и закрыв глаза. Настоящий поцелуй, располагающий к себе. Альма пытается что-то сказать, но он прикусывает ей язык. Словно приклеившись к ее губам, он подталкивает ее назад, к коридору, туда, где висит зеркало без рамы. Снимает с нее майку, и мгновение они смотрят друг на друга в зеркало, потом каждый снимает свою одежду, разглядывая тело другого: ноги, пальцы, бедра, кости таза и потом сразу рот. Это ты. В зеркале голое тело Вили за ее телом, он кладет ей подбородок на плечо, у нее гусиная кожа. Потом у них секс, медленный, иногда с улыбками, никто из двоих не прячется, и, когда становится слишком болезненно, она закрывает глаза и чувствует, как тело Вили излучает такое близкое тепло, она обвивается вокруг него, его руки, упирающиеся в матрас, дрожат. Они замирают в преддверии, за секунду до, только чтобы посмотреть друг на друга. А потом расслабляются, излияние, и она сжимает его голову, пока не остается ничего, кроме их сбивчивого дыхания. Они обнимаются крепко, разлепляются, смотрят друг на друга.

– Как ты?

– Я хорошо.

Когда они просыпаются часа через два, уже далеко за полдень. Они стыдливо одеваются. Он смотрит на нее, как она на краю кровати поворачивается к нему спиной и собирает волосы на затылке, блондинистый хвост. Она здесь.

– Хочешь кофе?

Она идет за ним в гостиную, садится в угол дивана, куда падает больше света. Он приносит ей тонкую керамическую чашку. Садится рядом, носки у него непарные.

– Я видела твои фотографии в «Политике».

– Тебе понравились? – спрашивает он, усмехаясь, чтобы скрыть желание узнать, что она об этом думает.

– Да, они…

– Они?

Альма подыскивает слово:

– Неожиданные, да, вот, неожиданные. И красивые.

– Неожиданные?

– Да, знаешь…

– А чего ты ожидала? – Теперь он выпрямляет спину, садится чуть подальше и смотрит на нее внимательнее с другого угла дивана: как будто время – это цепочка отдельных непроницаемых блоков, они выходят из одного блока и заходят в другой, где нет и следа от того, что было прежде.

– Почему ты сотрудничаешь с этой газетой?

– Я и забыл, как ты любишь поучать других.

Вили встает с дивана, пересекает комнату и опирается на кухонные шкафчики, облицованные красным пластиком.

– Тебя не нужно учить, ты и сам прекрасно знаешь, на чьей стороне «Политика».

– Ах да, и на чьей же?

– Блин, Вили, почему с тобой никогда нельзя поговорить нормально?

– Ты проделала долгий путь, чтобы сказать мне это.

Альма внезапно чувствует, как в ней поднимается усталость от дороги и от перемены места. Город совсем не такой, как в рассказах ее отца, нет больше приятных закутков с музыкой и домашней граппой, элегантных женщин и мелких животных, которые бродят по дворам. Есть только бетонные жилые комплексы без электричества и с низкими потолками, на крючки тут подвешивают не ветчину, а портупеи для ружей.

– Ты был на фронте?

– Нет, я сделал фотомонтаж на болотах тут рядом.

– Вили, хватит!

Ей хотелось крикнуть, но в голосе непролитые слезы. Проклятые слезы подступили к горлу, от усталости и от того, что с Вили всегда все сложно, но теперь он смотрит на нее, как на крушение самолета в Непале, так что она отгоняет слезы, с ним нет смысла плакать. За окном серое ничто Нови-Београда. Она чувствует в пальцах ног болезненную ностальгию по светлому паркету в доме дедушки, где можно было ходить босиком и ступни оставались розовыми и чистыми, по теплому свету ламп с абажуром на комодах в стиле бидермайер, об этом она думает на одиннадцатом этаже параллелепипеда, будто построенного из конструктора «Лего», в котором отразилась вся огромность и одиночество югославской мечты, ее убогость.

– Я хотела узнать, как ты, все ли у тебя хорошо.

– Да, у меня все хорошо. Насколько может быть хорошо в такие времена, – говорит Вили более мягко.

– Ну, по крайней мере тут вы не в осаде.

– А где осада?

– Вили, прошу тебя.

– Я серьезно, ответь мне.

– Вили, уже много месяцев…

– И ты приехала сюда специально, чтобы рассказывать мне ваши западные глупости?

– Западные?

Она повысила голос, теперь они оба кричат.

– Вы все любите тыкать пальцем и ни черта не знаете, что происходит с нашим народом. С одной стороны – хорошие, а с другой – плохие, и вы всегда с хорошими, так ведь?

– С нашим народом? Вили, у тебя нет ничего общего с людьми вроде Радича, или Аркана, или этого ничтожного бюрократа, который стоит у власти. Ты не имеешь ничего общего с этими людьми.

Он снова подсаживается к ней, наклоняется, пока они не оказываются лицом к лицу, его глаза, затопленные темнотой. На шее, поверх футболки, у него висит цепочка с образком святого Спиридона:

– А вот и нет, Альма, имею, еще как. Это мой народ. И c хорошим миром твоего отца и моего отца и всей этой их хренью.

Он встает и смотрит на нее сверху вниз:

– Ты можешь побыть тут несколько дней, если нужно, но потом уезжай, война не место для женщин.

В ту ночь, в постели, с поднятыми жалюзи, потому что снаружи все равно только тьма, густая синь, такая непривычная для города, без единого фонаря или света фар:

– Тебе обязательно нужно было приезжать сюда? – спрашивает он ее, повернувшись на бок к ней спиной.

– А тебе?

– Я часть этого города.

Альма удивляется, как можно произносить подобные фразы с такой легкостью.

– Из-за твоих родителей?

– Нет, они были не из Белграда. Они переехали, когда я родился.

Тишина. Альма чувствует, как ноги Вили ищут ее ноги под одеялом.

– Моя мать с побережья; когда я был маленьким, она мне рассказывала, как прекрасно жить на море, после школы нырять и загорать с одноклассниками. Я никогда не мог понять эту ее ностальгию, потому что тут тоже можно купаться в Саве, когда вздумается, но для нее это было совсем не то… Наверное, ты можешь понять эту разницу. А отец родом из Воеводины, знаешь, где это? В общем, у северной границы. Так что они с твоим отцом были знакомы еще мальчишками.

Вили знает о ее отце гораздо больше, чем она.

– Белград нравился моим родителям, им нравилась идея жить в этом новом районе города, который стал символом того, во что они верили: bratstvo i jedinstvo. Братство и единство. Целый район, построенный трудовыми бригадами югославской молодежи. Они им гордились.

Раньше он никогда ей не рассказывал о своих родителях.

– Жаль, что ты не успел увидеться отцом.

– Он оставил мне письмо, – говорит Вили так тихо, что Альме приходится закрыть глаза, чтобы его услышать. – Не то чтобы прямо оставил, а спрятал среди своих книг, оно лежало там между Милошем, Гавелом и Мараи. Я нашел его в день похорон матери случайно, искал стихотворение, чтобы прочесть на кладбище, потому что был уверен: я не смогу произнести настоящую речь своими словами, даже с подготовкой. Я рылся в книгах моего отца и нашел конверт: там было написано мое имя.

Она пытается посчитать в уме, сколько лет Вили с родителями провел врозь. Двенадцать, а может, и больше. Когда Альмин отец привез его в дом на Карсте, Тито все еще правил Югославией со своего острова. Интересно, было ли это письмо написано для мальчика, которого они знали, или для воображаемого взрослого.

– Он даже придумал название, очень для него характерно. «Письмо побежденного победителю». И знаешь, что он в этом письме написал? Чтобы я позаботился о его книгах, мол, он всю жизнь потратил на то, чтобы собрать библиотеку, и это единственное наследство, которое он хочет мне оставить, он надеется, что этого хватит. Конец.

– И больше ничего?

– Издевательство, – говорит он, обращаясь во тьму.

– Наверное, книги были для него самым ценным в жизни, и он хотел тебе это сказать.

У Вили вырывается злой смешок, откуда-то из горла, а не из сердца:

– Знаешь, почему он завещал мне книги? Потому что думал, они сделают меня лучше. Я для него был никем, он хотел просветить меня, сформировать, сделать таким же, как он сам. Образованным интеллектуалом, диссидентом. Уж не знаю, что ему рассказывал про меня твой отец, они всегда поддерживали связь.

Альма хочет сказать, что ее отец тут ни при чем, но перемирие между ними пока слишком хрупкое.

– И этот тон, притворно смиренный: «от побежденного победителю». Знаешь, что это значит?

Она знает.

– Он всегда считал себя жертвой. Жертвой власти. В этом они все, жалеть себя, изображать жертв; а сами показывают пальцем, обвиняют. Все они одинаковы! Почему никто никогда не говорит о жестокости жертв? Они оправданы навечно. А почему? Потому что они интеллектуалы? Потому что они написали книги и читают лекции в университете, это делает их лучше других? То же самое с этим городом, который тебя так волнует, все беспокоятся и сочиняют истории об осаде. Это город поэтов, говорят они, хвастаются этим. К черту город поэтов. А мы? Мы единственные, кому есть дело до Югославии.

Альме приходится делать усилие, чтобы уследить за его мыслью, уловить нить, которая связывает отца Вили и его письмо с этой войной. Связывает в узел, который и есть Вили и его мучительная потребность принадлежать к кому-то, к какому-то месту, к дому. Скажите мне, кто я! На каком языке я должен говорить? Дайте мне место раз и навсегда, пока я не сошел с ума. («То, что быть сумасшедшим легко, – это миф людей, которые пышут здоровьем», – как сказал ей однажды врач, который делал революцию в психиатрии.) Она чувствует, как рука Вили дрожит в ее руке, и сжимает сильнее его ладонь, не знает, что сказать; она может только дать словам парить над ними в темноте, чтобы попробовать потом рассмотреть их получше и понять. Но не сейчас, не когда Вили так близко.

– Как ты здесь живешь?

Он поворачивает голову на подушке и смотрит на нее:

– Продаю сигареты, меняю марки.

Недели в блоке № 12 пролетают одна за другой и превращаются в месяцы, зимний снегопад перетекает в безликую весну. Дни Альмы похожи друг на друга. Она часами бродит по улицам с раскуроченным асфальтом, среди ветхих старинных зданий и новых нелегальных построек, под мостами над Савой с граффити, изображающими флаг федерации и красную звезду, с надписью «ты мой король» кроваво-красной краской – слова, произнесенные одной из жен кровопийцы Аркана, когда она согласилась выйти за него замуж. Иногда Альма садится в трамвай и слушает, как водитель комментирует пропаганду, санкции, погоду, смотрит, как деревенские женщины пересчитывают яйца и луковицы в полиэтиленовых пакетах.

Как-то раз она купила у одной девушки на рынке шерстяной шарф, расплатившись долларами, они подружились, оказалось, что та учится на медицинском факультете, живет в общежитии, родители живут на границе с Румынией, в деревне, где мало работы, и она старается перебиваться сама и не просить у них денег. Она приглашает Альму на студенческие собрания, они все там оппозиционеры.

– Кого ты привела к нам? – спрашивает в первый раз молодой человек постарше, который сторожит дверь центральной аудитории, и удивляется, когда Альма отвечает ему на его языке.

– Я думал, ты иностранка.

– Я не местная.

– Ты полячка?

– Да, – врет Альма машинально, потому что все в городе врут, врут новости по телевизору и печать, врут обменные пункты и люди на светофорах, которые продают сигареты, врет Вили, который не говорит, куда идет, когда его не бывает дома по несколько дней, врут студенты, которые боятся стукачей.

Однажды в парке Калемегдан, который окружает крепость, старик в пальто без пуговиц, с редкими волосами и черными с золотым зубами набросился на нее и воззвал голосом актера:

– Ты знаешь, что надо было сделать, чтобы отомстить за то, через что мы прошли?

Альма отпрянула, застигнутая врасплох.

– Надо было похоронить их заживо, – говорит он, приближая к ней лицо, от его дыхания разит дохлыми мышами. – Надо было сжечь их на костре, перерезать горло, расчленить детей на глазах у родителей. Но наш народ такого не творит, даже с животными.

И уходит в развевающемся пальто, как кружащийся дервиш.

Раз в две-три недели, когда дают электричество хотя бы на несколько часов, а порой и на целых полдня, Альма звонит домой. И в одном из таких разговоров, в какой-то случайный день изнурительной белградской зимы, ее отец, на расстоянии нескольких сотен километров от нее, рассказывает, что сказал человек на крыше перед тем, как спрыгнуть вниз.

– Он сказал: «Перестань подсылать ко мне убийц».

Она не понимает.

– Понимаешь, zlato, это одна из фраз, которые написал я. Я написал ее в записке, адресованной могущественному человеку, самому опасному, советскому отцу народов. Записку от лица маршала. Все из его круга знали эту фразу, и в какой-то момент это стало нашим выражением. Что-то вроде заклинания.

– Что это значит? Почему он так сказал?

– Потому что он знал, что я там, внизу.

– Это была шутка?

– Нет.

– Я не понимаю.

– Он сказал еще одну вещь. «Единственное, чего не надо делать, – это молчать». Он сказал именно так: «Единственное, чего не надо делать, – это молчать». Эту фразу тоже написал я. Она очень понравилась Тито, и он повторял ее каждый раз, когда не знал, как продолжить разговор. В какой-то момент нам даже показалось, что он насмехается над нами.

– Этот человек не мог знать, что ты был там, внизу.

– Он спрыгнул с крыши здания перед моим кабинетом.

Отец говорил такие вещи, которые оставались между ними, как крошки хлеба на тропинке, которая вела неизвестно куда. Когда Альма говорит с ним, у нее такое ощущение, что она подносит к глазам калейдоскоп, в который уже смотрела сотни раз: все фрагменты в нем знакомые, но каждый раз складываются по-новому, достаточно малейшего движения, чтобы порядок нарушился, а вместе с ним и понимание блестящего и переливчатого образа ее отца. Почва уходит у нее из-под ног.

Она больше не знает, чему верить. Вся эта болтовня об острове и красном паспорте, россказни о мире, свободном от границ, где цыгане пели на свадьбах наследников Австро-Венгерской империи и юноши и девушки строили дороги, которые соединяли все республики, и путешествовали с севера на юг, с востока на запад и наоборот, и язык у них был один, поэтический.

Она обнаружила, что мир из рассказов ее отца не существует, по крайней мере не здесь, в городе, который был столицей социалистической республики, когда она была едина. Соседи по дому из блока № 12, а также из таких же блоков № 45 или № 33 паникуют, не могут дышать, мужчины и женщины, запертые внутри страны, из которой нельзя уехать, потому что они никому не нужны. Преступники. Приговор не для политиков, а для всего народа.

И именно сейчас, когда ей так нужен отец, он рассказывает ей грустные истории из другой эпохи, добавляет уныния к цинковому небу, которое накрывает город.

Порой ей кажется, что он не понимает, откуда она ему звонит, в любом случае он не хочет об этом говорить, так что они и не говорят. Ей бы хотелось повернуть время вспять: чтобы отец был таким, каким она его помнит, когда тот поет песню под баян или ведет машину вдоль Истрийского побережья в сторону острова. Ты знаешь обо мне больше всех, говорил он ей. Но ей неизвестно, в чем заключалась его работа после смерти маршала, неизвестны причины, заставлявшие его опрометью возвращаться домой и через несколько дней уезжать снова, она не знает, откуда взялся этот страх, который заставлял его вставать очень рано утром, чтобы избежать прощаний. Конечно, ты все знаешь, zlato, достаточно смотреть себе под ноги. И она не понимала, шутит ли он или говорит всерьез.

По ночам она слышит, как танки ползут по объездной дороге за блоком № 12, как пересекают Дунай лодки, груженные сигаретами и бензином из Румынии, которые потом перепродадут на улицах по космическим ценам. Вили в постели рядом с ней не спит. Комната пропитана вездесущим запахом цветной капусты, которую они едят тушеной или в виде супа, потому что в магазинах ничего больше нет. Иногда вечером они идут в бар выпить пива.

Альма начала писать статьи для своей газеты, это не репортажи или геополитический анализ, скорее письма с фронта, куда никто не приезжает, поскольку новостям нужна доза трагедии и героизма, особенно если они исходят из мест, которые все с трудом могут найти на географической карте, деревень и регионов с непроизносимыми названиями, но трагедия и героизм есть только в осажденном городе, а не там, где военные преступники. Так что Альма пишет письма, чтобы расставить точки над i. Рассказывает о вечерах в студенческом общежитии, где молодежь готовит транспаранты и марши протеста перед дворцами правительства, рассказывает про разобщенный город, где линия различия проходит через манеру одеваться и музыку, парни в джинсах Diesel и футболках, заправленных за пояс, против тех, кто одет как хиппи, рок-н-ролл против турбо-фолка, с одной стороны – радио B92, а с другой – певица Цеца, жена Аркана, командира «Тигров», самых жестоких среди ополченцев.

Спустя несколько недель одна ежедневная национальная газета замечает ее материалы, и так она попадает в мир настоящих журналистов. Репортер спешит передать ей, что она должна его благодарить. Теперь она зарабатывает больше, но непонятно, что делать с деньгами в городе, где инфляция скачет каждый день. Появились банкноты в пятьдесят миллионов динаров, бледного цвета, с профилем известного физика, на них можно купить бутылку минералки, но не ужин, на Рождество их можно повесить на елку в качестве украшения. По средам и пятницам, в дни выплаты жалованья, нелегальные обменные пункты осаждаются с самого утра теми, кто пытается обменять банкноты до того, как вечером инфляция обесценит весь скромный заработок. Кто-то посчитал, что по крайней мере четыре часа в день тратится на поиски пропитания в столице, которая командует войной. Люди бедствуют, но многие находят смысл в том, чтобы жертвовать собой, виноват во всем Запад.

Вили выходит из дома по утрам с фотоаппаратом, иногда не возвращается по несколько дней. Альма покупает «Политику», но больше ни разу не видела там его фотографий, может быть, просто пропустила. Они не говорят друг с другом о своей работе, но однажды все равно умудряются поссориться.

Она спросила его, почему бы ему не попробовать продать несколько своих снимков иностранным изданиям (она понятия не имела, что он фотографирует), и он ей ответил, что не собирается развлекать Запад трупами и разрушенными деревнями, конечно, он не для того рискует жизнью, чтобы люди, которые на завтрак пьют капучино с бриошью, узнали, что такое война. Она почувствовала, что это камень в ее огород, поскольку ей казалось важным, чтобы люди узнали.

– Пусть лучше выучат, как произносятся названия наших городов, – саркастически рассмеялся Вили. – О войне, мне кажется, они все уже и так знают.

Она возразила, что это не так, никто не рассказывает о жизни в Белграде – чтобы оправдать себя или убедить его побольше бывать в городе, рядом с ней.

– Ты не живешь в этой стране, ты тут только по ошибке.

Она швырнула в него книгу, которую читала, и промахнулась, книга угодила в кухонный буфет и, раскрытая, распласталась по полу, а он неожиданно сжал Альму в объятиях.

Как-то утром с пепельным небом Вили просит ее сходить с ним на кладбище. По дороге она покупает букетик васильков у старушки. Они взбираются, запыхавшись, на холм Гардош в габсбургской части города, которая, говорят, была мостиком между Востоком и Западом, но Альма видит только более низкие и бедные дома. Стоит апрель, на траве среди каменных надгробий снег сражается со слякотью. Альма изучает надписи на могильных плитах, она идет в нескольких шагах позади Вили, чтобы он мог побыть в одиночестве, которое ей кажется подходящим этому месту, но тот необычайно разговорчив.

– Представляешь, я ничего не помню с похорон отца. Только как страшно мерзли ноги, – говорит Вили, когда они подходят к камню с именами его родителей и годами жизни, обычная надгробная плита, как все остальные. – У меня прохудился ботинок, и вода просачивалась через дырку в подметке. Носок насквозь промок. Там были люди, которых я не знал, они помнили меня и говорили со мной, но я не слушал, я думал только о том, как замерзает нога в ботинке и как хлюпает на каждом шагу подметка. Мать иногда хваталась за мой локоть, вцеплялась пальцами в свитер и кожу. Я старался не наступать в лужи, но земля была такая мокрая, что влага все равно просачивалась в ботинок, и пальцы покрывались ледяной коркой. Я ощущал гравий под подошвой и думал, что пальцы у меня вот-вот отвалятся.

Альма смотрит на ноги Вили, теперь он носит армейские ботинки, поношенные, но крепкие. Она вспоминает фразу своего отца о том, что надо смотреть под ноги, у нее тоже башмаки вечно просят каши.

Ей хочется расспросить Вили о его отце, что он помнит о нем, рассказывал ли ему отец что-нибудь о детстве в Воеводине, о чем они разговаривали с ее отцом, когда он приходил в гости в их дом до того, как они приняли решение отправить Вили за границу. Но это слишком личные вопросы, у нее получается задавать их только чужим. Разговаривать с Вили о прошлом почти так же страшно, как взять в руки гранату, которая может взорваться в любой момент от одного лишь прикосновения.

По дороге обратно они продолжают болтать о погоде и ценах, которые меняются каждые несколько часов, об автобусах, которые ходят еще реже, чем на прошлой неделе, о любимых блюдах. Альма хочет пойти поискать, не найдется ли в каком-нибудь магазине растительное масло, а то цветная капуста на редкость безвкусная пища.

– Ты иди, а мне надо зайти домой взять вещи, я уезжаю. Вернусь через несколько дней, – говорит Вили, останавливаясь неподалеку от отеля «Югославия».

– Я пойду домой с тобой, все равно масло не найти.

– Я не сразу домой.

Альма ждет, что Вили что-нибудь добавит, но он ничего не объясняет.

– Тебе надо идти туда? – Она кивает на здание слева от них, длинный бетонный улей с прямыми углами, бывшая самая крупная гостиница на Балканах, которая принимала диктаторов и боевиков, кинозвезд и политиков, а сейчас, говорят, в казино на первом этаже играют уголовники с голым торсом и девочки в бикини, а курок пистолета тут нажимается с упоротой легкостью, разбивая вдребезги хрустальные люстры.

– Ты идешь туда, внутрь? – настаивает она. Альма предпочитает не называть некоторые места, даже если они торчат прямо посреди улицы.

Вили смотрит на нее враждебно, как в десять лет:

– Тебя это не касается.

Он поворачивается к ней спиной и идет в сторону номенклатурного отеля, где, как всем известно, собираются военизированные группировки.

Тогда Альма делает неожиданный ход: она догоняет его и хватает за руку, заставляя остановиться. Но когда Вили поворачивается, она понимает, что ошиблась: ничего в нем не напоминает человека, которым он был всего несколько минут назад, ее друга, любовника, ее брата. Юношу в дырявых ботинках, замерзающего на похоронах своего отца, которого он не видел пятнадцать лет.

– Da se to nisi više usudila. Никогда больше так не делай, – приказывает он ей. – Возвращайся домой, здесь ты никому не нужна.

– Вили, скажи мне, что ты делаешь!

Но он уже в шаге от двери, и Альма знает, что в некоторые гостиницы лучше не пытаться заходить.

Фотографии были вложены в обложки от пластинок, которые никто не слушает, так как проигрывателя нет. Альма натыкается на них случайно, доставая с полки альбом рок-группы, которую слушают ребята в студенческом общежитии. Фотографии выскальзывают из обертки и рассыпаются по линолеуму на полу.

Площадки, бараки, казармы за забором из колючей проволоки, мужчины, стоящие в ряд, без кителей, в трусах и шинелях. Фотографии черно-белые, немного засвеченные, как будто чтобы точно хватило света. Десятки кадров. Альма садится на пол и поднимает некоторые снимки. Конвой с надписью «ООН», перед ним три женщины со связанными проволокой руками, огромное помещение, там много мужчин с руками за головой, гора обуви, горящий дом, горящий сарай, горящая машина, ряд женщин у стены, некоторые с платками на голове, как носят в деревнях крестьянки или у мусульман, как те беженки в автобусе, которые ехали через границу; стены комнаты в крови, маленькая яма, огромная яма, яма с телами, лицо девушки, которую держат за волосы.

Фотографии выпадают у нее из рук. Она встает на ноги, пятится к стене. Это все кадры Вили. Он их спрятал, чтобы она не увидела, думает она. Она зажимает рот руками, но у нее не получается ни закричать, ни заплакать. Она чувствует, как сердце бешено колотится и кровь приливает к горлу, шум собственной крови в ушах. Она-то думала, что знает все, а не знает ничего.

Она сползает на пол, прислонившись спиной к стене, ее вдруг одолевает страшная слабость, она не в силах встать, даже чтобы налить стакан воды. Ей кажется, что она уже никогда не сможет пошевелиться. Фотографии рассеяны по полу, некоторые еще остались внутри конверта для пластинок. Кто-то стоял по ту сторону объектива, кто-то шел вдоль вереницы женщин, чтобы найти нужный кадр, кто-то выглядывал в высокие окна из комнаты, куда согнали толпу мужчин, кто-то наверняка запачкал подметки армейских ботинок в крови на полу. Кто-то, с кем она занимается любовью каждую ночь, чтобы отогнать страх, что она впуталась куда-то не туда. Насколько близко он подошел к лицу той девушки, которую грубо и с наслаждением таскали за волосы?

Свет в комнате тусклый, на улице ни души. Альма доползает до дивана, к телефону, сжимает телефонную трубку двумя руками и заклинает, чтобы сегодня линия соединилась. У нее дрожат пальцы, приходится набирать несколько раз, пока ей не удается набрать правильный номер, телефон дедушкиного дома.

– Альма, это ты? – Его бархатный голос. Голос человека солидного, откормленного дичью, томившейся часами в вине на медленном огне, человека, который спит на глаженых простынях, который живет в доме, где белье хранится в шкафах, переложенное мешочками с лавандой. Голос ее детства, ставший еще мягче с возрастом.

Альма плачет навзрыд. Она плачет, не в силах произнести ни слова, плачет, как плакала в детстве, от отчаяния и беспомощности, плачет, и все. Плачет, пока от рыданий не перехватывает дыхание, тем временем темнота окружает ее и становится еще страшнее. Ее дед на том конце провода окликает ее ласково, как в детстве:

– Schatzi, schatzi, не плачь, ничего страшного, все можно исправить…

– Хорошей порцией куриного бульона, – смеется она сквозь слезы, подхватывая эту их давнюю излюбленную фразочку. Она плачет и смеется: в квартире, пропахшей вареной цветной капустой. И дед тоже смеется, довольный, что смог отвлечь ее от слез. Он продолжает дальше называть разные блюда с чудотворным эффектом, как иногда говорят с малышами, когда хотят, чтобы они шли в горку. Венский шницель, хорошо прожаренный на сливочном масле, кайзершмаррн[46], посыпанный сахарной пудрой и политый брусничным вареньем, отборная крупная картошка, запеченная в углях в камине, фрикадельки, политые растопленным маслом, брецели, обернутые ветчиной, кусочек торта «Захер» со взбитыми сливками. Теплый голос деда проникает ей под кожу, перенося ее назад в тот мир, который все-таки ей принадлежал и который она забыла, увлеченная историями своего отца. Какой же красивый и уютный, какой прочный был этот мир белок и курток из валяной шерсти. Долю секунды Альма мечтает, чтобы дед заказал машину, которая приедет и заберет ее отсюда, как избалованная маленькая девочка, которая оказалась не приспособлена к школьному походу. Но ей-богу, она уже так давно ко всему приспособилась, с тех пор как они переехали в дом на Карсте со ржавыми качелями и хронической нехваткой мебели.

– Schatzi, ты не хочешь рассказать, почему ты плачешь? – спрашивает дед, когда и смех, и плач немного успокоились и ее дыхание в трубке становится не таким судорожным.

Альма не знает, что ответить.

– Дедушка, я ничего не понимаю тут. Я не понимаю, что говорят люди, не понимаю, на кого могу положиться, не понимаю, что они думают. Я ничего не понимаю в этой войне… – говорит она и чувствует, как ком поднимается к горлу, будто плотину распирает перед новым наплывом слез. – Дедушка, я не понимаю…

– Погоди, погоди, – перебивает он. – Неправда, что ты не понимаешь, ты пишешь прекрасные статьи. Они отличаются от того, что пишут все остальные, они вообще про другое.

Значит, дедушка читает ее репортажи отсюда? Единственный из семьи, это очень неожиданно.

– Но, дедушка, я ничего не знаю! Я не понимаю, почему все это происходит, не понимаю людей, они со мной не разговаривают. Со мной говорят только студенты, но, если дела обстоят так, как говорят они, если действительно во всем виноваты политики, этот партийный черногорец, почему они не протестуют? Как может быть, что миллионы мужчин покорно берут в руки миномет, или ружье, или нож и идут убивать своих друзей, двоюродных братьев, одноклассников… потому что им так велел какой-то политик? Почему они не сопротивляются? Горстка военных им приказывает осадить город, убивать детей, расстреливать соседей, и они их выстраивают вдоль стенки? Дедушка, я… я видела… их ставят к стене и расстреливают, даже женщин, их раздевают, заключают под стражу…

– Schatzi, schatzi, остановись… Послушай меня, – говорит он ей спокойно, голосом, которым объяснял ей новости из Die Zeit, когда ей было семь. – Просто ты влезла в самую сложную для понимания часть. Но не надо беспокоиться. Ты в безопасности, там, где ты, войны нет. Выйди из дома, сходи в библиотеку, почитай, лучше книги, чем газеты, попробуй понять, откуда взялись эти люди…

– Но я должна писать о том, что происходит сейчас!

– Нет, schatzi, ты должна понять людей, понять, кто они, откуда, как оказались внутри этого ада, иначе ты тоже поверишь в истории, созданные кем-то другим, – говорит дед, и Альма думает, уж не имеет ли он в виду ее отца, своего зятя без прошлого, который изобретает Историю. – У нас тут читают массу чепухи, ты даже представить себе не можешь! Возьми паузу, не торопись.

– Но я должна рассказывать, что происходит!

– Помни, что политики, которые заварили эту кашу, делали именно так, они заглянули в прошлое и реконструировали его так, как им было нужно. Тот, кто контролирует прошлое, может контролировать и настоящее.

– Дедушка, но что же случится завтра? И потом?

– О, об этом не стоит тревожиться, – говорит он, и потом его голос на секунду исчезает.

– Дедушка? – Она слышит его тяжелое дыхание.

– Случится то, что случается веками. Мужчины, которые выживут, закроются дома, чтобы их не узнали, женщины останутся без работы, уголовники и чужестранцы сколотят состояние, возрастет уровень домашнего насилия, количество суицидов, разводов, дети так и будут писаться в кровать. А потом они задумаются: как мы можем жить рядом с теми, кто убил моего мужа, брата, сына?

Альма слушает, как ее дед наводит порядок в реальности: его слова, спокойный голос действуют как транквилизатор в эти времена и в этом городе, где все на нервах.

– Дедушка, что я тут делаю? – спрашивает она его, чувствуя, как слезы снова подступают к горлу. Нет никого, кто приложил бы ладонь к ее лбу, принес стакан воды, приготовил бы для нее что-то вкусное.

– Продолжай делать то, что делаешь. Пиши о том, что понимаешь, дай людям историю.

– Папа говорит, что все беды от Истории. Что все одержимы Историей, дедушка, костями поверженного государя, реликвиями… И войны начинают из-за этого.

– Schatzi, не верь в такие вещи. Они ведут войну, потому что годами им не разрешали вспоминать своих покойников, годами велась война с памятью, а если расти без корней, достаточно дуновения ветерка, чтобы качнуть тебя в нужную сторону. Кто угодно может взять твою память, и манипулировать ею, и заставить тебя поверить во что хочет.

– Ты считаешь, что я тоже без корней?

Дед задумывается.

– Нет, не думаю, ты не без корней, ты просто должна найти свое место, где пустить корни.

Альма не уверена, что пустить корни – это хорошая идея и что она подходит для нее: ей передалась от отца аллергия к пусканию корней, он настроил ее против риторики, которая осуждает кочевой образ жизни, научил ее, что движение лучше стабильности, но теперь она не может не прислушиваться и к словами деда, ей нужно уцепиться за его авторитетную уверенность.

– Schatzi, послушай, а теперь скажи мне одну вещь, – снова говорит он, и Альме кажется, что волны его голоса воплощаются в лице ее деда, в спокойных глазах и чуть скривившихся в ироничной улыбке губах, в его животе, выступающем под тирольской курткой, в его больших руках, как у альпийского егеря, которые сжимают ее, чтобы обхватить целиком. – Зачем ты приехала? Почему именно туда?

Впервые этот вопрос материализуется отдельно от нее. Она всегда говорила себе, что из-за Вили, но это поспешный ответ, в суете отъезда. Она смотрит на свои ботинки у входной двери, готовые уйти прочь, и чувствует, как ее губы сквозь слезы растягиваются в непроизвольной улыбке:

– Потому что я сумасшедшая, дедушка. Total verrückt! – говорит она и смеется. И слышит, как на том конце провода ее габсбургский дедушка, страж порядка и хорошего вкуса, тоже хохочет. И пусть это не самый откровенный ответ, пусть Альма знает, что приехала сюда из-за Вили, а еще из-за таких слов, как Воеводино, и из-за старых цыганских песен, сейчас не время говорить об этом вслух.

Они смеются вместе, старик в своем красивом доме на холме Сан-Вито и его единственная наследница в квартире блока № 12, в столице четников, пока тьма опускается на дикую Адриатику, на Дунай и Саву, пока по теленовостям рассказывают, что в Женеве ожидается конференция мира, и радио B92 говорит о новых столкновениях, пока коты возвращаются домой со своих вылазок в переулках старого города и у детей мерзнут ноги из-за луж на бульваре Николы Теслы, пока удобство и тепло озаряют вечер в домах на холме Сан-Вито и белградское небо пересекает молния, падающая звезда или далекий взрыв.

Она плохо помнит последние дни в Белграде до того, как нарушилось равновесие между ней и Вили, поддерживаемое взаимным желанием верить в лучшую версию другого, а значит, и самих себя, или, может, только желанием их тел.

По ночам они ходили в бары, где поднимались большие кружки пива за жизнь, за смерть, за кровь нации. Альма задавалась вопросом, откуда эти деньги, на которые Вили покупает ей выпить. Она никогда не брала его с собой на подпольные сборища университетских студентов: сначала ей было неловко, а потом она сочла, что привести Вили туда, где ведутся запрещенные разговоры, может быть для них опасно, в конце концов он один из тех, кто ходит в отель «Югославия».

Пространство между ними в эти дни сжималось все сильнее, пока не осталось только небо, на которое они могли свободно смотреть вместе. В отличие от соседей по дому, от студентов, от женщин на рынке, Альма не испытывает никаких ограничений. Она может уехать когда угодно, все-таки у нее есть иностранный паспорт и она может убраться отсюда в любой момент, но все равно чувствует, что ей не хватает свободы. Это умалчивание даже в мыслях – с тех пор, как Альма обнаружила фотографии, которые Вили прятал, она старается не смотреть ему в глаза.

Потом война набирает обороты.

Это заметно, хотя настоящие столкновения происходят далеко от города и новости доходят до них порядком обработанные, но кварталы начинают наполняться беженцами с гор, где идут бои, те ищут защиты у родины, во имя которой мужья, братья и отцы готовятся быть убитыми или убивать, пытать соседей по дому или женщин, прежде всего женщин, с особой жестокостью, если это жена одноклассника или друга. Приезжают старики, женщины и дети, слишком юные, чтобы идти воевать, приезжают из Краины, а также из Санджака. Приезжие сильно отличаются от столичных жителей: не говорят по-английски, не читают, никогда не были в театре и не ездили на трамвае, им никогда не были доступны городские удобства, так что они не испытывают сожалений от их отсутствия. У них есть только одно желание: объединиться с большой страной, к которой они принадлежат по праву крови, по крайней мере так им объясняли политики на митингах по случаю религиозных праздников и по телевизору.

Но в столице вновь прибывших принимают не так, как те себе вообразили. Белградцы защищают свой урбанизм, отстаивают свои привилегии, и так назревает конфликт между исконными жителями и пришлыми. Между городом и племенем. Горожане на улице обходят таких беженцев стороной, даже студенты в университете говорят о них с досадой: новоприбывшие получают пособия, им отдается приоритет в очереди на выделение жилья. Так начинается война между сербами и другими сербами, в то время как за пределами города идет война всех против всех, а между заклятыми врагами заключаются выгодные сделки.

Бывают дни, когда непостижимость событий отчетливо материализуется, и Альма это видит. Улицы начинают заполнять вернувшиеся с войны: с ампутированными ногами, оторванными гранатой руками, бесноватыми или вытаращенными глазами, исполненными ужаса; они вздрагивают от скрипа тормозов в трамвае или грохота выпавшего из рук ящика; под покровом ночи приезжают фургоны с солдатами, которых никто не должен видеть. Достаточно на них взглянуть – и становится слишком очевидно, что они готовы пустить себе пулю в лоб после всего того, что видели или делали. Они бы так и поступили, если бы у них не отобрали оружие перед тем, как выслать их за город, в комнатушки деревенских домов их родителей, где можно укрыться за занавесками в цветочек и завесой стыда.

На Врачарском рынке прислушиваются к особенностям речи, пытаясь придержать то немногое, что еще есть, для городских; в университетской столовой ребята садятся подальше от беженцев и шепотом изливают на них всю ненависть, которая достается тем от всего мира.

Альма растерянно бродит по улицам, не в силах чувствовать себя ни хорошо, ни плохо, улицы нового квартала названы в честь социалистических советских героев, а большой торговый центр, который громоздится как огромный черный паук среди габсбургских особняков, пустует, как настоящий советский универмаг, пока не рухнула вся система.

Иногда Альма берет книгу и идет почитать на берегу Дуная, смотрит на лебедей, которые плывут по течению, на собак, которые бегут вдоль набережной, война на время становится далеким вымыслом, еще слишком холодно, чтобы заходить в воду, – она мечтает сесть на паром и оказаться в Румынии. Иногда ходит на тайные собрания, которые кажутся ей такими же, как накануне, как месяц назад, слушает радио B92, пытается собраться с мыслями.

Бывают редкие моменты, когда ей кажется, что быть не на той стороне в истории полезно: она пишет свои статьи, звонит по телефону, делится информацией, слушает выступления на мероприятиях. Но большую часть времени она одна в квартире блока № 12, точно такой же, как остальные в этом доме и других блоках, в комнате, где вещи и обстановка не принадлежат никому из живых: у них с Вили есть только своя одежда, аккуратно убранная в шкаф.

Когда Вили нет дома, Альма роется в карманах куртки, забытой на стуле, перебирает страницы книги, которую он читал, копается среди моющих средств в ванной: она ищет улики или следы, которые помогут ей узнать, куда отправляется Вили, когда пропадает на несколько дней, в какие машины садится, в каких гостиницах спит, где оказываются пленки, которые он вынимает из фотоаппарата.

По утрам она пытается отыскать на рынке яйца, мечтает разжиться хоть половинкой бутылочки оливкового масла, но гиперинфляция разоряет даже черные рынки, из-за санкций теряются иммунитет, дети, дар речи.

Однажды девушка, у которой она когда-то купила шарф – ее зовут Вера и она на два года моложе Альмы, – предлагает ей сходить выпить пива, она хочет ее кое с кем познакомить. Они договариваются тем же вечером встретиться в баре на набережной Дуная. Вера представляет ей Миро, это ее друг, а может, жених, Альма не совсем понимает. Он режиссер и, узнав, что она из страны кинофестиваля, настоял, чтобы Вера их познакомила.

– Ой, да я ничего не понимаю в кино, никого не знаю… – говорит Альма, опасаясь, что тот рассчитывает на ее поддержку, чтобы она замолвила словечко и какой-нибудь его фильм вышел на экраны, но он только смеется и качает головой.

– Нет-нет, я просто хотел поговорить с кем-то из свободного мира. – Он щелкает языком. – Ты, наверное, уже заметила, что здесь нечем дышать.

Им приносят пиво, они чокаются за жизнь, за ночь. Расслабляются, устроившись на барных стульях.

– Ты не хочешь попробовать уехать? – спрашивает его Альма. Наверное, как творческая личность он мог бы получить приглашение от какого-нибудь университета.

– Но я только приехал!

Так Альма узнаёт, что он родом из осажденного города, спасся бегством оттуда несколько месяцев назад и теперь живет с Верой в общежитии. Миро подшучивает над ней, слишком уж она, дескать, беспокоится о будущем:

– Вера прячет от меня банки фасоли! Фасоль, подумаешь, какая драгоценность!

Вера шутливо тычет его кулаком в бок, он ее целует.

– Она думает, мы умрем с голоду и эта война никогда не закончится! Но я ей говорю, что здесь роскошная жизнь, можно есть лук со своего подоконника и даже картошку, если ты хороший садовод. Там, откуда я приехал, могли разве что сбросить с парашютом баночки американского кошачьего корма. Просроченные!

Все трое смеются. Сколько времени Альма не слышала шуток? Правила хорошего тона в городе требуют депрессивного облачения, но Миро, похоже, на это плевать. Он воодушевлен политикой, его восхваления местного национализма настолько преувеличены, что Альма с ним не спорит, ясно, что его интересует только, как выручить побольше денег за свои фильмы. Этот мелочный цинизм делает его симпатичным, хотя у него манеры человека, который слишком долго прозябал в тени, а теперь мечтает выйти на большой экран.

– Ты сейчас над чем-то работаешь? – спрашивает она.

– Конечно, сейчас самое подходящее время для фильмов про зомби. Достаточно высунуть нос из дома – и готово.

– Миро!

– Знаю, знаю, c моим злым языком мне крышка, – смеется он, допивая пиво и заказывая новую кружку.

Альма рассказывает о последнем фильме, который она смотрела перед отъездом, когда пыталась отвлечь своего отца от мрачных мыслей и шахмат. Вера спрашивает ее, была ли она когда-нибудь в Каннах, ей хотелось бы туда поехать, когда эта война закончится. Так или иначе разговор все время возвращается к войне. Миро рассказывает о своем путешествии на машине, которая довезла его сюда, проходя через блокпосты на Дрине. Альма понимает, за его хулиганскими манерами скрывается чья-то влиятельная поддержка: с другой стороны, все режимы всегда покровительствовали творческим людям.

– Я никогда раньше не видел эту долину, тебе надо на нее посмотреть, – говорит он, становясь серьезным. – Было так жарко, хоть рыбу жарь, когда мы там проезжали, и я в жизни не видел такой зеленой и спокойной реки. Казалось, что вокруг абсолютный мир и покой. Мы остановились там, чтобы размять ноги, хоть это и не лучшее место для привала.

– Почему?

– Там куча народа, такой бардак.

Вера кивает:

– Там живет моя тетя, в тех краях. Она сказала…

– На блокпосте нас пропустили спокойно, – перебивает ее Миро. – Они нам сказали, что уже все почистили. Понимаете, что это значит, нет? Что они уже всех убили и бросили в Дрину.

Ясно и просто, если бы вдруг они на минуту забыли, в каком чертовом аду находятся. Альма замечает, что Вера уткнулась в стакан с пивом и не поднимает глаз. Скорее всего, она уже жалеет, что позвала ее в бар, что Альма слушает их слишком откровенные разговоры.

– Дрина – потрясающее место, – продолжает задумчиво Миро. – Поэтому ее веками выбирали в качестве декораций для резни. Вот и сейчас тоже, там даже были фотографы, которые запечатлели головорезов Аркана.

Альма не понимает Миро, на чьей он стороне? Но это неважно, из всего их разговора ее зацепила только одна деталь: туда приезжают фотографы.

Они допивают пиво, уже поздно, и все спешат попрощаться. Миро целует Альму в щеку, Вера смотрит на нее серьезно, и Альма считывает ее просьбу: никому не говори ни слова об этом вечере, они обнимаются. Ночь темная, безликая и безмолвная.

– Я хочу поехать навестить тетю, – говорит ей Вера, когда они встречаются на рынке через несколько дней. Она и не подозревает, что Альма, с тех пор как услышала рассказ Миро, только и делает, что ищет какие-нибудь зацепки. – Я хочу услышать от нее, что там происходит. Миро рассказывает кучу небылиц, как будто постоянно пишет сценарии фильмов.

– Ты не думаешь, что это опасно?

– Я хотела предложить тебе поехать со мной. Ты когда-нибудь видела Дрину?

– Хорошо, я поеду.

Альма не привыкла колебаться.

– Мы останемся на нашей стороне, главное – не пересекать границу.

– А если нас задержат?

– Не задержат.

– Почему ты так уверена?

– Мы скажем, что мы врачи. На фронте всегда нужны врачи.

– Когда ты хочешь поехать? – Альма вспоминает, что Вили уже несколько дней не показывается, и она понятия не имеет, когда тот вернется.

– Как можно скорее.

Они договариваются на завтрашнее утро. Поедут на Вериной машине с сербскими номерами, на бензине, который Альма припрятала дома в шкафу.

Дорога занимает не больше двух часов, они почти все время молчат, по радио передают какой-то турбо-фолк, и после нескольких попыток найти приличную станцию они его выключают. Единственное, что им попадается на пути, – это лимузин, который на всех парах несется к столице и не обращает на них никакого внимания.

Они паркуются во дворе Вериной тети; едва завидев, как они выходят из машины, та бросается им навстречу и обнимает, будто они обе ее дочки, она растрогана, как все женщины, которым хорошо знаком тяжелый труд и горе, – глаза блестят, – и тут же приглашает их в дом. Ей лет пятьдесят, руки и лицо красные от работы на воздухе, но одета с городским вкусом, юбка до колен, белая рубашка и ярко-зеленый шерстяной джемпер, рукава закатаны до локтей. Она была замужем за директором Биелинского лицея, они жили по ту сторону границы, потом началась война, и муж заставил ее вернуться в Сербию, в семейный дом. Его убили в марте, в той резне уничтожили пятьсот мусульман: за вознаграждение, два миллиона марок.

– Заходите, я угощу вас лимонадом.

Они входят в дом, там одно помещение, кухня и стол с четырьмя стульями, раскладной диван в углу с бельем и одеялами и невысокий книжный шкаф. Вера с тетей обмениваются сведениями о родственниках, живых и мертвых, о ситуации в столице.

– Тебе надо уезжать.

– Это не так просто, тетя.

– Ты еще говоришь по-немецки?

– Да, но в посольстве очереди, и мало кому дают визу, только с третьей или четвертой попытки.

– Ты пробовала?

– Нет, я хочу остаться.

Тетя не пытается ее переубедить, слишком хорошо знает, как бывает в таких случаях. Они с мужем так же упорствовали.

– Ты уже видела Дрину? – с гордостью спрашивает она у Альмы.

Она качает головой, не признается, что отец рассказывал ей истории из славянского эпоса. Сейчас говорят, что четники использовали в своей пропаганде роман, удостоенный Нобелевской премии[47], даже не читая его.

Они решают сразу отправиться туда: день, похоже, спокойный, Верина тетя знает места, где можно подойти к реке, не сильно рискуя.

Они идут по грунтовой дороге за деревенской площадью, среди зарослей, но почти сразу открывается вид на реку.

Альма не ожидала, что река такая широкая, вода грязно-желтая у берега и цвета нефти на глубине. Вот она, западная граница.

– Вообще-то она изумрудная, – говорит Верина тетя. – Именно цвет делает Дрину легендарной, но теперь вода вязкая. Если дети хотят искупаться в ней, матери советуют прочесть молитву перед тем, как нырять, за всех мертвых, сброшенных в реку.

Они слышат выстрелы артиллерии с другого берега, Альма спрашивает, безопасно ли тут.

– Они уже отвели душу вчера. Мы видели десяток тел, плавающих на поверхности, но, возможно, их было больше, там и женщины, связанные вместе проволокой… Говорят, их зарезали, а потом бросили с моста дальше к северу.

– Кто? – спрашивает Вера.

– «Тигры Аркана», всегда обвиняют их, но они не единственные. И их поддерживает наша армия.

– И наш президент, – добавляет Вера.

Они спускаются еще на несколько метров, чтобы подойти поближе к воде.

– Помнишь, когда ты была маленькая, мы приходили сюда с твоими родителями на пикник?

– И дядя играл на гуслях.

– Да, ему так нравилось играть и петь, не представляешь, как я злилась, когда он пел рано утром, когда все окна нараспашку, и мне было стыдно перед соседями.

– Напротив вас жили родители Асима, да?

Тетя хватает ее за руку:

– Они все погибли. Его отец в первые дни войны, потом они вернулись и убили Асима и его мать.

Вера кивает, сжимает ее руку.

– И братика его тоже убили, и соседского сына, который в тот день у них играл. Он был сербом, но они были вне себя и убивали без разбора.

Они смотрят на Дрину, которая течет так плавно; воцарилась тишина, каждая погружается в свои мысли.

– Там лодка, – говорит Альма, показывая на маленькую моторку, которая плывет вверх по течению вдоль берега. Вера с тетей подаются вперед. Когда лодка поравнялась с ними, человек у руля кивает им, они отвечают тем же: на носу лодки два мокрых тела, сложенных одно на другое, синие покойники, которых река выплевывает на следующий день, и через день, день за днем, целые месяцы и годы войны, во веки веков.

– Им обрубают пальцы, чтобы украсть обручальные кольца, – говорит Верина тетя.

По ту сторону Дрины снова звучат выстрелы, они решают вернуться в деревню.

На обратном пути они слышат шорох и пугаются, но это всего лишь собака. Вера предлагает зайти пообедать в деревенский кабак, если он еще существует, она говорит это из вежливости, все равно ни у кого из них нет аппетита.

– Да, он существует и даже процветает, – говорит тетя. – Но туда ходят военные. Мы держимся оттуда подальше.

Они едят дома суп из кабачков с огорода. Тревожный обед, они стараются не заглядывать вперед, сосредоточиться на практических вопросах. Давать волю мыслям рискованно. Когда они садятся в машину, Верина тетя протягивает обеим по салфетке с вышитым цветочком, в которые завернуты чахлые помидоры: настоящий деликатес.

Вера заводит мотор, машет рукой, и в этот момент, когда они только выезжают со двора и сворачивают на главную деревенскую улицу, Альма видит его. Вили выходит из кабака в конце улицы, с группкой мужчин в камуфляже, на боку у него болтается фотоаппарат.

– Поворачивай!

Но слишком поздно, Вера не может дать задний ход, солдаты останавливаются, смеются, они пьяны, винтовки через плечо. Один из них, с толстой бычьей шеей, оценивающе присвистнул, тот, что постарше, машет рукой: требует остановить машину. Вера и Альма задерживают дыхание.

– Что делают две красивые девушки в этих краях?

– Мы приехали навестить мою тетю, ей нездоровится. Она врач, – выпаливает Вера на одном дыхании.

Солдат наклоняется посмотреть капот и номер машины.

– Наши девушки, из столицы, – говорит он галантно. – Выходите, мы угостим вас пивом.

– Нам пора возвращаться, – пытается отговориться Вера, но голос дрожит, она сама удивляется, что боец вообще выслушивает ее возражения.

– Всего одну кружечку, чтобы немного ободрить бедных бойцов, а? Потом мы отпустим вас домой, не хотим же мы, чтобы вы тут шлялись по ночам. Ночи в этих краях бывают очень опасными.

Теперь его голос твердый, абсолютно трезвый. Он отдает приказы.

Они выходят из машины. Вили стоит между дверью в кабак и солдатами в камуфляже, они не могут не встретиться. Он старается не смотреть на Альму. Они заходят все вместе в кабак. Галдя, садятся за столик у окна, им приносят пиво. Официантка шутит, она знает, что они пялятся на ее грудь, и хочет, чтобы они были веселыми, может даже, ей жаль этих парней, которые завтра погибнут на Дрине или будут убивать, пока не придет их черед; он всегда приходит для бешеных псов из ополчения.

Тост за кровь воинов. Вера и Альма поднимают стаканы и осторожно окунают губы в пену. Вили занял место на другом конце стола, делает вид, что копается в фотоаппарате. Но не может же он крутить кольца и менять объективы все время, пока им придется просидеть за этим столом. Солдат с бычьей шеей рассказывает, как он держал на прицеле своего одноклассника из начальной школы и заставил его поплясать, прежде чем прикончить; другой уточняет, что сначала они трахнули его жену за домом. Тот, кто, видимо, у них командир, поворачивается к Альме:

– Что ты об этом думаешь?

– Герои.

Она не в силах сдержаться. Альма уверена, что тот понял ее сарказм, он менее пьян, чем остальные, но по какой-то причине смотрит на это сквозь пальцы.

Уровень тестостерона за столом развязывает им языки, и они соревнуются за медаль по зверствам. Альму тошнит – наверное, тяжело жить, когда ты должен быть сыном нации, воинственным, кровожадным, неутомимым насильником, презирающим женщин… Все для того, чтобы показать чистоту их собственной крови. Она встречается взглядом с Вили и знает, что он хочет ей дать понять: да, это мир, который осаждает театры, библиотеки и рестораны, девушек в мини-юбках и кинотеатры, и пусть тебе они могут показаться мужланами из деревни, с их народными песнями и жаренным на вертеле мясом, эта орда варваров выигрывает. Ты не слышишь их варварский крик? Эти гордые кровью превращают свое неприемлемое гомосексуальное влечение в жестокость. Примирись с этим, Альма, тебе этого не понять.

Вера опытнее, чем Альма. Переждав какое-то время, она с непринужденным видом выскальзывает из-за стола и незаметно тащит подругу за собой. Они уже на ногах, Вера улыбается командиру.

– Уже уходите? – возмущается солдат, который рассказывал об изнасилованиях. – Вы не можете так просто взять и уйти.

Но командир встал на ноги:

– Пусть возвращаются домой, вы же не хотите подвергать опасности наших женщин? Но сначала давайте сделаем общую фотографию.

У Веры и Альмы кровь стынет в жилах, но им удается скрыть это лучше, чем Вили. Командир обнимает их за талии, ополченцы встают вокруг.

– Ну! Фотограф?

У Вили камера выскальзывает из рук, но эта досадная оплошность заставляет его встряхнуться. Он кивает главарю и встает перед группой, чтобы сделать самый дурацкий в мире кадр. Альма знает: сфокусировавшись на ней с той стороны объектива, он ее ненавидит. Зачем ты сюда приехала? Его подчеркнуто размеренные жесты говорят сами за себя. Она тоже его ненавидит. Ты сын интеллектуалов, хочется ей выкрикнуть, ты вырос в моем городе, и для нас эта риторика крови давно мертва, ты же не сын пастухов из Краины, Господи Боже! Фотоаппарат щелкает раз, другой.

Потом группка ополченцев распадается в пьяной неразберихе и Вера утаскивает Альму в безопасное место.

Вили возвращается домой только через два дня. Альма впервые в жизни принимает снотворное, которое дала ей девочка из университета. Она не может заснуть в этой луже ненависти. Временами она боится, что Вили вообще не вернется, часами сидит у телефона, но никто не звонит.

Он приезжает в четыре часа дня, когда улицы готовятся к очередному вечеру тревоги и тишины, кто-то пытается поймать радио B92, чтобы услышать честные новости. Вили заходит в дом, он весь черный. Глаза, одежда, сама атмосфера, что его окружает: как дыра, которая вбирает в себя и предметы, и свет. Не говоря ни слова, он запирается в ванной, и вода течет очень долго. Вода холодная, потому что не хватает напора. Альма ждет его в гостиной и даже не пытается делать вид, что читает. Он возвращается в комнату, на нем чистая футболка, тренировочные штаны, волосы мокрые. Красивый, невольно отмечает Альма. Он наливает воды в чашку, нацеживает две ложечки меда. Стоит, прислонившись к кухонному шкафчику, уткнувшись в чашку.

– Я видела фотографии, – слышит Альма свой голос. – Фотографии, которые ты хотел от меня спрятать.

Она не уверена, что поступает правильно.

Но это немыслимые времена, и беды не избежать.

– Я их от тебя не прятал, – говорит он спокойно.

– Конечно прятал, так ты мог поддерживать версию о бедных сербах. И говорить, что я наивная и верю западным россказням.

– Ты ничего не знаешь.

– Я знаю, что означают эти фотографии. То, что ты делаешь.

– Ты ничего не знаешь.

– Господи, Вили. Я видела тебя вместе с этими! – кричит она. – Ты их всего лишь фотографируешь? Или составляешь им компанию, когда они насилуют женщин и убивают их мужей?

Молчание Вили абсолютное, неприступная стена.

– Блин, Вили, я тебя видела… – Слезы застилают глаза.

Он поднимает взгляд от чашки. Не предвидел, что все так обернется, и она не может представить, как вид ее плачущей, такой беззащитной пробуждает в нем детскую боль: остаться одному и плакать в городе, где никто не может тебя понять. Господи Боже, Альма, зачем ты приехала сюда?

Он молчит, ставит чашку на стол. Идет к ней, и на секунду кажется, что он сейчас подхватит ее под мышки и вышвырнет в окно. Но вместо этого он останавливается возле двери, надевает армейские ботинки, тщательно завязывает шнурки. Берет ключи от дома.

– Я пойду прогуляюсь, а ты уходи прежде, чем я вернусь.

Альма слишком подавлена и печальна, чтобы промолвить хоть слово, способное его удержать, протянуть руку, чтобы их тела нашли выход. И даже будь у нее силы, она бы подавила этот порыв. Вили уже снаружи, на темной лестнице.

Потом следует череда непоправимых действий, сделанных без раздумий. Дверца открывается и снова захлопывается, склянка с дезинфицирующим средством падает на пол, библиотечная книга, которую никогда не вернут, шерстяные вещи набиваются в рюкзак поверх белья, теперь застегнуть молнию. Она не берет с собой ничего из жизни прошлых месяцев, уходит с тем, с чем пришла, – то, что должно было умереть, чтобы душа превратилась в камень.

Она бросает последний взгляд на дом, вечереет, гостиная погружается в сумрак, становясь сентиментальной открыткой. Ключи лежат на столе, лишая возможности передумать. За секунду до того, как становится слишком поздно, возвращается к книжной полке, берет пластинки – те, у которых брюхо набито фотографиями, – и сует в рюкзак между трусами и майками. Она убеждена, что спасает что-то важное, доказательство, кто такой Вили. Еще и часа не прошло, как она уже мчит к венгерской границе, молясь покровителю цыган, чтобы ее не остановили.

Наследство

(Пасхальное воскресенье)

На самом деле она почти ничего не знала о Вили. Например, она никогда не знала, что в четверг или в пятницу вечером, пока она ужинала с Лучо в пиццерии за префектурой или лежала под ним в комнатке с трофеями за дзюдо, думая о словах, которые репортер шептал ей на ухо, когда они трахались стоя, опираясь на скалы Валь-Розандры, – в общем, пока Альма теряла время, Вили поджидал «Дуэтто» цвета металлик ее бабушки на перекрестке у обелиска.

Они встретились однажды вечером за игорным столом казино по ту сторону границы: он со своей удачей и необычайной способностью оной воспользоваться, она, синьора неопределенного возраста с волосами, как у скандинавской волшебницы, длинными и серебристыми, одетая как дива fin de siècle[48] и знакомая с крупье, поскольку приходила сюда и раньше, чтобы насладиться зрелищем: наблюдать прихоти азарта, погони за чем-то прекрасным, что было утеряно. Потом она шла в бар и заказывала сухой мартини.

Многие добирались сюда из города ради такого приключения, считая это не столько времяпрепровождением, сколько обязательством и мечтой и, разумеется, игрой, самым солидным из головокружительных развлечений: в основном мужчины, которые выходили поздно вечером из редакций и офисов, из своих домов, где хнычут детишки и жены снуют в тапочках, закрывая ставни и расстилая кровати на ночь. Они выезжали за границу и в этих особых местах забывали про семью и работу.

Вили ни с кем не заводил дружбу, не курил и не уходил в уединенные комнаты. Он высчитывал, наблюдал за руками крупье, ставил на «улицы» или «линии», был дерзким и этим притягивал удачу. Он играл два-три часа, не обливаясь потом и не показывая, когда набрал достаточно. Он не обращал внимания на других игроков. Выигрывал. Альмина бабушка заметила его, потому что он одевался во все черное и был намного моложе остальных; в отличие от мужчин, которые приставали к зеленому столу нарочно для того, чтобы их убаюкало пагубной бессознательностью азарта, чтобы плыть по течению, он тренировал контроль над страстью.

Она спросила у бармена, кто он.

– Кто? Мальчик? – лукаво подмигнул он. – Иностранец.

Это означало, что он не из тех, кто приезжал из города, и не из приграничной зоны, и его происхождение не удавалось определить. Так что она просто кивнула ему, поднимая бокал, когда Вили отошел от рулетки, и он подхватил на лету.

– Ты везунчик, – заметила она.

– Я умею ухаживать за фортуной, – ответил он. И бармен обернулся посмотреть на Вили, это были первые слова, которые он от него слышал.

– Что тебя тут привлекает?

Вили сел на барный табурет и спокойно огляделся по сторонам. Ковролин в красный цветочек, черные кожаные диваны, зеркальные стекла в колоннах:

– Хороший вкус?

Бабушка рассмеялась так, что звякнули браслеты на руках, и он приободрился:

– Наверное, еще название.

– Сапфир… Ты прав, звучит экзотично.

– Звучит как бордель Уолта Диснея.

Она посмотрела на него повнимательнее и бросила:

– Ты из тех, кому нравится этот жанр?

Она была известна в своем кругу тем, что могла смутить всех гостей за ужином или спровоцировать обмениваться весьма фривольными шутками, остальным приходилось соответствовать; провоцировать она любила, и только ее муж мог обогнать ее в остроумии и игре словами, поэтому ей никогда с ним не бывало скучно.

– Не особенно; когда я не играю, то предпочитаю сидеть в баре и заказывать мартини, – лукаво ответил он.

И она заказала еще два. Она спросила его, что у него за акцент и где он учится.

– Я не такой юный, чтобы учиться в школе.

– Я не про школу. Что ты изучаешь вообще, что тебе нравится?

Он задумался.

– Я занимаюсь фотографией.

Он перестал строить из себя блестящего мужчину – видимо, это работа или занятие, которое он действительно ценит. Она задала ему несколько вопросов, и он рассказал, как учится использовать свет, она говорила ему о Беренго Гардине[49] и Альфреде Эйзенштадте[50], а он упомянул Нахтвея[51] и Сальгадо[52], чтобы показать, что он не дилетант.

В ту ночь она подвезла его на «Дуэтто», который знали все в городе. Поняв, где он живет, а значит, и кто он такой, она высадила его в начале улицы. И договорилась встретиться с ним на следующей неделе на перекрестке. Альма, ее единственная внучка, ничего не узнает.

Эти вечера в казино далеко не единственное, чего Альма не знала о Вили. Она не знала, к примеру, что он мог быть веселым и легким, сидя за стойкой в борделе, куда Альмина бабушка приводила его выпить на посошок вечерами по ту сторону границы. Маленькие убежища, прячущиеся среди каменных деревенских домов вдоль шоссе на Вену: деревянные ворота, и лесенки, и огоньки от синего до ядовито-розового. Бабушка любила эти места, они успокаивали ей нервы. Она поняла, что Вили вроде нее: может посещать самые элегантные гостиные, но потом ему обязательно нужно заглянуть на самое дно. Они сидели за стойкой бара перед небольшой круглой сценой с шестом для стриптиза, которая в основном пустовала, девочки сидели на диванчиках в полутьме, освежали губную помаду, проверяли в зеркальце на пудреницах, хорошо ли выглядят, иногда одна из них поднималась на сцену, просила включить музыку и танцевала одна, потом возвращалась на место. Вили и Альмина бабушка попивали коктейли с мартини и расслаблялись в этом царстве, где никто ни у кого ничего не спрашивал и можно было быть кем угодно. Когда девочки подходили к бару выпить тоник в ожидании клиентов, Вили смотрел на них с любопытством, они обменивались парой слов по поводу цен на алкоголь и музыки, удивлялись, что он понимает их язык, из какой бы далекой восточной провинции они ни были родом. Когда клиентов не было, Вили и Альмина бабушка доплачивали хозяину и выбирали музыку, смотрели, как девочки танцуют, и почти не разговаривали. После первых раз Вили стал брать с собой фотоаппарат, держал его в руке, которая свешивалась с табуретки, как протез, который не бросается в глаза, и, если ему казалось, что достигнута нужная степень доверия, фотографировал, а в следующий раз дарил фотографии девочкам. Клиенты приходили поздно, небольшими группками, они были тут завсегдатаями, посылали воздушный поцелуй пожилой хозяйке, кивали девочкам, поднимались наверх. Ни вопросов, ни ответов, цена известна, расстегивались штаны и падали на пол мини-юбки, притворяться незачем, они серьезные люди.

Бабушка любила рассказывать мужу об этих вечерах в «Фараоне» или в «Либерти», пусть он даже никогда бы и не переступил порог такого заведения. Она не упоминала о Вили, слишком уж близко к той части семьи, к Альме и ее отцу. На ее вкус, тем не хватало изящества и светской беспечности, необходимых для того, чтобы ходить по борделям.

И Альма никогда даже не подозревала, что такие достоинства есть у Вили. Годами она верила, что между ними близость людей, деливших туалет, грязные тарелки и сырые полотенца, лингвистические сложности за ужином, не говоря уж о матрасе в Запретном городе, но белградские месяцы научили ее, что он может прятать много секретов в шкафу.

Так что Альма не очень удивилась, увидев Вили в теленовостях, уже спустя много времени после своего возвращения. Сбежав из Белграда, Альма пересекла свой город, нигде не останавливаясь. Она не нуждалась в утешении, не искала, кому бы рассказать о том, что случилось; когда-то для этого отец вполне сгодился бы; не стал бы фиксироваться на чувствах, а сумел бы разложить по полочкам все детали, объясняя ей, как устроена власть и войны и как выживать и с тем, и с другим, делая свою работу. Но ее отец потерял что-то очень важное на этой войне, в самом ее начале, когда еще никто не понимал взаимных обманов: Альма так и не поняла, потерял ли он какого-то конкретного человека или, что казалось ей более вероятным, возможность другой жизни. Но дело в том, что он так никогда и не вернулся из Вуковара.

Она не остановилась в городе, пренебрегла морем и видом с большой площади, рулила до самой столицы. Во время своего пребывания в Белграде благодаря своим статьям она обзавелась некоторыми знакомствами и не сомневалась: там, где что ни день разыгрывался очередной фарс и трагедия власти, ее биография не вызовет любопытства.

Она поселилась в квартирке чуть больше комнаты на виа дельи Авиньонези и некоторое время плыла по течению богемной жизни: проводила дни в постели, читала репортажи польских корреспондентов об Индокитае, смотрела велогонки и музыкальные клипы по телевизору, иногда по вечерам встречалась с людьми, с которыми ее ничего не связывало, и легко было так и оставаться на периферии их жизней.

В тот вечер, когда она увидела Вили в новостях, она находилась в доме с расписанными фресками потолками в окрестностях Пантеона, ужин на террасе, и кто-то оставил включенным телевизор на кухне, поскольку светское общество интересуется новостями: голоса людей из правительственных дворцов, тех, с кем они на короткой ноге. Когда начинаются репортажи из-за границы, приносят подносы с тарталетками, все чокаются! Альма подходит поближе к телевизору, чтобы лучше слышать. Она узнала сербского генерала, имя которого упоминалось в автобусах и в белградской редакции, человека, который вырос в рядах сильнейшей армии Старого континента и который видел, как огромная мощь прежней Югославии развалилась и превратилась в карликовое государство, мечтающее об этнической чистоте. Показывают, как генерал, выпятив челюсть, вступает в город Сребреница: вот он успокаивает население, состоящее из женщин в белых и синих платках, завязанных под подбородком, и мужчин со сморщенными лицами; «приедет тридцать автобусов, и мы отвезем вас в Кладань, оттуда вы попадете на территорию под контролем армии Алии, не поддавайтесь панике, следите за тем, чтобы дети не потерялись, никто вам не сделает ничего плохого».

Следите за тем, чтобы дети не потерялись.

Смонтированные пропагандистские картинки. Вот генерал идет среди солдат – своих, в голубых касках, – рядом с ним мужчина в футболке и темных очках, в руках фотоаппарат. «Все, кто хочет остаться здесь, могут остаться, кто хочет покинуть эту территорию, может покинуть, у нас хватит автобусов на всех». Толпа молодых мужчин, женщин и детей, которые встают на цыпочки, чтобы лучше видеть, изнуренных жарой, страхом, надеждой, отчаявшихся, слушает его. Человек в темных очках поворачивается, чтобы не смотреть на них, и в этот момент Альма его узнаёт. Нет, неправда, она узнала его сразу – его привычку втягивать голову в плечи, – рядом с сербским генералом, который станет известен как «боснийский мясник».

И пусть в этот момент еще не известно о расправах и о плане, который осуществится всего через несколько часов: мужчин отделят от женщин, мальчишек пропустят под веревкой на высоте полутора метров, и матери будут кричать, глядя на своих долговязых сыновей, которых грубо подталкивают туда, куда согнали их отцов. Миловидных девушек схватят и потащат за автобус, и они вернутся онемевшими, и еще не известно, что пресловутый Запад собирается отвернуться, не вмешиваясь ни во что, как будто то, что должно случиться, – в общем и целом необходимая цена, чтобы забыть раз и навсегда обо всех этих балканских неприятностях, ведь есть риск нанести ущерб демократическому сознанию, когда все это еще не известно. Альма видит, как Вили поворачивается спиной к этой площади, запруженной людьми, ничего не знающими о собственной судьбе, и смеется – телекамера не обходит его стороной – среди солдат с сине-красно-белой полоской на рукаве. В этот момент, когда Вили смеется – темные очки, фотоаппарат на боку, не зная, что его снимает камера, – Альма чувствует чью-то руку между лопаток и вздрагивает. Но это всего лишь хозяин дома, он протягивает ей бокал: еще успеешь все это послушать, говорит он, пойдем веселиться, дорогая. Альма сбрасывает его руку со спины, и он обескуражен такой резкостью.

Вечер плавно катится дальше, гости фланируют по террасе со своими сплетнями, будто это легкие бумажные змеи, один другого красивее, они восхищаются ими и обмениваются. Альма не способна отличить конфиденциальную информацию от сплетен и в замешательстве молчит, прячется по углам, идет любоваться закатом в качестве предлога, старается как можно дольше сохранить в голове образ Вили. Она дожидается, когда уходят первые гости, и сразу же покидает это место следом за ними.

В тот же вечер дома, не раздумывая долго, она пишет длинную статью, используя некоторые фотографии Вили и выдавая их за свои. Никакой сенсации, но в этих фотографиях вся суть войны. Материал покупает очень читаемое ежедневное издание, потом переводят со страстью вуайеристов иностранные газеты. Это дешевка, говорят некоторые, и они правы. Ведь она не была ни в комнате с измазанными в крови стенами, ни в поле, где мужчин выстроили в шеренгу по одному, она не говорила с теми, кто стрелял. Да и вряд ли она их поняла бы. Все равно они говорят на разных языках. Она не смогла бы показать на карте адвокатам трибунала, который уже скоро начнет заседать, где находится стена, вдоль которой выстроены женщины. Но она читала и слышала достаточно, чтобы воссоздать историю, представить главных героев, заполнить пропуски. И на самом деле людям нужен хорошо написанный доклад о том, что происходит, а не жесткие голые факты, ведь мы только делаем вид, что они нам важны. К тому же в фотографиях Вили есть двойственная притягательность свидетельства, да еще и не с той стороны. А статьи – это всегда сведение личных счетов.

После этого материала она никогда больше не будет ничего писать о войне, не будет следить за ее окончанием, несправедливым миром, Гаагским трибуналом, осужденными и талантливыми речами виноватых, которые будут смеяться над международным правосудием. Так что Вили окажется прав. И История пойдет своим путем, а она не будет об этом ничего знать.

Вместо этого ее затянет в назойливое жеманство капитолийских ночей, где нет клеветы, незаконного захвата, лжи и предательства, ничего такого, что нельзя исправить дешевым подарком, доставленным ночным таксистом. Она погрузится в это целиком и забудет. Она проспит до вечера, и, когда выйдет из дома, будет все еще лето – и нужно совсем немного, чтобы стряхнуть с себя прошлое, достаточно найти себе развлечение, наслаждаться солнцем на площадях и завести новые привычки, пусть былое тем временем подернется дымкой, а главные герои затеряются в декорациях, которые постепенно выцветают.

Православное Пасхальное воскресенье, невозможно больше оттягивать. Альма выходит на балкон гостиничного номера, ищет знак, небо и море – вся эта чистая безусловная голубизна. Пустое пространство утра, и она вцепляется пальцами в перила, словно это чья-то рука. Она не представляет, ждет ли ее Вили, ей кажется, она всю свою жизнь провела в ожидании кого-то.

Надо бы спуститься к морю, окунуться в купальне Аусония, что неподалеку, такой несовременной со всеми этими деревянными террасами и хлипкими трамплинами: то ли австро-венгерский курорт, то ли любимая купальня фашистов. Спрыгнуть с мостков в огороженное море и плыть под водой, как рыба, руки словно распухшие и мириады пузырьков, течение заходит в залив, и не приходится думать об отходах турецких кораблей, или по крайней мере так говорят. Но она бы предпочла вернуться на Барколу, где море более спортивное и вода прозрачная из-за близости замкового заповедника. Когда плаваешь там, мимо может пронестись баклан, стрела из черного серебра, или углядишь морского конька среди рифов и водорослей, где высокие брызги от прыжков «подковой». С террас Тополини доносится, всегда внезапно, томительный и сладкий окрик, разбивая тишину под водой: «Альма-а-а!» Это Вили или Лучо, нет, это Вили, его детский голос, в то первое залитое солнцем их лето вместе.

Пойти попрыгать в море – город научил ее этому средству от всякой боли и страха. Альма запирает дверь номера, море за ее спиной настойчиво зовет в распахнутое окно, но она спускается и ищет в кармане ключи от машины.

Она едет быстро, хочет отъехать подальше от пристани Берсальери, где сейчас швартуются большие круизные корабли, от которых избавилась Венеция, пересекает канал по мосту Понте-Россо, где череда палаток с аранчини[53], маршмеллоу и ндуя[54], и гвалт разносится до самой паперти Святого Антония Чудотворца: там, в то время, которое страна называла послевоенным, сталкивались лицеисты, студенты, ирредентисты, аполитичные горожане и военная полиция союзников, которую так прославляли в столице, и неважно, что они заходили в церкви с пожарными насосами и разбивали головы прикладами мушкетов с криками son of a bitch, что открывали огонь по людям, высовывающимся из окон, – война в стране кончилась, и, пожалуйста, пусть город сохраняет спокойствие сильных, распоряжались из столицы. Альма знает подробности беспорядков, хотя она еще тогда не родилась, и знает, как кричали fiol d'un can[55] перед кинотеатром для английских официальных лиц, когда вся страна готовилась обогатиться под благосклонным крылом союзников.

Она переезжает мост Понте-Россо и катит к улицам своего детства, виа Чезаре Баттисти, которая идет параллельно платановой аллее, кафе «Сан-Марко», городской сад, куда летом отец водил ее смотреть кино под открытым небом, виа Джулиа с первым торговым центром, и не задумываясь уже поворачивает на виа дель Донателло, там, где улица упирается в Сан-Чилино и можно войти в парк Города душевнобольных.

Она проезжает всего два поворота и паркуется, ей хочется пройтись пешком до театра, до церкви, к столику для собраний под глициниями, виа Эдуардо Вейс, кафе «Земляничная поляна», где ее мать пила кофе и курила, размышляя о том, интересуют ли в ней доктора только розы или что-то другое. Ей хочется вернуть время, вернуть его туда, где дни были чистыми и нетронутыми, ну или почти.

Сегодня в парке не бродят так оживленно душевнобольные, как на ее памяти, испарилась неконтролируемая и неуклюжая веселость, которая ее пугала и заставляла бежать сломя голову по поляне от Инес: та хотела отобрать у нее мяч или оттаскать за уши, или от Ливио, который стаскивал с себя одежду, потому что ему нравилось быть голым, как младенец Иисус.

Когда ей было четыре или пять, мать однажды сказала, что умер Антонио. Альма не знала, кто это, но поняла, что это один из докторов-реформаторов: его заколол ножом пациент, которого он хорошо знал и часто приглашал к себе домой; доктор открыл ему дверь, а сам поднялся наверх принять душ; оставшись один на кухне, этот псих взял большой нож, дождался, когда врач выйдет из ванной, и заколол его ударом в живот. Альма вспомнила, как Антонио мастерил воздушных змеев из папье-маше для сына и как однажды заходил к ним в дом на Карсте. Мать добавила, что такие вещи иногда случаются, несправедливая цена за справедливую борьбу. И тон, каким она это произнесла, не глядя на нее и ища клипсы в шкатулке с драгоценностями, произвел на Альму гораздо большее впечатление, чем сумасшедший и его нож.

Когда появился Вили, Альма перестала ходить в Город душевнобольных.

В то апрельское утро с кристально чистым небом, как положено весной, она собирается зайти в «Земляничную поляну» и заказать черный кофе, чтобы провести еще немного времени в полутьме, среди синих статуэток Марко Кавалло[56], как вдруг слышит, что кто-то окликает ее по имени от здания напротив.

Он стоит в дверях, руки в карманах, смотрит на нее и хитро улыбается. И хотя Альма не видела его с тех пор, как была маленькой девочкой, но сразу узнаёт. Она же знает, это его спасенное царство, а значит, она непременно его тут встретит. Альма спускается по ступенькам кафе и идет ему навстречу, ноги у нее слегка дрожат и сердце замирает, сейчас, должно быть, ему уже лет восемьдесят. Она останавливается в нескольких шагах.

– Франко… – Альма смущается, не знает, что сказать. И тогда он просто обнимает ее, и она радостно отвечает на его объятия. Кусок ее жизни, который идеально встраивается в пазл, как бывает с отложенными желаниями.

– Девочка… – говорит он ей. – Ты осталась девочкой.

Она улыбается и смотрит себе под ноги, она так и не научилась принимать комплименты.

– Сколько тебе лет?

– Пятьдесят три.

– Ты вернулась сюда жить?

– Только на несколько дней.

– Я читал ту твою статью…

– О, это было так давно, – спешит она сказать.

– Тогда все ее читали, представь себе, – настаивает он, но Альма машет рукой, чтобы закрыть эту тему.

С тех пор как Альма уехала в столицу, она не писала ничего о городе, по крайней мере не подписывала своим именем, потом политическая обстановка изменилась, революционные преобразования в Городе душевнобольных вовсю принялись критиковать, безумие снова превратилось в непрезентабельного родственника, за которого становится неловко в приличном обществе, вернулись койки с ремнями и запах мочи в коридорах. И Альма заметила, что где-то в глубине души ей по-прежнему небезразличны некоторые вопросы, хотя почти всем остальным наплевать, и безумие, как оказалось, для нее неразрывно связано с миром детства, с бережно хранимыми в памяти самыми задушевными тайнами.

В столице в те дни ее знакомые с восхищением говорили о книге какого-то психиатра: тот сочинял стихи про искусство связывать людей, прогрессивно рассуждали об «опасностях для себя и для других», и ей захотелось встать из-за стола и выскочить за дверь. Глядя на знакомых в красивом доме в Париоли, на интеллектуалов, которые наполняли бокалы и меняли партнеров, как в сценариях к фильмам, которые они сами снимали про самих себя, она гадала, стоит ли рассказывать им о Городе душевнобольных или ее будут считать еще более странной, пришлой из мира, где сумасшедшие свободно разгуливают по улицам, смешиваясь с нормальными людьми. И она плюнула, вернулась за стол, но влиться в разговор так и не смогла, подлила себе еще вина; и кто-то за столом подумал, что она из тех загадочных женщин, которые мало говорят и потому очень покладистые. В столице всё понимают превратно.

В тот вечер она вернулась домой в расстроенных чувствах и, чтобы обрести душевное равновесие, принялась писать длинную статью, не зная даже, возьмут ли этот материал в какое-либо из изданий, с кем она сотрудничала. Альма собиралась рассказать о Городе душевнобольных помимо фигуры врача, который их всех спас, но закончилось тем, что она рассказала о своем городе тоже, и некоторые решили, что она сводит с кем-то счеты. Многие прочитали эту статью и вспомнили, откуда она родом, а кто-то только узнал об этом и счел интересным. Почему ты не пишешь о том, что происходит в тех краях? Город все еще сейсмограф востока? Несколько дней она не подходила к телефону.

– Попьем кофе, – предлагает ей доктор и c непринужденностью, дозволенной в его возрасте, берет ее за руку. Так они и заходят на террасу «Земляничной поляны».

Их обслуживают максимально внимательно и тактично, они пьют кофе молча, каждый сам по себе. Альма улыбается, а он смотрит ей в глаза и дает время первой начать разговор. Пациенты и молодые аспиранты заходят и выходят, уважительно с ним здороваясь.

– Ты стал таким влиятельным, – поддразнивает она.

– Я не был таким даже тогда, когда от этого могла быть польза.

Какое кокетство! Он улыбается, отдавая себе в этом отчет. Его небесно-голубые глаза смотрят на нее ободряюще и с интересом. Так что Альма в конце концов рассказывает, зачем вернулась: то, что было раньше, нет нужды объяснять. Он понимает: Альма и тот мальчишка, тайно привезенный к ним в дом, так и не нашли своего места в жизни, и ему их жаль.

– Ты давно не разговаривала со своей матерью? – бросает он между делом, но вот на эту тему Альме говорить совсем не хочется. Он сжимает ее руку на столе.

– С тех пор как умер отец. Мне нечего ей сказать, ей ничего не интересно.

– Знаешь, почему мы приняли ее к нам на работу со дня основания?

– Потому что ты хотел разбить розарий?

– Нет, брось, даже душевнобольные могут отлично ухаживать за садом, – говорит он. – Мы привлекли ее к этому делу, потому что твоя мать тот человек, которого интересуют жизни других.

Альма выдергивает руку, немного отодвигается.

– Некоторые вещи она понимала лучше нас, мы были слишком поглощены тем, чтобы реформировать учреждения и защищаться в судах. Мы изучали медицину, годами мечтая облачиться в белый халат, а потом поняли, что халаты ни к чему, и нам вдруг пришлось бороться с искушением обратить это открытие во власть. А твоя мать, наоборот, видела только людей, знала, как важно, чтобы они были веселыми. Иногда она приезжала, сажала кого-нибудь из пациентов в машину и катала по городу, рассказывая, что это Бейрут. Такого рода вещи нам даже в голову не приходили.

В его голосе звучат нотки, похожие на восхищение или нежность; Альма делает вид, что пьет – ее чашка пуста.

– Мы говорили, что нас интересуют больные, а не болезни, мы отлично все устраивали, придавали нужное направление этой…

– Революции.

– Не называй это так. «Революция» звучит как слоган, а на самом деле это было больше похоже на осознание. Когда мы только приехали, то объявили всем, что это потрясающее здание, предмет особой гордости города, вовсе не современное заведение, а гнусное: люди здесь могут целый день просидеть в собственном дерьме. Местные жители на нас обиделись.

– Но потом они перешли на вашу сторону.

– Не все. Некоторые заявляли, кто на рынке, кто в газетах, что нужно избавиться от этих людей, что нужна смертная казнь или какой-нибудь еще способ. И твоя мать ходила по улицам и объясняла прохожим наши доводы. Это ей пришла в голову идея разместить библиотеки в центрах ментального здоровья. Она говорила, что мы со своими душевнобольными приносим жителям района кучу проблем, так что нужно приносить и что-то хорошее.

– Но потом, полагаю, претворяли это в жизнь другие, – ехидно замечает Альма.

– Да, она занималась другими вещами. Например, учила сумасшедших подбирать одежду, чтобы они казались менее сумасшедшими. А когда мы устраивали праздники, она выходила на танцпол и танцевала одна, так она подавала им пример. И они тоже начинали танцевать, повторяя за ней, и браться за руки – мужчины и женщины, чего с ними не случалось много лет.

Альма не задумывается, почему он ей рассказывает о ее матери.

Потому что ты ничего не знаешь, сказал бы ей Вили.

Но доктор теперь просто молчит, он знает, как много времени нужно, чтобы неприятные слова преодолели стены, которые мы годами выстраивали для своей защиты, и порой эти стены такие высокие, что остаются неприступными даже для таких, как он.

– Ты помнишь, как ты приходила играть в парк? – спрашивает он, заказав свежевыжатый апельсиновый сок для них обоих.

– Это было всего несколько раз.

– Ты права, но все мы об этом помнили, и нам было грустно, когда ты исчезла.

Она снова заглядывает ему в глаза, знак доверия.

– Я не исчезла.

– Ты натренировалась в искусстве исчезать, – говорит доктор, и они вместе смеются над этой истиной.

– Ты так и не поняла, но многие к тебе привязались. Ты была вечно ускользающим ребенком, хотелось взять тебя, посадить под глицинии и выспросить все твои секреты.

– Какие секреты?

– О, у тебя была куча секретов, и ты превосходно их хранила.

Их перебивает волонтер, он извиняется и предупреждает, что собирается закрыть архив, чтобы сегодня закончить пораньше, доктор дает свое благословение.

– А ты помнишь, как приходил к нам домой? – спрашивает она в свою очередь.

– Я помню тебя.

Альма сомневается, спрашивать ли:

– Ты был влюблен в мою мать?

Он смеется:

– Я был влюблен во всех красивых женщин, но твоя мать всегда любила только твоего отца. – Он придвинулся ближе. – В том-то и беда, это создавало сложности, ты чувствовала себя лишней.

Слова, произнесенные вслух, повисают в воздухе. Альма смотрит, как эти слова парят над ними, и не знает, чьи они. Она их слышала или сама произнесла? Правда, о существовании которой она всегда знала, но не могла бы сказать, где та обитает – может, внутри, там, где бьется сердце, или прячется в ногах, утяжеляя походку в некоторые дни.

Она откидывается на спинку стула. Они отпивают по глотку сока, испытывая облегчение. Сказано вполне достаточно, эту границу переходят только по собственной воле. Теперь черед Альмы сказать что-нибудь, для поддержания беседы, но она молчит. Ее тяготит грусть, но в то же время она чувствует огромное облегчение, у нее больше не возникает желания, чтобы доктор держал ее за руку.

Они улыбаются, переводят дух.

Альма допивает апельсиновый сок: хватит, времени больше нет. Они встают:

– Спасибо за кофе… и за сок.

– Ты дома.

– Не уверена.

– Здесь да.

Она кивает, не зная, как им теперь прощаться.

Он легко целует ее в щеку, вторую щеку она не подставляет, пусть лучше остается один прекрасный поцелуй.

– Ты ему нужна, – говорит он ей, – но и он тебе нужен.

И на этот раз Альма понимает, что это значит: самое время найти Вили.

Она никогда в жизни не была на пасхальной службе, хотя, с тех пор как живет в столице, несколько раз проскальзывала в церковь, когда хотела укрыться от палящего солнца, носящихся мопедов, свиста с другой стороны тротуара: она зачем-то всегда оборачивается, как наивная дурочка; спрятаться от разнузданности улиц и всяких громких заявлений, в которые верит, а оказывается, что это просто конфетти, рассыпанные пьяными во время карнавала.

Альма научилась жить на западе страны, у нее есть работа, ее приглашают на ужины и на открытия выставок, на дни рождения детей. Она усвоила, что иногда полезно надевать шелковые рубашки и туфли на высоких каблуках, вести легкие разговоры.

Но порой осенними вечерами или теплой зимой она ощущает ностальгию и идет в турецкие бани в районе Прати. Раздевается в полутьме комнат, какие могли быть в любом уголке Европы, даже на востоке. Входит голая в облако пара, не понимая, есть в помещении другие тела или только ее: садится на мокрый камень, подтягивает колени к груди и облокачивается на мрамор. Дышит. На полу, под сиденьями, появляются пятна оранжевого света, что способствует галлюцинациям от жара. Струйки воды стекают по носу и по спине, кто-то в полутьме шепчет фразу, тихо, как в церкви. Ей, оглушенной влажным жаром, видится двухцветное слияние Савы и Дуная, венгерская граница, ее отец, который поглаживает шею под воротом белой рубашки, павлин-альбинос и остров. Она ловит ртом воздух в сочащемся свете турецких бань, тело растапливается при шестидесяти градусах, пар поднимается снизу, мужчины с животами и женщины c дряблыми грудями и ногами, как у олених, откидывают головы, растягиваются на каменных лавочках, кровь отливает от лица к ногам и рукам, сердцебиение замедляется, и мысли можно лепить, как из цветного пластилина. И ей кажется, что она на качелях, и те взлетают высоко, но их не нужно раскачивать, и голова не кружится. Газеты говорят: принадлежность к территории, особенно по праву крови, приобретает все большую значимость. Альма не знает, к чему она принадлежит, даже ее город этого не знает: его называют «бумажным городом», потому что он всегда считал себя частью страны, которая не была его, воображал себя Австрией, мечтал о славянском царстве и даже о государстве Гарибальди, но потом остался чужим для всех и особенно для себя.

Альма убеждена, что искать прибежище в турецких банях полезно для здоровья; если бы кто-нибудь спросил, она бы согласилась, что ей доставляет определенное удовольствие тот факт, что в столице это считается чудачеством. Но не сказала бы, как она часто мечтала найти в таких местах кого-то, кто говорит на языках ее детства, кто играл хоть раз в шахматы на площади рядом с минаретами или православными храмами, не рассказывает почти ничего о себе, но знает стихи Марины Цветаевой. И если ее личная жизнь вызывает пересуды и толки, то потому лишь, что она не признается: только изгнанник из того мира способен вызвать в ней нечто похожее на влюбленность. Разумеется. Но над ней бы долго смеялись, и ей бы опять захотелось закрыться в себе и все испортить.

Но теперь больше нельзя тянуть и отвлекаться на эти фантазии. Времени совсем мало, а то и вовсе не осталось.

В церковь Святого Спиридона она заходила десятки раз, когда была маленькой, не для того, чтобы спрятаться или перевести дыхание, как в столице, а скорее для того, чтобы вдохнуть церковный дух у порога: золотые иконы святого и Божьей Матери, привезенные из России, высокие, тонкие свечи из желтого воска в подсвечниках. Говорят, если потереться о стену храма, это приносит удачу.

В то утро в номере отеля на берегу она сверилась с расписанием. Пасхальная служба начнется в одиннадцать, есть еще время, и ей не хочется приходить одной из первых, и есть риск столкнуться с Вили прямо на пороге. Она оставляет машину у старого рыбного рынка, заходит в кулинарию на месте городского бассейна, где целые поколения летних ныряльщиков учились плавать.

Альма садится за столик, трогает рукой оконное стекло, за окном гавань, так и кажется, что сидишь среди парусников в двух шагах от старого маяка, который уже не освещает залив по ночам. Чуть поодаль очень старая женщина заказала спритц и чипсы, девушка читает книгу и время от времени посматривает на младенца в коляске. Это подходящий город для одиночества, думает Альма, тут ходят в рестораны в одиночку и бродят по улицам поздно ночью, а когда накатывает тоска, можно культивировать ее на берегу и чувствовать, что у тебя есть место в мире.

Но ей слишком хорошо знакомо его очарование, чтобы не понимать, что это ловушка.

Завтра ей надо возвращаться на запад, она выстроила сеть неотложных дел, чтобы не застрять в этих краях. Она знает, для некоторых, особенно для беспокойных и одиноких, бездельников и тех, кто витает в облаках и кто не нуждается в якоре, опасно останавливаться надолго в этом городе, тут очень просто поддаться искушению исчезнуть: налегке пересечь границу, отправиться в направлении, противоположном движению солнца, там, где дороги открыты и не особенно контролируются, идти пешком, заметать следы в поездах второго класса. Кочевник, цыганка – так и не понятые народы.

Альма точно рассчитала время. Время – ее союзник, она знает, что в подходящий момент встанет из-за столика, заплатит за кофе официанту, который к ней обратится на литературном итальянском, а не на диалекте, как к остальным в очереди, и это ее немного опечалит. Потом она выйдет на апрельскую улицу, пересечет набережную и большую площадь и придет в церковь после начала службы. И в этот момент увидит Вили. Они кивнут друг другу. Почтительно дождутся конца богослужения, потом он пойдет за тем, что должен ей отдать, и они договорятся встретиться вскоре в «Полярной звезде». Там они будут говорить о погоде и о городе, она скажет, что не хочет ехать в темноте, ах, уже пробки, они вежливо попрощаются. Завтра она проснется в столице, пойдет на работу и опустит голову как можно ниже, когда главный редактор спросит у нее, как было там, на родине. Альма уверена, он дождется позднего вечера, чтобы прижать ее к стенке, она прикусит язык, не скажет ни слова, не допустит ни проблеска надежды, который позволит подумать что-то, и уж тем более даст понять, что она примирилась со своим миром. И готова поехать рассказывать об этом новом вооруженном конфликте, более интересном, более престижном, чем тот, старый, который никого не интересовал, во всяком случае, был слишком сложен для понимания. Она не поедет никуда, не впутается ни в какой конфликт и не подпустит к себе слишком близко.

С тех пор как она уехала в столицу, она изредка приезжала в город, никому об этом не сообщая. Как Боби Базлен, который клялся «никогда больше!», а потом вернулся уже в старости, вместе с тоже постаревшей Любой, девушкой из стихотворения Монтале. Как-то раз Альму попросил приехать отец – я хочу отвезти тебя в одно место, сказал он. И она поняла, что это только предлог. Села на ночной поезд в тот же вечер, и утром он встречал ее на вокзале с термосом кофе и крапфенами, которые больше не покупались у Греко, но были вкусными и сладкими, как воспоминание о доме на платановой аллее. Она съела сразу два, один за другим, засыпая сахарной пудрой сиденье машины. Они проехали всего несколько километров, за чертой города свернули на дорогу через Долину и припарковались у старой австрийской железной дороги.

Они пошли пешком вдоль путей по этой удобной местности, без крутых склонов, подходящей для воскресных прогулок, отец шел молча, быстрым шагом. За последние годы он не сильно изменился; в тот день, когда он вернулся, он как бы заморозился внутри, став равнодушным к течению времени: у него всегда была решительная и в то же время легкая походка, как будто тело сохранило другую память, нежели дух. Он больше не выезжал из города, но в его светлых глазах притаилась тень той горячности беглеца, которая покоряла некоторых женщин.

– Я мог бы вернуться туда, – сказал он ей, когда они прошли через первый туннель, продолжая внутреннюю дискуссию. – Особенно когда все кончилось, после Дейтона или после бомбардировок Белграда, когда буря утихла. Ведь ничего этому не препятствовало. Моя жизнь – это не захватывающая история изгнанника, пусть даже тебе она может такой показаться.

Альма слушала его как в семь лет, когда не понимала смысла его речей, но чувствовала их важность.

– А ты? Почему ты уехала?

Она пожала плечами.

– Знаешь, я понимаю. Может, это отчасти и наша с мамой вина: мы никогда не заботились о том, чтобы дать тебе место, куда можно вернуться. Мы хотели, чтобы ты была свободна. Прежде всего. Свободна ехать куда угодно, стать тем, кем хочешь, не считаясь с нами. Ведь мы с ней сами в своих жизнях были связаны по рукам и ногам…

Альма рассматривала профиль своего отца: светло-русую шевелюру и линию носа, вытянутую вперед шею, как будто голова хочет быть на шаг впереди тела, задать направление побегу.

– Почему ты оставался здесь, еще до войны, я имею в виду? – спросила она, сама удивившись вопросу.

– Ну, здесь была ты и твоя мать…

Альма ждала. Ей уже не семь, теперь она знает, что не ради других мы возвращаемся в город или в дом.

– И потом, только здесь я могу быть самим собой.

Он произнес эту фразу, и тут их окликнули два велосипедиста в шлемах, попросив уступить дорогу. Отец пнул большой камень, который мешал проезду, и отскочил в сторону, велосипедисты быстро промчались мимо. Альма с отцом посмотрели, как они исчезают за поворотом дорожки, и пошли дальше. Но понадобилось некоторое время, чтобы он добавил хоть что-то еще. Пришел его черед объяснять.

– Понимаешь, я типичное смешанное дитя покойной Империи, которая, возможно, только в этом бесполезном городе, забытом на окраине, все еще существует. Знаешь, если бы я начал копаться в своих предках, вышла бы такая неразбериха, что с ума можно сойти.

– Папа, но где ты родился?

– Место рождения не имеет никакого значения. Я мог бы рассказать, как мой дед чудом избежал верной смерти, бежал в Венгрию с одной только кофейной мельницей, или как мой прадед защищал в кавалерии имущество царя, а сын у него был коммунист, но все эти легенды мне рассказывал отец, у которого была армянская кровь, и он играл Мендельсона на кемане. Это все не считается. Там, где родился я, от людей моей крови шарахаются, как от сифилитиков.

Они никогда так долго не говорили о прошлом, и Альма почувствовала, как теперь все его годы переползают на нее и ложатся бременем на плечи. Ее родители до того рьяно защищали ее от памяти, что это переросло в невроз, и она росла без гирь на ногах. Но теперь эти фрагменты истории, осколки, отсылали к целому, о котором она могла только догадываться по отдельным фрагментам, оказавшимся перед ней, словно бы и тяжелым, и в то же время сказочным: ей хотелось бы остановиться и рассмотреть их внимательно, как кусочек янтаря. Но вместо этого они шагали дальше, поскольку рассказы отца могли продолжаться только в движении.

– Твой дом еще существует? – спросила она, сама не зная толком, имеет ли в виду его семейное гнездо или место, где он жил, когда был не с ними.

– Мой родной дом? Он был разрушен много лет назад. Потом были и другие дома, но я не мог бы сказать, где они находятся, я с трудом могу вспомнить, на каком языке мы говорили, когда мне было семь лет, или тринадцать, или двадцать.

Они разговаривали и шли дальше, иногда подолгу молчали. Шагать вместе, не подпуская близко тревоги, даже когда они в двух шагах от границы, – этим навыком она овладела в совершенстве.

Стоял октябрь, солнце просачивалось сквозь дубы и ореховые кусты Валь-Розандры, их обгоняли скандинавские туристы на горных велосипедах, иногда пешеходы с собаками.

Часто ландшафт брал верх над разговорами, слова освещались светом и обдувались ветром и отделялись от них, оставляя в покое и давая погрузиться в осенний день.

– Как насчет тарелки ньокки со сливами? – спросил он ее, когда солнце начало клониться к морю.

Внезапно проголодавшись, они дошли до асфальтированной дороги, которая вела в соседнюю деревню, там Альмин отец, разумеется, знал ресторанчик, где готовили великолепные ньокки со сливами и, если хозяйка была в хорошем настроении, еще и картофельные кипфели[57].

Они нашли свободный столик на веранде: пластиковые стулья и скатерть в цветочек, графин «Витовски» появился на столе сам собой, а также тарелка жареных кипфелей, которые они поделили между собой.

– Мы с дочкой хотели бы… – начал он, и она вдруг поняла, что достигла возраста некоторых женщин, за которыми ухаживал ее отец, и ему явно неловко от этой двусмысленности.

Они съели ньокки с красной начинкой, плавающие в расплавленном масле, и еще тарелку картошки и свеклы, приготовленных по-истрийски.

– А ты помнишь Тито? – спросил он ее, когда им подали кофе. Он курил сигарету, Альма смотрела на горы за его спиной, которые были уже там.

– Я помню глаза и шляпу и что он всегда был одет в белое.

– Это первое правило, которые выучивают такие, как он. Все должны одеваться одинаково, кроме них.

– Правда, что ты писал для него речи?

Он смотрел на нее, прикрыв глаза от солнца. Потушил сигарету о подошву и выпрямился на стуле, облокотившись на пластиковую скатерть.

– В ту пору мне казалось, что я отвечаю на вызов. На вызов Истории. Я вырос среди людей, которые сожалели о прошлом веке, старая столица Империи, которая рухнула, вероятно, и из-за таких людей, как я, бедняков, которые учились. Я поступил в университет, ездил за границу по государственной стипендии, вернулся и внезапно понял, что есть люди, которые нападают на мой народ, нападают на всех нас. И вот знаешь, я никогда не был уверен, что должен его защищать, этот мой народ, даже толком не знал, какой он, мой народ. Но в те времена я общался с девушкой. Она говорила, что мир нас атакует, и мы должны защищаться, и делать это хорошо, и лучше бы это делали люди вроде нас, те, кто читает Борхеса и Ханну Арендт. Говорила, что нужно восстановить равновесие в Истории, она это говорила еще до того, как даже задумывались «Звездные войны». Мне это не особо было важно, но она мне нравилась, у нее были веснушки, которые делали ее похожей на маленькую девочку, и она так смотрела на меня, у нее были длинные ноги, крепкая задница, грудь…

– Папа!

– Что? Ой, да, прости. Не хотел тебя смущать. – Он допил кофе и махнул рукой официанту, который понял все на лету и принес на стол бутылку ликера «Пелинковац». – Как бы там ни было, я последовал за ней, в конце концов мне стало казаться, что так надо, а порой и очень увлекательно. Мы бывали в потрясающих местах, и знаешь, оказываясь так близко к власти, начинаешь забывать, что ты просто статист, входишь во вкус этой инсценировки и даже веришь в нее, а Тито был человеком энергичным, он смешивал карты чаще, чем предусмотрено правилами игры, его стратегический нюх в сочетании с бандитским грабежом нас завораживал. Он был и параноиком, как все в то время. Но он любил красоту и окружал себя ею, и мы этим пользовались. Ты помнишь остров? Мы ходили за ним и писали для него. Но из всей этой нашей писанины и защиты от внешнего мира выросло целое представление, где восхвалялась страна, наша армия, наша великолепная система. И привело к тому, что мы прямо-таки раздувались от гордости, и это открыло дорогу национализму, который пришел позже. После смерти Тито они нашли хорошо подготовленную почву, смогли вдохнуть жизнь в ту политику, которая была у них в голове.

– Кто они?

– Интеллектуалы, zlato. Из Академии наук и искусства. Понимаешь, у нас, людей пишущих, были желания маленькие и нереальные, типа увидеть свой фильм в Каннах или свой роман, переведенный на французский, получить приглашение на вернисаж в Нью-Йорк, неисполнимые мечты, тогда как нам говорили, что народ в опасности и у него серьезные интересы. Так что многие из нас оставили собственные мечты и приникли к желаниям народа, чтобы лепить из них с помощью заученных слов: страх и паранойя были отличным материалом, чтобы распространять громкую пропаганду новой власти. Говорилось о национальной и культурной интеграции, писалось о том, что сербский народ в опасности, а с ним и вся Югославия. Но это был просто способ воспользоваться народом, чтобы не потерять свои письменные столы в престижных кабинетах, каникулы на виллах, лето на островах.

Альма не уверена, что понимает:

– И ты тоже?

Он опрокинул целую стопку, прежде чем отвечать:

– Знаешь, я просто хотел быть остроумным, гулять с девушками и писать что-то, чтобы и дальше оставаться там, где происходит самое интересное.

Альма годами мечтала, чтобы отец рассказал ей о своем прошлом, но она представляла себе дома с большими дворами и праздники с цыганами, которые играют и поют, детей и стариков, а не стремления взрослого мужчины.

– Ты был интеллектуалом?

– Нет, zlato, никто из нас, оставшихся прочно на своем месте, не был настоящим интеллектуалом; будь я им, то был бы уже мертв. Меня бы сослали на Голи-Оток, я бы и двух дней не продержался, если бы пришлось дробить камни под палящим солнцем.

– А родители Вили?

Отец закрыл глаза. Солнце опустилось ниже к морю, и теперь их столик оказался в тени, остальные уже давно освободились, и хозяин вышел на веранду выкурить сигарету, поглаживая пса, с одним глазом прозрачным, а другим черным.

– Они да, они были интеллектуалами, – сказал отец, отрывая малюсенькие треугольники от бумажной салфетки. – Знаешь, не так легко было быть интеллектуалами в мире, который гордился собственным отсутствием цензуры, а потом душил любую попытку выйти за рамки этой потрясающей свободы кодифицированной мысли. Нелегко приходилось настоящим интеллектуалам. Большинство – это люди вроде меня. Мы были счастливы на такой работе, потому что верили во власть идей и мысли, но идеи и мысль очень далеки от власти.

Они допили «Пелинковац», и Альма накрыла свою рюмку ладонью, давая понять, что больше не пьет, так что ее отец тоже отказался. Она не была уверена, что многое поняла из его слов, и хотела задать еще вопросы, но отец уже оплачивал счет, и она не могла найти подходящий вопрос, чтобы удержать его.

На обратном пути они молчали, оба слишком сытые и слегка пьяные для осмысленных разговоров, у них сложилось впечатление, что все уже сказано, во всяком случае многое, больше, чем нужно.

Альма думала о девушке своего отца, о случайности прошлого и о том, как при желании можно найти объяснение чему угодно. Она думала о мужчинах, с которыми спала несколько месяцев и дней, никогда не задумываясь, почему они встречаются с такой, как она, которая так мало рассказывает о себе, – она чувствовала себя защищенной своими беспорядочными решениями и путешествиями, уверенная в ауре, которую это ей создало. Она никогда не думала, что эти мужчины видели в ней то, что ее отец видел в женщинах, которые его влекли на восток: возможность сбежать от долгих хозяйственных разговоров, важных решений, счетов, хлопот, всего того, что в каком-то смысле означает начало конца.

Они приехали в город, когда солнце уже полностью соскользнуло в море, придав небу тот оранжево-розовый оттенок, который так трудно красиво сфотографировать. Отец проводил ее на поезд, но остался на вокзальной площади, перрон для обоих означал прощание и последние слова, такого рода сантименты не для них. Они смотрели на мигрантов, которые заняли лавочки, на их босые истерзанные ноги, старуха угрожала им палкой, и обменивались банальными замечаниями. Потом попрощались, держа руки в карманах. Ты опоздаешь, иду, да, иди, спасибо, хорошей дороги. Альма перебежала улицу в последний момент, когда машины уже трогались на зеленый свет, у входа на вокзал обернулась и увидела, как отец улыбается, высокий и все еще прямой под памятником австрийской императрицы, которую город оплакивал уже столетие, сказочная императрица, убитая итальянцем, и, хотя Альма не была уверена, что отец на нее смотрит, она улыбнулась и стала размахивать рукой, как в детстве на острове, когда приветствовала маршала.

В этот момент она осознала, что отец так ничего и не рассказал о себе, только какой-то запутанный фрагмент истории страны, в которой он вырос и которая больше не существовала, а она знала, что означает упустить случай или потерять человека, но не каково это – потерять страну. Вот какой вопрос она должна была задать своему отцу. Она оглянулась, чтобы снова найти его глазами, но тут объявили ее поезд. Это был последний раз, когда она видела отца.

В церкви Святого Спиридона куча народу, то ли из-за нового противостояния в Европе, то ли из-за того, что снова слышен призрачный зов крови, благословленный религией, зов, который в некоторых регионах в конце концов прокладывает себе дорогу с помощью ножа и пистолета. Альма осторожно входит в храм, осматривается кругом, бледные лица на золотом и серебряном фоне икон. Много женщин в цветастых платках с бахромой, длинных юбках или же коротких юбках и кроссовках; у мужчин красивые круглые головы и стрижки под ноль, лица тщательно выбриты, они держат на руках детей, чтобы их окропило святой водой, которую священник разбрызгивает очень энергично, чтобы попало и на старух, склонивших головы в глубине храма. Внизу у алтаря, на ступеньках, покрытых красным бархатом, стоят под взорами русских святых корзинки с пасхами и куличами, пронзенными пылающими тонкими желтыми свечками.

Альма держится в стороне, за большой чашей, наполненной красными яйцами, которую три мальчика, облаченные в стихари из парчи, расшитые золотом, из-под которых торчат капюшоны толстовок, передают из рук в руки в ожидании конца церемонии.

Она первая его замечает. Вили на другой стороне церкви, то есть от силы в пяти-шести метрах от нее. Он не слушает с благоговением слова священника, не крестится, ходит по церкви и напоминает любопытного туриста, если бы не славянский вид, который придают ему стрижка под горшок, линялые брюки и ветровка кислотного цвета а-ля Восточная Европа. В правой руке он держит фотоаппарат, но не фотографирует.

Первый порыв у Альмы – бежать отсюда подальше, земля уходит из-под ног; если бы она сейчас заговорила, то голос задрожал бы. Она заставляет себя стоять на месте. Очень долго кажется, что они так и не пересекутся. Литургия подходит к концу, прихожане выстраиваются в очередь, чтобы взять освященное яйцо, и Альма переводит дух. Она упирается взглядом в руки мальчиков в прозрачных перчатках, какие используют в супермаркете для зелени, на фоне золота чаши и кармина яиц.

Вили встает в очередь за двумя женщинами, которые болтают, держа за руки вырывающегося ребенка. Мальчики прилежно раздают яйца. Она успевает подумать одну мысль, и вот уже Вили оказывается перед ней. Он видит ее, она склоняет голову, чтобы отвести взгляд, отступает на шаг, потом снова смотрит на него, а он, уже сунув красные яйца в карман, решительно идет к ней.

– Это ты.

Она улыбается ему, благодарная за эту простую фразу. Ей бы сейчас следовало вспомнить многое, задать ему вопрос «а ты кто?», который бился у нее в груди и который она давно похоронила, поскольку для того, чтобы разобраться с ним, потребовалось бы спокойствие, холодность и отстраненность – а этих свойств она в себе не находила. И теперь ей досадно, что в этих краях не принято целовать друг друга в щеку при встрече, как в столице, где эта формальность помогает создать мнимую близость, способствует доверию. Им бы это сейчас пригодилось. Они столько всего пережили и несут на себе бремя середины жизни.

– Я получила твое письмо, – говорит она. Вместо того чтобы сказать: Мы снова здесь.

– Да, точно. – Как будто он только сейчас об этом вспомнил.

– Выйдем? – Ей хочется уцепиться за его локоть: Как мы теперь будем?

– Мне очень жаль, что твоего отца больше нет.

Альма кивает.

– Меня не было в городе, когда были похороны.

Она снова машет рукой, хорошо, мол, но давай сейчас не будем об этом.

Они выходят из церкви, в небе, выметенном борой, отражается сияние моря и весны. Они застегивают молнии на куртках до самого верха, ветер налетает на них со всей силой, волосы Альмы хлопают ее по лицу, и она пытается убрать их жестом, который Вили у нее помнит.

– Ты совсем не изменилась.

Ей хотелось рассказать ему о своем бегстве из этого города, об одиночестве в столице в западной части страны, о жалюзи, которые она никогда не опускает до конца, потому что темнота ее пугает; хотелось бы объяснить ему, что у нее нет больше счастливых грез. Вместо этого она говорит:

– Я на тридцать лет старше.

– Ошибка. Ты должна была ответить: ты тоже совершенно не изменился.

Она смотрит в пол и улыбается, а когда поднимает глаза, он ее ждет.

– Пойдем в «Полярную звезду»? – говорит он. Выбора у них особо нет, с таким-то ветром.

Они занимают столик у окна, официант в черном жилете и белой рубашке приносит два кофе и два стакана воды, оба тут же понимают, что сделали неправильный выбор: черный кофе выпивается в мгновение ока, и, если хочется протянуть время, приходится заполнять его разговорами.

Вили не спрашивает у нее, как дела, и этим, хоть он сам не отдает себе в этом отчета, располагает Альму к доверию, поскольку там, в столице из этих трех дурацких слогов, позаимствованных из французского, начинается любой разговор и каждый раз застает ее врасплох, поскольку она воспринимает это как настоящий вопрос. Но им не нужны преамбулы, для них не существуют начало и конец, только здесь и сейчас, так что нужно поторапливаться.

– Прости, что тебе пришлось приехать сюда, логичнее отправить тебе все с доставкой, но твой отец специально оговорил…

– Я так и думала.

Они оба не верят в то, что говорят.

Потом немного обсуждают город – благословенная тема, чтобы избежать разговоров о собственной жизни и о войне, о которой все говорят с такой легкостью, но для них это рискованное поле, они это прекрасно знают.

– Наверное, будет проще, если я схожу и принесу все, а ты пока подождешь здесь, – говорит Вили, у которого лучше нее получается переходить к сути.

Альма задумывается – может, он просто не хочет приводить ее к себе домой.

– Пожалуй, так будет лучше всего, – говорит она, удивляясь, как все быстро развивается.

– Тогда я пошел, постараюсь как можно быстрее.

Он уже встал, у нее нет времени схватить его за руку, поддаться порыву, который терзает ее пальцы с того момента, как они сели за столик. Нет никакой спешки, хотелось бы ей сказать. Останься. Думая так, она поднимает глаза и встречает его неподвижный взгляд: разочарование и страх, черный колодец, куда проваливаются слова. Альма смотрит, как он надевает куртку и уходит, ей словно нечем дышать.

Она заказывает минеральную воду, пытаясь воскресить в памяти последний день в квартире блока № 12, но она так старательно вырезала эти дни, чтобы отделить от себя, и их подхватило малейшее дуновение ветерка, а теперь сложно их вернуть. Осталось только ощущение несчастья и отвращения, от которых лучше держаться подальше.

Спустя десять минут Вили появляется в дверях кафе с большим ящиком в руках: вот, значит, это ее наследство. Он аккуратно ставит его на стол, но без торжественности. Садится, и теперь коробка стоит между ними. Простой, как гроб, деревянный ящик с металлическим позолоченным замком. Достаточно большой для какого-нибудь внутреннего органа, но не для того, чтобы вместить целую жизнь.

Альма размышляет: должна ли она вскрывать ящик прямо здесь, на глазах у Вили, посреди бара, где люди потягивают мандариновый пунш и режут кусочки торта, похожего на венский. Еще она думает, открывал ли он его сам, в конце концов кодового замка там нет.

– Он попросил меня помочь подготовить эту коробку, – говорит Вили.

Альмин отец никогда не упоминал Вили в их последних телефонных разговорах. Он рассказывал о себе очень мало, больше слушал, или они болтали о безобидных вещах, вроде последнего шахматного чемпионата или политики Евросоюза.

– Там много всего, нужно открывать ее на более удобном столе, – говорит Вили, разрешая эту проблему.

Альма колеблется.

– Это займет у тебя некоторое время. Там что-то вроде шкатулки с воспоминаниями, – ободряюще настаивает Вили. Как будто бы одно это слово «воспоминания» не звучит угрожающе для людей вроде них.

«Полярная звезда» – старое кафе, которое никогда не было в моде у туристов, поскольку расположение у него не очень удачное, на углу двух не самых роскошных улиц. Через большие окна проникает воскресный свет, колокола церкви на канале только что прозвонили полдень, и люди на улице гуляют без шапок, они скоро пойдут к набережной, чтобы дети помочили ножки, или отправятся с друзьями на Карст в осмицу впервые за сезон, так проходят дни в беззаботном городе. На долю секунды Альме захотелось спрятать коробку под столом, забыть ее в габсбургском кафе, хорошем хранителе воспоминаний, а потом выйти прогуляться на ветру, словно ничего раньше и не существовало.

Она поднимает глаза на Вили, и теперь он уже смотрит не так ободряюще, он неожиданно изменился, волосы все еще вихрами падают ему на лоб, черные с проседью, они придают ему вид ночной и опытный. Она чуть не говорит: иди сюда или даже пойдем. Но сдержанность и предчувствие берут над ней верх. Потом Вили рукой убирает волосы с глаз, она кладет ногу на ногу под столом. Ничего не было.

Он отодвигает коробку на край стола, чтобы освободить место. Вытаскивает из кармана два красных яйца и протягивает ей одно.

– Устроим битву.

Альма смотрит на него скептически, они уже не дети, но благодарна ему за то, что он отодвинул ящик в сторону.

– Битва пасхальными яйцами. Это традиция.

Она кладет яйцо на ладонь, оно хранит тепло кармана и тела.

– Нет, не так, – говорит Вили и запросто складывает ее пальцы в правильное положение. – Давай ты будешь бить первой, хорошо? У тебя только один удар, потом моя очередь.

Они впервые играют во что-то, в детстве они были слишком заняты тем, чтобы взращивать ненависть к сложившемуся положению вещей.

Вили охватывает свое яйцо всей ладонью. Альма бьет, но не разбивает, появляется только крошечная вмятинка на верхушке. Они перехватывают яйца по-другому, теперь бьет Вили. Он разбивает яйцо Альмы одним ударом и откидывается на спинку стула с довольным смехом.

Она смотрит на свое яйцо:

– Как ты это сделал?

– Годы тренировок.

Альма поднимает бровь.

– Вообще-то это дело серьезное. Устраиваются целые турниры битвы на яйцах.

– Дай мне еще попробовать.

– Я взял только два, – говорит он, ему как будто жаль. Они в нерешительности. В этот момент нет больше ничего, что их удерживает вместе за одним столом, и они не из тех людей, кто умеет тянуть время. Коробка довлеет над ними.

Они встают, надевают куртки. «Тебе помочь?» – «Я справлюсь». Пробираются между столиками и официантами в белых рубашках и черных галстуках. Два шага – и вот они уже на пороге.

Ветер обрушивается на них, как только они высовываются наружу, не стоит мешкать. Вили смотрит на Альму: длинные ноги в джинсах, сияющие белокурые волосы вокруг лица, рот приоткрыт, и чуть виднеется ряд мелких зубов, а потом смотрит ей прямо в глаза, так пристально, что Альма отводит взгляд, смотрит на канал, на воду, на открытое море. Коробка зажата под мышкой.

– Мне пора, – говорит она резко.

– Если тебе что-нибудь понадобится, просто позвони мне.

Она хотела сказать, что у нее нет его номера телефона, но это такая мелочь, практическая деталь, которая сделает их встречу менее значительной.

– Я имею в виду насчет того, что там внутри, – настаивает Вили.

Она пожимает плечами, как бы говоря «хорошо» или «в этом нет необходимости».

– Так или иначе, я живу вон там. – Он делает неопределенный жест рукой в сторону канала и Борго-Терезиано.

Альма кивает, и теперь действительно уже добавить нечего, каждый должен идти своим путем один, как и всегда.

В детстве она мечтала открыть, кем был ее отец, как сокровище на острове, по карте подсказок, которые он нечаянно оставлял, наполовину фальшивых, наполовину сказочных: персидские ковры и китайские вазы, он жаловался, что ими была обставлена квартира, которую ему предоставили и от которой он сразу вернул ключи, едва переступив порог; «жучки» повсюду в уборных и ванных на востоке. И Альма представляла себе зеленых насекомых, те семенят под унитазом и слетаются на зеркало над умывальником; монгольский палаш, подаренный ему маршалом, непонятно, то ли в знак уважения, то ли в качестве приглашения отрубить себе голову самостоятельно.

Потом этот интерес прошел или из-за его постоянного отсутствия, или она повзрослела. Теперь Альма не уверена, что хочет открыть ящик. Не будь этой оборванной фразы Вили – он попросил меня помочь подготовить эту коробку. Если бы не Вили, она сейчас просто швырнула бы ящик на заднее сиденье, домчала, не останавливаясь, до одной из тех лужаек Карста над обрывами и ущельями и сбросила бы вниз, высунувшись над гребнем, чтобы услышать грохот на дне. Но вместо этого она садится на пол гостиничного номера, покрытый мягким ковром, и бережно открывает ящик.

Там много газетных вырезок; похоже, она понимает их, тетради, листы бумаги, скрепленные скрепкой, толстая пачка писем. Фотография, на которой отец в брюках-клеш, рубашке и жилете поднимает ее повыше, на ней платьице с бабочками, она протягивает руку к морде слона, Сони или Ланка, на обороте написано от руки: Бриони, май 1975. Жестяная коробочка с коллекцией исторических монет, которые дедушка ей дарил под большим секретом, а она забыла в детском тайничке; даже сборник стихотворений Марины Цветаевой с дарственной надписью от бабушки «Не забывай вальс Шопена». Открытка с поселком на далматинском побережье с особняками из белого венецианского мрамора, адресованная ее матери и подписанная «твой любимый смельчак». Была такая игра у родителей, потому что мать презирала смельчаков, считала, что они глупые и грубые, но питала слабость к тем, кто прятался, избегал опасности, к трусливым и застенчивым.

Под открытками Альма находит блокнот: она узнаёт его, у отца больше не было таких блокнотов после того последнего дня на острове. Такие блокнотики использовались в австрийских школах, во всяком случае так он рассказывал, когда подарил ей один; у них синяя обложка и большой красный квадрат в центре, куда надо было вписывать свое имя.

Она сдерживается, чтобы не открыть его, она ведь хорошо усвоила: если рыться в чужих секретах, можно только напороться на неприятности, на правду, которую больше невозможно будет игнорировать. Она встает и выходит на балкон: каким бы ни был временным пристанищем гостиничный номер, странно оказаться в городе, где ты вырос, пусть у нее осталось совсем мало якорьков и никого нет в этом городе, но море, которое открывается перед ней, способно освободить ее легкие, привести в порядок все части или, по крайней мере, собрать их вместе – в городе, где чужеродность – отличительная черта, демонстративная и выставляемая напоказ.

Она делает глубокий вдох, наполненный ветром, и входит в комнату.

Подбирает синий блокнот и садится на кровать. Открывает его.

Неразборчивый почерк ее отца: буквы наползают друг на друга, словно куда-то спешат.

Даты читаются легко.

Первая – 16 мая, только две строчки:

Президент избирается пожизненно, клоунада. Саша, само собой, согласен, Эдвард тоже поддакивает.

23 мая, можно прочесть только половину:

Жертва, божество, максимум жрец его культа личности.

Заметки, которые почти ни о чем ей не говорят.

Потом несколько вырванных страниц.

19 июня

Врачи плетут заговор, нужно спасать жену до того, как ее заставят исчезнуть. Она все воспринимает правильно. Ему сказали, что он болен, только для того чтобы окружить его слугами, озабоченными тем, чтобы взять на себя решения. Они расправились с коммунистами, и теперь остались только бюрократы и подхалимы, лишенные всякой фантазии. Он отдает себе в этом отчет? Попробовать поговорить с ним. Наедине!

В углу страницы приклеена скотчем пожелтевшая фотография. Пятеро мужчин в пиджаках c широкими лацканами, белых рубашках и галстуках. Кажется, она знает этого, с усами и в круглых очках, он сидел рядом с маршалом, когда она подсматривала за ними в окна гостиницы на острове. Под фотографией подпись ручкой: Мафиози!

24 сентября

Революция никогда не признавала тех, кто боится потерять собственные позиции, а только тех, кому в борьбе нечего терять, лишь выигрывать.

Между страницами вырезка из газеты с фотографией торжествующих солдат, грязная форма, выбритые лица, пометка: надо знать!

17 января

Даже университетские преподаватели! Вышли из-под контроля. Игнорировать приказы с Бриони. Белград делает деньги и не знает, кому придется их отдавать. Мы движемся большими шагами к сталинизму. Поговорить с ним!

Еще больше обрывков выдранных страниц.

4 февраля

Мы не переживем самих себя, когда старый главарь банды станет совсем плох. Почему бы тебе не сказать ему об этом?

Потом еще одна фотография, семеро мужчин в красивых позах, словно актеры после съемки фильма. Пометка: У них у всех одинаковые брюки! Бесплатно, прямиком с государственных складов. Подарок на день рождения.

На следующих страницах не проставлены даты.

Сегодня вечером они пришли и сказали мне, кто выйдет из игры (их убьют?), кого заменят, кто имеет вес, кто под подозрением. Я должен помогать создавать и разрушать. Карьеры или жизни? Я не понял. Кто-то стал слишком неосторожным. Завтра в 12:00 они войдут в его дом, испугают жену и детей. Кого убьют на Пасху? Кому откроют дверь? Скоро поменяют страну. Мы в руках Эдварда. Потом его отстранят, по его же приказу. Или жена прикажет. Они расправятся даже с близкими родственниками. Он даст сигнал убить свою жену, или она окажется быстрее. Они потащат всех за собой, будут сводить счеты под прикрытием общественного мнения. Мы напишем, что они на каникулах и что в стране все хорошо, лучше некуда. Приедут новые люди. Потом избавятся от тех, кто сделал грязную работу. Перемены! Полный вперед! Будут ждать, что один из новых совершит ошибку.

Мне снятся безумные сны, снятся роботы, которые занимают министерские кресла.

Блокнот не исписан до конца, так что, возможно, это тот самый, который у него отобрали. Последняя заметка, которую удается прочесть, относится к 29 апреля:

Выпьем же за новый правительственный класс! Появились новые буржуа, аппаратчики. Они занимаются бизнесом, пока он есть. Auf wiedersehen[58], рабочий народ! Пришли новые буржуа! – Националисты! – Не говорить с ним об этом!

Она закрывает синий блокнот. Ей кажется, что она заглянула в жизнь, где у бессмыслицы есть своя логика и постоянная тревога в порядке вещей.

Возвращаясь в дом на Карсте, отец шутил легко, слегка возбужденно, только в последние годы появились долгие паузы и вспотевшие ладони. Все эти легенды о маршале и стране братства и единства, все эти мужчины и женщины с захватывающими жизнями, и, значит, рассказы, которые обволакивали ее в детстве, – всего лишь попытка забыть топот сапог, поднимающихся по лестнице дома посреди ночи, способ обрести мир, изобретая историю, которая изменяет реальность?

Альме нужно выпить кофе, стакан воды. Но она дошла только до половины коробки.

Она должна дойти до дна. Она идет в ванную, делает глоток воды из-под крана, приближает лицо к зеркалу, касается его носом, приглядывается: нет, в ее глазах нет желтых крапинок. Доктор душевнобольных наврал, она больше не девочка. Она подставляет запястья и ладони под холодную воду, потом проводит ими по шее, не вытирая.

Возвращается в комнату, садится на пол и снова принимается за коробку. Синий блокнот на кровати. Она вытаскивает стопку открыток, перетянутую резинкой, все адресованы ее матери. Пионерская синяя пилотка с красной звездой, которую она не могла найти. Теперь-то она понимает, что ее забрала мать, но не выбросила, а бережно сохранила, как в ее семье хранилось приданое для дочери: Альма берет ее в руки и пытается расправить, напяливает на голову и заглядывает в зеркало – пионерка, всегда готова!

Ворох газетных статей, там есть ее материалы из Белграда во время войны. На самом дне коричневая папка с ее именем, написанным маркером. Внутри она находит стопку линованной бумаги с напечатанным на пишущей машинке текстом. Январь 1993, май 1993. Белград. Она задумывается – это дело рук ее отца или Вили. Страницы написаны на языке, который теперь называется сербским. Заметки из одной строчки, часто только место, дата и время. Ее перемещения на трамвае, пешком, под снегом, по солнцу, когда шел дождь дни напролет. Бар, куда она ходила выпить пива с Вили или с Верой, несколько раз. Потом отчет, слово в слово того, что она говорила однажды в университете. Встреча с Миро и его кинематографические мечты. Имена детей, с которыми она однажды прыгала через скакалку во дворе блока № 12, три ребенка, двое восьми лет и один шести. Она забыла об этих детях. Там указаны даже их адреса и имена родителей. Комната в студенческом общежитии, в которой она ночевала один раз, когда не вернулась домой. Какие овощи она покупала на рынке. Тот раз, когда она сунула горсть немецких марок в карман фартука старухе, продававшей лук; та вроде бы и не заметила, но кто-то заметил вместо нее и потом его допрашивали. Телефонные разговоры. День на Дрине, помидоры, которые им подарили, и все остальное. Несколько копий ее статей. Она их не читает. Ничего не читает.

Она слышала, что на некоторых людей ведется досье, но никогда не думала, что это ее касается. Никто никогда не останавливал ее на улице, не подходил к ней, когда она делала покупки, никто никогда не стучал в дверь квартиры в блоке № 12, хотя порой полиция останавливала кого-то в доме.

Альма роняет личное дело на колени, откидывается на бортик кровати и закрывает глаза. Следили все, Боже мой, всегда следили все, и «жучки», о которых говорил отец, были не насекомыми. Теперь она задумывается, не благодаря ли Вили те дни для нее проходили в неведении. Под защитой образа наивной иностранки, которая всегда понимает меньше, чем думает. «Он попросил меня помочь подготовить эту коробку» – потому что у Вили были недостающие элементы. Необходимые для понимания.

Это еще не все, на дне пачка газетных вырезок, перевязанных красной лентой. Наверху листок, почерком отца: Важно!

И она читает одну за другой статьи, не больше десятка, из разных газет. Хроника процесса в Гааге, который должен был исправить несправедливости поспешного мира и наказать виновных в геноциде или преступлениях против человечности, грань тонкая, разница решающая. Процесс длился две недели.

Статьи относятся к периоду сбора доказательств. Концентрационные лагеря, мужчины, расстрелянные в тренажерных залах, изнасилования как орудие войны, братские могилы, поспешно перекопанные, останки, растащенные и рассеянные по лесам и пещерам, и Сребреница, главное – Сребреница. Восстановление фактов прокурорами было тяжелым, защита обвиняемых – изнуряющей и бесконтрольной, доказательства – трудно собираемыми. Особая благодарность выносилась журналистам, в этой последней войне сенсационные новости выламывали руки политикам, заставляли всех не мешкать, иногда спасали жизни. А когда невозможно было спасти, собирали доказательства для будущей памяти, чтобы то, что произошло, не отрицалось. Среди тех, кто предоставил важные доказательства, упоминался Вили Кнежевич, фотограф, сопровождавший сербских солдат, он работал под чужим именем, чтобы задокументировать их преступления и, где это было возможно, спасти чью-то жизнь, рискуя быть расстрелянным.

Более подробная статья с отрывком из интервью. На вопрос, почему от первого года, когда он начал сопровождать отряды сербской теробороны, не осталось никаких фотосвидетельств, он просто отвечает: «Они забрались ко мне домой и выкрали фотографии».

«Вы не сохранили негативы?» – «Нет».

«У вас есть предположения, кто мог это сделать?»

«Нет, но думаю, за мной следили».

Альма встает. Ты ничего не знаешь. Он не рассердился, не стучал кулаками, не кричал. Он просто счел, что то, что он делает, гораздо важнее их двоих, и не оправдывался.

Она недоумевает, почему отец никогда ей об этом не говорил, почему он сохранил статьи, но не показал их ей сначала, не признался, что он гордится этим мальчиком, который в конце концов показал себя самым решительным из них всех. Но она знала, что такого рода вещи не в его характере. События развивались своим чередом, и либо ты оказывался в самой гуще, либо бессмысленно их обсуждать.

Альма смотрит на документы, разбросанные по ковру: ее фотокарточка со слонами и очень молодым отцом, открытки и письма Альминой матери, «твой любимый смельчак», бесконечные страницы с бюрократическими печатями, которые отнимают у жизни свободу, пионерская пилотка, подарки от габсбургских дедушки с бабушкой, война и Вили, который не хотел, чтобы все катилось к чертям.

Ее жизнь, связанная с жизнью других, заключенная в деревянном сосновом ящике. Жизнь, несмотря на старания родителей, всегда была погружена по горло в вопросы, которые прошлое или память и даже кости под землей проецировали на настоящее, а она только и делала, что шагала по ниточкам паутины, стараясь избежать ловушек Истории, хотя на самом деле ходила прямо по ней.

Вот оно, наследие ее отца, его запоздалая правда или набор для выживания.

Ей хочется смеяться неудержимым истеричным смехом ребенка, который очень устал. Она падает на кровать. Смеется и плачет и впервые скучает по своей семье, ей жалко времени, потерянного вдали от них, когда она убежала как можно дальше от дома на Карсте, от Австро-Венгрии и душевнобольных, абсолютно свободная, именно так, как ее научили. Только отец, мастер расставаний, мог предугадать, что это чувство рано или поздно застанет ее врасплох, поэтому он засунул все эти воспоминания и фрагменты большой Истории в ящик, ведь, несмотря на речи, которые он вел с ней в детстве, он всегда отдавал себе отчет, что прошлое когда-нибудь вернется, только старался отдалить этот момент насколько возможно, чтобы она могла найти свое место, не чувствуя на ногах пут или цепей.

Он оставил ящик у Вили, это было его последнее подмигивание.

Остров, несколькими днями позже

Две голубые лодки на синей линии, два белых альбатроса посреди неба. Маленький катер пересекает кусочек моря до острова, он больше не называется «Партизанка». Плохая примета – менять имена лодкам, но, может, это уже и не тот катер, что раньше.

Альма и Вили ступают на остров, и фактически они два потерпевших крушение, с волосами чуть менее черными и менее ослепительно светлыми, многодневная щетина и морщины от ветра вокруг аквамариновых глаз. С другой стороны, если бы они не потерпели крушение, зачем им причаливать здесь не в сезон? Пейзаж пустынный и ветреный: английский парк совсем зарос, а лес стал густым и непроходимым; деревья повалило бурей, но их никто не разрубил на дрова. Однако остров сохраняет свои чары, и где-то там есть еще могила Купельвизера, первого бородатого владельца, который носил шинель и шляпу из черного сукна, как персонаж русских романов конца XIX века. Потом появился маршал, весь в белом.

Они шагают бок о бок. Они не забронировали номер в гостинице в духе Бальбека, так что персонал смотрит на них с подозрением, когда они идут по дороге, что ведет к виллам и дальше к военному гарнизону, византийскому каструму или маяку. Куда это направляются эти двое? У них такой вид, будто они тут ходили в каком-то прошлом веке.

– Кажется, будто море стало меньше, – говорит Вили задумчиво.

Альма смотрит на бескрайнюю синеву перед ними и понимает, что он хочет сказать, теперь это море называется только «хорватским», и на берегу мужчины и женщины перестали снимать купальники и плавки.

Они пытаются идти в ногу. Взяться за руки или даже обняться за талию или плечи было бы проще, но они этого не делают. Каждый в своих мыслях, складывают стеклышки мозаики, которую они не хотели составлять, пока не поняли, что это изображение и есть их жизнь и у них нет выбора, если они хотят что-то в ней понять.

– Прости меня, – сказала Альма, как только лодка отделилась от материка, направляясь к острову. Не было нужды уточнять за что.

– Это не твоя вина. Все было так сложно тогда.

– Я не думала, что ты…

– Ты не могла думать. – И он приложил палец к ее губам, что означало: больше не будем об этом говорить, это старая история, но также и я дотрагиваюсь до твоих губ.

Теперь они идут бок о бок, спокойно.

– Я так и не понял, кто на тебя донес, – говорит Вили. – В те дни все наперебой старались стать информаторами полиции, были секретные досье на всех.

– И на тебя тоже?

– Особенно на таких, как я, мы были под особым надзором.

– Прямо как Штази… или КГБ.

– Это просто диктатура.

Он внезапно кажется более мудрым, чем она, или, может, она это замечает только сейчас, хотя он всегда был таким с того момента, как приехал, – костлявый мальчишка с глубокими черными глазами, не снимавший футболку с «Црвена звезда», хоть та и навлекала на него неприятности с самого первого дня.

– Думаю, это из-за твоей фамилии, они нашли связь.

– Ты знал? Когда я там была, я имею в виду. Знал, что за нами следят?

– Подозревал, поэтому спрятал фотографии.

– Как ты добыл мое досье?

Вили пожимает плечами. Он вырывается вперед, ускоряя шаг, сворачивает с тропинки к лужайке, которая спускается к морю, подходит к рифам – он еще помнит эти скользкие от водорослей камни, – поворачивается к ней:

– Какое прозрачное!

Альма смотрит издали. Он помнит, что она не так легко уступает, невозможно уклониться от ответа, даже если его приходится ждать целую ночь.

– Я хотел, чтобы досье у тебя было, – говорит Вили, поворачиваясь к ней спиной. – Я думал, что оно тебе нужно, чтобы ты изменила мнение. По поводу меня, по поводу того, кем меня считала.

– А ты? Где твое досье?

– Я его сжег.

Альма молчит.

– Ты хотела его увидеть? Не доверяешь? – говорит он, с возмущением в голосе.

Он отламывает кусочек от скалы и пускает камешек по воде, но тот сразу идет ко дну, ни разу не отскакивая. Альма спускается к нему, на два шага позади.

– Точнее, не сжег. Я порвал каждую страницу на крохотные конфетти, а потом выбросил в помойку. Теперь оно на какой-нибудь свалке среди токсичных отходов. Там ему и место.

Альма садится на влажную скалу, тянет его за край штанины, чтобы он тоже сел. Они ищут глазами рыбок, просто чтобы сказать что-нибудь безобидное, но их нет. Рыбы знают, что нужно подождать более теплого сезона и скапливаться у берега, когда приедут туристы и будут бросать в воду огрызки яблок, косточки от персиков и черствый хлеб.

Их судьбы переплелись, думает Альма, да так сильно, попытки бегства не в счет. Неправду говорят, что наша судьба в наших руках, совсем неправда, наша судьба всегда в руках кого-нибудь еще.

– Почему ты мне никогда ничего не говорил, когда мы были вместе?

Ей хочется взять его за руку, но вместо этого она подбирает ноги и прижимает колени к груди.

– Мне требовалось самому понять, где быть. – Он отковыривает от скалы новые кусочки. – Ты не представляешь, что значит расти, не зная, где твое место. Я провел больше лет с вами, чем с родителями, но я не был частью вашей семьи, не был таким, как вы, понимаешь?

Альма слушает его, ее молчание – это знакомое ему свободное пространство.

– Я не знаю, с чем мне хотелось расквитаться. То ли с маленькой семейной историей, которая терзала меня с рождения, то ли с большой и ужасной Историей, которая разрушила жизни таких, как я, которая заставила меня врать, быть фальсификатором, трусом, поднимать бокалы и слушать отвратительные тосты, воображая, что так я могу кого-то спасти.

– Ты и смог.

– Не знаю, в какой-то момент я уже не понимал, кто я, где я. Я врал, врал – и точка, врал постоянно. Я стал чертовой шестеркой, чтобы не становиться жестоким извращенцем.

– Но это сработало.

Вили пожимает плечами. Он не говорит ей единственную правду, которая у него есть, это сработало, по крайней мере чтобы защитить ее, достаточно для того, чтобы она смогла быть с ним и писать свои статьи с фронта преступников.

Он встает, Альма смотрит, как он карабкается по скалам вверх, хватаясь руками за камни, вдруг гораздо более неуверенно, чем мальчишкой на шаткой лестнице Запретного города. Она следует за ним, и они молча идут дальше, мимо римских развалин и вилл. Молодые чайки проносятся по небу и время от времени пикируют в воду. По лугу бегает павлин.

– Это ты нашел блокнот моего отца, да?

Вили поворачивается к ней, не уверенный, посвящать ли ее в этот кусок истории, потом кивает, и слова тяжело падают, куда-то в самое нутро. Теперь это уже неважно.

– Почему ты это сделал?

Вили хотелось сказать, что из-за его отца, из-за того дурацкого письма «от побежденного победителю». Хотелось рассказать ей, что в одиночестве в этой квартире в Белграде без электричества, в этих комнатах, где он жил ребенком; в одиночестве и умирая от страха в ожидании, что за ним придут, в эти бесконечные цинковые дни он читал книги своего отца. Он вцепился в книги, в литературу, как в последнюю преграду перед яростью, которая делала из них чудовищ. Он читал и читал, все эти глупости, о которых писал ему отец, – свобода и братство, идеалы, – ему показалось, это единственное, что способно спасти их. Может, они не спасли бы его, но кого-нибудь, кто придет за ним, новых детей этого проклятого народа. Но он молчит и оставляет эти речи позади.

Альма берет его за руку, он сжимает пальцами ее ладонь, и тогда они впервые чувствуют, что избавились от всякого беспокойства и им хорошо там, где они есть. Потом срезают через луг, который все еще считается военной зоной, и пробираются к маяку.

Подходят к мысу, и каменный домик там, где и прежде, белый, как горный хрусталь, одинокий светлячок или компас неизвестно для кого. Фонарь на башне. Хорошо было бы подняться на самый верх, капнуть масла в светильник, прислушаться к гармонии шестеренок, которые начинают крутиться, отбрасывая луч света на середину моря. Но сейчас слишком рано, небо бирюзовое. Низкая каменная ограда, которая защищает маяк от волн, тоже все еще на месте, это маленькая крепость, где много лет назад ее, до смерти напуганную, с колотящимся сердцем, нашел отец, и Альма поняла, что любящие люди обычно молчат, а не говорят.

Альма держит Вили за руку. Они опираются на стенку, уже не хватает ловкости, чтобы запрыгнуть на нее. Они снова вместе на острове, как в детстве, когда еще не были знакомы и совсем рядом забрасывали душистыми лепестками маршала в белых перчатках со змеиными глазами, героя славной эпохи, полной грез. Или, может, это была просто эпоха их детства, во всяком случае, теперь она закончилась и забыта, как забыты цыганские песни, которые их отцы пели в юности, гуляя на деревенских свадьбах. Прошел век, прошла война, и новый конфликт вернулся. Они держатся за руки – теперь они ближе, идут плечом к плечу, почти соприкасаются, они чувствуют, как благотворная умиротворенность струится по венам и артериям, поднимается до самого сердца, а потом проникает в легкие и мозг: такого рода чувство, вероятно, присуще цельным личностям.

Они смотрят друг на друга. Это так сексуально, думают они. Одиночество и непонимание, любовь и все их мертвые, история и взбесившаяся география; и память, которая восходит к империям и которую хотели похоронить в глубине долины, их нежные годы, и все эти мысли о хаосе их далеких жизней.

Благодарности

Этот роман не был бы таким без рассказов Алесии Димитри, Александры Ивич, Анджелки Балкович, без острова и нарушения границ с Мэри Б. Толуссо, без текстов Эльвиры Мучич и без точной и креативной работы Лауры Черутти, Хелены Янечек и Джованны Сальвии – им моя самая глубокая благодарность.

Спасибо Адольфо Фредиани, от начала и до конца.

Сноски

1

Бора (итал. bora, от лат. boreas, греч. boréas – северный ветер) – сильный и порывистый ветер, дующий в холодное время года с горных склонов и приносящий значительное похолодание на Адриатическом побережье Югославии вблизи Триеста (скорость ветра достигает 40 м/с). – Прим. ред.

2

Морской карась (или белый сарг, или полосатый карась) – вид лучеперых рыб из семейства спаровых. Держится в прибрежной зоне около скалистого дна и зарослей посидонии. – Прим. ред.

3

Бальбек (фр. Balbec) – вымышленный нормандский курортный город, описанный Марселем Прустом в романе «В поисках утраченного времени». – Прим. ред.

4

Осмицы – традиционные фермерские семейные траттории под Триестом, которые бывают открыты всего несколько дней в году. – Прим. пер.

5

дорогая (нем.). – Прим. пер.

6

Золотце (хорв.). – Прим. пер.

7

Георг Тракль (1887–1914) – австрийский поэт-экспрессионист. – Прим. ред.

8

«Подкова» (на триестинском диалекте – сlanfa) – традиционный способ ныряния, распространенный в Триесте. – Прим. пер.

9

Так называли итальянского психиатра Франко Базалью, реформатора психиатрических больниц, который работал в Триесте. – Прим. пер.

10

Крапфен, или берлинский пончик, – круглый пончик с начинкой из джема. – Прим. пер.

11

Кайзерки – небольшие круглые булки с бороздками сверху, появились в Вене и распространены на территории стран, входивших в состав Австро-Венгерской империи. – Прим. пер.

12

Филончини – небольшие итальянские багеты. – Прим. пер.

13

Карло Скарпа (1906–1978) – итальянский архитектор и дизайнер. – Прим. пер.

14

Die Zeit (нем. «Время») – одна из крупнейших немецких газет, выходит с 1946 г. – Прим. ред.

15

Захер – шоколадный торт, изобретение австрийского кондитера Франца Захера. – Прим. пер.

16

Брискола и тресетте – карточные игры. – Прим. пер.

17

«Црвена звезда» (серб. «Красная звезда») – белградский футбольный клуб. – Прим. пер.

18

«Pazza idea» (итал. «Сумасшедшая идея») – песня из репертуара итальянской певицы Николетты Страмбелли (сценическое имя Патти Право). – Прим. пер.

19

Бочче – спортивная игра с мячом на точность, в которой нужно бросать шары как можно ближе к цели. – Прим. ред.

20

Паллино – шар меньшего размера в игре бочче, служащий целью игрокам. – Прим. ред.

21

«Heroes» (англ. «Герои») – песня британского рок-музыканта Дэвида Боуи из одноименного альбома (1977). – Прим. ред.

22

Кафана – в большинстве бывших югославских стран разновидность бистро, где подают в первую очередь алкогольные напитки, кофе и легкие закуски. – Прим. ред.

23

То же, что и церковь Святого Спиридона. – Прим. ред.

24

Borgo Teresiano (итал. Борго Терезиано) – квартал Триеста. – Прим. пер.

25

«I comunisti non hanno vinto» (итал. «Коммунисты не выиграли») – произведение итальянского журналиcта, писателя и политика Луиджи Бардзини (мл.). – Прим. пер.

26

Stay-behind (англ. «Остающиеся в тылу») – тайные военизированные организации, предназначенные для сопротивления в случае вторжения стран Варшавского договора в Италию после Второй мировой войны. – Прим. пер.

27

Строка из стихотворения итальянского поэта Мило де Анджелиса. – Прим. пер.

28

Роберто (Боби) Базлен – итальянский писатель и публицист, уроженец Триеста. – Прим. ред.

29

Джеймс Джойс – ирландский писатель, жил в Триесте в 1904–1915 гг. – Прим. пер.

30

Нацистский концентрационный лагерь, организованный в 1943 г., с 1975 г. на его территории действует музей. – Прим. пер.

31

Иоганн Иоахим Винкельман – немецкий историк искусства, основоположник научного изучения античного искусства и археологии, получивший прозвище «отец искусствознания». Путешествуя, Винкельман неподалеку от Триеста случайно познакомился с только что выпущенным из тюрьмы преступником Арканджели. Притворившись любителем искусства, тот, заметив у Винкельмана коллекцию медалей и монет, вошел к ученому в доверие. В Триесте, где Винкельман намеревался сесть на корабль до Анконы и остановился на несколько дней, Арканджели заколол ученого кинжалом прямо в постели и похитил его имущество. Существует несколько версий гибели Винкельмана: гомосексуальные отношения между ним и убийцей, шпионская или политическая подоплека этого убийства. – Прим. ред.

32

Замок Мирамаре в окрестностях Триеста был построен в 1856–1860-х гг. на скале у Адриатического моря по заказу австрийского эрцгерцога Максимилиана, будущего императора Мексики. – Прим. пер.

33

Максимилиан Иосиф Мария Габсбург-Лотаринген – младший брат австрийского императора Франца Иосифа. Император Мексики с 10 апреля 1864-го по 15 мая 1867-го под именем Максимилиана I. Единственный император Мексики из династии Габсбургов. Пытался проводить либеральные реформы, но так и не сумел завоевать популярность в народе, на протяжении всего своего короткого правления боролся с повстанцами во главе с Бенито Хуаресом. После ухода французских оккупационных войск в 1867 г. был взят в плен республиканцами и расстрелян 19 июня 1867 г. – Прим. ред.

34

Topolino – мышонок, итальянское название Микки-Мауса. – Прим. пер.

35

U [pičku] materinu (хорв.) – «Твою мать». – Прим. пер.

36

«Rani jadi: za decu i osetljive» (серб. «Печали ранних лет») – сборник новелл югославского и сербского поэта, прозаика и переводчика Данило Киша. – Прим. пер.

37

Аналой – высокий столик с покатым верхом, на который кладут иконы, книги и т. п. во время богослужения. В церкви, как правило, несколько аналоев. – Прим. ред.

38

Отсылка к повести Филипа Рота «Грудь» (The Breast, 1972): главный герой, профессор Дэвид Кепеш, превращается в женскую грудь весом приблизительно в 70 кг. – Прим. ред.

39

Террано – винный сорт винограда итальянского происхождения. – Прим. ред.

40

Горан Брегович – популярный бас-гитарист и автор песен. Родился в Сараеве. Отец – хорват, мать – сербка. До сих пор считает себя югославом. В 1994 г. Горан Брегович собрал Orkestar za svadbe i sahrane («Свадебно-похоронный оркестр»), с которым гастролирует по миру. Его музыка наполнена цыганскими и балканскими мотивами, исполняется на духовых и струнных инструментах. – Прим. ред.

41

Из речей Иосифа Броз Тито. – Прим. пер.

42

Опа́тия (хорв. Opatija, итал. Abbazia) – город в Хорватии, на северо-востоке полуострова Истрия, на берегу залива Кварнер Адриатического моря. – Прим. ред.

43

buen retiro (фр.) – «место уединения, отдыха». – Прим. ред.

44

«Le Dormeur du val» (фр. «Уснувший в ложбине») – сонет Артюра Рембо (1870). – Прим. ред.

45

Липицианская лошадь – одна из старейших пород в Европе. Началом создания породы можно считать 1580 г., когда эрцгерцог Австро-Венгерской империи Карл из династии Габсбургов основал конный завод в Липице недалеко от Адриатического моря (современная Словения). Изящные лошади, обычно светло-серой или белой масти, среднего размера (рост около 147–157 см). – Прим. ред.

46

Кайзершмаррн – сладкое мучное блюдо австрийской кухни. – Прим. пер.

47

Роман «Мост на Дрине» югославского писателя Иво Андрича, написан во время Второй мировой войны, в 1961 г. удостоен Нобелевской премии. – Прим. пер.

48

Fin de siècle – буквально «конец века» (фр.). – Прим. ред.

49

Джанни Беренго Гардин (Gianni Berengo Gardin) – известный итальянский мастер «интуитивной», эмоциональной фотодокументалистики. Одна из наиболее известных книг фотографа Morire di classe (1969) рассказывает об условиях в итальянских психиатрических клиниках конца 1960-х гг. – Прим. ред.

50

Альфред Эйзенштадт – известный американский фотограф и журналист. Самая знаменитая фотография – «Дань победы над Японией на Таймс-сквер». – Прим. ред.

51

Джеймс Нахтвей – американский фотожурналист, один из самых заслуженных и титулованных специалистов в области военного фоторепортажа. – Прим. ред.

52

Себастьян Рибейру Сальгадо – бразильский фотожурналист, один из крупнейших фотодокументалистов мира, им опубликованы авторские фотокниги, такие как «Другая Америка», «Рабочие», «Мигранты», «Генезис». – Прим. ред.

53

Аранчини – блюдо сицилийской кухни. Запеченные рисовые шарики с начинкой из мяса. – Прим. пер.

54

Ндуя – острая свиная колбаса из Калабрии. – Прим. пер.

55

На диалекте «сукин сын». – Прим. пер.

56

Марко Кавалло – скульптура синей лошади из дерева и папье-маше, созданная как инсталляция в психиатрической лечебнице и ставшая символом итальянской психиатрической реформы. – Прим. пер.

57

Кипфели – традиционное австрийское печенье, рогалики в форме подковы из соленого или сладкого теста. – Прим. пер.

58

До свидания (нем.). – Прим. ред.

Content

Федерика Мандзон
Возвращение в Триест

Остров

Город (Страстная пятница)

Война (Страстная суббота)

Наследство (Пасхальное воскресенье)

Остров, несколькими днями позже

Благодарности

Сноски