Владимир Мильчаков

Бой у старого мазара

Рассказы о недавнем прошлом

Во славу аллаха

Маленьким, твердым, как зимняя груша, кулачком Турсуной стукнула по низкому столику.

— Если не отпустит обратно к дяде, сбегу. Вот увидишь, сбегу. Напрасно я приехала! Дядя не хотел отпускать…

— Куда сбежишь? — с ласковой укоризной в голосе возразила ее собеседница. — Разве проберешься одна? Лучше попроси отца: может, разрешит.

— Не отпустит он… А я убегу… Вот увидишь, Ахрос, тайком убегу! — с мрачной решимостью, совершенно, казалось, несвойственной такому юному существу, ответила Турсуной.

— Куда одна побежишь? Разве проберешься, — ласково, но монотонно, как затверженный урок, повторила Ахрос.

— Не одна… Мне Тимур поможет, — горячо возразила Турсуной и осеклась. На нежных щеках ее проступил румянец.

Собеседница, видно, поняв причину смущения Турсуной, улыбнулась и, понизив голос, ответила:

— Ты напрасно замолчала. Тимур хороший. Он смелый и добрый. Меня никогда не обижает, всегда заступается.

Турсуной раскраснелась еще больше. Она подняла голову и взглянула на подругу из-под длинных черных ресниц.

— Он поможет мне, — пролепетала Турсуной чуть слышно.

— Хорошо, если поможет, — так же тихо сказала Ахрос.

— Поможет. Я знаю.

Трудно было понять, как могли сдружиться столь различные девушки, как Турсуной и Ахрос. Да и во всем селении Ширин-Таш никто не подозревал об их дружбе. Необычной была эта дружба.

Турсуной едва исполнилось шестнадцать лет. Среднего роста, стройная и гибкая, как тростинка, она была очень красива. Высокий чистый лоб, маленький, чуть вздернутый нос и тонкие, смелого росчерка брови делали лицо девушки жизнерадостным и задорным. Черные глаза с длинными, чуть изогнутыми ресницами, смотрели на мир с веселым любопытством. Шаловливая, немного лукавая улыбка, постоянно появлявшаяся на губах девушки, позволяла видеть белые, безукоризненно ровные зубы. Даже упрямый, выдвинувшийся вперед подбородок не портил красоты юного девичьего лица. В самой середине подбородка пряталась маленькая, веселая, как улыбка, ямочка.

Единственный ребенок в семье, Турсуной с младенческого возраста подчинила себе весь дом. Сам глава дома — суровый Тургунбай, человек властного и жесткого характера, при виде лица дочери смягчался. Он хмуро улыбался ей, хотя всегда попрекал жену рождением дочери. Он ждал сына. Как ревностный мусульманин, Тургунбай считал отсутствие у него сына-наследника карой за грехи, а рождение дочери — знаком божьей немилости.

И все же ребенком Турсуной могла безбоязненно взбираться к нему на колени и непочтительно теребить длинную черную бороду Тургунбая.

Для ее нарядов Тургунбай не жалел денег. С самого раннего детства у Турсуной было все, что можно купить на бухарских и самаркандских базарах. Но постоянная суровая замкнутость Тургунбая, его жестокое отношение к Хасият-биби — матери Турсуной, оттолкнули дочь от отца в самом раннем возрасте.

Охлаждение дочери к нему отец воспринимал как вполне законное явление. «Дочь становится девушкой, — рассуждал Тургунбай. — Она уже не маленькая. Стыдится». Неспособный сам на ласку, он не ожидал никакого внешнего проявления любви и от дочери.

А Турсуной по-детски горячо привязалась к матери. Сама Хасият-биби души не чаяла в своей дочурке. Сломленная деспотическим характером мужа, эти тихая, забитая женщина сумела, однако, воспитать в Турсуной стремление к лучшему, неуклонное желание достичь счастья, которого сама была навеки лишена. Но забитая мужем, Хасият-биби прожила недолго. Она умерла, когда девочке едва исполнилось тринадцать лет.

Отчаяние Турсуной было настолько сильным, что, опасаясь за рассудок дочери и видя, что старания табибов — местных медиков, лечивших молитвами и наговорами, — ни к чему не приводят, Тургунбай совершил самый большой грех в своей жизни: он обратился к русскому врачу.

Правда, Тургунбай не показал ему своей дочери. Он только рассказал, что происходит с его Турсуной. К счастью, Тургунбай встретил опытного, хорошо знающего местные условия человека. Врач прямо сказал, что никакие лекарства помочь не могут и посоветовал переменить условия жизни дочери, послать ее пожить где-нибудь у родственников, подальше от Ширин-Таша.

Тогда-то Тургунбай и вспомнил про своего младшего брата Ахмедбая. Правда, особой дружбы между братьями не было с самого детства, да и пути их далеко разошлись.

Давно уже, лет двадцать тому назад, Ахмедбай, отделившись после смерти отца, начал хозяйствовать самостоятельно. Вначале у него дело пошло на лад. Конечно, не хватало денег, особенно весной. Но купцы охотно давали авансы под урожай хлопка, и Ахмедбай, старательный и бережливый хозяин, зажил неплохо. Но пришел неурожайный год. Хлопок не вызрел. Купцы потребовали возвращения взятых весной денег. Ахмедбай кинулся к брату: «Помоги!» Но Тургунбай только руками развел: «Откуда у меня деньги? Сам не знаю, как из беды выйти».

Хозяйство и землю Ахмедбая продали с торгов за долги, а сам он ушел работать на строительство железной дороги, да так и не вернулся обратно. С тех пор прошло почти двадцать лет. Ахмедбай так и не узнал, что тогда на торгах его землю и хозяйство, через подставных лиц, купил родной брат Тургунбай. Сейчас Ахмедбай работал в Ташкенте на одном из заводов.

Не хотелось старому правоверному мусульманину везти дочь в Ташкент.

Имел бы Ахмедбай в Ташкенте свое хозяйство, мастерскую или, на худой конец, бакалейную лавочку на каком-либо из ташкентских базаров, тогда было бы совсем другое дело. Но ведь Ахмедбай, судя по слухам, доходившим до Ширин-Таша, работал в каких-то железнодорожных мастерских. Нет, не хотелось Тургунбаю ехать в Ташкент к брату.

Но приговор врача не оставлял никакой надежды на то, что дочь выздоровеет, если ее оставить дома. И скрепи сердце Тургунбай повез в Ташкент свою Турсуной.

Встреча братьев после многолетней разлуки была дружественной. Тургунбай с удовлетворением убедился, что его брат — рабочий — не грязный оборванец и не богохульник, каким представлял себе Тургунбай каждого рабочего. Правда, Ахмедбаю приходилось много работать на заводе, чтобы прокормиться, хотя семья у него была небольшая: сам да жена. Ахмедбай почти не бывал дома. Даже к часу вечерней молитвы он не приходил домой. Неделю прожил Тургунбай в Ташкенте, но ни разу ему не пришлось помолиться вместе с братом в мечети. Когда же Тургунбай спросил брата, есть ли в железнодорожных мастерских мечеть, Ахмедбай со спокойной усмешкой ответил:

— А как же! Когда наш азанчи кричит — на полгорода слышно. Каждый день молимся.

Тургунбай не понял иронии и уехал успокоенный. Он был уверен, что оставил дочь в правоверной мусульманской семье.

Около трех лет прожила Турсуной в Ташкенте. Но с полгода тому назад и до Ширин-Таша докатилась весть, что в России рабочие и крестьяне прогнали своего ак-пашу — белого царя. Затем стало известно, что в Ташкенте начались беспорядки, что рабочие бунтуют. Тургунбай забеспокоился и увез дочь в Ширин-Таш.

Ахрос была прямой противоположностью Турсуной. Старше ее всего на два или три года, Ахрос прожила тяжелую безрадостную юность. Она не знала своих родителей. Да и в Ширин-Таше мало кто помнил хромую Нурию, когда-то батрачившую у богачей Ширин-Таша.

Жизнь батрачки Ахрос с ранних лет была беспросветной. Ей не было и девяти лет, когда тонкая белая пленка, появившаяся на ее глазах еще в младенчестве, окончательно закрыла от девушки солнечный свет. Ахрос ослепла.

Беду можно было бы предотвратить, если б за дело взялся опытный врач. Но к какому врачу могла обратиться девушка-батрачка из глухого селения в Туркестане.

После смерти Хасият-биби большую часть черной женской работы в доме Тургунбая выполняла Ахрос. Турсуной и раньше, еще при жизни матери, была добра к Ахрос. Сейчас же, после возвращения Турсуной из Ташкента, девушки особенно сблизились. Ахрос могла часами слушать рассказы Турсуной об удивительной ташкентской жизни: о музыке, которая часто по вечерам играет в городском саду, о богатых ташкентских базарах, об огромном, по мнению Турсуной, заводе, на котором работал Ахмедбай, и даже о совсем уж необыкновенных вещах: о каких-то картинах, в которых люди ходят и действуют, как живые. Свои рассказы Турсуной обычно заканчивала сожалением, что ей пришлось вернуться в Ширин-Таш.

И сегодня, после рассказа о ташкентских чудесах, девушка начала сетовать на то, что интересная жизнь ее у дяди Ахмедбая так неожиданно закончилась.

— Мне у дяди очень хорошо было. Он совсем не такой, как здешние люди. Он добрый. Только в мечеть даже по пятницам не ходит и дома не молится. У дяди жена, тетя Магруфа, открытая ходит. Только если в город идет, на базар — паранджу надевает, — рассказывала Турсуной и, понизив голос, добавила: — И я там не закрывалась. Даже когда к дяде знакомые приходили, те, что с ним на заводе работают. И по двору открытая ходила. А двор большой. В том доме, где дядя живет, народу очень много.

— Интересно там жить, — грустно сказала Ахрос.

— Очень интересно. Один раз весной очень большой праздник был. Весь народ несколько дней по улицам гулял. Флаги носили красные. Пели, смеялись все, радовались. Дяди два дня дома не было. Мы с тетей ходили смотреть, как люди гуляют. Я никогда не думала, что красной материи так много наделать можно. А потом дядя меня и тетю Магруфу брал на этот… как его… ну, вот, забыла… Ну, такой большой праздник. Народу много там… Все стояли и слушали, а ученые люди один за другим говорили всему народу. Только я плохо поняла, о чем говорили… Да, вспомнила! Митинг — этот праздник называется.

— А дядюшка Тургунбай знает об этом? — полюбопытствовала Ахрос.

— Нет, что ты!.. — даже отодвинулась от подруги Турсуной. — Ничего не знает. Он потому меня и увез от дяди, что в Ташкенте началась эта… ну… революция!

Ахрос невесело улыбнулась.

— Если бы дядя Тургунбай узнал об этом, он бы кричать начал. Ругался бы очень.

— А знаешь что, Ахрос, — шепотом заговорила Турсуной, пододвинувшись вплотную к подруге. — Отец теперь стал не такой, как всегда. Раньше он только по пятницам в мечеть ходил, а сейчас — каждый день. В Шахимардан часто ездит на могилу святого…

Турсуной замолчала. Слепая несколько мгновений не отвечала, словно ожидая, что Турсуной скажет еще что-нибудь. Но Турсуной, нетерпеливо положив руку на плечо подруги, потребовала:

— Говори. Ты, наверное, что-нибудь слышала?

Ахрос начала говорить тоже шепотом, медленно, словно обдумывая каждое слово.

— Дядюшка Тургунбай не один ездит в Шахимардан. Все богатые хозяева ездят… к шпану Исмаилу Сеидхану. Советуются, как быть. Говорят, у русских война началась, мусульмане против русских пойдут. Наверно, и здесь война будет.

— Как это ты узнала?

— Баймурад вместе с хозяином был в Шахимардане. Слышал там. Приехал и рассказал Джуре, а Джура — мне, — прошептала Ахрос.

В богатом хозяйстве Тургунбая летом работало по десять, а то и по пятнадцать батраков. Баймурад и Джура были постоянными, причем Баймурад считался любимцем хозяина. Турсуной передернула плечами.

— Не люблю Баймурада. Он на кошку похож. Ходит, словно подкрадывается, и говорит всегда сладеньким голосом.

— А что тебе до него? — равнодушно ответила Ахрос. — Ты хозяйская дочь, вот он тебе и улыбается.

— Зачем отец всегда с Баймурадом ездит? Ведь Джура лучше.

— Да, — нерешительно подтвердила Ахрос, — Джура хороший. Он честный и добрый. — И, заминая разговор о Джуре, спросила:

— Ты, правда, в Ташкент опять хочешь уехать?

— Тише ты, — остановила Турсуной подругу. — Говори тише. Услышит кто-нибудь.

— Кто может услышать? — усомнилась Ахрос. — Дядюшка Тургунбай — в отъезде, Джура — на поле, а Баймурад во дворе возится. Никого нет.

Но Ахрос ошиблась. Баймурад давно прокрался к неплотно притворенной двери, ведущей на женскую половину дома. Его всегда интересовало, о чем дочь хозяина целыми часами толкует со слепой батрачкой. И это было не простое любопытство. За тридцать лет своей жизни Баймурад видел очень много плохого и совсем мало хорошего. А то, что выпало на его долю хорошего, было связано с хозяйской милостью. Поэтому Баймурад твердо усвоил себе привычку — знать как можно больше о том, что может быть неизвестно самому хозяину. Ведь слуга, первым сообщивший то, что от хозяина хотели скрыть, всегда может рассчитывать на хозяйскую милость.

Первые же слова, которые удалось расслышать Баймураду, заставили его насторожиться. «Вон оно что, — размышлял про себя наперсник Тургунбая. — Дочка-то хозяйская в Ташкент удрать хочет. Не нравится ей в Ширин-Таше. С Тимуром каким-то сговорилась. С каким это Тимуром? А-а-а, сыном кузнеца. И эта слепая тварь ей во всем поддакивает. А сын-то кузнеца, смотри, что задумал…»

Но воспоминание о сыне кузнеца охладило Баймурада. «Хотя этому щенку всего лет семнадцать, но злости и силы у него, как у десятка верблюдов. А если еще кузнец ввяжется, тогда и сам аллах не одолеет».

Неожиданный стук в ворота заставил Баймурада пулей вылететь во двор. Вернулся Тургунбай.

Через полминуты Баймурад, почтительно поддерживая хозяина за локоть, помог ему слезть с коня. Тургунбай, разминая затекшие ноги, направился к дому. Уже поднявшись на террасу, он крикнул Баймураду:

— Когда приберешь коня, приведи барашка пожирнее. Резать будешь. Вечером гости приедут.

Стук в ворота и голос Тургунбая прервали задушевный разговор девушек. Турсуной склонилась над вышивкой, а Ахрос осторожной походкой слепца вышла из комнаты. Она слышала слова Тургунбая о гостях. Значит, надо будет много воды. А обязанность носить воду лежала на Ахрос.

* * *

Ширин-Таш — самое обычное селение, каких много было в Туркестане в ту пору.

Всякий, въезжающий на его кривые, пыльные летом и грязные зимою улицы, долгое время видел только низенькие, ветхие, слепленные из земли лачуги. Выбравшись к центру селения, путник начинал замечать, что постройки становятся более добротными, а земляные стены — дувалы, огораживающие дворы, — не размыты дождями. Это были усадьбы относительно благополучных хозяев.

И только окинув взглядом с какого-нибудь возвышенного места все селение, можно было насчитать четыре-пять усадеб, бесцеремонно раздвинувших своими стенами сельскую мелкоту. Стены этих усадеб были высоки и прочны. Высокие ворота сделаны из добротного леса и покрыты затейливой резьбой. И любой встречный мог объяснить путнику, что огромная, чуть не в десятину усадьба принадлежит почтенному Миршарабу Алиханову, что резные ворота напротив его дома ведут во двор уважаемого Данияра Шамансура — старосты селения; что около главного арыка раскинулся окруженный садом дом богача Абдусалямбека, направо от него облюбовал себе место достойнейший и богатейший из жителей селения, всеми уважаемый Тургунбай, а около мечети, под сенью столетнего карагача, находится дом высокочтимого муллы Сеида Гияса, человека святой жизни и высоких нравственных качеств. Все это была деревенская знать. Средних хозяев было не так уж много. Каждый из них всеми силами, правдой и неправдой старался разбогатеть, но большинство разорялось и пополняло собой ряды сельской голи.

Селение Ширин-Таш в округе звали «селением ишана». Ишан Исмаил Сеидхан владел в Ширин-Таше большими участками земли и пользовался огромным влиянием на жителей. Хранитель могилы, Али Шахимардана он уже при жизни почитался святым. Все богачи и среднее дехканство были мюридами — последователями Исмаила Сеидхана, покорными исполнителями его воли.

Наиболее многочисленная часть населения — издольщики и батраки. Все они были опутаны такой долговой кабалой, что, по существу, являлись рабами Исмаила Сеидхана и его мюридов. Из бедноты только с десяток семейств владели небольшими наделами и сохранили кое-какую самостоятельность.

Особенно тяжело в кишлаке жилось женщинам.

И если невыносима была доля женщин, обладающих всеми дарами природы, то на какую жизнь могла рассчитывать безродная девушка-батрачка, к тому же слепая?

Даже каторжник, на всю жизнь приговоренный к подневольному труду в кандалах, был счастливее ее: он видел. У него оставалась надежда на то, что когда-нибудь и он снова станет свободным.

У слепой же батрачки Ахрос впереди не было никакого светлого проблеска. С детства она не знала ни любви, ни ласки, а слепота сделала ее жизнь тяжелее каторжной. Те, кто хотели бы ей помочь, сами не имели ничего, у состоятельных жителей селения она считалась только даровой рабочей силой, которую можно было нагружать работой, как любого осла, но кормить значительно хуже.

Сынки сельских толстосумов не давали ей прохода.

— Слепая! Слепая! — раздавались пискливые голоса будущих правоверных мусульман, едва лишь батрачка появлялась на улице. Удары, щипки и толчки сыпались на нее градом.

По всей вероятности, Ахрос так и погибла бы под чьим-нибудь забором, если бы не семья Саттара Мирсаидова — сельского кузнеца. Среди кучки еще не закабаленной Исмаилом Сеидханом и его мюридами бедноты выделялся кузнец Саттар Мирсаидов. Слава о золотых руках кузнеца Саттара разнеслась далеко за пределы селения. Окованные им брички и арбы колесили по всей Ферганской долине, а ножи, сработанные Саттаром-кузнецом, можно было встретить и за пиршественным столом у богачей и на поясе у чабанов, пасущих их отары. Правда, ножи богачей отделывались золотом, зато ножи чабанов славились остротой и прочностью.

Слава лучшего мастера в округе не принесла Саттару богатства, но сделала его независимым. Сельские святоши не решались задевать кузнеца, зная его гордый и непримиримый характер. Те же, кто все-таки становились на пути Саттара, на собственном опыте убеждались, что кузнец не уступит никому и что язык у него острее тех ножей, которые он выковывал для чабанов в своей кузнице.

Сам кузнец, занятый с утра до ночи в насквозь прокопченной кузнице, мало обращал внимания на Ахрос. Зато у жены Саттара-кузнеца Розии-биби находилось время позаботиться об Ахрос, починить, а то и сшить ей платье.

У кузнеца был только один сын — семнадцатилетний Тимур, такой же, как и отец, смелый и непримиримый. Он-то и является постоянным защитником Ахрос от издевательства сельских мальчишек.

Благодаря ласкам и заботе Розии-биби, Ахрос была одета, хотя и в очень старое, но всегда аккуратно заплатанное платье. В зимние месяцы, когда никому не нужна даже даровая батрачка, Ахрос всегда находила в доме кузнеца теплый угол и кусок хлеба. Когда Ахрос обманывали слишком бессовестно, Розия-биби, разъяренная, отправлялась к дому обидчика. Благочестивые святоши боялись ее резкого языка не менее, чем языка самого Саттара, и ни разу она не возвращалась с пустыми руками.

Так и жила Ахрос. Ей шел уже двадцатый год. Это была высокая, худощавая девушка, обычно одетая в обноски. Ее густые черные волосы не были заплетены во множество тоненьких косичек, как это принято у девушек-узбечек, а стягивались старым, много раз стиранным, потерявшим всякий цвет платком.

Лицо Ахрос было довольно красиво, но черно от постоянного загара и хранило неизгладимый отпечаток какой-то притупленности и печали, свойственной большинству рано ослепших людей.

* * *

Сегодня воды требовалось много. Водоем находился в центре селения, и Ахрос раз десять пришлось сходить к нему. Наполнив последний раз бурдюк и перекинув лямку через плечо, девушка устало распрямилась и медленно зашагала через площадь к калитке дома Тургунбая.

Хотя лямка тяжелого бурдюка резала плечо, а раскаленная пыль обжигала босые ноги, девушка улыбалась. Сегодня все обошлось благополучно. Сельские озорники, видимо, попрятались от жары, и никто не обидел Ахрос во время многократных путешествий к водоему. Никто не ударил и не ущипнул ее, никто не столкнул ее с тропинки в придорожную колючку. А главное, никто не отбросил в сторону пустого бурдюка. Так трудно потом бывает на ощупь разыскать то место, куда брошен бурдюк. А эти мальчишки всегда стараются забросить его туда, где колючки погуще, а шипы ее суше и длиннее.

Вдруг Ахрос приостановилась. Она узнала тяжелую поступь рабочих волов Тургунбая.

«Значит, Джура возвращается с поля», — подумала Ахрос, осторожно сворачивая к краю тропинки.

Теперь Ахрос различала шаги самого Джуры, хотя батрак, так же как и девушка, был бос. Вот его рука легла на лямку, больно резавшую плечо, и тяжесть, пригибавшая Ахрос к земле, исчезла. Джура снял с плеча девушки бурдюк и вскинул его себе на спину.

— Почему с бурдюком за водой пошла? — негромко спросил он.

— Воды много надо. К хозяину гости приедут, — также тихо ответила Ахрос.

— Что ж, не могли подождать? Я бы вернулся и наносил. Ведь гости-то вечером приедут.

— Вечером, — согласилась Ахрос.

— Возьми.

Джура взял ее руку и положил на ладонь пару груш.

— Возьми, кушай, — с грубоватой лаской в голосе проговорил он.

— Зачем ты? Увидят, — слабо запротестовала девушка.

— Я не с деревьев, с земли подобрал. Падалица. Не подберешь — все равно сгниют.

— Заругает хозяин, если увидит.

— Тогда спрячь, потом съешь. На еще!

Смущенная непривычной лаской девушка поспешно спрятала груши.

* * *

В комнате для гостей было полутемно и прохладно. Наружные ставни огромных стрельчатых окон, еще с утра плотно закрытые, не пропускали дневного зноя. Только через щели в ставнях лучи солнца могли заглянуть в помещение. От этого по всей комнате тянулись тонкие струйки света. Узкие золотистые полоски расчертили ковры, покрывавшие пол.

У стены, на разостланном поверх ковра стеганом одеяле, подложив под локоть подушку, лежал Тургунбай. Привалившись спиной к стене, он отдыхал после утомительной поездки.

Умиротворенный тишиной и прохладой, Тургунбай дремал, с удовольствием разрешая сну овладеть собою. Гости приедут только к закату, значит, можно часа три-четыре послать. С подготовкой угощения справятся и без него.

Тургунбай в полусне стал припоминать, все ли нужные распоряжения им сделаны, не забыл ли он чего-нибудь. «Нет, ничего не забыл», — удовлетворенно подумал он и, вынув подушку из-под локтя, опустил на нее голову.

Ночью ему не пришлось поспать. Выехав с вечера в Шахимардан, он уже в самом конце пути встретил пешего гонца, бежавшего из Шахимардана в Ширин-Таш. И не вообще в Ширин-Таш, а лично к нему, Тургунбаю. Гонец сообщил, что ишан Исмаил Сеидхан завтра к вечеру приедет в Ширин-Таш и остановится у него, у Тургунбая.

Ишан в дни своих редких наездов в Ширин-Таш всегда останавливался у кого-нибудь из своих мюридов. Любой из них считал за великую честь принять в своем доме святого наставника. Но ишан был разборчив. Многие толстосумы не имели возможности выразить обильным угощением свою любовь и преданность ишану. Тургунбай всего два раза удостоился посещения ишана, хотя и был одним из самых ревностных его почитателей.

Получив весть, Тургунбай сразу заторопился обратно. Гонцу, нагловато смотревшему на него, запыленного после долгой дороги, Тургунбай сказал:

— Передайте высокочтимому ишану, что его недостойный слуга не пожалеет своего имущества и подобающим образом примет господина в своем скромном жилище.

Но гонец ответил тоном, в котором слышалось пренебрежение:

— Святой ишан повелел передать вам, что он не желает парадной встречи. Пусть все будет скромно и тихо. Но он повелел сказать, что был бы рад встретить в вашем доме самых достойных людей Ширин-Таша. — И гонец назвал несколько имен.

Щедро одарив гонца, сразу ставшего льстивым и почтительным, Тургунбай повернул коня в обратный путь.

Вначале Тургунбай был недоволен запретом торжественно встретить ишана, но, поразмыслив, сообразил, что ограниченный круг мюридов, с которыми Исмаил Сеидхан пожелал встретиться в его доме, говорил об особом доверии ишана к нему.

Смекнув это, старик повеселел и энергично погнал усталого коня обратно в Ширин-Таш.

На лице засыпавшего Тургунбая появилась довольная улыбка. Через пять-шесть часов в этой комнате будут пировать сам ишан Исмаил Сеидхан, хранитель шахимарданского святилища, и наиболее уважаемые из богачей Ширин-Таша.

Но сладкие мечты Тургунбая были прерваны. Скрипнула дверь, в комнату сначала ворвался свет яркого дня, затем кто-то переступил порог и снова затворил дверь.

Тургунбай поднял голову и, рассмотрев в полумраке того, кто осмелился прервать его отдых, сердито спросил:

— Ну, что тебе еще надо, сын осла? Зачем ты притащился сюда без зова?

Но Баймурада ни капельки не огорчил сердитый голос хозяина. Плотно прикрыв дверь, он торопливо, на цыпочках, перебежал комнату и, опустившись на одно колено возле Тургунбая, прошептал:

— Хозяин! Я сегодня слышал разговор вашей дочери Турсуной с этой слепой падалью Ахрос.

Тургунбаю смертельно хотелось спать. Проворчав в ответ Баймураду, что он выгонит его, если ленивый батрак вместо работы будет слушать, о чем болтают глупые девчонки, Тургунбай опять опустил голову на подушку и закрыл глаза.

Но Баймурад не уходил. Он остался сидеть, лишь отодвинувшись настолько, чтобы Тургунбай не мог отвесить ему затрещину.

С полминуты прошло в молчании. Затем Тургунбай медленно открыл глаза. Увидев, что батрак по-прежнему сидит неподалеку от него, но ударить его кулаком, не вскочив с постели, невозможно, Тургунбай рассвирепел:

— Уходи, ленивая собака! Если к вечеру не будет готово все, что приказано, я с тебя шкуру спущу. Уходи!

Баймурад даже не пошевелился. Он только тихо, почти шепотом, проговорил:

— Ваша дочь Турсуной собирается уехать обратно в Ташкент.

Сон моментально слетел с Тургунбая. Рывком подняв голову с подушки, он уселся на одеяле.

— Ты что, сын осла, лишился остатков ума? Зачем моя дочь поедет обратно в Ташкент?

— Потому что ей там нравится, — ответил Баймурад.

Тургунбай несколько мгновений сидел молча, обдумывая сообщение. Баймурад ожидал, что хозяин разразится яростным взрывом криков и брани, потребует дочь к себе и приступит к расправе.

Но взрыва не произошло. Тургунбай пренебрежительно усмехнулся и махнул рукой.

— Без моего разрешения она никуда не уедет. Я отец, — проговорил он. — Иди работай!

И Тургунбай снова начал укладывать свое тучное, но все еще могучее тело на одеяло.

— Она знает, что вы не разрешите. Она бежать хочет. Тимур, сын кузнеца Саттара, поможет ей добраться до Ташкента, — проговорил Баймурад безразличным голосом и поднялся, чтобы выйти из комнаты. Но едва лишь он сделал шаг к двери, как, пораженный последними словами наперсника, Тургунбай рявкнул:

— Садись! Рассказывай, шелудивая собака, все, что тебе известно.

Баймурад сам испугался бешеной ярости, прозвучавшей в окрике Тургунбая. Приниженно, скулящим от страха голосом, он передал Тургунбаю все, что слышал.

Тургунбай был ошеломлен. Он видел, что Баймурад не обманывает, как бы и впрямь Турсуной не решилась бежать из родного дома, а уж от сына кузнеца всего ждать можно.

Впервые Тургунбай почувствовал себя растерянным. Что-то надо было предпринять, и предпринять немедленно, а что, он и сам не знал.

Чутьем он понимал, что криками и угрозами, пожалуй, только испортишь дело, что надо крепко обдумать все и действовать осмотрительно.

— Выйди, — угрюмо приказал он Баймураду, — подожди за дверью. Я позову.

Баймурад, почтительно согнувшись, вышел.

Тургунбай встал, несколько раз медленно прошелся по комнате. Мысли, как облако назойливой мошкары, роились в его мозгу.

«Баймурад не лжет, — думал Тургунбай. — Но если в селении узнают, что у Турсуной есть что-то с Тимуром, сыном этого богоотступника Саттара, то позор, который обрушится на мою голову, мне не избыть до самой могилы. Надо запретить Баймураду распускать язык, пригрозить ему. Пусть и дальше следит и обо всем мне рассказывает. Это первое. Потом надо убрать из кишлака этого кузнечонка; лучше даже, если он исчезнет вместе с отцом. Но как это сделать? Надо придумать! А затем поговорить с Турсуной. И если она не послушается, запереть ее. Запретить выходить из женских комнат даже в наружный двор. Надо рассказать обо всем святому ишану и спросить его совета. Но об этом потом. Сейчас самое главное — заставить молчать Баймурада и избавиться от кузнечонка».

— Баймурад!

Батрак, не знавший чего ему ждать, испуганно, боком проскользнул в дверь.

— Садись! — коротко приказал ему Тургунбай.

Баймурад сел почти у двери, не решаясь подойти к хозяину. С минуту оба молчали. Батрак настороженно следил за каждым движением Тургунбая, а тот сосредоточенно уставился на ковер.

Затем Тургунбай кивнул головой на плеть, висевшую на стене недалеко от того места, где он сидел. Плеть была свита из толстых воловьих жил. На конце ее блестели металлические пластинки.

— Видишь? — мрачно спросил Тургунбай.

— Вижу, — испуганно ответил Баймурад.

— Знаешь, что будет с человеком, если его по голой спине ударить этой плетью, ну, скажем, хотя бы двадцать раз?

— Знаю, — совсем упавшим голосом, чуть слышно, проговорил Баймурад. — Человек умрет.

— Так вот, если ты, сын вонючего шакала, еще кому-нибудь расскажешь то, что рассказал сейчас мне, я сам буду бить тебя этой плетью и не двадцать, а двести раз, пока от тебя не останется лепешка из мяса. Понял?

— Понял, — замирающим от страха голосом ответил Баймурад. — Я никому не скажу, хозяин.

— А за то, что ты все это узнал и первому рассказал мне, я тебя награжу. Хорошо награжу. Смотри и впредь как следует. Все, что увидишь и услышишь днем, вечером должен знать я. Понял?

— Понял, хозяин, понял! Все сделаю! Не беспокойтесь, — захлебывался от готовности услужить Баймурад.

— А теперь вот что, — приказал Тургунбай. — Сбегай-ка к Саттару-кузнецу и пригласи его сюда. Да побыстрее.

Баймурад со всех ног кинулся выполнять приказание, радуясь, что на сей раз хозяйская плеть не погуляла по его спине.

Тургунбай больше не думал о сне.

Не взглянув на мягкое одеяло в прохладной полутемной комнате, он вышел вслед за работником на террасу, тянувшуюся вдоль выходившей во двор стены дома.

Несмотря на свои пятьдесят пять лет, Тургунбай был еще крепок и силен. В его окладистой черной бороде только кое-где серебрились первые вестники старости — седые нити. Невысокий и широкоплечий, он стоял, широко расставив толстые ноги, и из-под черных нависших бровей оглядывал двор.

Оглядывая свои владения, Тургунбай думал, как удалить кузнеца с сыном из Ширин-Таша хотя бы на время, пока он посоветуется со святым ишаном и решит, что делать с дочерью. Раздумье было недолгим. Тургунбай кивнул головой, словно соглашаясь с кем-то, и удовлетворенно потер руки. Предлог нашелся.

Джура, рубивший под навесом дрова для варки вечернего плова, не заметил хозяина, появившегося на террасе.

Неподалеку возилась около очага Ахрос. Батрак и слепая работница о чем-то негромко переговаривались. Тургунбай прислушался, но не мог разобрать ни одного слова.

«О чем могут болтать эти незаконнорожденные?» — подумал он, с неудовольствием рассматривая крепкую и ладную фигуру батрака. Джура легко, казалось, без всякого усилия, перерубал толстые, как оглобли, палки сухого тала.

Тургунбай презирал своих батраков, но Джуры он побаивался. Слишком уж независимо держался этот батрак. В его взгляде было что-то такое, что мешало Тургунбаю ударить или обругать его. У Тургунбая Джура батрачил второй год. До этого он несколько лет работал на одном из ферганских хлопковых заводов. Тургунбай, считавший, что работа на заводе портит людей, давно бы прогнал неприятного ему батрака, но Джура был очень выгодный работник. Молодой, сильный, он один мог сделать столько, на что надо было нанимать двух, а то и трех человек.

— Вот стрекочут, проклятые, — проворчал разозленный Тургунбай. — Рады, что языком нельзя работать на хозяина. — Он отвернулся от батраков, не в силах сдержать накопившегося раздражения.

Не заметила отца и Турсуной, когда, выскользнув из калитки внутреннего дворика, подошла к Джуре и тихо спросила:

— Отец сердитый приехал?

— Я не видел его, Турсуной, — ответил Джура, прекратив на мгновение работу. — Он в комнате для гостей с Баймурадом разговаривает.

— Турсуной! — негромко окликнул девушку Тургунбай. — Подойди сюда.

Турсуной вздрогнула и, повернувшись, увидела стоящего на террасе отца. На лице девушки сразу же появилось выражение замкнутости и затаенного страха. Она медленно подошла к террасе.

Тургунбай из-под нахмуренных бровей внимательно следил за каждым шагом дочери.

«Красива, — подумал он, оглядывая стройную фигуру и прелестное лицо Турсуной. — Красива и совсем взрослая. Замуж пора. Замуж отдам — забудет о Ташкенте думать».

— Все ли в порядке, дочка? — сколь мог ласково спросил Тургунбай.

— Все хорошо, отец. Благодарю.

— Не скучаешь?

В лице Турсуной что-то дрогнуло. Но тем же спокойным голосом девушка ответила:

— Не скучаю, отец. Вышиваю. Подруги приходят. Когда Ахрос свободна, с ней говорю.

— С Ахрос? — сделал удивленное лицо Тургунбай. — О чем можно говорить с этой слепой дурой? Что она понимает?

— Она все понимает, отец, — с неожиданной горячностью ответила Турсуной. — Ахрос только не видит, а так она умнее многих моих подруг.

— Умнее? — развеселился Тургунбай. — Неужели умнее, чем даже дочка Абдусалямбека?

Турсуной знала, что отец рассчитывает жениться на Джамиле — дочке Абдусалямбека. Знала Турсуной и то, что Абдусалямбек не прочь породниться с Тургунбаем. Смущало Тургунбая только одно: будущая жена — сверстница и подружка его дочери. Вот если бы Турсуной вышла замуж, тогда другое дело.

Турсуной обо всем догадывалась, и ее глубоко возмущала мысль, что вместо покойной матери в доме появится какая-то посторонняя женщина. Поэтому на насмешливый вопрос отца девушка ответила запальчиво:

— Конечно, Ахрос умнее Джамили. Эта толстуха Джамиля только и умеет есть да спать. А если начнет разговор, то обязательно о замужестве.

Глаза Тургунбая подернулись маслом.

— О замужестве мечтает, — начал он, намереваясь расспросить, что говорят девушки о замужестве, но вдруг, вспомнив, что перед ним родная дочь, оборвал:

— Делать вам нечего, вот вы и болтаете. С Ахрос ты поменьше разговаривай. Ишь тоже, ровню себе нашла! Слепую дуру! Джамиля, дочка Абдусалямбека, по слухам, девушка скромная и воспитанная.

Турсуной, потупившись и прикусив нижнюю губу, молчала. Но своенравная, прямая, как стрела, морщинка появилась на переносице девушки.

Тургунбай смотрел на дочь и думал, что она совсем непохожа на ту плачущую, робкую девочку, которую он три года назад отвез погостить к Ахмедбаю.

«Испортил ее Ташкент. Совсем другая стала. От рук отбилась. Хорошо еще, что успели привезти ее до всей этой кутерьмы, которая сейчас там поднялась», — горестно подытожил свои размышления Тургунбай, а вслух строго проговорил:

— Неприлично молодой девушке выходить из женской половины с открытым лицом. Мимо ворот люди ходят. Увидят тебя гололицую — что говорить будут? Прослывешь нескромной, непорядочной девушкой. Ведь я купил тебе хорошую паранджу, даже не одну. Дорого заплатил. Почему не носишь?

— Что же мне во дворе паранджу надевать? — передернула девушка плечами. — Наношусь, еще успею.

— Выходить из женских комнат без паранджи запрещаю, — строго сказал Тургунбай. — Ты не какая-нибудь… Ты моя дочь. Запрещаю.

Турсуной подняла голову и умоляюще взглянула на отца. Но тот, делая вид, что не заметил взгляда дочери, так же строго проговорил:

— Сегодня у меня в доме праздник. Сам святой ишан Исмаил Сеидхан удостоил меня своим посещением. Надень на себя все самое лучшее. Может быть, святой ишан будет настолько милостив, что пожелает принять угощение из твоих рук.

— Я не пойду, отец! Я боюсь, — испуганно проговорила Турсуной.

— Нечего бояться, глупая. Ишан Исмаил Сеидхан — человек святой жизни, и услужить ему — это значит совершить благое дело, — нравоучительно произнес Тургунбай и вдруг воскликнул громким, подчеркнуто любезным голосом: — А, дорогой Саттар! Простите, что я вас побеспокоил. Но дело-то уж очень срочное. Никаких отлагательств не терпит.

Турсуной удивленно оглянулась.

От ворот, в сопровождении Баймурада, шагал высокий, весь перемазанный в саже и угле кузнец Саттар. Видимо, Баймурад оторвал кузнеца от работы.

Саттар даже не снял грязного прожженного передника и не отмыл черных от угля и металла рук. Рядом с кузнецом шел его сын Тимур, коренастый и широкоплечий юноша.

Целое зарево вспыхнуло на лице Турсуной. Она окаменела от неожиданности и смущения. Но над головой прозвучал сердитый голос Тургунбая:

— Ну, чего уставилась, бесстыдница? Разве можно гололицей перед мужчинами стоять! Иди к себе!

Девушка опрометью бросилась на женскую половину дома.

— Зачем мы понадобились вам, Тургунбай? — низким хрипловатым голосом спросил Саттар после взаимных приветствий. Кузнец был удивлен тем, что обычно хмурый и суровый, Тургунбай сегодня прямо-таки сиял от доброжелательности.

— Сюда, сюда, — распахивая дверь в комнату для гостей, проговорил Тургунбай. — Здесь прохладнее. Чай сейчас принесут.

— За угощение спасибо, только некогда нам, — пробасил Саттар. — Работа не ждет.

— И много у вас сейчас работы? — полюбопытствовал Тургунбай.

— Не очень много, но все же есть. Без дела не сидим, — ответил Саттар, усаживаясь на ковер. Рядом с ним, только чуть-чуть позади, сел Тимур.

— Ай-яй-яй! — покачал головой Тургунбай. — Что же я-то делать буду?! Я как раз хотел попросить тебя, братец Саттар, об одной услуге. За ценой я бы не постоял.

— Какую же это услугу может оказать ничтожный кузнец Саттар почтенному Тургунбаю? — неторопливо спросил кузнец.

Тургунбай опасливо взглянул на собеседника. Кто знает, что на уме у этого кузнеца? Говорит как будто почтительно, а в словах все же есть что-то такое, что легко можно принять за насмешку. Но лицо Саттара было серьезно и выражало только спокойное внимание.

— Дело вот в чем, дорогой Саттар, — заговорил Тургунбай. — Я заказал в Турт-Агаче Усто-Байраму три арбы. Еще на той неделе Усто-Байрам известил меня, что арбы готовы. Но туртагаческий кузнец умер нынешней весной и арбы оковать некому. Да и кто лучше тебя сделает эту работу! Ты мог бы поговорить со вдовой кузнеца из Турт-Агача и в его кузнице оковать мои арбы?

— Покойного Шамурада я знал хорошо, — задумчиво проговорил Саттар. — Думаю, что жена Шамурада даст мне ключ от кузницы. Да вот беда, работы у меня сейчас порядочно. Разве ночь поработать? — И кузнец вопросительно взглянул на сына. Тимур молча пожал плечами, выражая этим свое согласие с любым решением отца.

— Конечно, конечно, поработайте ночью, — начал уговаривать кузнеца Тургунбай. — Если у тебя нечем хорошо осветить кузницу, я прикажу дать один мой фонарь, их у меня три. Даже два дам, сам с одним обойдусь. Ночь поработайте, а утром поезжайте в Турт-Агач. Арбы мне позарез нужны. Вдвоем со своим сыном-молодцом вы быстро их окуете. За ценой я не постою.

Вскоре, прельщенный большой ценой, а Тургунбай действительно не поскупился на деньги, Саттар согласился выехать на неделю в Турт-Агач, тем более что Тургунбай оплатил всю работу вперед.

Шагая рядом с отцом из дома Тургунбая, Тимур после долгого молчания проговорил:

— Почему этот старый шакал вдруг стал таким ласковым и щедрым? Он, по-моему, что-то задумал, отец?

— Да, — раздумчиво протянул Саттар, — сегодня Тургунбай был совсем не похож на Тургунбая. Это неспроста.

— Отец, мне не хочется сейчас уезжать из дома, — нерешительно проговорил Тимур. — Не по душе мне ласковость Тургунбая.

— Эх, сынок, и мне не по душе. Да что поделаешь?! Жить-то надо! Матери обувь надо справить. Да и у тебя халата на зиму нет.

Тимур ничего не ответил отцу. Старый Саттар был прав. Отец с сыном молча дошли до кузницы.

Неказистая была у Саттара кузница. Большую половину ее занимали горн и огромный карагачевый чурбан с укрепленной на нем наковальней. В одном углу был свален различный железный хлам: старые лемеха, проржавленные лопаты, обломки топоров и кетменей. В другом — чуть не до крыши грудился хрусткий древесный уголь. И стены, и потолок были обильно покрыты сажей, свисавшей с потолочных жердочек жирной бархатистой бахромой.

И все же, несмотря на внешнюю неказистость, кузница Саттара была, пожалуй, самым людным местом в Ширин-Таше.

В этом отношении с ней могли поспорить только мечеть и чайхана.

К вечеру в кузнице у Саттара всегда собиралось много народу. Кто приходил для того, чтобы забрать отданный в починку серп или лемех, кто приносил что-нибудь исправить, но большинство заходило просто так, посидеть, поговорить, узнать новости и самому поделиться своей бедой или радостью. Всему кишлаку было известно, что Саттар-кузнец не откажет человеку в совете, а годы показали ширинташцам, что советы Саттара были всегда полезными и правильными.

Односельчане рассаживались возле стен, прямо на земле, примащивались на обломках старого железа, и беседа, то тихая, неслышная, то переходившая в яростный спор, тянулась часами под буханье тяжелого молота Саттара и надсадные вздохи старых дырявых мехов. Конечно, среди посетителей кузницы не было богатых людей. Они побоялись бы испачкать свои дорогие халаты в кузнечной саже. Да и о чем им было говорить со старым кузнецом? Не совета же просить! А послать в починку поломанный лемех или мотыгу они могли и с работником.

Сегодня у Саттара-кузнеца не было времени для беседы. Приходившие в кузницу дехкане, узнав, что он торопится закончить работу и утром уехать в Турт-Агач, желали ему благополучного пути и уходили по домам.

Под вечер в кузнице остался только весельчак и задира Юсуф, батрак Абдусалямбека. Как раз для Абдусалямбека Саттар должен был сегодня отковать новые кетмени. А кетменей надо было немало. Абдусалямбек держал много работников и не позволял им сидеть без дела.

Саттар торопился. Юсуф некоторое время молча наблюдал за кузнецом, а затем встал к мехам, освободив Тимура для работы у наковальни. Теперь дело пошло быстрее.

Начало темнеть. Работать в кузнице становилось все труднее. Саттар сердито крякал, нетерпеливо поглядывал на дверь. Но в тот момент, когда кузнец хотел было прекратить работу, в кузницу вошел Джура с двумя фонарями. Тургунбай не забыл своего обещания.

— Прислал-таки, — проворчал Саттар. — Расщедрился.

— Что-то не похоже на моего хозяина, — проговорил Джура, зажигая фонари. — Сам приказал долить в фонари керосина, а то, говорит, Саттару-кузнецу темно будет работать.

— Передохни, сынок, — улыбнулся Саттар сыну. — Теперь к полуночи управимся. Садись, дружище Джура.

— Скажите все-таки, дядюшка Саттар, — не унимался Джура, — за что вам такая честь от Тургунбая?

Старый кузнец рассказал батракам о своем разговоре с Тургунбаем.

— Вот сейчас мы с Тимуром и спешим, — закончил он свой рассказ. — Ночью поработаем, а чуть свет отправимся в Турт-Агач. Дней на пять, на семь.

Скромно сидевший в сторонке Тимур не удержался и спросил Джуру:

— Скажите, зачем вашему хозяину срочно арбы понадобились?

— Не знаю, — подумав, ответил Джура. — До весны они ему не нужны.

— А может, он откочевать куда-нибудь хочет, — ввернул Юсуф. — Куда-нибудь, где поспокойнее.

— Такого места сейчас не найти, — усмехнулся Саттар. — Везде сейчас бедный народ голову поднял.

— Голову-то поднял, — не унимался Юсуф, — а на плечах все равно богатеи сидят.

— Бог поможет, так мы не только голову поднимем, а и во весь рост выпрямимся, — с глубоким убеждением в голосе ответил кузнец. — А коль выпрямимся во весь рост, так все почтенные слетят с наших плеч.

— Скорей бы, — вырвалось у Юсуфа.

— От нас самих зависит, дорогой. — Кузнец положил руку на плечи молодого батрака. — Если все, кто беден, будут заодно стоять, то — скоро, а если каждый врозь, — то долго не осилим. Мы великая сила. Вместе один раз вздохнем — ураган будет.

— Какие новости из города, дядюшка Саттар? — вмешался в разговор Джура. — Василия Ивановича не видели?

— Василий Иванович вчера заезжал. Он в город за новым ремнем ездил.

— Какой Василий Иванович? — насторожился Юсуф.

— Один хороший человек. — Кузнец поднял с земли какой-то кусочек металла, и вертя его в руках, словно удивляясь, почему он валяется под ногами, добавил: — Раньше он на железной дороге работал, да уволили за забастовку.

— Теперь он механиком на хлопковом заводе, — объяснил Юсуфу Джура. — Я вместе с ним работал, — и, обращаясь к кузнецу, спросил: — Так что говорил Василий Иванович? Расскажите.

— Все по-старому, — понизив голос, ответил кузнец. — В городах Советы за власть борются. И в самих Советах борьба идет. Поналезло в них разных скорпионов. Но скоро, говорят, их прикончат.

— В городе прижмут скорпионов — они к нам сюда переберутся, — снова ввернул словечко Юсуф.

— Правильно, — рассмеялся неизвестно отчего развеселившийся кузнец. — Вот тогда-то и начнется настоящий сабантуй. Когда в городе прижмут кого следует, Советы сами править будут. Город и деревне дорогу укажет и помощь подаст. Нам главное — всем заодно быть.

— К моему хозяину сегодня гости приезжают, — переменил тему разговора Джура. — Кто — не знаю, но похоже, что из Шахимардана. Хозяин днем оттуда вернулся.

— Тоже почуяли. Припекать их, видать, начинают, — мрачно проговорил кузнец. — Город нам правильную дорогу показывает, а шахимарданская шайка помешать хочет.

На минуту установилось молчание.

— Смотрите, друзья, чтобы наши «почтенные» и «высокочтимые» народ обрабатывать не стали, — снова заговорил кузнец. — Василий Иванович говорит, что в Коканде они какую-то пакость готовят.

— Не вовремя мы, отец, в Турт-Агач собрались, — начал Тимур, но Саттар бросил на сына недовольный взгляд, и юноша умолк.

— Пора идти, — поднимаясь, проговорил Джура. — Наверное, хозяйские гости скоро приедут. А ты не беспокойся, — улыбнулся он Тимуру, — неделя — небольшой срок. Да и Турт-Агач — не на седьмом небе. Зашевелятся толстопузые, мутить начнут — известим.

Попрощавшись, Джура шагнул в темноту быстро наступившей ночи. Не успел он отойти и десятка шагов, как из кузницы понеслись звонкие удары молота.

* * *

Нынешний приезд ишана Исмаила Сеидхана не походил ни на одно из его предыдущих посещений Ширин-Таша. На этот раз не собирались десятки мюридов ишана, не выстилали дорогу к дому, в котором решил остановиться Исмаил Сеидхан, коврами и кошмами, улицы селения не чернели от народа.

Тихо и незаметно проехал знаменитый хранитель шахимарданской могилы по засыпающим улицам Ширин-Таша. Густая темнота южной ночи уже опустилась на притихшее селение. Только кое-где во дворах еще пылали под очагами небольшие костры, блестели слабые язычки светильников, скупо освещая скудную трапезу смертельно усталых, торопившихся ко сну людей. Наступали часы, когда полными хозяевами пустынных улиц становились собаки. Только их разноголосый лай, особенно звонкий в ночном безмолвии, нарушал тишину. Целая свора этих собак с яростным лаем окружила ишана и его двух спутников, когда они въехали в Ширин-Таши, пробирались к дому Тургунбая. Ишан ехал молча по середине улицы, безучастный ко всему окружающему. Зато двум его спутникам-телохранителям пришлось основательно поработать нагайками, отбиваясь от наседавших собак, не испытывавших никакого уважения к высокому званию святого ишана Сеидхана.

Наконец всадники достигли цели. Высокие резные ворота широко раскрылись и, пропустив гостей, сразу же захлопнулись. Джура повесил на них замок чуть ли не в целый пуд весом.

Долгожданных гостей встретили все, кто находился в этот вечер в доме. Сам Тургунбай еще в воротах вцепился в стремянной ремень седла Исмаила Сеидхана. Рысцой он протрусил рядом с лошадью к террасе, на которую выходили гости из комнаты. Абдусалямбек почтительно задержал лошадь высокочтимого всадника около конца ковровой дорожки, расстеленной по ступенькам террасы до самых дверей комнаты. Правда, Абдусалямбек только одно мгновение держал повод. Он сразу же передал его подскочившему Баймураду, а сам сломя голову кинулся к Тургунбаю, помогавшему ишану сходить с седла.

Почтительно поддерживаемый под локти Тургунбаем и Абдусалямбеком, Исмаил Сеидхан был введен на террасу, а затем в комнату. Трое остальных, приглашенных по выбору самого ишана, стояли, согнувшись в низком поклоне все время, пока Исмаил Сеидхан слезал с лошади и поднимался на террасу.

Подготовленная для встречи почтенного гостя комната была ярко освещена двумя лампами. Лучшее место у стены, застланное новым алайским ковром, было приготовлено для ишана. Поверх ковра лежали одно на другом несколько ватных одеял, сложенных вдвое. На этом удобном и мягком сидении были разбросаны подушки, чтобы гость мог опереться на них локтем, а то и прилечь.

Ишана подвели к ковру и почтительно усадили. Затем полукругом расселись остальные. Кроме Тургунбая и Абдусалямбека, удостоились чести встретить ишана Сеид Гияс — мулла ширинташской мечети, Данияр Шамансур — староста селения и Миршараб Алиханов — человек, скупавший весь хлопок, выращиваемый на полях Ширин-Таша. Все это были люди уже в годах и самые уважаемые, самые богатые из всех уважаемых жителей селения.

— Мир вам. Да пребудет на вас милость всемогущего аллаха, — громко произнес Исмаил Сеидхан, усевшись на приготовленное для него место.

— Велик аллах! — согласно ответили ишану его верные ученики. — Велик аллах, да будет его благодать над вами!

Исмаил Сеидхан был высокий, еще очень сильный, худощавый старик с красивым властным лицом. Особенно выразительно подчеркивали эту властность черные, почти сросшиеся у переносья прямые брови и крупный хрящеватый нос с небольшой горбинкой. Глубоко сидящие глаза ишана, казалось, могли не только разглядывать человека, но и читать все его самые сокровенные думы. Несмотря на преклонный возраст — Исмаилу Сеидхану было уже за шестьдесят, — он все еще находился в расцвете сил. Медлительность его движений происходила не от телесной немощи. Высокий духовный сан требовал важности, чинности, неторопливости. Властная манера обращения, аскетическая сухощавость лица, гулкий красивый голос резко выделяли Исмаила Сеидхана из среды его последователей и вызывали в них чувство глубокого почтения.

Усадив высокого гостя и усевшись сам, Тургунбай негромко хлопнул в ладоши. Распахнулись двери, и Баймурад, одетый в новый праздничный халат, внес угощение. На разостланной посредине ковра скатерти появилось все, что могла дать щедрая туркестанская осень. Тургунбай, зная, что ишан проделал большой путь от Шахимардана до Ширин-Таша без отдыха, не поскупился на угощение. Немалые подарки почетному гостю уже лежали в дальнем углу комнаты, завернутые в кусок бесценной, вытканной золотом бухарской парчи.

Ишан прочел молитву и, благословив расставленные перед ним яства, первым положил в рот крошечный кусочек сдобной лепешки. Сразу же, как по команде, к угощению протянулись руки всех остальных. Тургунбай, потея от желания услужить и из почтительности стараясь говорить умиленным тонким голоском, принялся изо всех сил угощать ишана.

Но Исмаил Сеидхан почти не обращал внимания на еду. Если бы мюриды, с торопливой жадностью поглощавшие выложенное на скатерть угощение, могли внимательно присмотреться к поведению своего учителя, они увидели бы, что Исмаил Сеидхан чем-то расстроен и даже встревожен.

Только раз или два он рассеянно взял маленькие кусочки лепешки и совершенно не притронулся ни к плову, ни к другим яствам.

Наконец, отхлебнув глоток терпкого чая, ишан опустил пиалу на скатерть и, не обращаясь к кому-либо в отдельности, произнес:

— Тяжелые времена надвигаются на правоверных. Прогневили мы, недостойные, всемогущего, и аллах отвратил от нас свое лицо.

Исмаил Сеидхан замолк. Как опытный актер, он умело выдержал трагическую паузу, бьющую по нервам сильнее, чем горячая речь. Лицо ишана побледнело. Его горящие мрачным огнем глаза были устремлены куда-то вдаль, словно он воочию видел все те ужасы и несчастья, которые надвигались на мусульман.

Мюриды, только что покончившие с пловом, окаменели.

— Ох, горе нам, недостойным, — не выдержал Тургунбай.

Исмаил Сеидхан, казалось, только и ждал этого возгласа. Его глаза оторвались от созерцания неведомого. Горькая усмешка чуть тронула тонкие губы, и он заговорил негромко, обращая лицо то к одному, то к другому мюриду. Каждому из присутствующих казалось, что ишан говорит только с ним и только для него.

— Давно уже, ох, давно прогневали мы всемогущего бога. Еще наши отцы и деды почувствовали карающую десницу аллаха, когда в наш благословенный край пришли русские. Но ослепленные дьявольской прелестью новшеств, принесенных кяфирами, мусульмане не обрели тогда достаточной храбрости, чтобы изгнать неверных. Аллах давал нам время одуматься, но и наши отцы и мы с вами не поняли, что русские пришли сюда не сами. Они только оружие в деснице всевышнего, наказующего нас за грехи. Сейчас снова поднимается карающая десница, и ужасы новых испытаний грозят правоверным.

Ишан замолк. Глубокое молчание воцарилось в комнате. И тогда стало слышно, что где-то далеко, может быть, на самой окраине Ширин-Таша скачет всадник. В тишине ночи цокот копыт был слышен отчетливо и вселял в сердца неясную тревогу. Казалось, что скачет гонец, который вот-вот должен осадить коня у ворот дома Тургунбая, спешиться, войти в комнату и поразить всех какой-то страшной вестью. Лица гостей Тургунбая невольно побледнели, глаза тревожно забегали. Но вот цокот копыт, удаляясь, замолк, и все незаметно, но с облегчением вздохнули.

Ишан, казалось, ничего не слышал. А может, и слышал, но знал, куда скачет ночной гонец, и поэтому не встревожился. Разве мало гонцов скачет сейчас во все концы Ферганской долины, извещая верных мюридов Исмаила Сеидхана о скором прибытии в их дом высокого учителя.

— Когда нынче весной русские прогнали своего царя, — снова заговорил ишан после долгого молчания, — думалось нам, что занятые своими распрями, неверные забудут про нас, что час освобождения настал. Но мы горько ошиблись. Безбожный пример русских, как зараза, проникает и в наш народ. Выродки, отвернувшиеся от шариата и веры отцов, хотят, чтобы Туркестан пошел по пути русских. В Ташкенте, в Самарканде и даже в Андижане и Коканде бушует смута. По примеру русских, создаются безбожные Советы, посягающие на самые священные устои мусульманства.

Ишан на миг прервал свою речь, и тогда самый богатый из присутствующих, ездивший по торговым делам в Россию, Миршараб Алиханов решился вставить словечко.

— Но ведь в Советах есть наши люди, уважаемые и состоятельные мусульмане.

Исмаил Сеидхан бросил на него быстрый взгляд и, словно не расслышав слов торговца, продолжал:

— Адское порождение большевиков. Советы требуют передать все наши богатства грязной бедноте. Хотя в Советах и есть настоящие мусульмане, они будут бессильны. Десять дней тому назад в Ташкенте несколько тысяч голодранцев в большинстве мусульмане сошлись на безбожный митинг, созванный большевиками, сыновьями сатаны. Они потребовали передать всю власть в Туркестане Советам и отдать земли тем, кто ее пашет и засевает, то есть батракам, издольщикам, голытьбе.

— Что же делать, учитель? — не вытерпел Тургунбай.

Исмаил Сеидхан с минуту молчал. Все поняли, что сейчас ишан скажет что-то очень важное, может быть, то самое, из-за чего он так спешно приехал в Ширин-Таш.

— Люди, всю жизнь изучавшие божественные откровения, давно предвидели надвигающуюся опасность, — снова заговорил ишан. — Наш духовный глава, святой Миян Кудрат Хозрет благословляет нас, своих учеников, на борьбу. Недавно в Коканде самые ученые и уважаемые люди решили создать общество для защиты нашей религии, для защиты веками освященных обычаев, установленных святым пророком по повелению бога. Святой Миян Кудрат Хозрет благословил назвать общество борцов за веру славным именем «Улема». Все глубоковерующие почтенные люди должны вступать в это общество и всеми силами содействовать его процветанию. Они должны использовать свое влияние на простой народ, чтобы в нужное время поднять всех мусульман на джихад — священную войну против неверных, ибо пророк сказал: «Убивайте неверны всюду, где вы их ни встретите!» Священное общество «Улема» призовет правоверных и поведет их на битву за торжество ислама.

Ишан закончил свое обращение к мюридам. Несколько мгновений стояла тишина.

— Ахрос, хватит. Ложись отдыхай! — донесся со двора голос Турсуной. Тургунбай недовольно покосился на двери, но не двинулся с места.

— Значит, скоро будет война, — первым заговорил Миршараб. — А как же хозяйство? Как же с хлопком?

— На джихад уйдут все мужчины. За хлопком ходить будет некому. Надо сеять только пшеницу, — спокойным тоном проговорил мулла Сеид Гияс.

Тургунбай удивленно взглянул на муллу. Настоятель мечети был одним из самых крупных землевладельцев в селении. Его поля всегда засевались хлопком. «Как же это он так легко от дохода отказывается?» — пронеслось в голове Тургунбая. Но Сеида Гияса поддержал Исмаил Сеидхан.

— Конечно, хлопка засеем очень мало, — уже тоном делового человека заговорил он. — Но уважаемые хозяева посевов если и потеряют на этом, то незначительно. Пусть все они помнят святые слова корана: «Надо верить в бога и его пророка и вести священную войну на пути бога, отдавая на это свое имущество и себя самих». Да и потеряют-то они не так уж много. Во-первых, имущество кяфиров и наших отступников перейдет в их руки. Во-вторых, священная война с неверными потребует мало хлопка, но много зерна. Зерно подорожает. И, наконец, победа над Советами даст нам возможность быстро наверстать упущенное.

— А что будут делать те, кто не может сражаться? Ведь для посевов зерна надо вдесятеро меньше народа. Что будут делать наши батраки-издольщики? — допытывался Тургунбай.

— Путь каждого человека проистекает так, как угодно всевышнему. Создатель мира одинаково заботится о каждой живой твари. Не пропадут и те, кто лишен будет работы на полях, — вдохновенным голосом ответил Исмаил Сеидхан и, помолчав, закончил с оттенком злорадства. — Они пойдут в города. Пусть новая власть заботится о безработных. Пусть кормит их.

— А старые запасы хлопка надо быстро отгрузить, — радуясь, что предвосхитил мысль ишана, заговорил Миршараб. — Пусть в Туркестане ни одной коробочки не останется.

Но юркий торгаш не угадал. Ишан снова бросил на него острый взгляд, затем заговорил медленно, словно рассуждая сам с собой.

— Хлопок, который сейчас лежит на складах, найдет себе другого покупателя. В Россию его отгружать не надо. Новая власть не сможет купить за границей хлопок. Без нашего хлопка русские текстильные фабрики станут. Рабочие этих фабрик останутся без работы, будут голодать, будут недовольны новой властью, недовольны большевиками. Они не с такой охотой, как сейчас, будут поддерживать новую власть, а это помощь в нашей борьбе с нарушителями корана и шариата. Велик аллах!

— Велик аллах! — согласным хором ответили мюриды своему ишану. Они больше не задавали вопросов, убежденные в том, что все продумано и подготовлено людьми, значительно более умными и опытными, чем они, простые деревенские богатеи. А Исмаил Сеидхан поучал своих учеников, как действовать в ближайшие дни.

— Нужно, чтобы все почтенные и состоятельные люди объединились на борьбу с заразой, вступили в общество «Улема». В Ширин-Таше призывать к этому должны вы — пятеро. Рассказывайте всем о поругании нашей религии большевиками, о том, что большевики осквернят мечети, заставят всех есть свинину, заставят сделать всех жен общими, а того, кто не согласится на это, подвергнут унижениям и притеснению. Надо всемерно разжигать священную ненависть правоверных мусульман к осквернителям нашей религии — к русским и нашим собственным отступникам от святого ислама.

— Истинно! Истинно! — согласно кивали головами мюриды.

— Особо обратите свое внимание на батраков и издольщиков, работающих у вас. В конечном счете воевать с неверными придется им. Надо так раскалить в правоверных ненависть к новой власти, к большевикам, чтобы все мусульмане, начиная от самых бедных, поднялись на защиту корана и шариата. А вам, почтеннейший Сеид Гияс, — обратился Исмаил Сеидхан к мулле, — надо во время каждой вечерней молитвы обращаться к правоверным с проповедями, раздувая в них пламя желания пострадать за веру. Ежедневно напоминайте о том, что каждый погибший в битве с неверными в дни священной войны войдет в райские сады, и прекрасные гурии рая будут наградой храбрецу. Но мы с вами еще отдельно поговорим о тех мыслях, которые надлежит в эти дни преподать правоверным.

В эту ночь гости поздно покинули дом Тургунбая. Уже далеко за полночь Баймурад запер ворота за Сеидом Гиясом. Мулла ушел самым последним, после обстоятельной беседы с Исмаилом Сеидханом с глазу на глаз.

Только оставшись наедине с ишаном, Тургунбай решился обратиться к нему с просьбой, которая целый вечер не давала ему покоя.

— Светоч веры, — заговорил он, когда дверь за Сеидом Гиясом закрылась, — позвольте недостойнейшему из ваших верных мюридов обеспокоить вас своей ничтожной заботой.

— Говори, — милостиво разрешил ишан.

Исмаила Сеидхана клонило ко сну. Усталое тело просило отдыха. Сказывался многоверстный путь верхом от Шахимардана до Ширин-Таша. Веки слипались, комната, казалось, плавала в тумане, и даже голос Тургунбая звучал откуда-то издалека.

Но ишан Сеидхан хорошо знал Тургунбая. Он не случайно остановил на нем свой выбор, когда думал, в чьем доме созвать сегодня мюридов. И личные наблюдения, и отзывы людей, знавших Тургунбая, — все говорило о его фанатичной религиозности, суровой замкнутости и жестоком решительном характере. Такой человек всегда нужен, особенно в нынешнее неустойчивое время. И с трудом раскрывая слипающиеся глаза, Исмаил Сеидхан повторил:

— Говори, что тебя печалит.

Присев на край ковра рядом с ишаном, Тургунбай рассказал ему все, что услышал сегодня от Баймурада. Узнав, что Тургунбай на три года отпускал дочь в Ташкент, Исмаил Сеидхан укоризненно покачал головой, но не прервал рассказа своего мюрида. Когда, закончив свою жалобу, Тургунбай горестно замолк, ишан спросил его:

— Значит, ты послал кузнеца с сыном в Турт-Агам? Долго они там пробудут?

— Не больше недели, светоч веры, а могут и дней за пять все сделать. Саттар-кузнец — вероотступник и смутьян, но работать умеет.

— То, что сыну кузнеца понравилась твоя дочь, — не страшно. Исправим. Опаснее всего то, что в Ширин-Таше живут такие люди, как Саттар-кузнец. Они, как язва, разъедают наш мусульманский мир. Они страшнее русских, страшнее всех неверных. Если русские бунтовщики и такие отступники от веры, как Саттар, соединятся, мир ислама погибнет. Вам надо избавиться от Саттара-кузнеца.

Тургунбай безнадежно махнул рукой.

— Он тут всей голью верховодит. Не он нас, а мы его боимся. Без вашей помощи, святой отец, мы бессильны.

Ишан с презрительным сожалением посмотрел на Тургунбая. Резкое слово готово было сорваться с губ Сеидхана, но, помолчав с минуту, он вместо укоризны спросил своего уныло повесившего нос мюрида:

— В каком возрасте твоя дочь?

— Она уже взрослая девушка, учитель. Моя Турсуной была почти невеста, когда умерла ее мать, а тому уже минуло три года.

— Где она сейчас?

— Здесь, в доме. Удостоите взглянуть?

— Позови!

Тургунбай, несмотря на тучность и природную неповоротливость, быстро, как юноша, вскочил на ноги и выбежал во двор.

Глаза ишана засверкали от восхищения, едва лишь он взглянул на Турсуной. Взволнованная девушка стояла без паранджи с открытым лицом. На ее длинных ресницах дрожали капельки слез.

Только что впервые в жизни девушка открыто не захотела подчиниться отцу. Тургунбай требовал, чтобы дочь пошла к ишану без паранджи, но Турсуной категорически отказалась. Вначале Тургунбай торопливым шепотом уговаривал ее, затем так же шепотом начал ругаться, но видя, что ничего не помогает, ударил дочь по щеке.

Девушка, напуганная яростью отца, готового в угоду ишану убить дочь, подчинилась требованию Тургунбая. Сейчас она стояла перед ишаном, раскрасневшаяся от волнения и перенесенного оскорбления, готовая каждую секунду расплакаться и от этого еще более прекрасная.

Исмаил Сеидхан был поражен красотой девушки. Не спуская восхищенных глаз с Турсуной, он ласково проговорил:

— Не бойся меня. Я всего лишь скромный служитель бога. Подойди поближе. Ну, подойди.

Но девушка оставалась неподвижной.

Тургунбай злыми и одновременно испуганными глазами смотрел на дочь. Неподвижность девушки, ее смущение и испуг казались Тургунбаю оскорблением, наносимым неразумной девчонкой святому отцу. Не спуская глаз с дочери, он зло проговорил сквозь стиснутые зубы:

— Ты что, оглохла? Подойди ближе.

Турсуной вздрогнула, как от удара кнута, и, сделав нерешительно два крошечных шага, вновь остановилась почти на том же месте, где стояла вначале. Тургунбай побелел от ярости.

— Подойди ближе. Еще ближе! — рявкнул он. Но ишан охладил рвение своего мюрида.

— Не надо кричать, почтенный брат Тургунбай. Твоя дочь ничем не провинилась. Скромность и стыдливость — самые драгоценные украшения девушки, — снисходительно проговорил он и снова ласково спросил Турсуной: — Говорят, ты хочешь уехать в Ташкент. Правда это?

Девушка ничего не ответила.

— Правда это? — повторил Исмаил Сеидхан. В голосе его не было раздражения, хотя он не привык повторять свои вопросы.

Тургунбай не верил своим ушам, святой ишан, сам Исмаил Сеидхан, хранитель могилы святого Али, назвал его братом. Он был так поражен и обрадован, что даже не расслышал, как еле шевеля губами Турсуной ответила на вопрос ишана:

— В Ташкенте лучше. Там веселее…

Исмаил Сеидхан снисходительно улыбнулся, но затем заговорил вдохновенным тоном пророка.

— Ташкент теперь — гнездовье дьявола. Дьявол раскинул в этом городе все свои богомерзкие прелести, чтобы совлечь с пути, предначертанного аллахом, души всех нестойких в вере мусульман. Бойся, девушка, смрадного дыхания дьявола, хотя с виду дьявол и его слуги обольстительны. Знаешь ли ты, что ожидает отступников от веры, нечестивцев, оскорбляющих словами или делами могущество аллаха?

— Знаю, — замирающим от страха голосом ответила Турсуной.

— Отступившие от веры понесут жестокое, но справедливое наказание уже в здешней жизни, но еще более страшные муки ожидают их за гробом. Языки нестерпимого адского пламени будут постоянно лизать их тела. Пищей отступников будут ядовитые плоды, наполненные горячей золой, питьем — горячие зловонные помои. Знаешь ли ты об этом, девушка?

— Знаю, — еле слышно прошептала Турсуной.

От ее былого упорства не осталось и следа. Гулкий голос ишана казался ей громом, грохотавшим под сводами обширной комнаты. Она только мельком видела горящий взгляд Исмаила Сеидхана и теперь не решалась поднять на него глаза. Ноги девушки подкашивались. Казалось, еще мгновение — и она без чувств упадет на ковер, застилающий пол.

Исмаил Сеидхан заметил впечатление, произведенное им на Турсуной, и был доволен тем, что довел девушку почти до обморока. Добродушно-снисходительным тоном он закончил:

— Иди с миром и помни, что только смирение перед богом и его служителями приличествует мусульманке и спасет ее от загробных мук. Будь беспрекословна воле своего почтенного отца. Слабый женский ум бессилен перед кознями дьявола, а поступками убеленных сединой мужчин руководит промысел божий. Иди с миром и будь покорна.

Пошатываясь, почти без памяти, вышла Турсуной из комнаты. Войдя к себе, она рухнула на постель и залилась горькими слезами.

Тургунбай, закрыв за дочерью двери, снова опустился на край ковра неподалеку от ишана. Приложив правую руку к сердцу и склонившись до полу, он хрипловатым от волнения голосом произнес:

— Светоч веры! Я до последних дней своей жизни буду вспоминать великое благодеяние, оказанное вами. Моя дочь вошла сюда непокорной и дерзкой, а вышла усмиренной и плачущей. Поистине вы совершили чудо.

— Твоя дочь — чудесный драгоценный камень, брат Тургунбай, — заговорил Исмаил Сеидхан. Сейчас его голос звучал не совсем уверенно, словно, произнося лестные для Тургунбая слова, ишан думал о чем-то другом. — Этот драгоценный камень надо беречь. Он может украсить жизнь благородного и добродетельного человека, но может послужить и оружием величайшего соблазна. А что, если твоя дочь действительно уедет в опоганенный большевиками Ташкент, если, подпав под влияние отступников от корана, она встанет на путь разврата? Что тогда будет с тобой? Что скажут о тебе все почтенные люди Ферганы?

Тургунбай даже почернел при одной мысли, что дочь способна так опозорить его седины. Закрыв лицо руками, он низко наклонился над ковром и сдавленным голосом проговорил:

— Убью! Своей рукой зарежу, если такое случится.

— Если зло случится, то смерть только покарает преступницу, но не исправит совершенного зла, — задумчиво проговорил Исмаил Сеидхан и затем, после недолгой паузы, добавил: — Твою дочь надо выдать замуж. Выдать за добродетельного и благородного человека.

— Первому нищему отдам. Пусть только посватает человек, твердый в вере, настоящий мусульманин.

— Я, пожалуй, знаю одного такого, который женится на твоей дочери. И за дочь тебе заплатит дорого и большого приданого от тебя не потребует, — понизив голос и даже наклонившись к Тургунбаю, проговорил Исмаил Сеидхан.

— Кто же это такой? — заинтересовался Тургунбай. — Если вы мне укажете мужа для моей дочери, то я его приму с благодарностью. Это, конечно, почтенный и твердый в вере мусульманин…

— Конечно, конечно, — с некоторым самодовольством подтвердил ишан, — он очень твердый в вере мусульманин. За это я могу ручаться. Ну, и почетом, — голос ишана зазвучал подчеркнуто смиренно, — и почетом он пользуется немалым, хотя, может быть, и не совсем заслуженно. Может, и не достоин он того почета, с которым относятся к нему правоверные.

— Кто же это, святой отец? — загорелся любопытством Тургунбай. В его практичном мозгу мелькнула догадка, что ишан сватает его дочь за какого-нибудь из своих родственников. Породниться с самим высокочтимым Исмаилом Сеидханом — о подобной удаче Тургунбай не мог и мечтать. Кто он такой? Рядовой богатей из маленького захолустного селения? Таких в любом селении целая дюжина найдется. И никто из них не может похвастаться родовитостью. А ведь Исмаил Сеидхан — из шахимарданских ходжей. Он ведет свой род от самого святого Али. Породниться с потомком святого… Тургунбай даже вспотел при одной мысли об этом. — Кто же это такой? — нетерпеливо повторял он. — Скажите, светоч веры. Не таите.

— Есть в Шахимардане скромный слуга всемогущего, — с хитрой улыбкой глядя в взволнованное лицо Тургунбая, заговорил ишан, — недостойный хранитель святой могилы Али, ишан Исмаил Сеидхан. Разве плохим мужем был бы он для твоей дочери?..

* * *

Обрадованный неожиданным сватовством, Тургунбай так и не заснул в эту ночь.

Исмаил Сеидхан назвал крупную сумму, которую он уплатит за Турсуной, причем подчеркнул, что уплатит золотом. Тургунбай сам уложил высокого гостя на ворох толстых стеганых одеял. Он с почтительной бережностью укрыл поджарое тело ишана новым шелковым покрывалом и вышел во двор.

Стояла густая предрассветная темнота. Тишина была такая, что, казалось, кроме Тургунбая, нет кругом никого, что весь Ширин-Таш вымер, исчез с лица земли, растворился без остатка в душной темноте. Даже неугомонные охрипшие от лая собаки спали.

Тургунбай не мог спать. Неожиданная радость гнала от него сон. Первым делом он кинулся на женскую половину дома. Но двери в комнату Турсуной были заперты, Тургунбай несколько раз негромко постучал и вполголоса окликнул:

— Дочка, проснись. Открой дверь. Это я!

Но за дверью было тихо.

«Вот уснула — не добудишься. С испуга, наверное», — с неудовольствием подумал Тургунбай, но постучать или окликнуть громче не решился. Комната гостя была совсем рядом, и шум мог побеспокоить ишана.

Он прошел под навес, где хрустели клевером лошади Исмаила Сеидхана и его спутников. Боясь наткнуться на лошадь, Тургунбай остановился, пытаясь разглядеть что-либо в темноте. Но разглядеть ничего не мог. В глубине навеса кто-то заворочался и встал на ноги.

— Кто там? — шепотом спросил Тургунбай.

— Это я, Баймурад, — раздался ответный шепот.

— А как люди гостя, накормлены ли? Довольны ли?

— Всем довольны хозяин. Целый котел плова съели. Теперь храпят вон там в клевере.

— А где Джура?

— Домой спать ушел. Говорит, устал очень, целый день в поле работал. Я один лошадей кормлю. Всю ночь, только приляжешь и опять вскакиваешь.

Ничего не ответив Баймураду, Тургунбай повернулся и направился к террасе. Он тихо поднялся по ступенькам, сел, привалился спиной к столбу, поддерживающему кровлю, и задумался.

Радостны были мысли Тургунбая. Он видел себя тестем святого ишана Исмаила Сеидхана. И на него, на Тургунбая, падает отблеск сияния святости, которой окружен ишан. Он слывет первым человеком в Ширин-Таше, да и не только в Ширин-Таше… Теперь уж Абдусалямбек не будет особенно дорожиться, договариваясь насчет калыма за свою дочку. Пожалуй, и не заикнется. Каждому лестно породниться с тестем хранителя могилы святого Али.

Одно только неприятно было Тургунбаю. Исмаил Сеидхан категорически возражал против богатой шумной свадьбы. Он, наоборот, хотел все сделать скромно, без всякого шума, без всякого свадебного праздника. Тургунбай, конечно, даже в мыслях не посмел бы сомневаться в правильности поступков ишана. Однако ему было очень жаль, что не удастся утереть нос тем, кто раньше поглядывал на него свысока. Ну, и в первую очередь этому торгашу Миршарабу. Уж он, Тургунбай, не пожалел бы ничего для праздника. Много лет в Ширин-Таше говорили бы о свадебном пире, устроенном им, Тургунбаем, породнившимся с самим Исмаилом Сеидханом. «Ничего, — успокоил сам себя Тургунбай, — устрою пир, когда сам женюсь на дочке Абдусалямбека». И, завернувшись поплотнее в стеганый халат, так как утро наступало холодное, Тургунбай углубился в свои радужные мечты. Время от времени он взглядывал на двери, ведущие в женскую половину. «Спит дочка и не знает, какая радость ожидает ее утром», — усмехаясь в бороду, размышлял старик.

Однако Тургунбай ошибался. Турсуной тоже всю ночь не сомкнула своих заплаканных глаз.

Когда девушка, вернувшись к себе, с плачем упала на постель, Ахрос, спавшая в пустой развалившейся кладовушке на женском дворе, проскользнула вслед за Турсуной в комнату. Присев около постели подруги, она положила руку на ее вздрагивающее от рыданий плечо.

— Что случилось, Турсуной? — спросила она шепотом. — Тебя ругали? За что?

— Отец все знает… что я говорила о Ташкенте, — прерывающимся от рыданий голосом ответила Турсуной. — Он все ишану рассказал, — и девушка заплакала еще горше.

— А что ишан, ругался? — скорее удивленная, чем испуганная словами Турсуной, спросила Ахрос.

— Нет… — сквозь слезы ответила Турсуной. — Он грозил… Он спросил меня… Знаю ли я, что бывает с отступниками, что с ними будет после смерти и… — вдруг сразу перестав плакать, Турсуной поднялась и села на постели. — Слушай, Ахрос. Как ты думаешь, от кого отец мог все узнать? Ты никому не говорила?

— Что ты?! — возмутилась Ахрос. — Кому же я могла сказать?!

— А от кого отец узнал? — не сдавалась Турсуной.

— Подожди, давай подумаем, — возбужденно заговорила Ахрос. — Хозяина не было дома, Джура был в поле, другие работники тоже. Во дворе шлялся только Баймурад… Значит, он нарочно подкрался, чтобы подслушать.

— Правильно, — пристукнула кулачком по колену Турсуной. — Кроме Баймурада, некому. А… он грязная собака. Надо сказать Тимуру. Пусть Тимур с ним разделается.

Вскочив с постели, Турсуной крепко заперла двери в комнату, вернулась обратно на постель и заставила Ахрос улечься рядом с собою.

Подруги проговорили всю ночь.

Когда Тургунбай постучался в двери, девушки притихли, замирая от страха и крепко прижавшись друг к другу. Но Тургунбай, не решившись стучать громко, ушел. Подруги снова принялись горячо обсуждать взволновавшее их событие. Незаметно разговор зашел о Тимуре.

— Знаешь, Ахрос, — шептала в самое ухо подруги Турсуной, — мы в детстве часто с Тимуром играли. Я его царапала и даже, кажется, била, а он все терпел. А ведь он тоже мог бы побить меня. Он вон какой сильный. Когда еще мама жива была, Розия-биби иногда к ней приходила и Тимура с собой приводила. Они всегда приходили, когда отца дома не было. Я думала, что Тимур все забыл, пока я в Ташкенте была. А приехала — оказалось, помнит.

— Ты его после Ташкента много раз видела?

— Нет, только три раза. Один раз, когда от тети из гостей ехала, он откуда-то шел. Джура меня вез. Тимур почти до самого дома рядом с нашей повозкой шел. Потом я несколько раз, когда отца дома не было, к Розии-биби ходила. Только Тимур всего два раза дома был, а то всегда в кузнице. Ты знаешь, о чем он меня в первый раз спросил?

— О чем?

— Он спросил, можно ли в Ташкенте поступить на тот завод, где мой дядя работает. Я сказала: «Конечно, можно. У моего дяди на заводе много знакомых».

— А потом? — заинтересовалась Ахрос. — Потом еще что спрашивал?

— А мы первый раз мало говорили. Только смотрели друг на друга. Он еще сказал, что помнит, как я его колотила и царапала, когда мы маленькими были. Только он сказал, что это было совсем не больно и что теперь я стала совсем не такая.

— А ты поколоти его, он и увидит, что ты совсем не изменилась, — лукаво посоветовала Ахрос.

Турсуной негромко рассмеялась.

— Нет, он совсем про другое сказал. Он сказал, что я лучше, чем Ширин из сказки. А знаешь что, Ахрос? Завтра пятница. Ты днем сходи к кузнице, позови Тимура и попроси его что-нибудь сделать для нас, ну, хоть ножи поточить, и скажи, что вечером, когда отец в мечеть уйдет, я к Розии-биби зайду.

После минутного раздумья Ахрос согласилась:

— Ладно, схожу. У нас старый кувшин совсем прохудился. Пусть его Тимур починит.

— А если я в Ташкент поеду, ты мне поможешь уехать? — почти касаясь губами уха подруги, спросила Турсуной.

Ахрос без колебания ответила:

— Конечно, помогу.

Подруги замолкли. Каждая обдумывала только что высказанную мысль. Затем Ахрос печальным шепотом добавила:

— Только какая от меня помощь? Вот если бы я была зрячая…

Сходить к кузнецу со старым медным кувшином Ахрос смогла только перед самым вечером. С утра Тургунбай разогнал всех батраков на работу и приказал Ахрос пищу для них приготовить пораньше.

— Бог простит нас за то, что мы сегодня, в пятницу, работаем, — обратился Тургунбай к своим батракам. — Время горячее. Хлопок ждать не может. Но, потрудившись днем, вечер надо отдать богу. Я вместе с вами в мечеть пойду.

Батраки переглянулись. В голове каждого пронеслась мысль: «Что сталось с хозяином? Раньше, бывало, не отпросишься, а сейчас сам в мечеть вести хочет?» Но никто не решился высказать свои мысли вслух. Только Джура, угрюмо потупившись, проговорил:

— Я не могу, хозяин. Я вечером должен дома работать.

Все ожидали, что Тургунбай обругает строптивого батрака, а может быть, и прибьет его. Но произошло небывалое. Тургунбай, даже не повысив голоса, ответил:

— Нельзя за земными делами забывать о душе. Для домашних забот найдем время. Я тебя завтра пораньше с поля отпущу.

Работники были поражены добротой хозяина.

А Тургунбай, глядя на выходивших из калитки батраков, думал, что если действительно начнется священная война, то простой народ, конечно, будет основной силой войска. Он глядел на костлявые жилистые тела батраков и соображал: «Воины из них будут хорошие, ко всяким невзгодам привычные. И на одной сухой лепешке воевать смогут, если захотят». Однако, окинув взглядом ладную фигуру Джуры, Тургунбай поморщился:

«Этот воевать за веру не захочет. Еще мешать будет. А ведь из него получился бы хороший сотник».

Проводив в поле всех, кроме Баймурада, Тургунбай хотел отправиться к дочери. Но в этот момент растворились двери комнаты, и ишан медленно, важной походкой спустился по ступенькам веранды. Тургунбай со всех ног бросился прислуживать знатному гостю.

Совершив омовение и помолившись, Исмаил Сеидхан после легкого завтрака уехал вместе со своими спутниками. Он очень торопился. Тургунбай догадался, что у ишана было назначено еще несколько свиданий с мюридами.

Внешне отношения между Исмаилом Сеидханом и Тургунбаем ни капельки не изменились. Лишь уезжая, ишан придержал коня в воротах, услужливо распахнутых самим хозяином, и, чуть склонясь к Тургунбаю, пробормотал:

— Через три дня жду вместе с дочерью.

Затем, выпрямившись в седле, он простер руку и своим громким, далеко слышным голосом произнес:

— Во имя бога милостивого, милосердного! Да будет мир и благодать над домом и всеми делами правоверного мусульманина.

Заперев за уехавшим гостем ворота, Тургунбай направился в женскую половину дома.

Однако, войдя в комнату дочери, Тургунбай не нашел там Турсуной. Недовольно поморщившись, он обошел помещение, придирчивым взглядом окидывая находящиеся вокруг предметы. Что искал Тургунбай? Он и сам не мог бы ответить на этот вопрос. Но с отъездом ишана старые сомнения ожили в его душе. Он чувствовал, что дочь живет какой-то особой, неизвестной ему жизнью, и сейчас искал что-либо, подтверждающее его подозрения. Но в комнате ничего подозрительного не было. Необычным было только то, что новая, недавно купленная Тургунбаем за большие деньги паранджа из голубого бархата лежала на сундуке. Она раздражающе ярким пятном расплылась на кипе толстых ватных одеял, уложенных в нише стены. «К ишану в парандже идти хотела, глупая девчонка», — усмехнулся Тургунбай. Подойдя к нише, он провел рукою по тугому ворсу дорогого бархата и в этот момент вспомнил, что вчера, когда он приказал Турсуной идти к ишану, новая паранджа была спрятана. Вчера он ее не видел в этой нише. Значит, дочь только сегодня достала ее из сундука?! Значит, она хочет куда-то идти!.. Брови Тургунбая недовольно сдвинулись, и рука, лежавшая на парандже, сжалась в кулак.

— Турсуной! — рявкнул он.

— Что, отец? — донесся со двора голос дочери.

— Иди сюда! Я хочу с тобой говорить, — крикнул в ответ Тургунбай, с трудом подавляя поднимавшийся в груди гнев.

— Иду, отец!

Через секунду двери распахнулись, и Турсуной вбежала в комнату. Оживленная и румяная, с руками и даже носом, вымазанными в муке, она была очаровательна. Вся фигура девушки олицетворяла радость и ожидание счастья. Тургунбай невольно залюбовался дочерью, но, сделав недовольное лицо, проворчал:

— Зачем сама взялась стряпать? Разве Ахрос не справится?

— Мне скучно, отец! Стряпать интересно, — еще не остыв от радостного возбуждения, ответила девушка, оттирая руки от муки.

— Скучно — вышивай, — назидательно проговорил Тургунбай, усаживаясь на ковер в почетном углу комнаты. Его гнев уже улегся. Он предвкушал радость, какую вызовет в дочери его сообщение о предстоящем ей замужестве.

— Садись, — приказал он. — У меня есть для тебя радостная новость. Садись, слушай.

Турсуной опустилась на краешек ковра: предписываемые обычаем правила уважения к старшим не позволяли ей сесть рядом с отцом. Она тотчас потухла, словно чувствуя, что радость старого отца не может быть радостью для нее.

— Я вас слушаю, отец, — негромко сказала Турсуной.

— Великая милость аллаха посетила наш скромный дом. Огромное, ни с чем не сравнимое счастье ожидает тебя. Сегодня ночью в разговоре со мной высокочтимый Исмаил Сеидхан, святой ишан и наш с тобой господин, изъявил желание сделать тебя своею женою.

Только что румяное личико Турсуной стало белым, как мел. Глаза широко раскрылись и потемнели.

— Исмаил Сеидхан? — прошептала она. — Но ведь он старик. Он старше вас…

— Высокочтимый ишан Исмаил Сеидхан совсем не старик, — наставительно ответил Тургунбай. — Так, пожалуй, ты и меня в старики запишешь, — в голосе Тургунбая послышалось раздражение. — Он всего лет на восемь старше меня. А какой же я старик? — облокотившись на подушки, Тургунбай с довольным видом оглядел свое тучное, массивное тело. — Да и разве можно спрашивать о годах такого человека, как святой ишан Исмаил Сеидхан? Молодой девушке неприлично говорить о возрасте человека, предназначенного ей в мужья. Я дал учителю свое согласие, — с важным видом, как будто он не сразу согласился, а мог и впрямь отказать Исмаилу Сеидхану, закончил Тургунбай.

— Отец! — вскрикнула Турсуной, вскочив на ноги. — Я не хочу быть женой Исмаила Сеидхана. Не хочу! Пожалейте меня! Я его боюсь!

Слезы хлынули из глаз девушки. В глубоком отчаянии она отбежала в угол комнаты, где была ниша, и уткнулась головою в голубой бархат паранджи.

— Ты будешь единственной женой ишана, — заговорил Тургунбай, все еще продолжая рассматривать себя и не обращая внимания на слезы Турсуной. — Он сказал, что разведется с двумя молодыми женами, а старшая, Саида, совсем старая, все время болеет. Скоро умрет. Ты будешь единственной женой.

— Отец! Дорогой отец! — подняв голову, умоляюще заговорила Турсуной. — Не отдавайте меня… ишану. Он старый, страшный! Я боюсь!.. — Но, встретив непреклонный взгляд Тургунбая, девушка поняла, что отец не отменит своего решения. Плача, она уткнулась в паранджу. — Ой, горе мне! Мамочка, милая, зачем ты не взяла меня с собою на небо? Мамочка, милая!!

— Твоя мать, хотя и женщина, но сумела вымолить у престола всевышнего счастье для своей дочери, — донесся до плачущей Турсуной голос отца. — Кто знает, может быть, благодаря ее молитвам аллах сподобил святого ишана обратить на тебя, недостойную, свой благосклонный взгляд. Покойница одобрила бы мое согласие на твой брак с ишаном. Я знаю.

Тургунбай старался говорить благочестивым тоном. Голос его, обычно грубый и отрывистый, стал тягучим и каким-то сладеньким. Слова отца, пренебрежительно говорившего о ее горячо любимой матери, показались Турсуной кощунственными. Это была грань, до которой простиралась отцовская власть.

— Не говорите так про маму! — закричала она таким высоким голосом, что Тургунбай вздрогнул. — Не говорите! Мама умерла потому, что вы злой, злой и несправедливый! Мама никогда не станет молиться за то, чтобы такой старик, как ишан, стал моим мужем… Он на козла похож. Да, да, на козла!

— Что! — заорал Тургунбай, вскакивая с ковра. — Да как ты смеешь, греховодница. Да я тебя… тебя в бараний рог согну. Дома, в комнате, в парандже сидеть заставлю.

Но Турсуной, от отчаяния потерявшую голову, уже невозможно было остановить.

— Не заставите! Нате вам вашу паранджу! Надевайте ее сами и женитесь на своем ишане.

Схватив паранджу, Турсуной скомкала ее и швырнула отцу.

Невозможно представить себе большего оскорбления для мужчины мусульманина, чем пожелание надеть паранджу. Тургунбай кинулся к дочери с поднятыми кулаками.

Девушка глядела на отца широко открытыми глазами, полными отчаяния и холодной ненависти. Тонкие пальцы ее судорожно теребили ворот платья. И Тургунбай струсил.

«Такая и убить себя не побоится, — пронеслось в его голове. — А ведь когда женой ишана станет, она мне все припомнит. Все выместит. Ишан в ее руках, как воск, станет. Ночная кукушка всех перекукует. Что я значу для Исмаила Сеидхана? Захочет дочь — и он меня в порошок сотрет. Выкормил змею».

Тургунбай усмирил ярость, хотя его руки еще сжимались в кулаки. Хриплым голосом он вдруг спросил:

— Зачем новую паранджу достала?..

Наступило долгое молчание. Видя, что ярость отца выдохлась, Турсуной, с трудом разжав зубы, проговорила:

— В гости пойду.

— К кому? — Тургунбай старался говорить спокойно, как будто ничего не произошло.

— К подругам.

— В гости к нашей ширинташской рвани и в старой парандже можно сходить. Новая пригодится к свадьбе, — снова повышая голос, сказал Тургунбай.

Девушка промолчала.

Не дождавшись ответа, Тургунбай, сутулясь, вышел из комнаты и громко захлопнул за собой дверь.

После разговора с дочерью старик долго не мог успокоиться. Неожиданное упрямство девушки напугало Тургунбая. Он весь искривился, вспомнив, как дочь назвала ишана старым козлом. «Как язык-то повернулся? Святого человека сравнить с вонючей скотиной, — отплевываясь проворчал он. — За такое дело камнями побить и то мало. Как собаку, камнями побить».

Размышляя над тем, как заставить Турсуной подчиниться, он механически повторил: «Старым козлом назвала… ох, греховодница!» И вдруг ему показалось, что Исмаил Сеидхан действительно в профиль чем-то похож на старого козла. Тургунбай даже улыбнулся такому неожиданному сходству, но тотчас же испугался своих мыслей и запричитал:

— Тьфу! Наваждение! И я… туда же, старый дурак. Велик аллах! И как я мог такое подумать…

Боясь, что и его одолеют нечестивые мысли, мысли, оскорбительные для святого ишана, Тургунбай торопливо вышел из комнаты.

— Баймурад! — позвал он батрака.

Но никто не отозвался на его зов.

— Баймурад! — повысил голос Тургунбай. Но батрак не подбежал и на этот раз. Гнев закипел в груди Тургунбая. «Что они? Сегодня нарочно взялись злить меня?! — пронеслось в его голове. — Сначала родная дочь, а теперь этот выродок».

— Баймурад! — заорал он так, что у самого зазвенело в ушах. — Где тебя шайтан носит, грязная, шелудивая собака.

На женской половине двора стукнула дверь амбара, в которой хранились сладости.

«Слепая дура Ахрос возится там и ничего не слышит, а этот пес пользуется, — с яростью подумал Тургунбай. — Опять до сладостей дорвался».

С женской половины во двор торопливо вбежал Баймурад. Испуганно глядя на хозяина, он просеменил к террасе и остановился, по-собачьи уставившись на хозяина. В уголках губ Баймурада белели кусочки халвы.

Тургунбай не спеша спустился по ступенькам, молча приблизился к побелевшему от страха батраку, на мгновение задержался, словно примерясь, а затем коротким, но сильным ударом стукнул его по зубам. Баймурад, как подкошенный, свалился на землю. Из разбитого носа и рта хлынула кровь.

— С-с-собака, — свистящим голосом проговорил Тургунбай, чувствуя, что после удара у него сразу стало легче на душе. — Собака! Только жрать!

Баймурад поднялся, сгребая ладонью кровь, заливавшую подбородок. Тургунбай снова сжал кулак. Баймурад закрыл глаза, но остался на месте, покорно ожидая удара.

Тургунбай внимательно осмотрел свой сжатый кулак и опустил его.

— Пойдешь, собака, и пригласишь соседа Маткарима, Алимджана-байбачу и Хамракула-бобо. Скажешь, дело есть. А потом подашь чай. Живо!

* * *

К тому времени, когда азанчи затянул свой призыв к молитве, Тургунбай выполнил многое из того, что ему наказывал Исмаил Сеидхан. Трое почтенных односельчан недаром провели несколько часов у него в гостях. Недаром также была выпита дюжина чайников чая с халвой, изюмом и сдобными лепешками.

Проводив гостей, Тургунбай отправился в мечеть. За ним, оборванные и грязные, но сегодня накормленные почти досыта, потянулись его батраки. Баймурад остался дома. От удара хозяйского кулака лицо его так распухло, что Тургунбай, посмотрев на батрака с презрением, сказал:

— Следи за домом.

Тургунбай был доволен собой. Маткарим, Алимджан-байбача и Хамракул-бобо — кишлачные толстосумы, правда, менее значительные, чем Тургунбай, — с первых же фраз поняли, чего добивается Исмаил Сеидхан. Все трое изъявили желание вступить в «Улему» и сплоченно действовать против надвигающейся с севера грозы.

«Вчера, после разговора со святым ишаном, нас было в кишлаке только пятеро. Сегодня каждый из пятерых привлек к святому делу не меньше чем по три человека. Значит, двадцать самых уважаемых и состоятельных людей в кишлаке сговорились действовать заодно. А у этих двадцати весь кишлак вот где сидит, — в лад своим мыслям Тургунбай похлопал себя по карману. — Сила! Во имя аллаха, святое дело корана и шариата не останется беззащитным. Мы всю голь за собой потянем. Пусть только тронут нас, наши земли, нашу воду. Священную войну объявим. В порошок сотрем неверных».

Мечеть была переполнена народом. Тургунбай, сняв обувь у входа, прошел в первый ряд молящихся и опустился на колени рядом с Абдусалямбеком. До начала молитвы будущие родственники обменялись несколькими фразами.

После обычных вопросов о здоровье и благополучии, Тургунбай, как бы между делом, сообщил собеседнику:

— Достопочтенный Исмаил Сеидхан оказал мне великую честь. Через четыре дня моя дочь Турсуной будет женой нашего любимого наставника.

Абдусалямбек удивленно взглянул на Тургунбая. Его глаза от изумления готовы были выскочить из орбит. Он что-то хотел спросить у Тургунбая, но в этот момент послышался голос муллы. Священнослужение началось, и Тургунбай углубился в молитву. Абдусалямбек все же успел сообщить удивительную новость своему соседу с левой стороны. У того на лице тоже отразилось неподдельное изумление, разбавленное изрядной долей недоверия. Но Абдусалямбек подтвердил, что новость самая достоверная. Он важно подчеркнул, что о женитьбе ишана на дочери Тургунбая ему сообщил лично сам Исмаил Сеидхан.

И новость пошла гулять по мечети. Передаваемая шепотом, она скоро стала известна всем, кто сидел в первых рядах. Многие с завистью смотрели на Тургунбая, а тот, не замечая ничего, погрузился в молитвы. Но вот моление кончилось. Однако мулла не отпустил верующих. Он неторопливо подошел к мимбару — возвышению в передней части мечети, поднялся на две ступени и повернулся лицом к молящимся. Подняв обе руки вверх ладонями, Сеид Гияс на несколько мгновений застыл в этой молитвенной позе.

Верующие замерли. «Проповедь! Проповедь! Мулла Гияс скажет проповедь!» — пронесся по мечети шепот, точно шелест листвы, потревоженный порывом ветра.

— Во имя бога милостивого и милосердного! — раздался над толпой голос муллы. — Слушайте, правоверные, ибо сказано: «Не закрывайте ушей ваших для слов истины, не отвращайте сердец ваших, от служения богу, единственному и справедливому».

Мулла передохнул. В мечети стояла мертвая тишина. И, словно ободренный этой тишиной, мулла Гияс еще более высоким голосом продолжал:

— Нет бога, кроме аллаха, и Магомет — пророк его. И сказал пророк спутникам своим: «Кто уклонится от пути заповедей и законов, тот будет ввергнут в пучину ада, и колючки ядовитого дерева Заккум прорастут сквозь тела отступников». Слова пророка сохранил и передал правоверным благочестивый Яхья ибн Хасан, чтобы все живущие знали их.

Мулла, входя в экстаз, с каждым словом повышал свой голос. Резкий фальцет его сверлил уши слушателей, слова проповеди будоражили сознание верующих, тянули их окунуться в пучину религиозного экстаза, в пучину религиозного неистовства.

— Что такое священный шариат? — снова, передохнув, завопил мулла. — Это забор, который отгораживает нашу веру от тлетворного дыхания дьявола. Тот, кто равнодушно наблюдает, как руки неверных и отступников от святого ислама разрушают этот священный забор, да будет проклят аллахом и да постигнут его великие беды и несчастья. Да исчезнет все достояние равнодушного в пламени пожаров.

Мулла остановился, поперхнувшись высоким криком. Он с минуту откашливался, затем громогласно высморкался и с новой яростью кинулся в обличения.

— Великое испытание предстоит нам, о братья! Слуги дьявола — неверные — хотят разрушить преславное здание ислама, осквернить наши чистые святыни. Опояшемся мечом правды, закуем свои сердца в броню, истинной веры и будем готовы встретить тех, кто посягает на шариат и ислам с неистребимой ненавистью. Еще раз говорю вам! Те, кто в эти грозные дни испытаний будет стоять в стороне от святого дела, будут превращены в прах, в червя. А что ждет такого червя?.. — Задав этот вопрос, мулла окинул испытывающим взглядом верующих. Увидев, что все внимание сосредоточено на нем, мулла медленно приподнял ногу и, со сладострастным выражением опустив ее на пятку, покрутил этой ногой из стороны в сторону. Всем верующим стало ясно, что отступник, как червяк, извивается под пятой муллы, растирающей его в порошок.

Впечатление от проповеди Сеида Гияса было велико. Большинство состоятельных жителей селения уже знало о ночном посещении Ширин-Таша ишаном, о его благословлении на вступление в «Улему». Поэтому проповедь всколыхнула их умы, поселила в сердцах тревогу за свою судьбу. Даже поразившее всех сообщение о женитьбе Исмаила Сеидхана на дочери Тургунбая было на время забыто.

Наиболее благочестивые и почтенные остались в мечети и после проповеди. Они не торопились. Первыми повалили из мечети батраки и беднота. Многим не хотелось в этот мягкий осенний вечер расходиться по домам, и толпа, не сговариваясь, повернула к чайхане.

Небольшое помещение чайханы и деревянные помосты около ее входа заполнились народом. Стоял неумолкаемый говор. Все горячо обсуждали только что выслушанную проповедь.

На помосте перед чайханой уселось вокруг двух чайников чая с десяток людей, одетых в рваные халаты или в белые бязевые рубахи, пестревшие заплатами. С ними сел и Джура. По кругу заходили две маленькие выщербленные с краев пиалы.

Юсуф, невысокий, но плотный и широкоплечий батрак Абдусалямбека, неторопливо отхлебывая чай из пиалы, заговорил первым:

— Сегодня наш мулла хорошую проповедь сказал. Все как есть объяснил. За какие дела и когда мы попадем в «адскую пучину».

Последние слова Юсуф проговорил фальцетом, подражая голосу муллы Гияса.

— А что! — добродушно улыбаясь, сказал рябой батрак, с детских лет работавший у Данияра Шамансура, старшины. — Мулла хорошо говорил. До сердца его слова доходили. Горячие слова говорил.

— Припечет — так заговоришь, — в тон ему ответил Карим, по прозвищу Узун-агач. Был Карим очень высокого роста и за это удостоился клички Узун-агач — длинное дерево. Одет Карим был чище других. На халате, хотя и поношенном, не было ни одной заплаты. Ему часто приходилось ездить вместе со своим хозяином Миршарабом по торговым делам. А Миршараб прекрасно учитывал, что оборванный слуга неприличен для солидного торгового человека.

— Как припечет? — удивился рябой. — Кто же осмелится муллу чем-нибудь обидеть?

Карим не ответил рябому. Повернувшись к Джуре, он спросил:

— А правда или только болтают, что ишан Исмаил Сеидхан вчера ночью приезжал из Шахимаридина к твоему хозяину?

— Правда, — подтвердил Джура. — Ночевал у Тургунбая. Только утром уехал.

— Как припечет? — не унимался рябой. — Если ты что-нибудь знаешь, Каримджан, расскажи.

— Очень просто, Шукурджан, — ответил наконец Карим. — Весной русские своего падишаха прогнали. Там теперь ой-ой что творится. Как сало в котле кипит. Вот и наших почтенных припекает. Ведь русский пожар дошел уже до Ташкента. Мы с хозяином ездили в Ташкент по делам, так я там всего насмотрелся и наслушался.

— Расскажи, что в Ташкенте делается, — попросил Юсуф, наполняя опорожненную пиалу чаем и подавая ее Кариму. — Расскажи.

— Многого я не понял, — заговорил Карим. — Но знаю, появились какие-то большевики. Кто они — не знаю, говорят, рабочие с заводов.

— Русские? — перебил рассказчика Шукурджан.

— Ну, нет… Не только русские. Есть и узбеки. Я немного беседовал с одним… Они говорят, что народ сам всем распоряжаться должен. И еще они говорят, что землю и воду надо отдать тем, кто своим трудом эту землю обрабатывает.

— Как отдать? Бесплатно? — выдохнул Юсуф.

— Большевики хотят силой взять землю у хозяев, — понизив голос, ответил Карим.

— Правильно, — горячо заговорил молчавший до сих пор Джура. — И Саттар-кузнец тоже говорит…

— Говорят, в России народ сам забирает землю у богатеев, — еще более понизив голос, заговорил Карим. — Уже забирают.

— Но ведь это против закона, — испугался Шукурджан. — Мулла и сегодня говорил…

— А, слушай ты муллу, — с досадой прервал Шукурджана Джура. — Иль не знаешь, что в народе говорят? Бойся козла спереди, ишака — сзади, а муллу — со всех сторон. Я так считаю, что в России справедливые дела делаются. И нам надо брать пример с русских.

— Но мулла Гияс, — снова вступился Шукурджан, — говорит, что грех…

Спор, разгоревшийся в кругу батраков, привлек внимание многих посетителей чайханы. На помосте становилось тесно.

— Джура правильно говорит, надо нам у русских поучиться, — сказал Юсуф. — Меня сегодня хозяин на базар посылал, там тоже все говорят про Советы. Наверное, правильная вещь эти Советы.

Но Шукурджан упорствовал:

— А мулла сегодня в мечети кого проклинал?! Отступников? Я так понимаю, что он про большевиков и про Советы говорил. А ты знаешь, что с отступниками сделают?

Всегда спокойный и уравновешенный, Джура вдруг вскипел.

— Еще неизвестно, кто отступник. Тот ли, кто хочет, чтобы народу лучше стало, или кто другой. Хуже нашей жизни не придумаешь. Отступники-то лучше живут. Вот Саттара-кузнеца мулла Гияс который год отступником называет, а дядюшка Саттар даже и не чихнул ни разу от этого.

— Он сам у муллы Гияса, как колючка ядовитого дерева Заккум под хвостом у ишака, — со смехом, подражая голосу муллы, перебил друга Юсуф.

В толпе, окружавшей помост, послышался одобрительный смех.

— Правильно, — поддержал Юсуфа чей-то голос. — Саттар-кузнец нашим богатеям хуже колючки. Он их, как скорпион, жалит.

— Саттар-кузнец всегда говорит, что если бы все батраки и бедняки одновременно полной грудью вздохнули, то богачей бы ветром унесло. Наши толстозадые боятся, чтобы и мы по примеру русских за них не взялись, — горячо продолжал Джура. — Вы думаете, Исмаил Сеидхан вчера случайно приезжал?.. Вы думаете, он со своими мюридами о коране разговаривал? Как бы не так. Тоже о русских делах разговаривали. Недаром мулла сегодня так разошелся. У него ведь ума особого нет, у соседей занять не у кого, а сегодня, как по написанному, проповедь жарил. Видать, ему вчера шахимарданский ишан подсыпал под хвост красного перца, да, может быть, и проповедь готовую подсунул.

В этот момент чья-то рука схватила Джуру сзади за плечо и сильно встряхнула.

— Ты что же это, сын потаскушки, своим собачьим языком почтенных людей позоришь? Заразу разводишь, грязная собака!!!

Джура стряхнул с плеча руку, обернулся и, опустив ноги с помоста, встал. Перед ним стояли братья-погодки Алим-байбача и Мансур-байбача — сыновья старшины Данияра. Это были известные всему селению забияки и головорезы. Одетые в одинаковые шелковые халаты, в одинаковых тюбетейках, оба жирные и розовые, они походили на откормленных боровов. Особенно это сходство усиливали глубоко запавшие переносицы, отчего носы их очень смахивали на поросячьи пятачки. От обоих основательно пахло спиртным.

— Уходи отсюда, шелудивая собака, пока цел, — заорал Алим-байбача, руку которого только что стряхнул со своего плеча Джура.

— Потише, — спокойно ответил Джура. — Я ведь говорю со своими друзьями, а не с вами, уличными гуляками. А то может получиться то, что уже получилось с вами в доме Абдусалямбека.

— Что ты там тявкаешь, грязный выродок? — взвизгнул Алим-байбача, однако значительно снизив тон.

— Народ говорит… — начал Джура.

— Простите, дорогой друг, — перебил Джуру Юсуф, тоже вскочивший на ноги и стоявший на краю помоста. — Простите, что я вынужден прервать вас. Но поскольку это дело произошло при мне, то я и должен рассказать почтенным людям, стоящим здесь около помоста, что произошло вчера в доме моего хозяина, человека всем известного и уважаемого.

— Не верьте этому безродному, все они из одной шайки, — завизжали оба брата, пытаясь ретироваться. Но, почувствовав развлечение, толпа, окружавшая помост, еще плотнее сгрудилась вокруг братьев.

А Юсуф нарочито сладеньким тоном продолжал:

— Вчера мой благочестивый хозяин, достойный всяческого уважения, почтенный Абдусалямбек с вечера отправился в дом своего не менее уважаемого друга Тургунбая. Там они имели счастье приветствовать праведного ишана Исмаила Сеидхана и принять от него святое благословение. Однако по возвращении домой почтенный и достойный всяческого уважения Абдусалямбек обнаружил в покоях своей третьей жены уважаемого Алима-байбачу, который пробрался туда, напялив на себя паранджу. Почтенный Абдусалямбек по старческой немощи не мог сам управиться с уважаемым гостем и приказал это сделать мне — его недостойному, но покорному слуге. Войдя в комнату третьей жены почтенного и достойного всяческого уважения Абдусалямбека, я отлупил не менее почтенного и не менее достойного всяческого уважения Алима-байбачу так, как указывает коран и шариат лупить прохвостов подобного рода. Это же самое я намерен повторить и сейчас в присутствии всех почтенных людей, которые удостоят означенное событие своим вниманием. — И Юсуф, спрыгнув с помоста, начал пробираться к стиснутым толпою братьям.

Казалось, чайхана вздрогнула от хохота, крика и свиста. Братья, прикрыв головы полами шелковых халатов, кинулись на толпу, прорвались и исчезли в сгущавшейся темноте.

* * *

Тургунбай возвращался из мечети, окруженный целой толпой старых и новоявленных друзей. После того как достоинства проповеди были отмечены всеми почтенными людьми Ширин-Таша, новость о счастье, выпавшем на долю Тургунбая, снова заняла умы правоверных, бывших на молитве. Десятки людей поздравляли Тургунбая, желали ему всяческих успехов и просили не забывать о старой дружбе. Тургунбай оказался прав в своих предположениях. Отблеск святости ишана позолотил и его тучную фигуру.

Особенно ласков был с Тургунбаем Абдусалямбек. Он проводил будущего тестя святого старца до самых ворот и, как будто вскользь, намекнул о том, что сейчас отпадают всякие, даже совсем незначительные препятствия к тому, чтобы их старая дружба перешла в более крепкие родственные отношения.

Тургунбай сиял. Ублаготворенный всеобщим вниманием, он в самом лучшем расположении духа вошел во двор своего дома. Но встретивший хозяина Баймурад сразу же заставил потускнеть лицо Тургунбая одной короткой фразой.

— Хозяин, есть новости.

Приказав Баймураду зажечь свет в комнате для гостей, Тургунбай вошел следом за ним.

Он сразу же почувствовал себя очень утомленным. Радостного настроения как не бывало. Тяжело опустившись на ковер, на котором прошлую ночь сидел ишан, Тургунбай, приказал Баймураду:

— Говори.

Баймурад начал рассказывать.

— Как только вы, хозяин, ушли в мечеть, эта слепая падаль Ахрос взяла старый кувшин и пошла со двора. Я ворота — на замок и за нею. Смотрю, она — к кузнице. А кузница-то на замке. Подошла она к самой двери, пощупала замок, постояла, подумала и чуть не бегом к дому Саттара-кузнеца. Ну, там она пробыла не меньше часа. Вернулась домой и сразу к вашей дочке. О чем они говорили — не знаю, только я слышал, что ваша дочь плакала. Разговора разобрать не сумел, а то, что плакала, ясно слышал.

Выслушав рассказ Баймурада, Тургунбай с минуту сидел в мрачной задумчивости, затем поднял голову и уставился на батрака.

— Слепая потаскушка спит в старой кладовке?

— Конечно, где же больше. Благодаря вашей милости…

— Позови…

Баймурад ринулся к двери.

— Только ты тихо. Смотри, чтобы Турсуной ничего не слыхала, — напутствовал Тургунбай батрака.

В ожидании Ахрос Тургунбай придумывал, какими напастями он будет угрожать слепой батрачке. Но Баймурад вернулся один.

— Хозяин, слепой дуры в кладовке нет.

— Где же она?

— Не знаю. Но за ворота она не выходила. Может быть, у вашей дочери в комнате?

Тургунбай сам догадывался, что Ахрос в комнате у Турсуной, но не хотел говорить об этом с батраком. У Тургунбая уже зародилась другая мысль.

— Чепуху городишь, — раздраженно бросил он. Пристально глядя в глаза Баймурада, он сказал: — Как ты думаешь, не завела она с кем-нибудь шашни?

— Что ты, хозяин! — опешил Баймурад. — С кем же? Кто согласится? Ведь она слепая.

— Ду-рак! — раздельно произнес Тургунбай, и, продолжая все также пристально смотреть на батрака, спросил, медленно выговаривая каждое слово: — А нет ли у нее чего-нибудь с Джурой?

— С Джурой? — изумленно проговорил Баймурад, изо всех сил стараясь понять, чего хочет от него хозяин. — С Джурой? — повторил он и вдруг выпалил: — А ведь вы правильно подумали, хозяин. Пожалуй, с Джурой у нее что-то есть.

— Вот, вот, — откровенно обрадовался Тургунбай. — Я тоже в последние дни замечать начал. Вчера они о чем-то шептались под навесом, сегодня она дома не ночует. Ты не видел, Джура вернулся из мечети?

— Нет, хозяин, не вернулся. Он ведь всегда в своей развалюшке ночует.

— Вот, вот, иногда и Джуры по ночам здесь нет. А мы-то думали, что эта тихоня Ахрос в самом деле спит в старой кладовой. А тут вон что получается.

Помолчали.

Баймурад тщетно старался понять, для чего хозяину понадобилась эта выдумка. Но Тургунбай не дал ему долго раздумывать. Бросив на батрака быстрый, как удар бича, взгляд, он спросил:

— Так, значит, ты говоришь, что эта самая потаскушка Ахрос путается с моим работником Джурой?..

— По-моему, путается, — уже более уверенно подтвердил Баймурад. — С кем же ей больше? Кто со слепой согласится…

— Ладно, иди, — устало проговорил Тургунбай. — Спать буду.

* * *

Известие, принесенное Ахрос, поразило Турсуной, как молния. Девушка сначала не поняла, а потом не поверила, что Тимура нет в Ширин-Таше. Только постепенно она осознала это. Саттар-кузнец вместе с сыном ушли куда-то в отдаленное селение и вернутся дней через пять-шесть.

В первую минуту Турсуной подумала, что пять дней — не такой уж большой срок, что подготовка к свадьбе займет значительно больше и что не все еще потеряно! Но Ахрос, заканчивая свой рассказ, добавила:

— Розия-биби говорит, что их туда послал твой отец. Он там брички заказал и нанял дядюшку Саттара оковать их.

Эти слова заставили Турсуной вздрогнуть.

Она вспомнила свой разговор с отцом, стоявшим на террасе, приход Саттара-кузнеца с сыном и свое поспешное бегство. «Значит, отец знает и про Тимура, — холодея от ужаса, подумала Турсуной. — Он нарочно их услал».

Безвыходность положения совершенно ошеломила Турсуной. Девушка залилась слезами. Ахрос как могла утешала подругу.

— Зачем так убиваться? — ласковым шепотом уговаривала она Турсуной. — Подожди, не плачь, мы что-нибудь придумаем.

Но Турсуной, заливаясь слезами, не слышала слов подруги. Однако Ахрос не теряла спокойствия. Она некоторое время что-то обдумывала, затем прошептала на ухо Турсуной:

— Слушай, а ты одна не сможешь до Ташкента доехать?! Если тебе помогут из кишлака выбраться?

— А кто поможет? Ты, что ли? — сквозь горькие слезы ответила Турсуной.

— Зачем я, другие помогут, — уверенно проговорила Ахрос. — Как, по-твоему, а если мы попросим Джуру?

— А что Джура сможет сделать?!

— Знаешь что, — все больше увлекаясь своей мыслью, снова заговорила Ахрос, — Джура достанет лошадь с седлом. На своей лошади тебе ехать нельзя. А Джура достанет. Ты доедешь до станции, а там сядешь на поезд. Лошадь можно просто бросить. Пока ее найдут и догадаются, куда ты уехала, поезд уже далеко будет.

Плач Турсуной начал затихать. Девушка, всхлипывая, обдумывала предложение подруги. Через минуту она безнадежно махнула рукой.

— Плохо придумала. Так ничего не получится. Я не умею верхом ездить. До станции сколько верст? Да и куда я одна поеду…

Ахрос молчала, чувствуя, что подруга права.

— Тогда надо сказать Джуре. Пусть он сходит в то селение, куда дядюшка Саттар ушел, и все расскажет Тимуру.

Турсуной, подумав, согласилась.

— Ты завтра же поговори с Джурой, прямо с утра, — попросила Турсуной.

— Конечно, с утра, — согласилась Ахрос. — А может быть, тебе самой поговорить с ним?.. Правда, так даже будет лучше.

— Что ты, — решительно отказалась Турсуной. — Мне будет стыдно. За кого-нибудь другого попросить смогла бы, а за себя… стыдно. Да и отец мне запретил выходить.

— Ладно, я сама поговорю с Джурой, — решительно сказала Ахрос.

— Только ты всего не рассказывай. Скажи просто… ну, чтобы он просто передал Тимуру, что меня отдают шахимарданскому ишану. Ладно?

— Ладно, — успокоила подругу Ахрос. — Скажу. Джура — очень хороший человек. Он все правильно поймет.

Однако утром Ахрос ничего не успела сделать. Каждый раз, когда она подходила к Джуре и уже собиралась начать разговор, ее чуткое ухо различало рядом крадущиеся шаги Баймурада. Только перед самым выходом батраков в поле она смогла негромко сказать, проходя мимо Джуры:

— Разговор есть, Баймурад мешает.

Джура внимательно посмотрел на крутившегося неподалеку Баймурада. Поняв, в чем дело, он неожиданно обрушился на него.

— Что ты тут вертишься, лизоблюд проклятый? Не слышишь, что ли, хозяин зовет.

Баймурад со всех ног бросился к террасе. Воспользовавшись этим, Джура подошел к Ахрос.

— Сейчас мы уходим. Но хозяин разрешил мне работать сегодня только до половины дня. Он еще вчера обещал. Я дома буду.

— Я приду, — пообещала Ахрос. — Сварю ужин для работников и приду. Надо так поговорить, чтобы другие ничего не слышали.

— Приходи, — согласился Джура, направляясь вслед за другими батраками к воротам.

А сплетня про Ахрос уже зазмеилась по Ширин-Ташу. Первый слушок Баймурад пустил среди работников Тургунбая. Когда Джура, умело спровадив Баймурада, подошел к Ахрос, остальные батраки переглянулись между собой. У каждого в голове мелькнуло: «Значит, не соврал Баймурад. Что-то у них есть». Еще никто не решался сказать об этом вслух, но у всех на губах появилась усмешка.

Однако на этом дело не остановилось. Баймурад действовал. Уже утром сплетня выбралась со двора Тургунбая, прошмыгнула в уши двум-трем одуревшим от скуки старухам и с их помощью пошла гулять из дома в дом. К полудню по всему Ширин-Ташу передавали как самую свежую и совершенно достоверную новость, что слепая Ахрос живет с батраком Джурой.

Среди жен наиболее уважаемых жителей селения нашлось немало таких, которые прямо заявляли, что они давно уже подозревали это, давно замечали, что с Ахрос творится неладное. Женщины состоятельных семейств, обреченные на безделье, изнывали от скуки и рады были возможности посудачить о таком интересном происшествии.

Обсуждая новость, женщины сначала между собой, а потом каждая со своим мужем возмущались глубиной падения Ахрос, кричали о том, что сейчас никому нельзя верить, что разврат разъедает души людей.

Мулла Гияс, услыхав от своей жены, что слепая батрачка Ахрос прелюбодействует с Джурой, задумался.

Ишан Исмаил Сеидхан, наставляя его в том, какие стороны жизни надо избрать для проповедей, чтобы воздействовать на верующих, несколько раз повторил: «Особенно ревностно следите за тем, чтоб не нарушались предписания корана и шариата. Клеймите всех отступников, поднимайте на них правоверных, требуйте именем аллаха примерного наказания для нечестивцев».

Старый мулла, уже получивший вести и о вчерашнем осмеянии в чайхане сыновей старшины Данияра, довольно покрутил своим длинным тонким носом и ухмыльнулся. «Случаи самые подходящие для наказания виновных. Надо будет поговорить с почтенным Тургунбаем, как там и что».

А Тургунбай в этот день встал позже, чем обычно. Проснулся он, как всегда, на рассвете, но не выходил из комнаты. Тургунбай слышал, как собирались на работу батраки, слышал визгливый голос торопившего их Баймурада и, усмехнувшись, подумал: «Молодец. Недаром хозяйский хлеб ест. Старается». Однако, когда Баймурад, обманутый Джурой, заглянул в комнату, Тургунбай с такой яростью рявкнул на него, что тот, как ошпаренный, выскочил за дверь.

Тургунбай снова погрузился в раздумье. Невеселые это были думы. «Как сломить упрямство Турсуной? — размышлял Тургунбай. — Через два дня Исмаил Сеидхан ожидает нас, а эта девчонка закусила удила и ни в какую. Завтра под вечер надо выезжать, а она… Что делать? Связать, что ли, ее?»

Тургунбай время от времени кидал взгляд на плеть, висевшую на стене. На эту плеть он недавно указал Баймураду. Конечно, Тургунбай, не задумываясь, испробовал бы ее и на дочери, но боялся, что этим только испортит дело. «Характер у сопливой девчонки мой, упрямый, — даже с некоторым самодовольством размышлял Тургунбай. — Моя кровь. Станет женой ишана — все припомнит. Не помилует».

Позднее, сидя за чаем, Тургунбай хмурился, слушая доклад Баймурада.

— Я глаз с них не спускал. А тут Джура крикнул мне: «Не слышишь, что ли, хозяин зовет?» Я и побежал сюда, а он сразу же — к слепой чертовке. Пока я бегал, они успели поговорить.

— Не наговорились за ночь-то, — сердито буркнул Тургунбай.

— Ночь-то, видать, им короткой показалась. Не до разговоров было, — подхихикнул Баймурад.

— А ты тоже хорош, — взбеленился Тургунбай. — Обманули тебя, дурака. Осла потяни за хвост назад — он вперед помчится. Так и ты.

Не допив чай, Тургунбай поднялся и вышел во двор. С полчаса он без всякой цели слонялся по двору, откатил зачем-то глубже под навес чурбан, на котором рубили хворост, а затем присел на него. Постепенно в душе у Тургунбая созревало решение. Дочь надо было сломить во что бы то ни стало. Старик понимал, что сломить ее он может только, лишив всякой надежды на помощь со стороны. «Надо сделать так, чтобы дочь осталась одна. Эта слепая кляча тоже в ее сторону смотрит, тоже помогать собирается. Каждую ночь, наверное, шепчутся до утра. Думают, как отца обмануть».

Старик поднялся, зашел к себе в комнату и, взяв с подоконника большой амбарный замок, направился к дочери. К его удивлению, Турсуной не сидела, как обычно, за вышиванием, а лежала в постели, с головой спрятавшись под одеяло.

— Ты что, дочка, все еще лежишь? — спросил Тургунбай, усаживаясь на ковер возле низенького столика, стоявшего среди комнаты. — Заболела, что ли?

— Заболела, — коротко ответила девушка, чуть приоткрыв лицо.

— Скоро ты болеть перестанешь, — делая вид, что не замечает холодного ответа дочери, весело заговорил Тургунбай. — Ишану Исмаилу Сеидхану стоит только помолиться около могилы святого Али Шахимардана, и всякую болезнь как рукой снимет.

Турсуной блестящими, как у загнанного в ловушку зверька, глазами молча следила за отцом.

— Святой ишан не допустит, чтобы его молодая жена болела, — все с тем же наигранным весельем добавил Тургунбай, обрывая затянувшуюся паузу.

— Я не пойду замуж за ишана!

— Пойдешь! — сразу потеряв самообладание, стукнул кулаком по столу Тургунбай.

Ничего не ответив отцу, Турсуной снова с головой накрылась одеялом. Плечи ее затряслись от беззвучных рыданий.

— Слушай, своенравная девчонка, — поднимаясь и подходя к постели дочери, грозно заговорил Тургунбай. — Нет у меня больше времени возиться с тобой. Тут люди к священной войне с неверными готовятся, не до тебя мне сейчас. Ты бы подумала, дура нечестивая, кем ты будешь, став женой ишана. Кем будет святой ишан после нашей победы над неверными!

Помолчав и не дождавшись ответа от дочери, Тургунбай яростно сорвал с нее одеяло и, брызгая слюной от душившего его бешенства, закричал:

— Слушай, упрямая девчонка! Завтра мы едем в Шахимардан! Послезавтра ты будешь женой ишана! Как я решил, так и будет. А чтобы кончились у вас здесь ночные разговоры, сейчас запру тебя на замок. Так у тебя скорее дурь-то из головы вылетит. Посидишь под замком — одумаешься. Не одумаешься — плети попробуешь.

И уже в дверях закончил:

— И кузнечонка своего ты больше не увидишь. Не вернется он в Ширин-Таш. А когда вернется, поздно будет. Со святым ишаном не поспорит. Голову-то сразу отвернут.

Тургунбай перешагнул через порог, плотно закрыл дверь, накинул щеколду и запер комнату дочери тяжелым амбарным замком.

Сунув ключ в карман, он с минуту постоял, чтобы успокоить клокотавшую в груди ярость, а затем, повернувшись, медленно зашагал прочь.

Навстречу ему со двора спешил Баймурад.

— Хозяин, к вам гость пришел. Вас ожидает уважаемый мулла Гияс, — сообщил он Тургунбаю.

Старик торопливо направился к террасе, приказав Баймураду подать чай и угощение.

В прохладной комнате, усевшись на застланном коврами полу, Тургунбай и мулла Сеид Гияс вначале пространно, по обычаю, расспрашивали друг друга о здоровье, о благополучии. Наконец, прочитав молитву и отправив в рот первый кусок белой чудесно выпеченной лепешки, мулла Гияс осторожно, исподволь приступил к интересовавшему его разговору.

— Когда же вы намерены отвезти свою прекрасную дочь к высокочтимому хранителю святилища Шахимардана, ишану Исмаилу Сеидхану, да продлит всемогущий аллах его благочестивую жизнь? — медовым голосом осведомился он.

— Завтра вечером думаю выехать, — самодовольно ответил Тургунбай.

— Великое счастье выпало вам на долю, уважаемый братец Тургунбай, — почти пел от избытка высоких чувств мулла Гияс. Он даже, сладко улыбаясь, закрыл глаза и сделал головой и руками несколько плавных движений, показывая, какое это счастье быть родственником такого человека, как ишан Исмаил Сеидхан. — Конечно, ваша прекрасная дочь, я не сомневаюсь, является совершенством всех совершенств, но мало ли красивых девушек в Ферганской долине?! В том, что выбор святого ишана Исмаила пал именно на вашу дочь, я со всей очевидностью вижу указующий перст всевышнего.

Не в силах скрыть довольной улыбки, Тургунбай молча кивал головой. В то же время он соображал про себя: «Что-то петух бесхвостый очень сладко поет. Видимо, просить чего-нибудь собирается».

А мулла Гияс все заливался соловьем.

— И ведь как удивительно все происходит согласно божьему предначертанию, дорогой братец Тургунбай. Превеликая мудрость всевышнего, указав на скрывающийся в вашем доме цветок, достойный украсить жизнь святого, в то же время открыла нам очаг скверны, блуда и безверия. И все это в одном доме. Вот это поистине достойно удивления.

Тургунбай подскочил, как ужаленный. «Что говорит эта старая обезьяна? — подумал он. — Не анаши ли накурился и теперь городит невесть что». И голосом, в котором уже слышались раскаты нарастающего гнева, Тургунбай спросил муллу Гияса:

— Что это ты, святой отец, наговорил. Какой это очаг блуда вы нашли в моем доме?

Но мулла не испугался грозного тона хозяина. Он улыбнулся еще слаще и, понизив голос, спросил, наклонившись к самому плечу Тургунбая:

— А разве вам, почтенный братец Тургунбай, неизвестно, что ваша работница, слепая Ахрос, находится в развратной и богопротивной связи с вашим же работником Джурой? Неизвестно? Да?!

Тургунбай опешил. Он не ожидал, что придуманная им сплетня через несколько часов вернется обратно в виде достоверной истины. А мулла, приняв молчание хозяина за растерянность, продолжал:

— И разве вам неизвестно, почтенный братец Тургунбай, что ваш батрак Джура вчера вечером в чайхане в кругу таких же, как он, оборванцев, вел дерзкие богопротивные речи и призывал народ брать пример с русских. Разве это вам неизвестно? А?!

Теперь Тургунбай испугался. В том, что селение поверило пущенной им сплетне, не было ничего страшного. Это даже к лучшему. Он может прогнать слепую Ахрос, не уплатив ей ни копейки. Но если Джура действительно говорил то, о чем поведал ему мулла Гияс, то это опасно. Дело может дойти до Исмаила Сеидхана, и неизвестно, как посмотрит ишан на то, что в доме его будущего тестя живут блудница и крамольник. Надо действовать быстро и решительно. Тургунбай внимательно посмотрел на муллу Гияса. «Союзник или враг, — соображал он. — Да, конечно, союзник».

— Вы меня прямо поразили, святой отец, — начал он. — Клянусь всевышним, мне ничего об этом неизвестно. Да и откуда я мог знать?! Ведь это вас аллах наградил даром знать и предугадывать то, что скрыто в сердцах людей.

Жду вашего совета, высокочтимый мулла, но если вы желаете выслушать мнение ничтожнейшего из ваших прихожан, я скажу: отступник и развратница должны быть наказаны.

Польщенный словами Тургунбая, мулла расцвел.

— Да, да, вы совершенно правы, уважаемый братец Тургунбай, — торопливо заговорил он, кивая головой, обмотанной огромной не особенно чистой чалмой. — Отступники должны быть наказаны. Святой коран повелевает обращаться с отступниками без всякой жалости. Ведь даже захваченных в бою пленных отступников коран запрещает обращать в рабство. Они должны быть убиты связанными, как скот. Вы правы, почтенный братец Тургунбай: в этом деле мы должны запереть жалость и снисхождение крепким замком ненависти к отступникам.

Тургунбай успокоился. Мулла не считал его виновным в том, что под крышей его дома нашли себе приют нечестивцы, отступившие от шариата и корана. В то же время он уже и сам поверил, что Джура и Ахрос находятся в преступной связи и, как истинный мусульманин, готов был покарать их.

— Наше селение всегда отличалось своей приверженностью к религии. Слепая развратница и ее любовник, призывающий к нарушению основ шариата и дружбе с неверными-русскими, — позор для всего Ширин-Таша. Их надо примерно наказать.

— Да, да, — снова закивал мулла Гияс. — Высокочтимый ишан Исмаил Сеидхан, да продлит бог его дни на земле, указывал мне в проповедях призывать к очищению рядов правоверных. Деяния этих двух грязных нечестивцев — как раз то самое, о чем говорил святой ишан. Да и, кроме того, — здесь мулла понизил голос до шепота, — примерное наказание этих двух нечестивцев устрашит и тех, кто начал колебаться. Покажет им, как всевышний карает отступивших от его законов. Во имя аллаха мы должны быть твердыми. Сегодня я скажу об этом проповедь и призову правоверных побить нечестивцев камнями.

Тургунбай и Сеид Гияс просидели за угощением не один час. Солнце уже далеко перевалило за полдень, когда Тургунбай, проводив муллу, сам отнес пищу Турсуной. Девушка по-прежнему лежала в постели, с головой укрывшись одеялом, и ни одним движением не выдала, что заметила приход отца.

Уходя из комнаты дочери, Тургунбай подумал: «Спит. Наревелась и спит. Ничего, одумается и поймет, что отец ей счастья желает». И он со спокойным сердцем запер двери на тяжелый замок.

Погруженный в глубокую задумчивость, Тургунбай несколько раз обошел двор. Он даже не заметил, что Баймурад, как собака, неотступно следовал за хозяином, готовый на лету подхватить любое его приказание. Сам не зная зачем, Тургунбай вышел за ворота и окинул взглядом улицу. Посредине пыльной дороги стояли Алим-байбача и Мансур-байбача — сыновья старшины Данияра. Заметив вышедшего из ворот Тургунбая, оба лоботряса отошли на несколько шагов и вновь остановились, поглядывая в сторону двора Тургунбая и о чем-то перешептываясь.

Тургунбай мрачно усмехнулся: «Уже узнали про Ахрос. Выслеживают», — сообразил он и спросил Баймурада, стоявшего у него за спиной:

— Где Ахрос?

— Вы ведь разрешили, хозяин, сегодня Джуре работать только до полудня, — громко, с явным расчетом на то, что его слова услышат и байбачи, ответил Баймурад. — Джура уже давно ушел с поля. А слепая кляча сразу же умчалась к нему.

До слуха Тургунбая долетел удаляющийся хохоток Алима и Мансура. Посмотрев им вслед, Тургунбай медленно вернулся во двор.

* * *

Турсуной не спала, но и не плакала, когда Тургунбай принес ей обед. Она несколько часов лежала на постели без движения и почти без мыслей. Гнетущее ощущение неотвратимой беды парализовало девушку. Ее воля к сопротивлению была сломлена деспотизмом отца. Утром, когда отец запер ее на замок, Турсуной показалось, что у нее оборвалось сердце. Чувство приближающейся страшной беды тупою болью сковало мозг. Несколько часов прошло в тяжелом, как кошмар, полузабытье.

Звук отпираемого замка вернул Турсуной к действительности. Она снова, как и утром, завернулась с головой в одеяло и замерла. Девушка слышала, как отец вошел в комнату, поставил что-то на столик и вышел медленными шагами. Затем снова лязгнул замок, затихли, удаляясь, шаги отца, и девушка опять осталась одна.

Турсуной выглянула из-под одеяла. На столе, на большом подносе лежали дыня, лепешки, изюм и стоял чайник с чаем. Девушка поднялась с постели, подошла к столику и механически взяла в руки нож, чтобы разрезать дыню. Но при одной мысли о еде ей стало противно. Турсуной положила нож обратно на поднос и только тогда заметила, что это не обычный тонкий нож, которым всегда пользовались за столом, а тяжелый, с толстым обушком и остро отточенным узким клинком. «Отец свой нож принес, Ахрос дома нет, она у Джуры, и отец не нашел простого ножа».

В это время Ахрос действительно была у Джуры. В единственной комнате маленького домика батрака бедность смотрела из всех углов. Тощая стопка рваных одеял, заменявших постель, лежала в нише стены. Украшением комнаты являлась только ее безупречная чистота. Стены комнаты были белее снега. Пол, выстланный старинными квадратными кирпичами, — чистый, белизной он соперничал со стенами. Видно было, что чистота дома является основной заботой Нурии — старой матери Джуры.

В комнате были только Ахрос и Джура. Нурия не любила сидеть сложа руки и подрабатывала тем, что нянчила детей и мыла полы у соседей.

Джура говорил со слепой батрачкой обычным спокойным тоном. Но если бы Ахрос могла видеть, она, безусловно, заметила бы, что батрак чем-то расстроен, и даже встревожен. Он молча выслушал просьбу Ахрос и после минутного молчания ответил:

— Видишь ли, Ахрос, я и так собирался идти к Саттару. Сегодня… только хотел крышу поправить. Осень надвигается. Ну, да крыша не убежит. В нашем селении начинают твориться нехорошие дела. Вчера в мечети мулла выл как бешеный. Хозяева толкуют между собой о священной войне. Надо, чтобы дядюшка Саттар скорее вернулся домой. Без него мы, как без головы.

— Значит, пойдешь? — обрадованно переспросила Ахрос. — Сегодня пойдешь?

— Сейчас пойду. Зайду, скажу матери, что ухожу на ночь, и отправлюсь. Знаешь что, Ахрос… — Джура явно был встревожен и одновременно смущен. Ахрос почувствовала это.

— Ты чего-то боишься, братец Джура? — забеспокоилась она. — Может, боязно ночью идти так далеко.

Джура невесело рассмеялся, но тотчас же смолк.

— Нет, Ахрос, не этого я боюсь. Ты иди к Розии-биби. Поживи у нее, пока мы не вернемся.

— А что мне будет? — беззаботно ответила Ахрос. — Ну, побьет хозяин за то, что я против него иду, так что ж…

— Слушай меня, Ахрос, — решительно заявил Джура. — Я тебя очень прошу, иди в дом Саттара-кузнеца. Розия-биби не откажет.

— Ладно, — согласилась Ахрос. — Я у Тургунбая на сегодня уже все сделала. Ужин сварила. Пойду к Розии-биби, — и слепая девушка поднялась с пола, на котором они оба сидели.

— Подожди немного, — задержал ее Джура. — Я вперед выйду… Посмотрю…

— Ну, что ты… — запротестовала девушка.

Но Джуры уже не было в комнате. Быстрыми шагами он пересек дворик и вышел в пролом дувала — глинобитной стены, когда-то построенной его отцом вокруг крошечной батрацкой усадьбы. Вышел и сразу же остановился.

В бурьяне, росшем снаружи около дувала, кто-то прятался. Джура решительно шагнул в заросли и увидел двух братьев-байбачей, присевших за кустом курая.

Мгновение Джура смотрел на сидевших в засаде братьев. Смущенные и напуганные, они глядели на него, вытаращив глаза и растерянно ухмыляясь. Джура побелел от ярости. Увидев валявшийся в бурьяне увесистый камень, он схватил его и бросился на двух толстяков. Оба соглядатая кинулись наутек, ломая бурьян, спеша выскочить на дорогу. Тяжелый камень, пущенный сильной рукой Джуры, свистнул в воздухе и попал в спину Мансура-байбачи. Здоровенный парень со всего размаху ткнулся головой в землю, но тотчас вскочил и побежал дальше.

Проследив глазами за двумя фигурами, скрывающимися за деревьями шелковицы, Джура вышел из бурьяна и крикнул:

— Иди, Ахрос.

Девушка вышла.

— Что тут было? — встревоженно спросила она.

— Да ничего, — беззаботно ответил Джура. — Повадился чей-то осел ходить… Ну, я его… камнем. Ты, Ахрос, сейчас прямо к Розии-биби иди. Никуда не заходи. Прямо к ней. Ладно?

— Ладно, — согласилась девушка. — Иду.

Ахрос торопливо шагала по самой середине дороги, чутко прислушиваясь, не раздастся ли впереди стук копыт. Плохо зная этот край селения, девушка боялась свернуть на тропинку, идущую вдоль колеи. По ней пришлось бы идти значительно медленнее. А девушка спешила добраться до дома кузнеца. Тревога, прозвучавшая в голосе Джуры, передалась и Ахрос. Девушка вдруг услышала позади себя торопливые шаги. Кто-то ее догонял. «Наверное, Джура, — решила Ахрос, останавливаясь. — Забыл что-нибудь сказать». Но тут же сердце ее сжалось от страха. Это был не Джура. Теперь она ясно слышала, что за ней бежали двое.

Ахрос продолжала идти. Она спешила выбраться на главную улицу.

— Эй ты, слепая развратница, постой, — донесся до нее задыхающийся мужской голос. — Стой, говорят тебе.

Ахрос вздрогнула, как будто кто-то ударил ее камнем в спину. «Почему они меня так называют, — испугалась девушка. — Что они делают? Это Мансур-байбача с кем-то. Что им от меня надо?»

Она бежала, спотыкаясь о выбоины дороги, чуть не падая, и слышала, что шаги позади раздавались все ближе и ближе.

Наконец она свернула на главную улицу Ширин-Таша и сразу, точно с берега в воду, попала в шум голосов.

Целая ватага ребятишек, увидев слепую батрачку, кинулись ей навстречу с криками: «Слепая! Слепая!! Ты куда ходила? Попляши, слепая дура, а то не выпустим!» На нее посыпались удары мелких комков сухой земли.

Дома с самого утра они слышали разговоры старших об Ахрос и Джуре и многое поняли.

Покрывая ребячий галдеж, на улице раздавались крики запыхавшихся сынков старшины Данияра.

— А, развратница, убежать задумала!

— Что ты сейчас делала со своим любовником?

— Развратница, развратница! — дико завопил хор мальчишек, подхвативших новое словечко. — Что ты делала, развратница!!

Кто-то больно ущипнул ее за плечо. Кто-то стукнул кулаком в бок. Большой комок сухой земли, брошенный Мансуром-байбачой, попал ей в голову. Девушка зашаталась и упала на четвереньки. На нее сразу же посыпались удары.

Ахрос, зная, что помощи ждать не от кого, решила, что это конец, что сейчас она будет убита.

— Господи! Аллах всемогущий!! Что они делают?! За что? — испуганно, прерывающимся шепотом твердила она, пытаясь встать на ноги. Каким-то невероятным усилием воли ей это удалось, и она кинулась бежать, преследуемая криками, свистом, бранью.

К счастью, на дороге не нашлось ни одного камня, и на Ахрос сыпались только комки сухой глины.

Ахрос бежала теперь без дороги, по зарослям бурьяна и репейника. Сухие колючки впивались в босые ноги, но девушка не замечала этого. Спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, она под градом летящих на нее комьев сухой земли судорожно шептала:

— Аллах! Всемилостивый аллах! За что меня так мучают? Аллах! Ты добрый, пошли мне скорее смерть! Пошли смерть!

Вдруг девушка с размаху ударилась о какую-то стену. Поняв, что бежать больше некуда, она повернулась лицом к своим преследователям и замерла, ожидая новых ударов. Ее бледное лицо было обращено в ту сторону, откуда слышались крики. Девушка ждала смерти.

Но в этот момент кто-то рядом с Ахрос открыл калитку. Шум и улюлюканье сразу затихли. Слепая, перебирая по стене руками, медленно начала продвигаться к калитке.

«Где я? Куда попала? Чей это двор?» — метались мысли в голове Ахрос. Но вот руки ее нащупали широкое деревянное полотнище, покрытое затейливой резьбой, и у Ахрос подогнулись колени. Она узнала эти ворота. Потеряв направление, Ахрос прибежала не к Розии-биби, а к дому Тургунбая. Медленно прошла она в растворенную калитку и, сделав по двору два-три неверных шага, тяжело упала на сухую землю.

Тургунбай, заслышав вопли и улюлюканье на улице, сразу догадался об их причине.

«Началось, — подумал он. — Всемогущий аллах вершит свой праведный суд».

Тургунбаю живо представилось, как сейчас недалеко от его ворот толпа, охваченная праведным гневом, побивает камнями слепую батрачку и строптивого батрака. Но, отворив калитку, Тургунбай увидел не то, что ожидал. Толпы не было. Было всего десятка два сорванцов мальчишек и двое сыновей старшины Данияра. И преступников было не двое, а только одна Ахрос. «Нет, это еще не сам суд, — подумал Тургунбай. — Это еще только начало». Он позволил Ахрос войти в калитку.

Заперев ворота, Тургунбай приказал Баймураду:

— Оттащи ее в амбар, а потом сходи за Джурой. Скоро в мечеть пора. Пусть быстрее идет.

Однако Баймурад вернулся один.

— Хозяин, Джуры нет нигде. Мать его говорит, что он совсем ушел из Ширин-Таша. Будто бы не скоро вернется.

Тургунбай нахмурился. Исчезновение батрака испугало его. Куда и зачем ушел Джура? Разве батрак имеет право вот так просто взять и уйти по каким-то своим делам, не спросив разрешения хозяина? Тургунбай понял, что уход батрака не случаен.

— Куда и зачем отправился этот сын греха? — встревоженно проговорил Тургунбай.

— Хозяин, — вкрадчиво подсказал Баймурад. — Ведь слепая развратница только что пришла от него. Она знает.

— Правильно, — одобрительно кивнул Тургунбай и направился к амбару. — А ты куда? — остановил он шагнувшего было за ним Баймурада. — Без тебя справлюсь.

Ахрос лежала в амбаре на полу в том положении, в каком упала, брошенная сюда Баймурадом. Тургунбай с минуту презрительно смотрел на нее, затем, подойдя к двери амбара, крикнул:

— Баймурад! Дай ей умыться.

Потрясение от пережитого было слишком тяжело. У Ахрос едва нашлись силы для того, чтобы подняться на ноги и отмыть от крови и грязи лицо. Затем она снова бессильно опустилась на пол. Отослав движением руки Баймурада, Тургунбай сел на кучу пустых мешков.

— Слушай, развратная тварь. Куда ушел Джура?

По плечам девушки пробежала судорога. Подняв с земли голову, она взглянула на Тургунбая невидящими глазами и тихо сказала:

— За что, хозяин? Разве я развратница?

Тургунбаю стало не по себе под взглядом ее незрячих глаз. Стараясь говорить твердым голосом, он ответил:

— Про твое развратное поведение весь Ширин-Таш знает. Даром, что ли, тебя сейчас чуть не до смерти забили. Где Джура? Куда он ушел?

Слова Тургунбая, как бичом, стегнули Ахрос. Она горько, беззвучно заплакала, боясь вслух даже рыдать. Но вопрос хозяина о Джуре заставил девушку всю внутренне сжаться и стиснуть зубы, чтобы как-нибудь, хотя бы случайно не сказать о Джуре. «Они за ним погонятся, если узнают, куда он ушел, — думала Ахрос, глотая рыдания. — Догонят, и с ним то же будет… И Саттар-кузнец ничего не узнает. Ведь Джура не только из-за Турсуной к нему пошел. У него какое-то другое важное дело есть».

— Где Джура? — теряя терпение, закричал Тургунбай. — Смотри у меня, падаль. Не скажешь — плохо будет.

— Не знаю, хозяин, — вся сжимаясь в ожидании удара, заговорила Ахрос. — Он мне ничего не говорил. Я даже не знала, что он идти куда-то собрался.

Вытянув ногу, Тургунбай ударил Ахрос сапогом в грудь.

— Врешь, развратница! Знаешь! Заговоришь! Не сейчас — позднее заговоришь.

Собрав последние силы, Ахрос поднялась и села на полу.

— За что вы меня, хозяин?.. Что я вам сделала? Я не развратница. Богом клянусь, аллахом всемогущим клянусь, не развратница я! Чистая я!

— Чиста, падаль, — заорал Тургунбай, вскочив на ноги. — Кто тебе поверит? Все знают, что ты, забыв предписанья святого корана, занималась блудом с отступником Джурой. Не только сама развратничала, но и мою Турсуной к разврату приучила. Бежать из отцовского дома подговаривала. У-у! Падаль! — Тургунбай еще раз пнул ее и вышел из амбара.

В посвежевшем воздухе уже звенел с минарета высокий голос азанчи, сзывающего правоверных на молитву.

Выйдя из амбара, Тургунбай остановился в раздумье. «Как же быть? — размышлял он. — Амбар сейчас не запирается. Этим замком заперта комната Турсуной. Оставить Баймурада караулить слепую чертовку? Но тогда остальная часть двора и вся женская половина останутся без присмотра». Тургунбаю не хотелось доверять комнату дочери простому замку. «Любой замок можно отпереть, да и окна там без решеток. Нет, Баймураду надо приказать, чтобы он сидел около женской половины. А как амбар?»

Еще не решив, как поступить, Тургунбай подошел к воротам. И тут вдруг его осенило.

— Баймурад! — крикнул он.

— Что изволите, хозяин? — подбежал Баймурад.

— Сбегай-ка быстро и разыщи сыновей Данияра. Скажи, что я их ожидаю.

Баймурад со всех ног кинулся к мечети. Где же еще искать правоверного мусульманина в часы вечерней молитвы!

Не прошло и десяти минут, как Баймурад вернулся. Алим и Мансур были очень польщены тем, что понадобились самому Тургунбаю, будущему тестю ишана Исмаила Сеидхана.

— Я хорошо знаю, что ваш почтенный отец, мой друг и брат Данияр, воспитал вас как истинно правоверных мусульман, — обратился к Мансуру и Алиму Тургунбай. — Близок день, когда вы немало потрудитесь для всемогущего бога в рядах славной армии ислама. Люди, в руки которых всевышний вложил великое и почетное дело собирания такой армии, уже имеют вас в виду. Но ваше рвение необходимо уже и сейчас. Я прошу вас пожертвовать своим временем для святого дела.

Алим и Мансур наперебой начали уверять, что высшим наслаждением для них будет услужить ему, Тургунбаю.

— Не мне, а святому делу, — важно поправил Тургунбай. — Вам, джигиты, конечно, известно развратное поведение моей работницы, слепой Ахрос. Сегодня после вечерней молитвы правоверные решат, какую меру наказания заслуживает эта тварь, опозорившая весь Ширин-Таш. Сейчас она у меня в амбаре. Но нельзя доверять такое дело простому запору. Ведь ее полюбовник, отступник от законов шариата, это подлый Джура еще не пойман. Я прошу вас, джигиты, стеречь ее.

Алим и Мансур с восторгом согласились сторожить вероотступницу.

— Можете не беспокоиться, почтенный дядюшка Тургунбай, она от нас не уйдет, — пообещал Алим-байбача.

— И не пикнет, — коротко подтвердил Мансур.

Тургунбай со спокойной душой зашагал к мечети.

Сегодня в мечети народу было значительно меньше, чем вчера, в пятницу. Зато правоверные, присутствовавшие на молитве, — все уважаемые люди. Батраков и издольщиков в мечети не было. Многие из них еще не вернулись с поля.

И все же вечерняя молитва шла не так благопристойно, как обычно. Правоверные уже все знали об Ахрос и Джуре. Знали они, что после молитвы мулла Гияс скажет новую проповедь. Ожидание проповеди, тихие разговоры о происшествии, случившемся в Ширин-Таше, нарушали благопристойность молитвы.

Когда Тургунбай вошел в мечеть, проповедь была в самом разгаре. Ярость, с которой говорил мулла Гияс, возбуждала молящихся. Воздев кверху сжатые кулаки, мулла Гияс кричал:

— Правоверные! Истинно говорю вам! В святом коране сказано, что кровь мусульманина может быть законно пролита только в трех случаях: отступничество, прелюбодеяние и убийство без предшествовавшего убийства. Ядовитая зараза отступничества и разврата проникла и к нам. Нашлись люди, которые, забыв, что они правоверные мусульмане, и отступив от ислама — веры отцов наших, призывают к дружбе с русскими, к дружбе с неверными, к разделу земли и имущества на всех поровну, к разрушению самых священных основ шариата. Не забыли ли вы слов святого корана: «Горе всякому нечестивому вольнодумцу!.. Порадуй его вестью о наказании!..»

Верующие ответили на вопрос пастыря взрывом голосов:

— Казнить отступников!!

— Камнями побить, во славу всемогущего!

— Земли захотели!

— Сжечь на огне дьявольских выродков!

— Забить им глотки землей!

Мулла Гияс, окинув довольным взглядом паству, переждал, пока стихнут крики, и снова заговорил:

— О горе, горе нам, правоверные! Дьявол избрал вместилищем соблазна и козней своих женщину-мусульманку. Преступница, слепая Ахрос, поймана, но ее сообщнику, презренному Джуре, удалось избежать справедливого суда верных исламу. Развратница, запертая сейчас в доме почтенного и крепкого в вере мусульманина Тургунбая, ожидает решения своей участи. Да не будет среди правоверных ни одного, в сердце которого закрались бы жалость и снисхождение. Во имя аллаха милостивого, милосердного надо убивать каждого, кто осмелится посягнуть на святой шариат, на законы и обычаи, установленные самим всемогущим через своего посланника и пророка.

Соскочив с возвышения и потрясая кулаками, мулла Гияс направился к выходу из мечети. Следом за ним ринулись все присутствовавшие на проповеди. В руках всех правоверных появились увесистые камни. Вспыхнули факелы: кто-то догадался заранее намотать на длинные палки пропитанные маслом ватные лохмотья. Сейчас они ярко пылали, разгоняя сгущавшуюся темноту.

* * *

Оставшись сторожить Ахрос, Алим и Мансур долго сидели молча перед дверью амбара.

Но вот густые вечерние тени затопили двор. Все потонуло в синевато-серых сумерках. Стояла мертвая тишина. Только откуда-то издалека доносились человеческие голоса, веселые выкрики, обрывки песен — это далеко за Ширин-Ташем, окончив работу, перекликались батраки, сзывая один другого, чтобы вместе идти по домам.

Вскоре с улицы донесся гул многих голосов. Мансур и Алим прислушались, затем бросились к воротам. Когда байбачи распахнули их, толпа самых уважаемых, самых состоятельных людей Ширин-Таша, с факелами, вооруженная палками и камнями, ринулась во двор Тургунбая. Впереди с кораном в руках шел мулла Гияс. Десятка два ярко пылавших факелов залили двор желтым, трепетно вспыхивающим светом.

Не дойдя до амбара нескольких шагов, мулла остановился.

Высоко подняв книгу корана, он повернулся к толпе и резким визгливым голосом закричал:

— Во имя бога милостивого, милосердного! Уничтожайте, правоверные, очаги заразы!

Толпа ответила разноголосым восторженным воем. Несколько человек бросились в амбар и вытащили во двор девушку. Толпа разразилась сотнями негодующих возгласов:

— Вот она, развратница!

— Земли захотела!

— Кайся, падаль!

— С отступником путаешься!

— Во имя аллаха милостивого!

— Камнями ее, правоверные!

Но мулла, воздев над толпой коран, потушил на время ярость толпы. Ахрос поставили у высокой глинобитной стены, окружающей двор. Судорожно цепляясь пальцами за выступы стены, девушка силилась устоять на ногах.

— Кайся, распутная отступница. Кайся! — снова прозвучал визгливый голос муллы Гияса.

Вдруг толпа затихла. Затаив дыхание, раскрыв от напряжения рты, фанатики, готовые к убийству, жадно впились глазами в свою жертву.

— Люди! Что вы делаете? — не сказала, а простонала Ахрос.

— Куда ушел твой любовник Джура? Где он сейчас? — прервал девушку мулла.

— Ничего у нас с ним не было, — отчаявшись разжалобить толпу, устало ответила Ахрос. — Джура хороший… Он настоящий мусульманин. Никого не мучает, не бьет…

— Кайся! — взвизгнул мулла Гияс.

— Не в чем мне каяться, — неожиданно сильным, хотя и хриплым голосом сказала Ахрос. Она понимала, что минуты ее сочтены, но все же нашла силы, чтобы бросить в лицо своим палачам кипевшие в сердце слова: — Не в чем мне каяться, — повторила она. — Всю жизнь на вас работала, а вы со мною, как с собакой… Мусульмане! Не мусульмане вы, а звери. Вы хуже зверей! За что вы меня? Что я, не человек? Джура вам все припомнит. Его вы не побьете. Он не один. Он зрячий! И таких, как Джура, много. Не мусульмане вы, а звери. Не мулла ты, Сеид Гияс, а пес, хуже пса, свинья ты…

— Бейте ее, правоверные! Бейте нечестивую клевещущую на слуг божьих! — завизжал мулла Гияс.

Тяжелый камень, брошенный Мансуром-байбачой, ударил Ахрос в грудь. Девушка взмахнула руками и, согнувшись, упала на землю.

Десятки камней полетели в нее, но Ахрос уже не чувствовала ударов.

Тургунбай не принимал участия в убийстве Ахрос. Войдя вместе с толпой во двор, он приказал Баймураду:

— Запрягай лошадей. В Шахимардан поеду. — И прошел на женскую половину.

Турсуной, наплакавшись, задремала. Вопли толпы, ворвавшейся во двор, разбудили девушку. Отблески факелов, проникавшие на женскую половину, испугали Турсуной, она поняла, что на переднем дворе происходит что-то страшное. Турсуной заметалась по комнате.

Лязг отпираемого замка еще более напугал Турсуной. Увидев отца, она снова забилась в постель.

Тургунбай, войдя в комнату, остановился, пытаясь рассмотреть что-либо при слабых отблесках света, проникавшего с переднего двора.

— Дочь, где ты? — окликнул он негромко.

Турсуной молчала. Не дождавшись ответа, Тургунбай подошел к постели, взял дочь за руку.

— Пойдем. Я тебе покажу, как всемогущий аллах карает развратниц, осмелившихся противиться шариату.

Крепко сжимая руку дочери, он выволок ее из комнаты.

Турсуной застыла на пороге.

Освещенная красноватым, полыхающим светом факелов, окровавленная, в порванной одежде, у стены стояла Ахрос.

Турсуной показалось, что камень, ударивший Ахрос в грудь, ударил и ее. Вырвавшись из рук отца, она кинулась к Ахрос. Но в этот момент десятки камней засвистели в воздухе. Расширенными от ужаса глаза Турсуной смотрела на камень, который, ударившись о голову Ахрос, не отвалился, а так и остался в пробитом черепе.

— Видишь, дочь, как аллах карает противящихся его воле? — мрачно спросил Тургунбай.

Взглянув потухшими глазами на отца, Турсуной тихо сказала:

— И для меня это же готовите? Зверь!

С необычной для нее силой Турсуной оттолкнула оторопевшего отца и стремглав бросилась в комнату.

Тургунбай хотел кинуться за ней, но в этот момент во двор вбежал мальчишка, один из малолетних отпрысков Абдусалямбека. Он что-то горячо зашептал отцу. До Тургунбая донеслись только отдельные слова: «Юсуф… батраки с кетменями… идут».

Абдусалямбек, до этого бушевавший больше всех, сразу же стих. Воровато оглянувшись, он незаметно отошел от толпы в тень и юркнул в ворота. Бегство Абдусалямбека заметил лишь Тургунбай.

«Что еще там у них?»— встревоженно подумал Тургунбай и тоже вышел за ворота.

Над Ширин-Ташем плыла душная, по-осеннему темная ночь. Но на улицах селения не было обычной ночной тишины. Едва лишь Тургунбай вышел за ворота, как его сразу же насторожил шум голосов, доносившихся с окраин. Значит бедняцкие окраины Ширин-Таша не спали, как обычно, после трудового дня. И тогда Тургунбаю стал понятен смысл слов, переданных Абдусалямбеку сыном. Нет, не испугала батраков Ширин-Таша ни проповедь муллы, ни яростная злоба хозяев. Тургунбаю даже показалось, что он уже слышит лязг стали кетменей, серпов и лопат — извечного оружия восставших батраков.

Тургунбай испугался. Он почувствовал себя бессильным перед тем, что произойдет. Бегом, как мальчишка, он кинулся под навес, где Баймурад должен был запрягать лошадь.

— Ну, готово, запряг?! — подбежал он к дрожащему от страха Баймураду.

Но лошади еще не были запряжены. Баймурад, напуганный расправой с Ахрос, предчувствуя, что и ему придется отвечать за то, что сейчас произошло, сидел, скорчившись, за огромным колесом арбы, закрыв лицо руками.

Тургунбай яростно пнул его ногой.

— Собака! Так-то ты выполняешь мои приказания?!

Баймурад, скуля от ужаса, на четвереньках пополз к конюшне.

— Если сейчас же лошади не будут готовы, зарежу. Клянусь аллахом, зарежу, — прошипел Тургунбай и, едва удерживая дрожь в коленях, побежал к дочери.

* * *

Захлопнув за собой дверь, Турсуной крепко заперла ее на засов. «Лучше сама… Лучше сама…» — лихорадочно шептали ее губы. Она металась по комнате, хватая руками все, что попадалось под руку. Но все это не годилось для задуманного. «Даже голову о стену не разобьешь! — Стены глиняные, только измучаешься». И в эту секунду девушка вспомнила о ноже, принесенном отцом вместе с дыней.

В потемках, на ощупь, она нашла нож.

А в двери ломился Тургунбай.

— Дочь, отвори, — услышала она голос отца. — Открывай, тебе говорят! Все равно никуда не денешься! Сейчас в Шахимардан поедем. Открывай, а то двери вышибу!

Дверь затрещала под яростным нажимом. Еще минута… Турсуной ударила себя ножом в грудь. Страшная боль пронзила все ее тело, и она упала, грудью вперед, на рукоятку ножа. Последнее, что она услышала, — был торжествующий вопль муллы Гияса:

— Во славу аллаха милостивого, милосердного! Сегодня мы, правоверные, вырвали плевелы, посеянные дьяволом в прекрасном саду ислама. Мир с вами!

Бой у старого мазара

Отряд Лангового попал в ловушку. Путь на Фергану был отрезан. Ущелье, по которому Ланговой рассчитывал выйти из гор, захватила шайка курбаши Курширмата.

Басмачи неожиданно обстреляли головной дозор отряда. Потеряв двух человек, дозор спешился, залег и начал отстреливаться. Меткий огонь красноармейских винтовок и ручного пулемета охладил пыл кинувшихся было в атаку басмачей. Банда откатилась обратно в глубину ущелья. Но о продвижении вперед нечего было и думать: в отряде осталось не более двадцати сабель.

Красноармеец Тимур Саттаров, коренастый и широкоплечий юноша, примчавшийся из головного дозора, подскакал к командиру отряда Ланговому и доложил:

— Ущелье занято, товарищ командир! Совсем занято! Прямо идти — ничего ни выйдет. Везде басмачи… Обходить надо.

Тимур Саттаров не более полугода назад стал конником в красной кавалерии, дравшейся с басмачами в Туркестане. Но эти полгода были для юноши хорошей школой.

Сын сельского кузнеца, добровольцем пришедший в Красную Армию, Тимур был одним из лучших бойцов в отряде Лангового.

Ланговой молча выслушал донесение связного. «Обходить? По воздуху, что ли? Басмачи наверняка перерезали и верхнюю часть ущелья…» Но вслух Ланговой сказал совсем другое:

— Что ж, будем обходить. Поезжай обратно. Передай дозору приказ: удержать занятые позиции во что бы то ни стало. Вести наблюдение. Обо всем докладывать. Понял?

— Так точно, товарищ командир! Все понятно, — старательно выговаривая русские слова, ответил Саттаров и, круто повернув коня, ускакал.

— Козлова и Джуру ко мне! — приказал Ланговой.

— Козлова и Джуру к командиру! Козлова и Джуру к командиру! — пронеслось по цепочке всадников. Отряд растянулся по узкому каменному карнизу, который в этом месте нависал над берегом горной речки.

Ланговой соскочил с коня, присел на камень, развернул карту.

Густо заштрихованный коричневыми линиями лист только в верхнем правом углу радовал глаза светлой зеленой краской. Там была долина, благословенная Ферганская долина!

Наискосок через лист бежали две извилистые голубые линии. Примерно около середины листа они соединялись и прихотливо взвивающейся голубой полоской сбегали к правому краю карты в приветливую зелень долины. Карта рассказывала о двух небольших горных речках, сливающихся в шумную и бурную реку.

В том месте, где соединялись голубые линии, на карте была обозначена небольшая горная долина, по существу котловина, образовавшаяся от соединения двух нешироких ущелий, по которым текли эти речки. В котловине, как об этом говорила карта, было расположено небольшое горное селение. Ниже котловины ущелье снова становилось узким. Как раз это место на карте внимательно разглядывал Ланговой. Именно здесь, в самом узком месте, ущелье было перерезано бандой Курширмата.

Поредевший в боях, утомленный походами отряд Лангового находился сейчас недалеко от окраины горного селения, у самого входа в ущелье.

«Лобовой атакой нам здесь не прорваться! — размышлял Ланговой. — Попытаться пройти через распадок в соседнее ущелье? По распадку дороги нет, но пробраться все-таки можно. Только ведь и там, наверное, басмачи. Вот черт! Трудное положение получается!»

В последних боях Ланговой почувствовал, что Курширмат изменил тактику, стал действовать умнее. А затем Ланговому стало известно, что, хотя командиром банды считается курбаши Курширмат, на самом деле за его спиной орудует кто-то другой, — опытный в военных делах человек.

Людская молва называла этого человека Иранбек. Но Ланговой был уверен, что никакого иранского бека в банде нет, что командует басмачами или посланец вездесущей «Интелледженс Сервис» — английский офицер, или кто-нибудь из белогвардейцев.

Отряд Лангового, потеряв в боях три четверти своего состава, шел сейчас на отдых и переформирование. Ланговой рассчитывал, что уже сегодня вечером его бойцы будут отдыхать в благоустроенных городских казармах. Переформирование отряда займет не менее двух недель. За это время можно набраться сил, почитать, сходить в кино. «Черта лысого тебе, товарищ комэск, а не кино, — усмехнулся своим мыслям Ланговой. Ишь, чего захотел! А с Курширматом еще раз посалямкаться не желаешь?»

Курширмат имел особый счет к отряду Лангового. Трижды банда курбаши была застигнута и изрублена конниками Лангового. Три раза сам Курширмат спасал шкуру от красноармейских клинков только благодаря чрезвычайным достоинствам своего скакуна да мудрой привычке в момент боя всегда держаться не ближе чем за полверсты от красноармейских сабель.

Трусливый бандит долго не решался на открытый бой с отрядом. Три разгрома, после которых Курширмат почти заново набирал свою шайку, многому его научили. Но сейчас, видимо узнав, что от грозного отряда осталась лишь горсточка бойцов, он набрался храбрости и решил отомстить красным конникам за прошлые разгромы.

«Да-а, — подытожил свои размышления Ланговой, — открытого боя не будет. Придется садиться в оборону и ждать помощи из города. Эскадрон Саши Лобова должен подойти не позднее чем завтра».

Ланговой свернул карту, сунул ее в планшет. Командир отряда был еще совсем молод. Сын небогатого семиреченского казака, сложившего в четырнадцатом году свою голову где-то в Польше, он с детства узнал и тяжесть подневольного труда за кусок хлеба и горечь бесприютного детства.

Летом восемнадцатого года он оседлал лучшего хозяйского скакуна и уехал в отряд красных казаков, погрозив на прощанье кулаком хозяину. С тех пор судьба Лангового была связана с революционными событиями в Туркестане.

К задумавшемуся командиру подъехал комиссар Злобин. Неторопливо спешившись, он подошел к Ланговому.

Комиссар был полной противоположностью командиру. Старше Лангового всего лишь на четыре-пять лет, он выглядел пожилым. Этот громадный, около двух метров ростом, немногословный донецкий шахтер всегда умел сказать самое важное и в самый нужный момент. Неторопливый, он, однако, всегда был там, где требовалось его присутствие.

— Накрепко заперли нам выход в долину… — не то спросил, не то сообщил комиссар, и, вынув из кармана кисет с махоркой, стал скручивать папироску.

Ланговой не успел ответить. Наметом, отжимая всадников с тропы к самой стене ущелья, подскакал командир отделения Козлов. Немного отстав от отделкома, мчался красноармеец Джура Салихов.

Осадив коня в двух шагах от командира, Козлов с лихостью кадрового кавалериста поднял правую руку к козырьку и сразу же резко опустил ее вниз.

Подражая Козлову, то же самое, правда, не с такой четкостью, — проделал Джура.

— Прибыли, товарищ командир отряда! — доложил Козлов.

Ланговой окинул удовлетворенным взглядом ладную фигуру своего любимца и приказал:

— Возьмите трех бойцов, поднимитесь вверх по левому ущелью и разведайте распадок налево. Если путь свободен, донесите, а сами двигайтесь дальше до выхода из распадка в соседнее ущелье. Там закрепитесь и ожидайте подхода отряда. Если в распадке басмачи, немедленно донесите и, закрепившись, ожидайте дальнейших распоряжений. Ясно?

— Ясно, товарищ командир. Разрешите выполнять? — громко ответил Козлов и кивнул Джуре, предлагая ему следовать за собой.

— Красноармеец Салихов получит особое задание, — заметив жест Козлова, ответил Ланговой. — Действуйте!

Круто развернув коня, Козлов умчался вверх по ущелью.

— Хороший парень, — глядя вслед Козлову, проговорил Злобин. — Пора посылать в школу. Поучится — лихой комэск будет. Как думаешь, командир?

— Давно пора. Вот выйдем из гор, подам рапорт командиру группы. Просить буду.

Помолчали. Горячий конь Джуры Салихова переступал тонкими сухими ногами и грыз удила, роняя на камни белую пену.

— Ну, что ж посоветуешь, комиссар? — негромко спросил Ланговой.

— Когда подойдет Лобов? — вопросом на вопрос ответил Злобин.

— Думаю, завтра к вечеру. А вообще кто его знает? Связи нет второй день.

— Надо занимать оборону и ждать. Такое мое мнение.

— Я хочу послать Джуру в город, к командиру группы. Думаю, что проберется.

— Надо послать.

— Как полагаешь, Джура? — обратился Ланговой к замершему в седле бойцу. — Пройдешь?

— Почему не пройду? Обязательно пройду. Халат одену, чалму одену, совсем хорошо пройду, — торопливо ответил Джура.

— А сможем мы здесь, — Ланговой кивнул на селеньице, расположенное в котловине, — достать тебе подходящую одежду?

— Сам достану, товарищ командир. В Шахимардане бедняков много, батраков много. Басмачей не любят. Против басмача боятся идти, а Советской власти потихоньку всегда помогут.

— Так вот. Писать я ничего не буду. Добирайся до штаба группы и сообщи, что нас отрезали в этой котловине. Нужна срочная помощь. Понял? Срочная.

— Все понял, товарищ командир. Все правильно расскажу.

— Действуй. Коня передай, он тебе сейчас не нужен.

Салихов вскинул руку к козырьку и отъехал.

— Может быть, Козлов найдет свободный распадок. Пройдем! — словно про себя проговорил Злобин.

— На это я, по правде говоря, совсем не надеюсь, — ответил Ланговой. — Курширмат с чьей-то помощью сразу поумнел. Раньше он не додумался бы… а сейчас… Нет, придется нам в оборону садиться.

И оба, не сговариваясь, подняли глаза к верхнему концу котловины. Там, где в котловину вливались два ущелья, вздыбилась отвесная скала более чем стосаженной высоты. Подняться на нее можно было лишь по узкой тропе из правого ущелья, откуда только что вышел отряд Лангового. Скала господствовала над всей котловиной и значительной частью всех трех ущелий… Осторожный Ланговой еще перед выходом в котловину послал на скалу отделкома Кучерявого и трех красноармейцев с ручным пулеметом.

На самой макушке скалы прилепилось какое-то строение с куполообразной крышей. Кирпич строения от горных ветров и дождей стал грязно-зеленого цвета. Казалось, что на верхушке скалы сидит огромная жаба. Задрав к небу губастую полукруглую морду, она взирала с высоты на горное селение, теснившееся у подножья скалы.

— Что это за шиш там наверху торчит? — спросил Злобин.

В Средней Азии он воевал недавно, и многое здесь было для него новым и непонятным.

— Это, дорогой мой комиссар, никакой не шиш, а совсем наоборот, — могила святого. И даже какого-то очень уважаемого святого, — ответил Ланговой. — Вот только имя я его забыл. А так, вообще, говорят, что святой по всем правилам.

— Эк его куда затащило помирать-то, — пошутил комиссар. — Я думаю…

Но отдаленный взрыв гранаты заставил комиссара остановиться на полуслове. А затем в ущелье, куда только что ускакал Козлов, поднялась яростная винтовочная стрельба.

Ланговой и Злобин вскочили и через секунду были в седлах. Мгновение Ланговой прислушивался к разгоравшейся стрельбе. Наклонившись к комиссару, он негромко сказал:

— Жми, Ваня, к головному дозору. Если не пришлю нового приказа, то через десять минут снимай дозор и отходи на скалу. К самому «шишу» направляйся, — не упустил случая пошутить Ланговой.

Комиссар помчался к ущелью.

Ланговой еще раз прислушался к звукам боя, долетавшим из верхней части ущелья. Оттуда доносилось почти непрерывное уханье гранат.

«Жарко Козлову!» — успел подумать Ланговой. Привстав на стременах, он сверкнул на солнце выхваченной из ножен шашкой и скомандовал:

— Шашки вон! За мной! Галопом! Ма-а-арш!

Узкая каменная тропа загудела под ударами копыт брошенных в намет коней.

Пролетая по селению впереди отряда, Ланговой с тревогой думал: «Где-то Джура? Нашел ли подходящую одежду?»

Уже на выезде из селения над старым полуразвалившимся дувалом, окружавшим заросший сорняками двор, внезапно поднялись две головы в чалмах.

Ланговой успел заметить под одной из чалм улыбающуюся физиономию Джуры. Рядом с Джурой стоял, видимо, хозяин дома. С надеждой смотрел он на проносившихся по улице бойцов. На его побелевшем от страха лице застыла жалкая, растерянная улыбка. Все же декханин нашел в себе мужество по примеру Джуры приветственно помахать рукой промчавшемуся мимо двора отряду.

Рубиться не пришлось. Едва лишь отряд вылетел к подножью скалы, как с ее вершины частыми очередями забил пулемет Кучерявого. Он бил в глубь левого ущелья.

А оттуда навстречу мчались два всадника.

Впереди скакал здоровенный черноволосый и темнолицый красноармеец, которого за высокий рост и могучую силу в отряде звали Палваном — богатырем. Опустив правую руку, с клинком, Палван левой, сжимавшей поводья, придерживал перекинутое поперек седла тело Козлова.

Ланговой придерживал коня и услышал, как стихает сзади цокот копыт остановившегося отряда.

Красноармеец, в спешке путая русские и узбекские слова, доложил:

— Яман, товарищ командир! Басмачей жуда кун кельяпти! В ущелье совсем кругом басмачи. Сюда идут.

Подъехавший следом красноармеец дополнил:

— Впустили они нас в распадок, а потом и ударили из-за камней. Комвзвода приказал залечь и отбиваться. Да куда там!.. Массой так и валят — не сдюжить. Окружать стали. Мы их гранатами, а потом ходу. Уж в самом конце командира ударило. Прямо в голову. Наповал.

Ланговой коротко приказал русому, широкоплечему красноармейцу, вооруженному ручным пулеметом:

— Горлов. Ложись с пулеметом вон за те камни. Будешь бить по ущелью до полного отхода отряда на скалу. Отойдешь вместе с головным дозором.

Пулемет с вершины скалы залился яростной очередью.

— Кузнецов! — подозвал Ланговой одного из бойцов. — Скачи к комиссару. Пусть снимет головной дозор — и на скалу. Быстро! Остальные за мной!

Отряд умчался в правое ущелье, откуда поднималась тропа к старой гробнице.

* * *

Через четверть часа отряд Лангового полностью отошел на скалу.

Ланговой остался доволен выбранным для обороны местом. Площадка около старой гробницы как для пешей, так и для конной атаки была совершенно недоступна.

Атакующие могли подняться по тропе, но здесь их ждал один из трех ручных пулеметов, имевшихся в отряде. Прикрывая тропу, пулемет, кроме того, простреливал порядочный кусок правого ущелья. Вдоль обрыва над тропою залегли трое красноармейцев, которым было передано около половины гранат отряда. Площадка имела сажен пятьдесят в ширину и не менее полутораста в длину. Задний конец ее упирался в отвесный обрыв гранитного великана, взглянуть на вершину которого можно было, только сильно запрокинув голову. У самой подошвы великана, на площадке, рос десяток абрикосовых деревьев, они окружали ветхое с виду строение. Рядом сверкал в траве, как осколок зеркала, водоем небольшого родничка. К деревьям конники уже привязали лошадей. Здесь, под старым развесистым деревом, красноармейцы рыли могилу Козлову.

Отделком лежал на потнике в нескольких шагах от холма свежей, только что выкопанной земли. Около убитого на камне сидел Злобин. Опустив голову, он, казалось, внимательно рассматривал землю у своих ног. За спиной комиссара молча стояли хмурые конники. Услышав шаги Лангового, Злобин поднял глаза.

— Вот и уехал Козлов в училище, — сказал он непривычно глухим голосом и, вдруг, почувствовав, что лицо его начинает кривиться, махнул рукой и снова опустил голову.

Козлов лежал с плотно прижатыми вдоль тела руками, словно и после смерти оставаясь в строю. Вглядываясь в его непривычно белое, красивое даже после смерти лицо, — Ланговой увидел небольшое черное отверстие над левой бровью.

«Крови совсем нет. Наповал ударили, — пронеслось в голове Лангового. — Отвоевался! Эх, Козлов, Козлов…»

На войне не бывает бескровных боев. Падают, чтобы больше не подняться, верные присяге солдаты революции. Тужат о погибших друзья-товарищи, однополчане. Заливаются слезами дети и жены. Седеют от горя матери. Но немногие знают о том, какую страшную тяжесть и боль носит в своем сердце командир, тот, выполняя чей приказ гибнут герои. Он один отвечает и перед тем, кто погиб, выполняя приказ, и перед тем, кто оплакивает погибших, и перед Родиной, доверившей ему судьбу людей. Велика эта ответственность и нелегко нести ее, скрыв горе в сердце, сохранив глаза сухими, а голос твердым.

Ланговой несколько мгновений смотрел в мертвое лицо Козлова, затем, чувствуя, что глаза застилают слезы, сурово насупился и, подойдя к телу, опустился на одно колено.

Он расстегнул левый нагрудный карман гимнастерки и осторожно, словно боясь разбудить отделкома, достал партийный билет Козлова. Раскрыв небольшую красную книжечку, Ланговой прочел: «Козлов Сергей Александрович, год рождения 1900, время вступления в партию — апрель 1919 года». И, снова закрыв партбилет, протянул его комиссару.

После того как над свежей могилой прозвучал залп прощального салюта, Ланговой круто повернулся и, на ходу бросив приказание: «Всем свободным от нарядов отдыхать», — ушел за гробницу к обрыву.

А комиссар подошел к тропе, ведущей со скалы в ущелье. Он хмуро вглядывался в дальнюю часть котловины, откуда скоро должны были нахлынуть басмачи. Лежавший у ручного пулемета Горлов, широкоплечий сутулый тамбовец с аккуратно зачесанными назад мягкими белесыми волосами, по-своему понял взгляд Злобина.

— Вы не заботьтесь, товарищ комиссар. Усмотрим, не проспим. Я, к примеру, теперича не меньше дюжины этих бандитов уложить должен. За Козлова, значит, посчитаться.

Злобин посмотрел на пулеметчика и неодобрительно усмехнулся:

— Дюжины мало. Надо всех уложить, кто оружие на нас поднять посмеет. Всех, чтобы жить не мешали.

— Всех и уложим. Не сомневайтесь, сдюжим, — согласился Горлов. Злобин окинул взглядом площадку скалы, превратившуюся в осажденную крепость.

Собственно, голой скалой был только передний, выходящий в котловину край площадки — «лоб», как сразу же окрестил это место Злобин.

На нем, всего в десяти-двенадцати шагах от обрыва, стояла гробница-мавзолей над могилой какого-то святого — приземистое строение, сложенное из жженного, позеленевшего от времени кирпича.

Неуклюжее здание, прикрытое сверху куполом, похожим на перевернутый котел, и украшенное по углам четырьмя миниатюрными башенками, с опаской посматривало на Злобина узкими стрельчатыми окнами.

Злобин неторопливо подошел к гробнице.

«А стены-то выложены, как в крепости, — подумал комиссар. — Чуть не два аршина толщины».

Мрак, царивший внутри гробницы, мешал Злобину через окно рассмотреть что-либо, и он, недовольно сплюнув, отправился разыскивать командира отряда.

Ланговой стоял над самым обрывом за мавзолеем и оглядывал в бинокль расстилавшуюся внизу котловину и дальнее ущелье.

— Ну, что ты вылез этаким фертом? — сердито проговорил комиссар, сам, однако, останавливаясь рядом с командиром. — Щелкнет какая-нибудь сволочь снизу — и будь здоров. Загремишь прямым сообщением.

Ланговой опустил бинокль, невесело улыбнулся, взглянув на недовольное лицо комиссара, и, отходя от обрыва, проговорил:

— Не щелкнут! За спиной — стена святилища. Во-первых, маскирует, а во-вторых, кто же решится стрелять в гробницу? В святыню!

Усевшись на высокий цоколь фундамента гробницы, Ланговой снова поднес бинокль к глазам. Злобин сел рядом с командиром.

Вид со скалы был чудесный. Росшие по всей котловине деревья отсюда, с высоты, выглядели небольшими круглыми кустиками; там, где деревья сбегались в небольшие рощицы, казалось, были раскиданы зеленые коврики с упругим, прямостоящим ворсом.

Но живописному виду не хватало простора. Котловина была очень невелика, не более версты в самом широком месте. А вокруг громоздились горы. Темно-серые, почти черные, иссеченные ветром и дождями громады, покрытые трещинами и расселинами, казалось, готовы были каждую минуту обрушиться на маленький зеленый оазис, дерзнувший раскинуться в самом сердце горного хребта. Но пока они, словно в раздумье, стояли и хмуро смотрели на маленькое селение, такое беспомощное перед их грозным величием. У всякого, кто привык к широким степным просторам или живому шуму лесов, эти безмолвные каменные великаны вызывали чувство тоски и тревоги.

Внизу, в селении, не видно было ни одного живого существа. Даже собаки не бегали по улицам. Все замерло, притаилось, молчало, точно в ожидании грозы. Только две горные речушки бушевали, торопясь убежать из ущелий.

Ланговой подумал: «Невесело сейчас внизу, в селении. Беднота боится басмачей, а у богачей при виде нас поджилки трясутся. Все попрятались».

Комиссар, видимо, думал о том же.

— Селение-то словно вымерло, — заговорил он и, помолчав, добавил: — Отсюда, сверху, вся политэкономия, как на ладони. В середке богатеи. Вишь, усадьбы-то у них. У каждого на дворе хоть эскадрон на постой размещай. А кругом хибарки да развалюшки. И как в таких норах люди живут?!

— Живут, — мрачно подтвердил Ланговой. Опустив бинокль на колени, он повернулся к Злобину: — А знаешь, комиссар, в богатых усадьбах живут не просто богачи, — святые.

— Святые? — удивился Злобин.

— Ну, святые не святые, а в общем потомки вот этого, который здесь похоронен. — И Ланговой похлопал ладонью по стене гробницы.

— Слушай, Сеня… Ты, часом, не того… — Комиссар отложил цигарку, которую начал было скручивать, и выразительно покрутил пальцем около собственного лба.

— Да нет, не беспокойся. Я в полном сознании, товарищ комиссар.

— Товарищ командир! — окликнул Лангового неслышно подошедший Кучерявый. — В этой холабуде, — он указал на мавзолей, — люди сидят, как с ними быть?

— Какие люди? Откуда они здесь взялись?

— Обыкновенно какие. Узбеки. Даже не простые узбеки, а попы узбекские. Их там три человека. Когда мы по вашему приказу поднялись сюда с пулеметом, они уже там сидели. Я и приказал им не вылазить, сидеть до вашего прихода. А то, кто его знает…

Кучерявый умолк. Совсем еще юноша, почти мальчик, он никогда не терялся в опасности, был хладнокровен в бою, но всегда смущался и даже краснел, когда говорил с командиром.

Ланговой стал быстро укладывать бинокль. Комиссар неторопливо вынул папиросу изо рта и ответил отделкому:

— Правильно сделали, товарищ Кучерявый, что задержали этих «узбекских попов». Нечего им тереться среди красноармейцев. — И, вставая вместе с Ланговым, добавил: — А ты, отделком, думал, что у могилы святого попов не бывает? Ошибаешься. Было бы болото, а черти найдутся. Сейчас посмотрим, что это за птицы. Оставлять их здесь ни в коем случае не следует.

Командир и комиссар, обойдя здание, подошли к выходу, находившемуся в противоположной от обрыва стене.

Низенькая двустворчатая дверь, вся покрытая сложнейшей паутиной резного узора, была не заперта. Ланговой толкнул ее, и обе половины со скрипом отворились.

В переднем помещении гробницы не было ни души. В узенькие окна света проникало совсем немного, и в комнате царил полумрак.

Ланговой и Злобин вошли во второе отделение. Здесь было значительно светлее. Чистые, хорошо побеленные стены комнаты отражали свет, лившийся снаружи сквозь шесть окон, похожих на бойницы.

Середину комнаты занимал огромный камень надгробия, похожий на гигантский утюг с обломанным носом и без ручки.

Сверху надгробие покрывала тяжелая темно-красная ткань с неярким узором. Поверх ткани, на головной части надгробия, раскинулось зеленое шелковое знамя — знамя пророка, знамя священной войны мусульман.

В левом, наиболее затемненном углу комнаты на расстеленном коврике сидели три человека.

В центре, опершись локтями на колени подогнутых ног и сосредоточенно глядя на сложенные в горсть ладони, с видом человека, погруженного в глубокие размышления, сидел сухощавый старик в белоснежной, искусно повязанной чалме и халате из неяркого дорогого шелка.

Лицо старика, с хищным, сухим носом, совершенно белой бородой и черными, густыми, сросшимися у переносья бровями было красиво. Нездоровая белизна кожи, впалые щеки и горящий взгляд из-под нависших бровей придавали ему зловещий вид.

Сидевший рядом с ним человек средних лет был одет в халат из такого же шелка. Чалма его соперничала с чалмой старика своими размерами и белизной. И все же с первого взгляда можно было понять, что здесь, рядом, на ковре сидят господин и его слуга, сидит духовный наставник, обладающий большой властью над душами сотен религиозных людей, и его ученик.

Даже в том, как он сидел, в своей попытке изобразить углубленность в благочестивые размышления, этот второй подражал властному старику; однако на его широком, расплывшемся лице отразился страх перед вошедшими в гробницу красными командирами. Кидая вороватые взгляды на Лангового и Злобина, он не замечал, как дрожат его поднятые кверху ладони.

Третий, еще совсем молодой, в косо намотанной чалме, сидел в самом темном углу. Низко склонив голову, он прятал подбородок и губы в вырез стеганого халата. Казалось, этот третий борется с начавшимся приступом лихорадки и вот-вот ляжет тут же, на ковре, натянув на голову теплый халат.

С минуту командиры молча рассматривали людей, сидевших на ковре. Злобин, заметив, что в дверь заглянул Тимур Саттаров, позвал его.

— Переводить мне будешь, о чем здесь разговор пойдет, — шепотом приказал он.

— Почтенные! — по-узбекски обратился Ланговой к незнакомцам. — Кто вы такие и что вы здесь делаете?

Ни один из трех даже не пошевелился. Только глаза второго чалмоносца испуганно стрельнули в Лангового и сразу же спрятались под опущенными веками. Несколько секунд стояла тишина. Затем старик, словно до него только что дошел звук голоса командира, медленно поднял глаза, посмотрел на Лангового отсутствующим взглядом и снова уставился в ладони.

— Вы что, оглохли? — повысив голос, повторил свой вопрос Ланговой. — Кто вы такие?

Старик снова взглянул на Лангового.

— Служители бога, — ответил он сильным, немного скрипучим голосом. — Не мешайте нам, командир. Здесь, у могилы великого святого, все помыслы обращаются только к богу. Прошу вас, разрешите нам остаться на своем месте. Мы не воины. Наше дело молитва. Я хранитель этой святой гробницы, а эти два человека — мои ученики.

Ланговой хорошо знал, что мусульманское духовенство поддерживает басмачей и активно борется против Советской власти. Он был уверен, что перед ним враги, причем враги самые непримиримые, самые коварные. Но он так же хорошо знал, что в массах неграмотного узбекского крестьянства уважение к святошам все еще очень велико. В голове мелькнуло: «Может, оставить их здесь? К двери — охрану. Пусть сидят. А то выгонишь — они завоют об осквернении святой могилы большевиками».

Командир взглянул на Злобина. Комиссар еле заметным движением глаз дал понять, что надо действовать решительней. Тимур Саттаров, сурово сжав губы, смотрел на святош с откровенной ненавистью.

Размышляя, Ланговой, забывшись, облокотился на покрытое тканью надгробие и вдруг почувствовал, что камни под локтем подались и осели. «Что это. Надгробие всегда делают очень крепким. Тут что-то не так».

Перехватив тревожный взгляд, брошенный стариком на надгробие, Ланговой утвердился в своих подозрениях. Не допускавшим возражения тоном он приказал:

— Здесь вам оставаться нельзя. Могилу вашего святого никто не тронет. Все будет цело. А вам придется немедленно уходить. Соберите свои вещи и спускайтесь вниз, в село.

Хранитель мазара испытующе посмотрел на Лангового. Взгляды людей из ненавидящих друг друга миров скрестились. Старик первый отвел глаза и с неожиданной, почти юношеской легкостью поднялся на ноги. Вслед за стариком встали и его ученики.

— Если таково желание русского командира, то мы ему безропотно подчиняемся, — преувеличенно почтительным тоном проговорил хранитель святилища. — Но у меня, смиренного служителя этого святого места, есть просьба к вам, командир красных воинов. Не оскверняйте нашей мирной святыни. Не разрушайте в пылу боя могилы святого. Каждый камень, каждая пылинка из стен этой гробницы священны для мусульман. Помни об этом, командир, и да будет твой путь блестящим, а смерть легкой, славный русский воин. — Прижав правую руку к груди, старик, поклонившись Ланговому, медленно пошел к выходу. Ученики потянулись вслед за ним.

— Собака, — еле слышно прошипел старик в лицо Тимуру Саттарову, остановившись рядом с красноармейцем. — Народ свой продал, веру продал, к русскому ушел! Грязная собака!

Саттаров отшатнулся от старика, с ласковой улыбкой на губах шептавшего яростные ругательства. Лицо красноармейца побледнело. Но это продолжалось всего одно мгновение. Едва хранитель гробницы отошел от Саттарова на два шага, как красноармеец торопливо обогнал старика и распахнул перед ним створку двери.

Когда же хранитель гробницы, польщенный и обманутый покаянным видом красноармейца, остановился у входа, Саттаров выпрямился и так же тихо, но с холодным бешенством прошептал:

— Если бы не приказ русского командира, я бы вас, старый козел, разделал, как на празднике козлодрания. Я бы вам напомнил Турсуной — девушку из селения Ширин-Таш. Да будет ваша смерть нелегкой, ишан Исмаил Сеидхан.

Теперь настала очередь побледнеть хранителю гробницы.

Вздрогнув, как от пощечины, он быстро шагнул за дверь.

— Светоч веры, — почтительно пропел за спиной старика его спутник с расплывшимся лицом. — Может быть, зайдем в наше жилище и возьмем необходимые вещи? Командир разрешил. — И толстяк торопливо засеменил к домику под абрикосовыми деревьями.

— Не надо, — резко бросил ему старик. — Русский командир обещал, что здесь никто ничего не тронет. Поверим на несколько часов русскому командиру.

Внимательно вглядываясь в расположение красноармейцев, все трое неторопливой походкой направились к тропе.

А внутри святилища произошло то, что никак не должно было бы происходить у могилы святого. Едва трое святош вышли из гробницы, Ланговой осторожно поднял край темно-красной ткани, закрывавшей могилу. Надгробие оказалось сделанным не из целого камня и даже не из каменных плит, а из самого обычного жженого кирпича.

Видимо, уверенные в безнаказанности, хранитель гробницы и его ученики даже не пытались замаскировать следы своей работы. Верхний ряд кирпичей, венчавших надгробие, не был закреплен никаким раствором.

Когда Тимур Саттаров вошел обратно в помещение гробницы, Ланговой уже вытащил один из кирпичей. Открылось отверстие. Надгробие оказалось полым внутри. Вынув еще пару кирпичей, Ланговой наклонился над расширившимся отверстием и вдруг удивленно присвистнул.

— Оружие? — спокойно спросил Злобин, до этого момента невозмутимо наблюдавший за возней Лангового с кирпичами.

Ланговой, не отвечая, сунул внутрь надгробия руку. Раздался лязг металла, и из надгробия была вытащена первая винтовка.

— Английская, скорострельная? — удивленно протянул командир отряда.

— А чему ты удивляешься? — усмехнулся Злобин. — Ты что, мощи святого оттуда выудить думал?

— Да нет, какие там мощи… Но все же и не английскую винтовку.

— Где мощи да чудеса, там всегда контрреволюцией пахнет. В этом отношении что наши попы, что мусульманские — один хрен. Я в наших монастырях немало раскопал таких «мощей». А то, что винтовки английские, так откуда же басмачи снабжаются, как не из английского интендантства? Все правильно, так и должно быть, — подытожил Злобин.

Ланговой приказал трем бойцам разгрузить тайник.

— Напрасно мы не задержали этих святых бандитов, — в раздумье проговорил он, глядя, как красноармейцы вытаскивали из святой могилы новенькие блестящие винтовки, ящики с патронами и целые связки маузеров в деревянных коробках.

— Правильно сделали, что не задержали, — успокоил командира Злобин. — Только масла бы в огонь подлили. Акт на обнаруженное оружие мы сейчас оформим, а этот горбоносый святоша никуда не денется. Разобьем Курширмата — ишан все равно сюда вернется. Вот тогда его и возьмем за шиворот.

— Товарищ командир, — заговорил Тимур Саттаров, — тот, что в самом углу сидел, не мулла. Он не здешний. Я его два раза видел еще до того, как в отряд пришел. Он из Ташкента. Там каким-то большим начальником работает, а в Фергану только по делам приезжает. Он совсем не мулла.

Командир и комиссар переглянулись.

— А вот этого напрасно отпустили, — недовольно проговорил Злобин. — Чего же ты раньше не сказал? Ну-ка, пойдемте, может быть, еще можно задержать.

Обычную неторопливость с комиссара как рукой сняло. Он быстро вышел из гробницы. Ланговой, знаком приказав Саттарову следовать за собой, пошел за Злобиным.

Спуск со скалы по тропе был очень крут и не позволял двигаться быстро. Все же когда комиссар, Ланговой и Саттаров подошли к тропе, хранитель гробницы и его спутники были уже у самого дна ущелья.

— Почтенные! — громко окрикнул их Ланговой.

Трое на тропе остановились и, задрав головы кверху, прислушались.

— Вы, почтенный, и ваш пожилой ученик можете следовать дальше, а вам, молодой человек, придется вернуться обратно, — приказал Ланговой. — А ну, быстро!

С минуту на тропе царило замешательство. Затем хранитель гробницы что-то приказал своему второму спутнику и, повернувшись, медленно продолжал спускаться в сопровождении только одного ученика.

Человек, оставшийся на тропе один, колебался, куда ему повернуть. Но на обрыве рядом с Ланговым стоял Саттаров с карабином, а ручной пулемет угрожающе уставился на него черным глазом ствола. Человек втянул голову в плечи и, сильно наклонившись вперед, начал карабкаться обратно.

Пройдя с десяток шагов, он вдруг резко повернулся и прыгнул вниз — склон был здесь не очень крутой. Мелкая щебенка смягчила удар от прыжка, и человек заскользил вниз, как ящерица, торопясь добраться до крупных камней и утесов, торчавших из-под осыпи на десяток метров ниже. Здесь он был в безопасности от пулеметных очередей; попасть из карабина в человека, быстро скользящего по осыпи, мудрено. Еще минута — и он мог бы уйти совсем.

— Уйдет! — крикнул Ланговой. — Саттаров!

Саттаров по-своему понял окрик Лангового, недаром он был одним из лучших стрелков в отряде. Щелкнул выстрел карабина — и скользившее по осыпи тело, вздрогнув, безвольно покатилось вниз.

Хранитель гробницы даже не оглянулся на выстрел. Зато его спутник по-заячьи подскочил на месте и вдруг, обогнав своего учителя, крупными прыжками кинулся вниз, рискуя на каждом шагу сломать себе шею.

— Надо достать его оттуда, товарищ Саттаров, — спокойно проговорил Ланговой. Он ни одним движением не показал, верно или неверно понял Саттаров его окрик. Да и сам-то командир не смог бы сказать сейчас точно, что он хотел приказать Саттарову полминуты назад.

На тропу вышли три красноармейца. Одним из них был Тимур Саттаров. Обвязав себя веревкой, он осторожно соскользнул на осыпь и начал спускаться вниз. Лежа на тропе, два его товарища постепенно спускали веревку. Стоявшим на площадке скалы было видно, как добравшись до человека, лежащего на осыпи, Саттаров наклонился над ним и вдруг, быстро отпрянув в сторону, ударил противника кулаком по голове. Из ослабевших рук врага выпал небольшой никелированный пистолет и, поблескивая на солнце, заскользил вниз.

Через пять минут красноармейцы, оставшиеся на тропе, уже тянули наверх раненого. Рядом с ним, придерживаясь за веревку и всем телом прижимаясь к скользящему щебню, осторожно полз Тимур Саттаров.

Поднятый на скалу раненый отказался назвать себя и на все вопросы Лангового и Злобина отвечал на правильном русском языке:

— Я ничего говорить не буду. Вы не имели права стрелять в меня. Не имеете права задерживать меня. Я требую, чтобы вы меня немедленно освободили.

— Освобождать вас сейчас бесполезно, — жестко ответил Ланговой. — С такой раной вы никуда не сможете уйти. Да и некуда вам идти. Ведь ущелье занято басмачами.

— Не ваше дело! — отрезал пленник. — Я не военный и не русский. Меня басмачи не тронут.

— Что вы здесь делали? — задал раненому вопрос Ланговой. — Зачем вообще вы приехали сюда, в горы, в такое время?

— Не ваше дело! — с холодной ненавистью ответил тот. — Я вам больше ничего не скажу. Идите вы… — и пленник цинично выругался.

Лицо Лангового побледнело от ярости. Рука сама собой поднялась к кобуре маузера. Но, заметив предостерегающий взгляд комиссара, Ланговой сдержался.

Командир коротко приказал:

— Перевязать!

Пленного начали перевязывать. Ланговой видел, что рана смертельна. Тимур стрелял сверху, и пуля, пробив правое плечо, засела в груди. С каждым вздохом раненого из небольшой ранки вырывались кровавые пузыри. Перетянутого бинтами пленника внесли в гробницу и уложили на тот самый коврик, с которого он поднялся четверть часа тому назад. Вскоре он потерял сознание.

В подкладке халата, снятого с пленного, было обнаружено несколько исписанных листов хорошей, плотной бумаги. Разбирая с помощью Тимура Саттарова содержание писем, Ланговой только удивленно пожимал плечами. В письмах, написанных тремя различными почерками, передавались кому-то другому, отсутствие которого «ранит сердце пишущего», приветы, поздравления, пожелания успехов и… больше ничего.

Ланговой возмутился.

— Стоило такую чепуху зашивать в халат. Порви ее, Тимур!

Но Злобин был другого мнения.

— Стой, Тимур! Не торопись, — остановил он Саттарова. — А ты уверен, командир, что мы прочли все, что тут написано?

— Конечно, все, — ответил Ланговой. — Узбекский язык я хорошо знаю. Арабский алфавит тоже разбираю. Да и Тимур хорошо читает. Разобрали все, что написано.

— Тогда пусть эти письма прочтут люди поопытнее нас с тобой, — заявил комиссар, складывая письма в свою полевую сумку. — Я убежден, что тут или шифр, или тайнопись, или еще что-нибудь. Пусть посмотрят в Особом отделе.

Ланговой недоверчиво взглянул на комиссара и отправился к пленному. Однако раненый был без памяти. Убежать он никуда не мог, и даже надобность в часовом отпадала.

Проходили часы. Солнце закатывалось за вершины гор, и внизу, у их подножия, уже разливались синеватые вечерние тени. По-прежнему в котловине и во всех трех ущельях было безлюдно. Только здесь, на площадке скалы, еще освещенной солнечными лучами, отряд Лангового, сделав все возможное для обороны, отдыхал по-красноармейски шумно.

Службу несли трое часовых на скале и двое у пулемета на тропе. Остальные собрались под абрикосовыми деревьями в глубине площадки. Протяжно пела помятая и побитая гармонь, тяжело дыша залатанными мехами. Несколько бойцов-сибиряков требовали, чтобы гармонист сыграл «Глухой неведомой тайгою», а тот, с мечтательной улыбкой, не обращая внимания на требования друзей, тянул саратовское «Страдание».

Ланговой и Злобин осматривали жилище хранителя гробницы.

Ветхая снаружи постройка внутри оказалась очень благоустроенной и даже по-восточному роскошно оборудованной квартирой. Освещалась она не распространенным в то время в Средней Азии чираком — светильником, а тридцатилинейной лампой «молния».

В помещении ничего предосудительного не обнаружили. Уже перед уходом Ланговой, посмотрев на лампу, с сожалением сказал:

— Жаль, что керосину маловато. Он бы сейчас нам очень пригодился.

— Почему маловато? — удивился помогавший командиру при осмотре Палван. — Керосин есть, очень много есть. Не одна банка. Много.

В самом деле, в прихожей под старыми кошмами, стояло несколько металлических банок с керосином.

Ланговой обрадовался:

— Замечательно! Знаешь что, комиссар? Басмачи на нас полезут ночью? Как ты думаешь?

— Думаю, что обязательно ночью. Днем они лоб разобьют, — согласился Злобин.

— Ну, а ночью стрелять плохо. Верно ведь?

— Верно. Так что ж ты хочешь?

— Иллюминацию хочу им устроить. Палван! Тащи самое толстое одеяло, в котором ваты побольше. Даже лучше два. Ишан не обеднеет. В крайнем случае, мы и уплатить сможем.

Два толстых ватных одеяла и несколько банок керосина были вынесены на лужайку перед домом.

По указанию Лангового Палван сорвал подкладку с обоих одеял.

— Теперь давай поливай всю эту рвань керосином, — распоряжался Ланговой. — Лей! Лей! Жалеть не надо, а то гости обидеться могут. Так! Сколько банок керосина у нас осталось? Две? Очень хорошо. Срезай с них верхние крышки! Так! А сейчас мы запеленаем их в эти одеяльца. Да постой… Давай добавим сюда пару гранат. Вот-вот. Вместе с запалом и закладывай. Ну, пеленай. Готово? Хорошо. Теперь всю эту прелесть надо покрепче обвязать веревкой!

— Здорово! — одобрил замысел командира Злобин.

Через минуту на лужайке стоял крепко обвязанный веревкой безобразный, насквозь пропитанный керосином узел. Но и командир и комиссар смотрели на него с восхищением, как на величайшее произведение искусства.

— Теперь знаешь что? — обратился Ланговой к Палвану. — Эту красавицу надо будет по моей команде зажечь и сбросить с обрыва вон туда. Видишь, где сухая трава? Поджечь и бросить. Понял? Добросишь?

Только теперь поняв мысль командира, Палван восхищенно закивал головой.

— Понял! Все понял, товарищ командир. Хорошо получится. Только я по-другому придумал. Там старая оглобля есть от арбы. С оглоблей совсем далеко лететь будет.

И Палван кинулся за хижину. Через минуту он появился с длинным обломком оглобли. Он начал привязывать узел к толстому концу обломка.

— А… — одобрил Ланговой. — Молодец! Здорово будет. В самую середину сухой травы забросишь. Вот и хорошо. Воевать с огоньком будем, товарищ комиссар. Правильно?

— Верно. Хорошо придумал, командир. Иллюминация будет что надо, — кивнул головой Злобин.

Окончив работу, Палван отошел и, любуясь делом рук своих, удовлетворенно сказал:

— Зачем прямо так кидать? Мы большую гранату сделали. Басмачу такой подарок совсем не понравится. — И потащил свою «гранату» к обрыву, с которого ему было приказано обрушить ее на головы врагов.

Ланговой и Злобин направились к группе красноармейцев, лежавших под деревьями. Подойдя ближе, командиры увидели, что бойцы внимательно слушают Тимура, изредка дополняя его речь солеными солдатскими шутками.

— …уснул мулла как раз на этом самом месте, где сейчас гробница стоит. Крепко уснул. И увидел во сне, что к нему пришел сам святой Али.

— Здорово, видать, мулла тяпнул водочки перед сном, — догадался кто-то из красноармейцев.

— Не знаю, — усмехнулся Тимур. — Хотя ведь это все очень давно было. Водки тогда еще у нас не знали.

— Ну и с мусаласа, если бурдючок усидишь, тоже можно наяву черт-те что увидать, — не сдавался догадливый слушатель.

— Наверно, можно, — согласился Тимур. — Мусалас тогда был, конечно. Так вот и говорит Али спящему мулле: «Ты, говорит, лег спать как раз на моей могиле».

— Ишь ты, обиделся, значит, — иронически рассмеялся Авдеенко, здоровенный рябой красноармеец, старательно накладывавший заплату на порванную гимнастерку.

— Да, обиделся, — подтвердил рассказчик. — Сильно обиделся и велел над своей могилой гробницу строить. Мулла проснулся и рассказал всем, что во сне видел. Народ темный был, всему верил. Поверил и этому мулле. Гробницу построили, а теперь молиться ходят, — закончил свой рассказ Тимур. — Из Андижана, из Ферганы, из Коканда, из Каршей, даже из Ташкента и Бухары приходят. Много денег приносят святому. А у святого родных много нашлось. Внизу, в селении, видели богатые дома? Это дома родственников святого, их ходжами зовут. И хранитель гробницы Исмаил Сеидхан — тоже ходжа, родич святого. Все доходы с гробницы ходжам идут.

— Да-а-а! — протянул Авдеенко, любуясь починенной гимнастеркой. — Таким манером любой сукин сын может спьяна черт знает что набрехать. А народ верит и кормит разных паразитов. Эх-х! Темнота наша…

— А копать на этом месте не пробовали? Может быть, там и нет ничего?

— Что ты, — удивился Тимур. — Разве можно? — И помолчав, добавил: — Да я думаю, и копать не надо. Ничего там нет.

— Почему ты думаешь?

— Мне один знакомый человек рассказывал, что Али совсем здесь не бывал и умер где-то в другом месте, кажется, в Турции.

Ночная темнота, переполнив ущелье, затопила, наконец, площадку скалы, занятую отрядом. Уснули красноармейцы. Каждый лег там, где ему положено быть в момент боя. Каждый перед сном еще раз осмотрел винтовку, достал патрон и поставил оружие на предохранитель, чтобы в любую минуту можно было встретить врага огнем. В ночной темноте еще некоторое время слышался приглушенный разговор, негромкий лязг оружия, ласковые окрики дневальных около лошадей, но наконец замолкло все.

Ланговой и Злобин обошли выставленные посты и закурили. Теплая темнота ночи действовала расслабляюще. Клонило ко сну. Но спать было нельзя. Враги обязательно попытаются атаковать скалу ночью. Часовые не заснут и вовремя почувствуют приближение врага. И все же командиры спать не имеют права.

Покурили молча. Злобин, тщательно вдавив окурок в землю, поднялся и негромко сказал:

— Ну, я пошел к пулеметчикам на тропе. У них буду.

— Ладно. Смотри там в оба. Чтоб не заснули, — так же негромко ответил Ланговой, поднимаясь с земли.

Обойдя гробницу, он остановился над обрывом, постоял с минуту, затем сел на шершавый камень, еще хранивший теплоту солнечных лучей.

Рассмотреть что-либо внизу было невозможно. Чернота. Ни огонька, ни контура скал, ничего. Только густая, почти ощутимо плотная темень, из глубины которой доносился шум горных речек.

Ланговой с наслаждением вдыхал прохладный, чуть сыроватый ночной воздух. Где-то в подсознании змеилось предательское желание оттолкнуться от шершавой скалы и скользнуть вниз, ногами вперед, в эту темную теплую пустоту. Ланговой усмехнулся и невольно отодвинулся от обрыва.

— Ох, какой я умный, нашел место для отдыха! — проворчал он. — Тут, если вздремнешь, так действительно загремишь вниз прямым сообщением.

Вдруг ему показалось, что он слышит крик. Ланговой прислушался.

«Наверное, бедноту в селении грабят, сволочи, — подумал он. — Днем не решались: боялись наших пулеметов. А ночью чувствуют себя свободно. Пугануть их надо».

Но Ланговой не успел отдать приказание. Длинной очередью ударил пулемет, стоящий на гребне скалы, шагах в двадцати от гробницы, видимо, и пулеметчик что-то расслышал.

— Молодец Кучерявый, — по «почерку» разобрал Ланговой. — Правильно поступил.

Пулемет после двух длинных очередей смолк, словно прислушиваясь.

Чутко слушал и Ланговой. По-прежнему мчались внизу речушки, наполняя шумом всю котловину, кроме них, ничто не нарушало тишины. Крики и плач в селении затихли.

Свернув папиросу, командир прилег, чтобы свет спички не был виден в котловине. Но едва лишь он прикурил и втянул в себя первую струю крепкого махорочного дыма, как вдалеке негромко стукнул выстрел.

— Что такое? — удивился Ланговой. — Откуда бьют? Из котловины меня рассмотреть не могли.

Подумав, он несколько раз затянулся, не прикрывая огонька папироски. Снова стукнул выстрел. Пуля, пролетев значительно ниже, чмокнулась за спиной в стену гробницы.

Теперь Ланговой заметил вспышку выстрела.

«Не из котловины, а с горы бьют, — подумал он. — Но ведь там почти отвес. Странно».

Между тем в дальнем конце ущелья, за котловиной, загорелись костры. Самих костров не было видно — их скрывали скалы, громоздившиеся у входа в ущелье. Но зато четко вырисовывались сами эти скалы и края ущелья, освещенные снизу пламенем. Красные, то затухающие, то ярко разгоравшиеся всполохи кровянили темно-серые склоны ущелья. Эти багровые отблески делали ночной пейзаж еще более мрачным, еще более зловещим.

— Товарищ командир! Где вы? — раздался за спиной Лангового чей-то громкий шепот.

— Здесь я. В чем дело? — так же шепотом ответил Ланговой.

— Товарищ комиссар приказал доложить, что в ущелье на тропе слышен шорох. Похоже, идут…

Лавровой вскочил и кинулся к пулемету на тропе. Опустившись на траву рядом с Злобиным, он настороженно вслушивался в ночные шорохи, доносившиеся со дна ущелья.

Было совершенно тихо, если не считать шума воды в речке. Ни человеческого голоса, ни лязга оружия. Но вот еле слышно прошуршал по осыпи свалившийся с тропы камень. Вскоре сорвался второй. И снова тишина. Вот покатился еще один и, видимо, не маленький. Сомнений не было. На тропе — враги.

— Ваня! — наклонившись к самому уху Злобина, прошептал Ланговой. — Давай к Палвану. Зажигайте. Кидать без команды, когда заработает пулемет. Действуй.

Злобин исчез. Ланговой лег рядом с пулеметчиком, чтобы не упустить момент, когда нужно будет открывать огонь.

Из ущелья за котловиной донеслось несколько выстрелов, а затем раздались резкие, ревущие звуки карная. Видимо, там начиналось пиршество.

Но Ланговой разгадал нехитрый замысел врага.

«Внимание отвлекают. Дураков ищут, — подумал он, — просчитались, бандиты… Сейчас мы вас угостим».

Теперь командиру отряда казалось, что он слышит тяжелое дыхание ползущих по крутой тропе басмачей. Он положил руку на плечо первого номера. Красноармеец не двинулся, казалось, застыл у пулемета, но Ланговой почувствовал, как сразу напряглось тело пулеметчика.

Тяжелый камень сорвался с тропы шагах в десяти от гребня. Ланговой сжал плечо пулеметчика. Пулемет коротко прострекотал и сразу смолк. С тропы послышались стоны, яростная ругань, и пулеметчик, убедившись, что враг нащупан, ударил длинной очередью.

Одновременно над обрывом, недалеко от гробницы, вспыхнул клубок пламени, взлетел и стал описывать в воздухе огромные круги, с каждым кругом разгораясь сильнее.

Это Палван крутил над головой свою «гранату». Пламя уже охватило весь напитанный керосином узел, и от быстрого вращения огненный шар сливался в один ярко полыхающий круг.

До Лонгового донесся крик Злобина:

— Кидай, чертушко! Сам взорвешься!

Описав дугу, огненный клубок упал у выхода из ущелья в котловину и сразу развернулся в пылающий костер, ярко осветивший ущелье. К костру кинулись басмачи и принялись затаптывать пламя. Но навстречу им из огня грохнули взрывы гранат, и басмачи свалились в горящую траву.

В ущелье царила паника. Рассчитывая неожиданным ночным налетом захватить осажденную гробницу, Курширмат собрал к подножию скалы все свои силы. По тропе басмачи поднялись почти до гребня, а остальные в ожидании своей очереди залегли в ущелье.

Сейчас все это воинство ислама сломя голову неслось вниз по ущелью к селению, падало от беспощадного огня красноармейских пулеметов и винтовок. Гранаты у подножия скалы уничтожили тех, кого из-за крутизны обрыва не могли достать пулеметы.

Через четверть часа последний из уцелевших басмачей скрылся среди дувалов селения. В ущелье и на тропе осталось много убитых и раненых. Всю ночь часовые на скале слышали стоны и причитания, молитвы и яростные проклятия.

Ночной бой выигран. Однако что-то беспокоило командира. Ланговой ушел в мазар и при свете «молнии» осмотрел стены. Выстрелы со склона горы беспокоили командира.

Через полчаса после окончания боя, тщательно завесив окна гробницы, Тимур Саттаров и Палван с несколькими красноармейцами стали выламывать кирпичи из толстых стен передней комнаты мазара. Командир отряда распорядился приготовить к утру амбразуры для пулеметов. Одновременно Ланговой приказал Кучерявому собрать всю имеющуюся на площадке посуду, наполнить водой и снести в гробницу. Работа закипела.

Ланговой подошел к окну, выходящему в сторону котловины, и, осторожно отвернув край попоны, которой оно было завешено, попытался рассмотреть что-либо в глубине котловины. Но тотчас же грянул выстрел, и пуля ударилась в полуметре от головы командира. Он отскочил от окна.

— Вот черти, — вполголоса выругался Ланговой. — Здорово стреляют. Для ночного времени — прямо по-снайперски.

Сзади, из самого темного угла комнаты, раздался тихий, но полный ехидства смех пленного. Ланговой подошел к нему. Раненый лежал на спине, положив голову на свернутый в трубку войлочный потник. Изголовье получилось слишком высоким, и шея оказалась согнутой, отчего у Лангового вначале создалось впечатление, что раненый приподнял голову. Рядом с изголовьем стоял котелок с водой.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Ланговой.

— Что, метко стреляют воины ислама? — вместо ответа ехидно спросил раненый. — Еще немного, и вы лежали бы рядом со мной.

— Не так уж метко, — стараясь говорить добродушно, ответил Ланговой. — Как видите, промахнулись, и рядом с вами я не лежу. Так все же, как вы себя чувствуете?

— Рана смертельная? — вопросом на вопрос ответил раненый.

— Безусловно, — помолчав, ответил командир отряда.

— Когда я умру?

Ланговой пожал плечами.

— Я не врач, — ответил он. — Мне кажется, что у вас очень крепкий организм, только поэтому вы до сих пор еще живы.

— Вот как, значит, безнадежно, — тоскливо проговорил раненый и попытался отвернуться к стене. Но на это уже не хватило сил. Он медленно обвел глазами темное помещение, взглянул на Лангового и закрыл глаза.

— Скажите, кому адресованы письма, обнаруженные в вашем халате? — прервал Ланговой затянувшееся молчание.

Раненый вздрогнул. Приоткрыв глаза, он бросил на командира короткий тревожный взгляд, а затем снова сомкнул ресницы.

— Идите к черту, — свистящим шепотом ответил он.

— К черту вы попадете значительно раньше меня, — презрительно ответил Ланговой. В голове мелькнула мысль: «Если рассердить, то, может быть, что-нибудь расскажет. А то так и умрет, не сказав ни слова». — Да, пожалуй, для вас сейчас самое хорошее — убраться к черту, — продолжал он вслух. — Во-первых, не увидите, как мы разгромим ваших дружков — басмачей, во-вторых, сами не попадете в Ревтрибунал. А там вас по головке не погладили бы.

Пленный снова ядовито рассмеялся.

— Разгромить басмачей, как вы их называете, у вас не хватит силы. Я знаю, что сегодня вы отбили атаку воинов ислама, но завтра или послезавтра отбить не сможете: у Курширмата много воинов и опытный помощник.

— Кто помогает Курширмату? — резко спросил Ланговой.

— Русский…

— Офицер… капитан…

— Белогвардеец?

— Да!

— Значит, ваш уважаемый курбаши Курширмат может победно воевать только с мирными крестьянами, а для настоящей войны у него самого мозгов не хватает. — Вот он и купил в добавление к своей пустой башке голову какого-то прохвоста. Ничего. И ту и другую одинаково пробьет красноармейская пуля.

— Да, курбаши Курширмату помогает русский, капитан, дворянин, — заговорил раненый. Он начал спокойно, но это напускное спокойствие быстро исчезло, и он говорил раздраженно, бросая каждое слово, как ругательство: — И не один. Нам многие помогут!.. Турция поможет! Афганистан поможет! Англия поможет! Вам не удержаться в Туркестане… Англия этого не потерпит! Вы… Вы…

— Дурак! — резко оборвал речь пленного Ланговой. — Слепой дурак! Народ Туркестана не оторвать от России, узбеков не оторвешь от русских, они поняли, где правда. Это вам да вашим дружкам-англичанам не удержаться в Туркестане. Вы красноармейцам Тимуру Саттарову, Палвану, Джуре Салихову расскажите про англичан да турок и послушайте, что они вам ответят, — уже совсем спокойно и насмешливо закончил он.

Это спокойствие окончательно вывело раненого из себя. Собрав последние силы, он рывком приподнялся на локте и, брызгая слюной, опасливо поглядывая на дверь, за которой Саттаров и Палван долбили амбразуры в стене бойницы, свистящим от ярости шепотом бросил в лицо Ланговому:

— Турки, англичане, американцы, кто угодно, только не вы!.. Вам не справиться с Англией, ей Америка поможет!.. И мы… — храпя от бессилия и ярости, раненый откинулся на изголовье. Ланговой с настороженным интересом смотрел на него. Так смотрят на пойманную, но еще не обезвреженную ядовитую гадину.

— Готово, товарищ командир, — донесся из первой комнаты голос Тимура.

Ланговой поднялся.

— Ну, что ж, кончаем наш разговор. Благодарю за откровенность, хотя нового вы мне ничего не открыли. И так все ясно было. А письма, найденные в вашем халате, мы и без вас прочитаем, чтобы обезвредить тех, кто вас послал сюда, — бросил он пленному и вышел из помещения.

* * *

В ущелье еще клубились косматые ночные тени, а на площадке у старого мазара уже наступило солнечное утро. Воспользовавшись ночной темнотой, несколько десятков басмачей вскарабкались на обрывы, залегли за камнями и с первым лучом солнца начали обстреливать вершину скалы. К полудню у Лангового два бойца были убиты и несколько ранено.

Правда, басмачам недешево достался этот успех. Красноармейцы на каждый выстрел бандитов отвечали градом пуль. Лучшие стрелки Курширмата навсегда остались лежать за острыми утесами или внизу, на дне котловины.

Однако после полудня положение изменилось. Басмачам удалось взобраться на вершину великана, господствовавшего над площадкой, занятой красноармейцами. Отряд в течение десяти минут потерял еще двух бойцов. Ланговой отвел оставшихся двенадцать красноармейцев в здание гробницы.

Отход прошел благополучно. Бойцы заняли места у окон, пулеметы настороженно выглядывали из пробитых за ночь амбразур, и старая гробница сразу превратилась в крепость. Сейчас отряду были не страшны ни ружейный, ни пулеметный огонь басмачей. Толстые стены гробницы, сложенные из жженного кирпича, могли быть разрушены только артиллерией, а ее у басмачей не было.

Приказав стрелкам вооружиться трофейными английскими винтовками, патронов для которых было много, Ланговой все патроны русского образца передал пулеметчикам. Затем он обратился к красноармейцам:

— Товарищи! Нас всего двенадцать человек. Басмачей сейчас примерно раз в пятьдесят больше, но нас послал сюда рабочий класс не для того, чтобы считать врагов пролетарской революции, врагов трудового народа, а для того, чтобы безжалостно уничтожать их. Это наша задача, и мы ее выполним. Патронов у нас много, гранат тоже хватит, а к вечеру или по крайней мере завтра днем к нам на помощь придет отряд из города. Джура, наверное, уже добрался до штаба. Значит, будем бить врагов, сколько бы их ни было. Ясно? Вопросы есть?

— Все ясно.

— Вопросы мы басмачам зададим!

— Будем бить!

— Английскими пулями, из английских винтовок — по английским лакеям! — пришел в восхищение Кучерявый.

— А теперь остаться по одному бойцу у пулемета и по одному наблюдателю у каждой стены, а остальные могут отдыхать, — приказал Ланговой.

Командир отряда знал, что если басмачи сумеют прорваться на площадку, главный удар они нанесут по дверям мазара, так как проникнуть в гробницу через узкие окна смог бы только трехлетний ребенок.

Поэтому основные огневые средства отряда он сосредоточил в первой, меньшей комнате. Здесь в стенах были пробиты две амбразуры для пулеметов. В нижней филенке двери Кучерявый клинком вырезал длинную узкую щель для ствола третьего пулемета. Огонь трех ручных пулеметов в несколько минут мог смести врагов с площадки.

Свободные от нарядов люди расположились в комнате с надгробьем. В углу, отвернувшись к стене, лежал раненый. В суете на него не обращали внимания. Только сейчас подошедший к нему Тимур внимательно посмотрел в лицо лежащего и подбежал к командиру:

— Домулла совсем кончился. Мертвый лежит.

Труп был вынесен за стены мазара. Эту опасную обязанность взял на себя Палван. Пули басмачей, поднявших стрельбу с вершины утеса, не задели смельчака.

А бойцы горячо обсуждали создавшееся положение. Более всего их интересовало, как басмачи относятся к тому, что их святыня превратилась в красноармейскую крепость.

— Товарищ командир! — задал Ланговому вопрос Кучерявый. — Как по-вашему, будут басмачи стрелять по гробнице?

— По-моему, будут, — подумав, ответил Ланговой. — А впрочем, поживем — увидим.

— Нет, ни за что не будут, — горячо заговорил Тимур Саттаров. — Это место почти самое святое для узбеков. Курширмат побоится стрелять, а если и прикажет — джигиты откажутся. Ведь сюда все узбеки из Андижана, Бухары, Самарканда — все мусульмане молиться ходят. Очень святое место. Все муллы много лет учат народ: «Гробница великого Али — святое место». Я сам…

— Что? Не стал бы стрелять по гробнице? А если бы в ней засели басмачи? Как же, Тимур? — насмешливо спросил Кучерявый.

Тимур потупился. Все бойцы смотрели на него, ожидая ответа.

— Если бы командир приказал — стрелял бы… — медленно проговорил Тимур Саттаров. И все поняли, что не так уж легко было молодому узбеку выговорить эти слова. А он, подняв голову и поглядев в улыбающиеся лица друзей, вдруг оживленно закончил: — Командир знает что приказать… Он отвечает!..

Злобин расхохотался.

— Молодец, нашел выход! — проговорил он, дружески потрепав по плечу смущенного красноармейца. — Значит, все-таки стрелял бы. Это самое главное. А религиозный дурман, привитый с детства, выветривается не сразу. Но выветривается. Вот закончим войну с басмачами, — объявим войну темноте народной. Всем народом за парты сядем. Учиться будем. Наука — она, брат, враг религии. Тебя вот, Тимур…

— Товарищ командир! Басмачи поднимаются по тропе! — доложил, заглянув в дверь, красноармеец.

Все без команды заняли свои места. Ланговой прилег у одной из амбразур рядом с пулеметчиком. Злобин остался в главном помещении гробницы.

Оглядывая через амбразуру опустевшую площадку, Ланговой с сожалением подумал: «Если настоящая драка начнется, много лошадей перебьем, не смогли всех за постройку спрятать». Мысль промелькнула и исчезла.

Над обрывом у тропы появилась голова в серой грязной чалме. На сильно загоревшем, почти черном лице выделялись широко открытые испуганные глаза, со страхом озиравшие пустынную площадку. Видимо, это был разведчик.

С минуту басмач внимательно осматривал стену гробницы. Низко прорубленные амбразуры были скрыты от его глаз неровностями почвы, а бойцов, стоящих наготове у окон, он разглядеть не мог.

Удовлетворенный осмотром, басмач что-то сказал стоящим за его спиной людям, и сразу же рядом с его головой показалось еще с полдесятка голов в таких же грязных чалмах.

Убедившись, что площадка безлюдна, разведчики вскарабкались и тотчас же стали помогать подниматься идущим за ними. Не прошло и пяти минут, как несколько десятков вооруженных басмачей очутились на площадке. А снизу все шли и шли новые чалмоносцы.

Бойцы с нетерпением поглядывали на Лангового, ожидая команды. А тот спокойно наблюдал, как увеличивалось количество врагов на площадке. Когда число их дошло примерно до полусотни, Ланговой громко приказал:

— Стреляет только пулемет Горлова! Стрелкам вести огонь по одиночным басмачам, которые побегут к постройкам. А ну, — обратился он к рядом лежащему пулеметчику. — Дай, им, Горлов, повестку. Огонь!!!

Всего с полминуты строчил пулемет, а на площадке и у тропы не оказалось ни одного живого человека. Только тела убитых напоминали о неудачной попытке басмачей.

Вторичная неудача, видимо, довела басмачей до крайней степени ярости. Пули одна за другой расплющивались о кирпичи, оставляя на стене светло-розовые щербины.

Стрельба басмачей по гробнице привела бойцов осажденного отряда в веселое настроение. Они, лукаво усмехаясь, посматривали на смущенного Тимура Саттарова.

Первым не выдержал Кучерявый.

— Слушай, Тимур, — окликнул он товарища. — Ты покричи басмачам в окно. Зачем они в гробницу стреляют? Святой Али обидеться может.

— Не кричи, Тимур, не надо, — с серьезным видом уговаривал Саттарова пулеметчик Горлов. — Басмачи-то, видать, бога перестали уважать. А вот когда они полезут опять в атаку, тогда этот ваш святой им покажет кузькину мать. Из моего пулемета всыплет по первое число. Покарает, одним словом.

А тут еще рядовой Авдеенко с невинным видом осведомился у Тимура, как он думает, знает ли хранитель гробницы, что басмачи стреляют по святой могиле. — Терпению Тимура пришел конец.

— Знает, конечно, знает, — побагровев, звенящим от ярости голосом ответил он. — Этот старый козел все знает. Если бы сейчас здесь сидел Курширмат, ишан Исмаил Сеидхан запрещал бы красноармейцам-мусульманам стрелять по гробнице. Он бы сказал: «Гробница святая. Аллах накажет всякого, кто выстрелит по гробнице». А теперь он разрешает, шакал вонючий.

Потянулись томительно длинные часы. Солнце лениво ползло по небу, и так же медленно текло время для красноармейцев, лишенных возможности действовать. В небольшом помещении гробницы, приютившем двенадцать человек, было душно.

Томила жажда. Но Ланговой еще в самом начале осады приказал:

— По две кружки на бойца в сутки, и ни капли больше. За раздачу ответственный Кучерявый.

День начал угасать. Сумерки ползли уже по дну ущелья, но вверху, на скале, все еще было светло.

Вдруг пулемет Горлова коротко прострекотал.

— В чем дело? — крикнул Ланговой, находившийся в этот момент в комнате с надгробием.

— Товарищ командир! Несколько басмачей вскочили с тропы на площадку и залегли за убитыми, — доложил Горлов.

Ланговой нахмурился. Злобин пристально посмотрел на него и покачал головой.

— Недаром, Ваня, говорят, что Курширмат достал себе где-то опытного вояку в помощники. Просачиваться начинают. Что ж, — Ланговой посмотрел на быстро темнеющее небо, — минут через пятнадцать контратакуем.

— Еще двое перемахнули! — встревоженно доложил пулеметчик.

Ланговой решил не ожидать полной темноты.

— Приготовиться к контратаке! — скомандовал он, вынул из коробки трофейный маузер и зарядил его.

Но контратака сорвалась. По дверям неожиданно ударил нестройный залп. С десяток пуль, пронизав ветхую дверь, с негромким хрустом ударились во внутреннюю стену старого мазара. Красноармеец, подошедший к дверям, свалился, как подкошенный.

Злобин кинулся к упавшему, поднял раненого на руки и отнес во вторую комнату.

А бой начал разгораться.

Выглянув в амбразуру, Ланговой сразу же понял, что произошло.

Подобравшись к самому обрыву, басмачи под защитой огня первых пяти-шести человек, укрывшихся за трупами, лавиной ворвались на площадку и сразу начали бить из винтовок по дверям и окнам гробницы.

— Пулеметы! Огонь! — скомандовал Ланговой.

Темнота начала заливать площадку. По вспышкам выстрелов Ланговой мог судить, число басмачей на площадке с каждой минутой увеличивается. Правда, они не решались приближаться к мазару и, одолев подъем, сразу же кидались к абрикосовым деревьям. Быстро нахлынувшая темнота помогала им.

Прекратив шквальный огонь, Ланговой приказал пулеметчикам бить короткими очередями. Бойцы из окон стреляли по вспышкам вражеских выстрелов.

Сквозь редкие перерывы в пальбе с площадки стали доноситься вопли и крики раненых.

В темноте к Ланговому подполз Злобин.

— Сколько? — коротко спросил Ланговой.

— Убит один, ранено трое. Ранения легкие, бойцы остались в строю, — ответил комиссар.

— Перехитрила нас, Ваня, эта сволочь, — сказал, понизив голос, Ланговой. — Поздно контратаковать. В темноте они нас своей численностью сломят.

— Контратаковать нельзя, — согласился Злобин. — А вылазку сделать надо.

— Только с гранатами и ползком.

— Правильно, с гранатами.

— Работать будет один правый пулемет, а мы зайдем слева.

— Правильно. Только почему «мы зайдем»? На вылазку поведу бойцов я. А ты, командир, останешься здесь с остальными силами.

— Ну, нет, Ваня! Командир должен идти с бойцами первым.

— Не спорь, дружище! В командных правах мы равны, а в партии я вдвое больше тебя нахожусь. Не спорь, я тебе как коммунист говорю.

Препираясь, командир и комиссар кричали, по очереди прикладывая губы к уху друг друга. От винтовочной и пулеметной стрельбы в каменной коробке гробницы стоял беспрерывный, все заглушающий грохот.

Крикнув в ухо Ланговому: — Ну, я пошел! Возьму с собой пять человек, на каждого по две гранаты! — Злобин отполз в сторону.

Ланговой подполз к двери. Один за другим проскользнули ползком через чуть приоткрытую дверь пять человек. Последним, крепко пожав Ланговому руку, выполз Злобин.

Напрягая изо всех сил голос, Ланговой подал команду о прекращении винтовочного огня. Сейчас работал только один правый пулемет Горлова.

Потихоньку, словно уставая, стал затихать и огонь басмачей.

Приоткрыв двери, Ланговой оперся подбородком о шершавый, истоптанный тысячами ног порог и, напрягая зрение и слух, пытался определить далеко ли находятся вышедшие на опасное дело товарищи.

Но рассмотреть или услышать что-либо было невозможно.

Медленно текли минуты. Ланговому уже начало казаться, что все они угодили прямо в лапы басмачей.

«Вот подожду еще одну минуту и, если ничего не будет, тогда…» — подумал он, сам еще не зная, что он «тогда» предпримет.

Первая граната взорвалась как раз в тот момент, когда Ланговой уже окончательно поверил в гибель товарищей.

— Командная! — не удержался и крикнул он. — Комиссар кинул!

Тотчас же взорвались и пять остальных. Дикий вопль ужаса заглушил грохот разрывов.

Вслед за первой очередью поднялась вторая — из шести огненных столбов, и Ланговой, вскочив на ноги, крикнул:

— Горлов! Давай длинными!

Через четверть часа все участники вылазки вернулись обратно.

Последним, немного отстав от других, приполз Палван. Переваливаясь через порог, он тихо застонал.

— Что с тобой? — окликнул его Злобин. — Ранен?

— В ногу попали. Еще когда вперед ползли.

— Почему же ты не вернулся? — рассердился комиссар.

— Зачем вернуться?! — искренне удивился Палван. — Пуля в ногу попала, а гранату я рукой бросаю. Руки у меня не ранило.

Авдеенко на ощупь начал бинтовать тихо стонавшего товарища.

Посоветовавшись с комиссаром, Ланговой выслал Кучерявого и Саттарова в секрет. Вооружившись гранатами и трофейными маузерами, бойцы уползли в темноту.

Ланговой приказал полностью прекратить стрельбу. Смолкли, словно по уговору, и винтовки басмачей.

Не веря наступившей тишине, Ланговой выслал за двери еще двух дозорных.

Потекли медленные ночные часы. Вдруг лежавший у пулемета Горлов окликнул Лангового:

— Товарищ командир! Вас кричат!

Ланговой открыл дверь. Сквозь стоны валявшихся на площадке раненых доносилось:

— Командир Лангово-о-ой!!

«Вот сволочи. Даже фамилию узнали», — усмехнулся про себя Ланговой и крикнул в открытые двери:

— Что вам надо?

— К вам направляется парламентер! Не стреляйте. Согласны принять парламентера?

— Ну как, комиссар, примем парламентера? Комиссар, где ты? — позвал Злобина Ланговой.

— Здесь я. Ладно, пусть посылают — будем время тянуть. Дипломатию разведем, — ответил из глубины гробницы Злобин.

— Парламентера примем! Присылайте! — крикнул Ланговой.

— Обещайте не стрелять по парламентеру и отпустить его обратно! — донеслось из темноты.

— Обещаем!

Неожиданно на дальнем конце площадки, под абрикосовыми деревьями, мелькнул электрический свет.

— Смотри-ка, — удивился Ланговой. — Парламентеры басмачей с электрофонариками ходят. Интересно.

— Всяко бывает, — проворчал Злобин. — Не из своего интендантства снабжаются. Но этот стрекулист напрасно думает, что фонарик поможет ему рассмотреть у нас что-либо.

Парламентер шел медленно, осторожно обходя раненых и убитых.

Когда до дверей осталось не более десяти шагов, Ланговой громко приказал:

— Выключите свет. Дальше вас проведут в темноте наши люди.

Фонарик погас. Два красноармейца провели парламентера во внутреннее помещение и усадили около надгробия.

— Могу ли я зажечь свет? — по-русски спросил парламентер.

— Положите фонарик на пол вниз рефлектором и включите, — разрешил Ланговой.

Слабо щелкнул выключатель.

Освещенный жидким, приглушенным светом, около надгробия в привычной позе, опираясь локтями о колени подогнутых ног, сидел хранитель мазара ишан Исмаил Сеидхан.

Несколько минут все молчали. Ланговой и Злобин были поражены нахальством святоши, а старик пытался рассмотреть что-либо в полутьме.

— Зачем вы пришли? — первым задал вопрос Ланговой.

— Главнокомандующий автономного правительства Туркестана… — начал старик.

— Такого мы не знаем, — резко оборвал старика Злобин. — Говорите прямо — главарь шайки головорезов-басмачей курбаши Курширмат послал вас…

Старик, помолчав, продолжал:

— Мне поручено передать вам предложение сложить оружие, прекратить кровопролитие и сдаться. Мы обещаем, после того как вы сложите оружие, беспрепятственно пропустить вас через ущелье в долину. Мы просим вас подумать об этом и не решать сгоряча. Вы окружены. Выхода у вас нет.

Хранитель гробницы говорил громко, на русском языке, стараясь, чтобы его слышали все красноармейцы отряда.

— Все? — спросил Ланговой.

— Я сказал все. Выхода у вас нет. Сдавайтесь.

— Теперь слушайте наш ответ, — тоже громко заговорил Ланговой. — Наш отряд в этом районе гор является единственным полномочным представителем Советской власти. Я, как командир отряда, приказываю, — слышите, не прошу, а приказываю, — курбаши Курширмату немедленно сложить оружие, распустить рядовых басмачей, а самому вместе со своими приближенными явиться ко мне для того, чтобы под конвоем отряда следовать в распоряжение Ревтрибунала. Добровольная сдача будет зачтена курбаши и всей его своре при определении Ревтрибуналом меры наказания. Ясно? Вы тоже должны будете явиться вместе с курбаши Курширматом.

— Я? — растерянно проговорил старик, пораженный неожиданным ультиматумом. — Я скромный слуга бога. Я потому и пришел к вам, что желаю избежать кровопролития. Война — не дело служителей святой могилы.

— И поэтому служители гробницы набивают могилы своего святого английскими скорострельными винтовками и патронами к ним? — саркастически спросил Злобин.

Старик вздрогнул. На несколько мгновений он прикрыл глаза, должно быть, для того, чтобы скрыть их яростный блеск.

— Много лжи пытаются возвести иноверцы на святой мазар и его служителей, — смиренным тоном проговорил он после длительного молчания.

— При чем тут иноверцы? — отрезал Ланговой. — Снимал кирпичи с надгробья и вытаскивал оружие красноармеец Тимур Саттаров, узбек, мусульманин.

— Какой он мусульманин! — тоном величайшего презрения ответил хранитель мазара. — Он предал свой народ, связавшись с неверными. Он не узбек, — и старик ожесточенно сплюнул в сторону.

Красноармейцы, охранявшие окна, внимательно слушали разговор командира с парламентером. Стоявший у ближайшего окна Авдеенко возмущенно заговорил:

— Товарищ командир! Разрешите спросить? Зачем мы с этой бородатой сукой вежливые разговоры ведем? Он ведь хуже тех, которые с тропы под наши пулеметы лезли. Те, одураченные, не понимают, а этот умный, гад…

Старик опасливо покосился на стоявшего у окна красноармейца.

Ланговой весело рассмеялся.

— Конечно, самое правильное было бы пристрелить этого прохвоста, — громко заговорил он. — Да одно плохо. Стукнем мы здесь эту мразь, а завтра его в мусульманского святого превратят, в мученика за веру, растерзанного большевиками. Где-нибудь над его могилой гробницу слепят не хуже этой. Даже если костей от святого пройдохи не найдут, неважно. Зароют какого-нибудь подохшего осла, и сойдет.

Несмотря на напряженность обстановки, бойцы расхохотались вместе с командиром. В темной каменной коробке осажденной басмачами гробницы гудел веселый смех.

Тщетно пытаясь сохранить полную достоинства осанку, хранитель гробницы поднялся с места. Он трясся в бессильной ярости. От прежней властности не осталось и следа.

Свистящим от злости голосом старик проговорил:

— Видимо, голос мудрости не способен дойти до голов, отуманенных неверием.

— Да, ваша мудрость нам никак не подходит. А вот над нашим предложением советую подумать. Только торопитесь. Подойдут другие наши отряды, и добровольной сдачи у вас не получится. Даем срок до завтра, до двенадцати часов дня. Всего, — и Ланговой козырнул парламентеру.

Но старик, видимо, не считал переговоры законченными. Сделав вид, что не разглядел или не понял жеста Лангового, хранитель гробницы снова уселся на место. С минуту он сидел молча, а затем, справившись с клокотавшей в нем яростью, заговорил спокойно и даже заискивающе:

— Военные дела должны решать сами воины. Я полностью и очень точно передам ваши слова господину главнокомандующему, и пусть все совершится так, как предопределила воля всевышнего. Но я обращаюсь к тебе, славный командир красных воинов, с просьбой. Не отвергай моей просьбы, уважь желание старика, годящегося тебе в деды. Вчера по твоему приказанию пуля твоего красноармейца пресекла жизненный путь одного из самых любимых моих учеников…

Старик закрыл лицо ладонями рук и некоторое время сидел в этой горестной позе. В помещении было совсем тихо. «Какой еще фортель задумал выкинуть этот старый сводник?» — думал Ланговой, смотря на сидящего около надгробия басмаческого парламентера.

— Я не осуждаю тебя, командир, — снова заговорил хранитель мазара, — хотя убитый по твоему приказанию человек всего лишь ищущий божественного знания и далек от тех кровавых дел, которые сейчас творятся в нашем мирном краю. Совершилось то, что должно было совершиться. Я прошу тебя: отдай мне тело моего ученика, чтобы я мог похоронить его по законам и обрядам нашей религии. Ведь мертвый он тебе не нужен. Он уже ничего тебе не сможет рассказать, — закончил хранитель гробницы ехидным тоном, плохо вязавшимся с позой просителя.

Ланговой, готовый удовлетворить просьбу парламентера басмачей, не мог представить себе, как старик выполнит свое желание. Хватит ли у него одного сил поднять я унести труп? «Неужели он рассчитывает, что я разрешу пригласить ему на помощь двух-трех басмачей?» — Молчание затягивалось.

— Командир, конечно, разрешит вам забрать тело вашего ученика, — ответил за Лангового Злобин. — Безусловно, разрешит. Но если вы думаете, что вместе с халатом покойного получите и письма, то ошибаетесь. Письма у нас.

Старик резко поднял голову и, насколько позволяла полутьма, вгляделся в лица командира и комиссара. Он явно пытался определить, прочтены ли эти письма, разгадан ли их тайный смысл.

— Но ведь это частные письма, — заговорил он, с трудом подавляя раздражение и испуг. — В них нет ничего, кроме слов дружбы и привета.

— А вот это все установят в Особом отделе. Там вы и выскажете все свои соображения, — спокойно ответил Злобин.

Хранитель гробницы, как ужаленный, вскочил на ноги.

— Особый отдел в Фергане, а вы здесь, в горах. Вам не добраться до Ферганы. Все вы здесь подохнете. Отдайте письма — и мы пропустим вас в долину.

— Переговоры считаю оконченными, — прервал старика Ланговой. — Писем не отдадим. Вы слышали наши условия: не позднее двенадцати часов дня бандит Курширмат должен сложить оружие. Ни минутой позже. Понятно?

— Постараемся к назначенному вами часу завершить ваше земное существование, — брызгая от ярости слюной, прошипел парламентер и с резвостью юноши выскочил из гробницы, оставив на полу электрический фонарик и забыв о теле своего ученика.

Остаток ночи прошел относительно спокойно.

Сменившиеся из секрета Кучерявый и Саттаров доложили, что над обрывом, в самом дальнем, непростреливаемом углу площадки, слышны шорох и треск сухих сучьев.

Ланговой сам, в сопровождении Авдеенко и неутомимого Тимура Саттарова, отправился на рекогносцировку. Шорох, треск и негромкие голоса басмачей слышались явственно. Однако попытка подползти ближе не удалась. Укрывшиеся за телами погибших басмачи почувствовали приближение разведчиков и открыли огонь. Пришлось отползти, ничего точно не выяснив.

Наступал рассвет. В ущелье чуть посветлело. На восточной стороне зубчатые контуры горных вершин ярко вырисовывались на фоне неба.

В тот час, когда на площадке скалы еще царили предрассветные сумерки, басмачи пошли на штурм гробницы.

О начале штурма возвестила беспорядочная, частая стрельба из винтовок. Сотни пуль впивались в дверь, и так уже превращенную в решето. Ланговой понял, что наступила решительная минута.

Всякая попытка выйти из помещения гробницы была обречена на неудачу. Любой, решившийся сделать это, упал бы на самом пороге, пронзенный десятками пуль.

По амбразурам и окнам тоже велся огонь, но не с такой силой, как по двери.

Ланговой стоял в простенке и прислушивался к тому, что творилось на площадке. Он не решался отдать приказ открыть огонь: два красноармейца, уползшие в секрет, застигнутые неожиданным огнем басмачей, еще не вернулись в мазар.

Вдруг за стеной ухнули один за другим разрывы ручных гранат, и в трескотне басмаческих винтовок послышался отрывистый лай маузеров.

«Наши! Отбиваются! Они в центре», — определил Ланговой по звукам выстрелов из маузеров и скомандовал правому пулеметчику:

— Горлов! Огонь!

Вдруг из-за двери донесся крик одного из бойцов, посланных в секрет. Слабый голос почти заглушала трескотня выстрелов:

— Товарищ командир! Стреляйте из всех пулеметов! Басмачи вас сжечь хотят. Стреляйте из всех!.. Не бойтесь, что нас заденете. Мы…

— Спасибо за службу, герои! — дрогнувшим голосом громко сказал Злобин.

Ланговой только теперь рассмотрел в чуть поредевшей темноте гробницы, что комиссар лежал у прорезанной в двери амбразуры.

Взглянув в окно, Ланговой не сразу понял, что в темени ночи подготовляли басмачи. Сейчас понял…

За ночь басмачи подняли на площадку большое количество горючего материала. Тут было все: и доски из разрушенных жилищ селения, и хворост, и солома.

«Так вот что они поднимали на веревках из ущелья, этот треск мы и слышали ночью».

Сено и хворост, связанные в огромные бунты, басмачи катили впереди себя, медленно приближаясь к гробнице. Пули из красноармейских пулеметов насквозь пронизывали бунты, а заодно и басмачей, но курбаши Курширмат, видимо, решил не считаться с потерями.

— У-у-р! У-у-р! — донесся дикий рев басмачей.

«В самом деле сжечь хотят, — пронеслось в голове Лангового. — Неужели Джуре не удалось проскочить? Неужели Лобов опоздает?»

Наконец посветлело и в мазаре. И тогда Ланговой увидел, какой страшный урон понес отряд.

В течение всего утреннего боя Ланговой не слышал за своей спиной ни одного крика раненого. Он радовался, что, несмотря на сотни пуль, решетивших двери и влетавших в окна, потери отряда незначительны.

Но сейчас он узнал страшную правду: осталось менее половины отряда. В ночной темноте без крика умирали красноармейцы. Без стона падали раненые, молча сами перевязывали раны; цепляясь за стены, снова поднимались, чтобы занять свое место у окна или амбразуры.

Около стены, в двух шагах от себя, командир увидел Авдеенко. Он лежал в свежезаштопанной гимнастерке, из-под ворота которой виднелись синие полосы тельняшки. На груди, чуть повыше сердца, алело небольшое пятно крови.

Получив сразу две пули в голову, без крика свалился Палван. Раненый в момент вылазки, он в разгар боя подковылял к окну, прислонился плечом к косяку и стрелял. Сейчас он лежал, прикрыв оружие своим телом и отвернув лицо к стенке, словно стыдясь, что в такую трудную для отряда минуту его нет в строю.

Трудно умирал Кучерявый. Он лежал на груди, опустив голову на согнутые руки. Борясь со смертью, хрипло дыша, он время от времени тяжело поднимал голову, помутившимся взглядом окидывал место боя и, убедившись, что отряд борется, успокоенный, затихал на несколько минут.

В строю осталось всего шесть человек. Ланговой чувствовал, как им овладевает желание немедленно кинуться в рукопашную схватку с врагом. Бить в упор по орущим, перекошенным от ярости мордам басмачей, мстить без пощады, мстить за всех — за Козлова, за Кучерявого, за Палвана — за всех. Стиснув зубы так, что они заскрипели, командир отвернулся к амбразуре.

А за стенами, все ближе и яростнее, раздавались вопли басмачей, и вот первый бунт сена вплотную прижался к амбразуре правого крыла гробницы.

Пулемет замолк. Пулеметчик вопросительно взглянул на Лангового. Тот невесело улыбнулся.

— Снимай пулемет, Горлов, — приказал он. — Переходи в то помещение. Здесь сейчас жарко будет.

Замолк и второй пулемет. Только Злобин, плотно припав плечом к прикладу ручного пулемета, бил короткими, но частыми очередями.

— Переходим, Ваня, в то отделение, — тронул за плечо комиссара Ланговой. — Одолевают, сволочи.

Подняв кверху окровавленное, покрытое копотью лицо, Злобин сердито посмотрел на Лангового и, вдруг улыбнувшись, прокричал:

— Не одолеют! Не бойся! Лобов вот-вот подойдет!

— Двигаем, — поторопил друга Ланговой.

Злобин приподнялся на локте, потянул на себя пулемет, но, неожиданно вздрогнув всем телом, опустил голову на раскаленную сталь оружия.

— Ваня, ты что? — кинулся к комиссару Ланговой.

Но комиссар не ответил.

Перевернув Злобина на спину, Ланговой расстегнул его гимнастерку и, увидев рану, беспомощно, по-детски, прошептал:

— Ваня, друг! Как же ты!

Пуля, пробив левую ключицу, ушла в грудь комиссара.

В комнате с надгробием было почти безопасно. Пули, решетившие дверь, не залетали сюда. Пятеро измученных боем людей в молчании обнажили головы.

Басмачи прекратили обстрел. Вся выходящая на площадку стена была обложена горючим материалом.

* * *

Старая гробница походила на огромный костер. Дьявольская затея басмачей удалась. Кирпичным стенам гробницы огонь был не страшен, но пламя врывалось внутрь. Утренний ветерок, тянувший из ущелья в долину, раздувал огромный костер. Языки пламени, врываясь в окно гробницы, лизали чисто побеленные стены. Пылала дверь. Дым тяжелой пеленой тянулся от двери, клубился над куполом гробницы и стекал через окна вниз, в ущелье. Вместе с дымом в гробницу врывался нестерпимый жар. Только лежа на полу еще можно было дышать.

По гробнице не стреляли. Видимо, уверенные в победе басмачи решили не тратить зря патронов.

Горячий воздух обжигал легкие. Ланговой чувствовал: еще минута, и ничто не спасет их от гибели. Решение нужно было принимать немедленно.

С жалобным треском развалилась дверь, и в первое помещение гробницы упали горящие головни и пучки пылающего сена. А за дверью стояла огненная стена. Эту стену необходимо было пробить, и Ланговой решился:

— Две гранаты мне! — крикнул он Саттарову. — Приготовиться к атаке!

Прячась от языков пламени за внутренней стеной, он швырнул в пламя две гранаты. Взрывом раскидало горящее сено, и в сплошной стене огня образовался узкий, перехватываемый языками пламени проход. Ланговой, еще не веря в удачу, повернулся к сгрудившимся за его спиной бойцам и прохрипел, задыхаясь от дыма и жара:

— За мной! В атаку! За Ленина! За революцию!

Обожженные, с опаленными волосами, в тлеющей одежде, вырвались из пламени пятеро непобежденных.

Но вместо пуль басмачей их встретил прохладный утренний ветерок. Над горами вставало солнце. Около гробницы не было ни души. Трупы басмачей устилали землю. А в центре площадки кружился пестрый клубок людей, одетых в яркие ферганские халаты.

Несколько мгновений Ланговой вглядывался, пытаясь разобраться, в чем дело. И вдруг, увидев среди дерущихся Джуру, понял: это пришла помощь. Не из города, не отряд Лобова: крестьяне из маленького селения в котловине.

Перевес был на стороне крестьян. Басмачей оставалось не более полусотни. Дорого обошлись Курширмату эти дни.

Ланговой крикнул:

— Вперед! Добивай басмачей!

Крестьяне были вооружены чем попало: кетменями, топорами и просто дубинками. Но басмачи не могли использовать преимущество в вооружении. Разобщенные на отдельные кучки, окруженные разъяренными жителями кишлака, они не имели возможности стрелять. Английские десятизарядки из огнестрельного оружия превратились в обычные дубины, и басмачи орудовали ими куда менее искусно, чем крестьяне своими кетменями и дубинками.

Только около жилища хранителя гробницы раздавались редкие выстрелы. В нем успел укрыться курбаши со своими приближенными. Крестьяне обкладывали жилище святоши остатками сена и сухим хворостом.

Помощь вооруженных маузерами красноармейцев решила исход схватки, рядовые басмачи побросали оружие.

Увлеченный схваткой с врагом, Джура в первые мгновения не замечал вырвавшихся из огня друзей. Но когда в крики, стоны и ругань рукопашной схватки ворвались гулкие выстрелы маузеров, Джура удивленно огляделся вокруг и, увидев Лангового, подбежал к нему.

— Товарищ командир… живы! — по-узбекски, радостно закричал он и, забыв о субординации, обнял Лангового.

— Жив, Джура, жив, — радостно отвечал Ланговой… — А где Лобов? Добрался ты до него?

— Два раза ходил, ничего не вышло, — виновато ответил Джура, переходя на русский язык. — Басмачи кругом, никого не пропускают. Ашурбай тоже ходил. Совсем дороги нет. Басмачи не пускают. Тогда маленький Ашурбай пошел, сын большого Ашурбая. Его, наверно, пропустили. Он все тропинки лучше отца знает. Он совсем без тропинок, прямо через горы пройдет. Он пастух. Маленький Ашурбай дойдет до Ферганы. Я ему все рассказал. Он обязательно найдет командира Лобова. — И, помолчав, добавил: — Может быть, я неправильно сделал?

— А крестьян кто поднял? — спросил Ланговой.

— Большой Ашурбай поднял. Я ему помогал. Они вначале боялись. Потом увидели: басмачей много убито, живых меньше осталось — смелей стали. Видим, совсем плохо вам стало. Дехкане поднялись. Басмачи думали, мы им помогать пришли. Мы совсем неожиданно на басмачей кинулись. Правильно мы сделали?

— Правильно, Джура, все правильно, дорогой! Герой ты… А это зачем подожгли? — вскричал он, увидев пылающее жилище хранителя гробницы.

— Там курбаши спрятался! — доложил Джура. — Он сразу же убежал, как только мы на басмачей кинулись.

Тем временем уцелевшие басмачи были связаны и согнаны на край площадки. Их окружили крестьяне.

Ланговой, приказав Горлову с двумя красноармейцами охранять пленных, подошел к пожарищу. Сено, сложенное вдоль стены постройки, уже догорало. Зато веселым огнем полыхали оконные переплеты, косяки и сухая камышовая крыша. Около крепко запертой изнутри двери стояли крестьяне, вооружившиеся винтовками басмачей.

— Спасибо, товарищи! — по-узбекски обратился к ним Ланговой. — Без вашей помощи нам бы не сдобровать.

Обрадованные тем, что красный командир заговорил с ними на их родном языке, крестьяне наперебой стали приглашать Лангового отдохнуть в их селении, дождаться подхода нового отряда.

— Скоро придет очень много красных воинов, — убежденно сказал Ланговому пожилой худощавый узбек в старом, сильно заплатанном халате. Крестьянин показался Ланговому знакомым. «Где же я его встречал?» — подумал командир, и вдруг в его памяти возникла картина: две головы в чалмах, выглядывающие из-за дувала. «Да ведь это тот самый, который помог Джуре! Значит, это и есть большой Ашурбай», — вспомнил Ланговой и, благодарно улыбнувшись, пожал руку растерявшемуся крестьянину: — Спасибо за помощь, друг. Большое спасибо.

Пылавшая крыша грозила каждую минуту обрушиться. Пора было подумать о скрывшихся внутри бандитах.

Ланговой рукояткой маузера постучал в дверь дома.

— Эй! — крикнул он. — Предлагаю вам сложить оружие и сдаться. На раздумье три минуты, — и, взглянув на пылающую кровлю, добавил: — Хотя крыша, пожалуй, и трех минут не выдержит. Торопитесь.

Ответ раздался совсем рядом. Видимо, огонь выгнал главарей шайки из комнат, и они сейчас столпились около самой двери, ведущей из прихожей наружу.

— Мы согласны сдаться, но требуем… — заговорил из-за двери чей-то хриплый голос.

— Ничего требовать я вам не позволяю. Складывайте оружие и выходите поодиночке с поднятыми кверху руками. У вас осталось две минуты.

Из-за двери донеслись приглушенные голоса… Там, очевидно, спорили. Затем вдруг кто-то раздраженно крикнул: «Ну, и уходите к черту, трусливые шакалы…» И сразу же глухо стукнул пистолетный выстрел.

С полминуты там царило молчание. Затем послышалось:

— Мы сдаемся, командир! Пусть эти псы из ущелья отойдут от дверей. Мы сдаемся Красной Армии. Крестьяне не имеют права стрелять в нас. Мы пленные.

Из открывшихся дверей вначале повалили клубы дыма, затем один за другим вышли пять человек. Впереди шел хранитель гробницы Исмаил Сеидхан, за ним невысокий толстый человек в дорогом парчовом халате. Лицо его было красным. Маленькие, слезящиеся, почти лишенные век глаза смотрели зло, как у затравленного хорька. Последними вышли ученик Исмаила Сеидхана и двое молодых басмачей, — видимо, личная охрана курбаши.

— А где Курширмат? — спросил Ланговой.

— Еще утром господин главнокомандующий отбыл отсюда, поручив завершить дело с осквернителями мазара своему помощнику, — склоняясь в глубоком поклоне, указал на краснолицего басмача ученик Исмаила Сеидхана.

— Струсил пес. Убежал, — сердито проговорил Джура.

С ненавистью смотрели дехкане на главарей воинства ислама. Только авторитет Красной Армии удерживал дехкан от немедленной расправы с пойманными грабителями. Взглянув на своих еще вчера покорных прихожан, хранитель гробницы, как в ознобе, передернул плечами и торопливо зашагал к охраняемой Горловым группе басмачей.

— Стой! — приказал Ланговой. — Саттаров и Салихов! Снимите с них чалмы и свяжите им руки. Да покрепче!

Под одобрительные возгласы крестьян Тимур и Джура стали стягивать покорно протянутые им руки врагов.

— Видать, Иранбек тоже смылся с Курширматом? — язвительно усмехнулся Ланговой.

Краснорожий, не разжимая губ, мотнул головой в сторону догоравшей постройки. Встретив недоумевающий взгляд командира, ученик хранителя гробницы торопливо пролепетал, угодливо кланяясь:

— Уважаемый помощник достойного курбаши не захотел сдаваться и застрелился. Клянусь святой могилой великого Али, он застрелился сам.

А святая могила, грязная и закопченная, со стенами, израненными пулями, мрачно чернела на фоне безоблачного синего неба.

Снизу из ущелья донесся цокот сотен копыт и громкие голоса командиров. Подходил отряд Лобова.

Последний прыжок

1. Первые шорохи

Тихие летние сумерки спускались на Ташкент. В новой части города было шумно. Ярко освещены витрины еще немногочисленных государственных магазинов, широко открыты двери десятков частных лавок и лавчонок. На улицах полно молодежи; одни со связками книг и тетрадей в руках торопятся в вечерние школы, другие, принаряженные, спешат в кино или театр. Стучат колеса пролеток, чуть слышно шуршат шины экипажей; торопливо бегут по направлению к вокзалу переполненные трамваи: едет ночная смена, в основном — рабочие железнодорожных мастерских.

Зато в старогородской части Ташкента стояла тишина. По узеньким, мощенным крупным булыжником улицам, мимо высоких глинобитных стен-дувалов и наглухо запертых калиток неторопливо плыли к мечети правоверные. В большинстве случаев это состоятельные люди. Распустив по шелку халатов то седые, то ярко-рыжие от хны бороды, они важно и покровительственно взирали на окружающих из-под белоснежных, искусно завязанных чалм. Но изредка попадались и другие люди — молчаливые, изможденные тяжелым трудом, одни — в дешевых бумажных халатах, на других — подвернутые до колен штаны.

Эти люди не плыли важно по самой середине улицы, а незаметно, словно стыдясь своей бедности, пробирались около самых дувалов.

Из узкого переулка медленной походкой усталого человека вышел на главную улицу высокий, худощавый узбек лет сорока пяти. Темная ситцевая рубашка, заправленная в брюки, порядком засаленный пиджак, кепка и старые сандалии на босу ногу составляли его костюм. Он в нерешительности остановился на углу, словно не зная, как быть: повернуть ли налево к мечети или идти направо — домой.

— Почтенный Саттар Темирчи, кажется, забыл дорогу в дом молитвы? — с елейным ехидством проговорил важно шагающий по середине улицы тучный старик в шелковом халате и зеленой чалме. Зеленая чалма напоминала всем, что ее хозяин принадлежит к высокочтимым потомкам самого пророка Магомета. На лице старика расплылась благожелательная улыбка, но в глазах горела откровенная злоба.

— Молитва, идущая от сердца, всегда угодна богу, где бы ни молился правоверный — дома или в мечети, — независимым тоном ответил Саттар Темирчи, но в его голосе все-таки послышалось смущение. Потомок пророка, не удостоив Саттара ответом, проплыл дальше.

— Салям аликум, Саттар-ака, — почтительно поздоровался с Саттаром невысокий, дочерна загорелый человек в ситцевом халате.

— Здравствуй, Гулям, — приветливо улыбнулся Саттар. — В мечеть?

— Да, хозяин приказал обязательно сходить.

— На молитву гонят чуть не палкой… — неодобрительно усмехнулся Саттар. — А сам-то хозяин где?

— Уже с час как ушел в мечеть. Только кончили укладываться, он ушел.

— Укладываться?! Куда это собрался уезжать твой хозяин? — спросил Саттар, направляясь вместе с Гулямом к мечети.

— Ох! Ты ведь не знаешь, — оглянувшись по сторонам и понизив голос, ответил Гулям. — Всех жен с детьми хозяин отправил в Той-Табе, к брату, а сам завтра уезжает в Наманган!

— Припекло, значит, — удовлетворенно кивнул головой Саттар. — И сад, и дом — все бросает, живоглот проклятый, лишь бы шкуру спасти.

— Зачем бросает? — удивился Гулям. — Где ты видел, чтобы богатый человек отказался от своего имущества? Дом хозяин отдал своему старшему сыну Самигу. Самиг теперь большим человеком стал. Должность высокую получил.

Саттар нахмурился, но ничего не ответил. Так в молчании они дошли до конца квартала и повернули к мечети.

Это была одна из небольших старогородских мечетей Ташкента. Прямо с улицы несколько широких каменных ступеней вели к невысокому портику, поддерживаемому четырьмя приземистыми кирпичными столбами. В глубине портика темнела резная, старинной работы, деревянная дверь в мечеть. Под потолком висел большой старинный фонарь. Обычно закоптелый и пыльный, сейчас он был чисто протерт, и в нем горела не простая коптилка, а хорошая лампа со стеклом. При свете фонаря человек двадцать собравшихся на молитву правоверных столпились около одного из столбов портика. Болезненного вида юноша в пестром ферганском халате и большой чалме негромко, но проникновенно читал наклеенное на столб воззвание. Глаза его возбужденно блестели. «…Эти кяфиры и ренегаты-коммунисты не верят в бога, пророка и день страшного суда. Верующих они лишают всего и обрекают их имущество и жизнь на гибель…» — громко звучал в тишине высокий голос.

— Истинно так. Святые слова, — утробно вздохнул пожилой безбородый узбек с тупым, заплывшим жиром лицом и вытер струящийся из-под чалмы пот. Но его никто не поддержал. Многие, нахмурившись, отошли в сторону, остальные, испуганно переглядываясь, топтались на месте.

«…Теперь наша Родина превратилась в арену борьбы. Священная война стала обязательной и насущной потребностью сегодняшнего дня…» — продолжал читать воззвание молодой узбек.

Саттар и Гулям остановились за спинами столпившихся около столба людей и внимательно прислушались.

«Мусульмане! Смело начните священную войну… — донесся до них голос чтеца. — Сам бог вам помощник и покровитель. Вам будут помогать четыреста миллионов мусульман, обитающих на земном шаре, и все религиозные нации. Бог даст…»

— Что?! — загремел под сводами портика возмущенный голос Саттара. — Какая собака снова завыла о священной войне?!

В мгновение люди разбежались в стороны, и у столба остались только юноша в чалме и заплывший жиром безбородый. Человек пять-шесть из тех, кто был недоволен воззванием, подошли и встали за спиной Саттара. Это были бедно одетые люди.

— Откуда взялась эта пакость? — взглянув на воззвание, спросил молодого фанатика Саттар.

— Этого никто не может знать, а тем более ты!.. — вызывающе ответил тот. — Слова божественной правды…

— Знаем мы эту божественность, — сердито ответил ему Саттар и сорвал со столба воззвание. — Впутываете бога в свои грязные делишки.

— Что ты делаешь!.. — закричал толстяк, наливаясь яростью. — Разве ты не мусульманин, не правоверный!..

— Я-то правоверный, а вот ты… — спокойно начал Саттар и вдруг, придя в ярость, поднес к самому носу опешившего жирного чалмоносца тяжелый и костистый, со следами плохо отмытого мазута, кулак. — Только осмельтесь лапу поднять, шакалы! В порошок сотрем. Даже могил ваших никто не найдет. Так и знайте!..

Круто повернувшись, он почти бегом спустился со ступенек мечети и ушел в глубину улицы.

Толстяк с ненавистью посмотрел ему вслед, но, встретившись взглядом со стоявшим около столба Гулямом, спохватился и вместе с юношей торопливо юркнул в мечеть.

* * *

Обширный, просто обставленный кабинет тонул в полутьме. Настольная лампа под зеленым абажуром освещала только середину стола. Вся боковая стена кабинета была занята картой советского Востока. У противоположной стены стоял вместительный сейф. На стене портреты — Ленина и Дзержинского. За большим письменным столом, погруженный в чтение бумаг, сидел человек лет тридцати. Окна раскрыты настежь, но в кабинете жарко. Не отрывая глаз от бумаг, человек за столом расстегнул ворот гимнастерки. Звонок телефона оторвал его от работы.

— Я, Лобов, — проговорил он густым, звучным голосом. Выслушав, улыбнулся. — Саттар Темирчи?.. Конечно, пропустите.

Положив трубку, Лобов взглянул на часы, удивленно вздернул брови и, встав из-за стола, сделал несколько шагов навстречу посетителю.

— Здравствуй, Саттарджан, — приветливо проговорил Лобов, пожимая руку вошедшему. — Откуда так поздно?

— Из мечети, — здороваясь с Лобовым, коротко ответил Саттар. — Помолиться хотел.

— Понимаю, — добродушно улыбнулся Лобов, усаживая Саттара. — Мой старый друг, гроза кишлачных богатеев, а ныне прославленный бригадир слесарей Саттар Темирчи все еще любит по секрету переговорить с аллахом о своих земных делах. Ну и как, помогает?

— Где там, Александр Данилович, — невольно заражаясь настроением Лобова, шутливо ответил Саттар. — Все время прошу его, чтобы дал выиграть по займу тысяч десять на свадьбу Тимуру, — не дает.

— Ну, нет, — расхохотался Лобов. — На чекистскую свадьбу аллах денег не подкинет. Значит, сегодня он тебе окончательно отказал. Но тут уж я тебе помочь не смогу. Аллах — это не по нашему ведомству.

— Нет, сегодня я даже не зашел в мечеть, — уже серьезно ответил Саттар. — Сегодня совсем другое дело получилось. Плохое дело. Вот смотри.

Саттар подал Лобову воззвание. Лобов, бросив взгляд на воззвание, тоже сделался серьезным. Наступила короткая пауза.

— Понимаешь? — нетерпеливо спросил Саттар.

— Понимаю, — после паузы проговорил Лобов и, подойдя к сейфу, достал из него несколько пакетов. — Вот смотри.

Взяв первый пакет, он вытащил из него пачку точно таких же воззваний.

— Это из Намангана, а это из Коканда, — достал он воззвание из второго пакета. — Это из Самарканда… Из Андижана… Из Маргелана… Из Аулиэ-Ата… Из Чимкента… Из Ферганы.

— Ой, бой! — изумился Саттар. — Кругом напакостили! Кто же это?! Или, может, нельзя говорить?

— Тебе — можно. Вообще-то всю эту кашу заваривают националисты. А конкретно, думаю, старается один из наших старых знакомых.

— Кто такой? — нетерпеливо спросил Саттар. — Я его знаю?

— Конечно, знаешь. Бывший министр кокандского горе-правительства муддарис Насырхан-Тюря.

— Муддарис Насырхан? — недоверчиво прищурился Саттар. — Но ведь он в Самаре. Его еще в двадцать пятом году сослали.

— Недавно отбыл ссылку и вернулся, — пряча пакеты с воззваниями, сообщил Лобов. — Жил в Кассан-Сае. С месяц тому назад смылся в горы. Созвал совещание басмаческих курбашей. Тех, которые уцелели и в горах скрывались. К нему приехали: Истамбек, Мадумар, Дадабай… Ну, и еще кое-кто.

— Зачем разрешил совещание шакалов? — возмутился Саттар. — Надо было ловить. Кто не хочет сдаваться — рубить, кто сдастся… пусть суд решает, куда его девать.

— Насырхан собрал эту свору в самой трущобе, в Сумсаре. Как говорится, у чертей на куличках. Мы сами только на второй день узнали.

— А почему Насырхан-Тюря сейчас свободно ходит?

— В том-то и дело, что не ходит. Насырхан-Тюря после совещания в Сумсаре вообще исчез. Где он находится сейчас — неизвестно, — хмурясь, сообщил Лобов, и после паузы, пристально глядя на собеседника, добавил: — Слушай, Саттар, а ведь он может вынырнуть и у вас, в Старом городе.

— Пусть попробует, — угрожающе сжал кулак Саттар. — Однако думаю, в Старый город он не приедет. Богатеи отсюда сами к нему побегут. Мансурбая знаешь? Ну, того, который сына в Турцию учиться посылал? Мансурбай завтра уезжает в Наманган. А ведь Мансурбай — мюрид Насырхана.

— В Наманган… — задумчиво повторил Лобов. — Что ж, возможно, Насырхан кружит где-то около Намангана. Но Наманган у нас прикрыт крепко, туда он не сунется.

— И с чего опять этот старый шайтан начал воду мутить? — сердито заговорил Саттар. — Что ему неймется? Ведь пробовал — и уже получил, что положено. — Саттар помолчал и, словно поправляя себя, продолжал: — Нет, мало он тогда получил. Надо было не высылать, а расстрелять Насырхана.

— Нельзя было тогда расстреливать Насырхана, — поправил Саттара Александр Данилович.

— Почему?! Ведь он враг, ярый враг.

— Это мы с тобой знаем, а многие узбеки считают его святым человеком, борцом за веру. Ты знаешь, сколько мюридов у Насырхана?

— Много, — согласился Саттар и, помолчав, добавил: — Очень много.

Вот то-то и оно. Их у него более десяти тысяч. Богатеев сотни полторы, не больше, а остальные простые дехкане, беднота, обманутые люди, наивно верящие, что Насырхан действительно потомок Магомета — святой человек.

— А сколько таких насырханов у нас в Туркестане, — горько усмехнулся Саттар.

— Немало, — согласился Лобов. — Но сейчас, дружище, дело поворачивается для них круто. Круче, чем в первые годы революции. Тогда мы у них власть отобрали, а сейчас становой хребет ломать им будем. Всю землю и накопленные богатства, основу их жизни, народ заберет. Коллективизация — петля для таких, как Насырхан.

— Для Насырхана петля. Но сам-то он в эту петлю не полезет. Он драться будет.

— А для чего мы с тобой? Ты, я, твой Тимур. Разве мы им позволим грязнить нашу жизнь? Если Насырхан и ему подобные поднимут лапу на Советскую власть, мы нанесем такой удар, что от них и следа не останется.

Несколько мгновений собеседники молчали.

— Александр Данилович, — прерывая молчание, проговорил Саттар. — Может, ты меня пошлешь в горы? Я найду след Насырхана и его верных псов Атантая и Истамбека. Найду и скажу тебе, где они, что думают, что замышляют.

— Нет, дорогой Саттарджан, — ласково взглянув на собеседника, отказал Лобов. — В горы тебя я не пошлю. Незачем. Сейчас не девятнадцатый год. В горы полетят молодые орлы, которых мы с тобой вырастили.

— А я что, старик? — с обидой в голосе спросил Саттар.

— Ну какой ты старик, — улыбаясь, успокоил его Лобов. — Просто ты нужен в другом месте. Ведь ты мастер. Таких, как ты, в нашей республике мало. Учи узбекскую молодежь своему искусству превращать холодный металл в нужные для народа вещи. Выращивай первое поколение узбекского рабочего класса!

— А если Насырхан соберется с силой… — начал Саттар.

— Да, я уверен, что он скоро покажет когти. К сожалению, неизвестно, где и когда. Но сил больших у него не будет… — перебил Лобов. Негде ему этих сил набраться. Да и скажу тебе по секрету… Нам было бы легче, если бы все сторонники Насырхана сбились в одну свору. Собери он сейчас хоть десять тысяч конников, мы его в первом же бою расколошматили бы в хвост и в гриву. Никуда бы он от нас не спрятался. А вот сейчас, когда у него и сотни басмачей не наберется, нам трудно его разыскать. Ведь сейчас его шакалью стаю каждый распадок, каждая долинка в горах укроет. Сейчас Насырхан — змея не из крупных. Но яду много накопил, исподтишка жалить сможет крепко. Кишлаки грабить, колхозы разгонять, в общем, геройствовать там, где нет ни одного вооруженного человека. Так-то оно, брат Саттарджан. Сейчас обстановка много сложнее, чем в девятнадцатом году. Не скомандуешь: «Руби!» — и не бросишь полусотню конников в сабельную атаку на пятьсот басмачей.

— Да-a, не девятнадцатый! — с сожалением согласился Саттар. — Значит, не пошлешь меня?

— Не пошлю.

— Жаль. Тогда скажи, пожалуйста, почему мой Тимур вторую неделю дома не ночует? Никак его женить не могу. Невеста хорошая, скучает очень.

— Ничего, пусть поскучает невеста. Крепче любить будет, — улыбнулся Лобов. — Твой Тимур сейчас очень занят. Он идет по следу бешеного шакала. Делает то же, что делали мы. Только мы — в девятнадцатом, а он — в двадцать девятом.

2. Дорогу осилит идущий

Над благословенной Ферганской долиной вставало раннее утро знойного летнего дня. Луч солнца только позолотил вершины снеговых гор и еще не успел заглянуть в наполненные темнотой и прохладой ущелья. Не проснувшиеся поля были затянуты густой пеленой тумана. Даже сады, прославленные по всему Востоку сады Ферганской долины в этот ранний час были безмолвны, были до краев налиты тишиной.

На отдаленной окраине одного из древнейших городов Ферганской долины раскинулся большой тенистый, обнесенный высоким дувалом, сад. Несмотря на ранний час, в самой глубине сада, укрытые от посторонних глаз густыми зарослями, беседовали три человека. Двое были русские, одетые в военную форму, хорошо вооруженные. На петлицах у обоих были прямоугольники — шпалы. У старшего по три красных, у того, что помоложе, по одной зеленой. Третьим собеседником был молодой узбек, на вид чуть старше двадцати лет. На нем поверх белой с открытым воротом рубашки был надет цветной ферганский халат, перехваченный в талии вышитым платком. На голове щегольская, хотя и не совсем новая, тюбетейка. В стороне от собеседников, под деревом, пощипывал сочную траву крупный, хорошо откормленный ишак. Тщательность седловки и туго набитые седельные сумки-хурджумы свидетельствовали о том, что хозяин ишака собрался в длинную и трудную дорогу.

— Будь осторожен, Тимур, — проговорил, обращаясь к молодому узбеку, старший по званию военный. — В самое логово забираешься. Малейший промах…

— Ничего, Борис Михайлович, — улыбнулся Тимур, — промаха не будет. Я знаю, каким я должен быть, чтобы мне поверили. Вот смотрите. — Юноша отступил на шаг и, опустив глаза, замолк. Вдруг лицо его исказилось гневной гримасой. Веселые черные глаза, только что дружески смотревшие на собеседников, сузились и стали злыми. Из поджатых, судорожно искривленных губ вырвалось яростное: — Собаки!.. Они отняли у меня все!.. Отца… Землю… Дом!.. Сделали меня безродным, нищим. Я не успокоюсь, пока в родном Туркестане останется хоть один коммунист!.. Я хочу мстить! Я их буду резать как собак!..

Молчавший до сих пор второй военный даже отшатнулся от неожиданности, а Борис Михайлович, одобрительно улыбнувшись, потрепал юношу по плечу.

— Хорошо. Просто здорово, Тимур! Ты сумел перенять повадку того звереныша. Но все же не перебарщивай.

— Все будет так, как надо, товарищ Бельский, — снова стал веселым Тимур. — Мы поможем аллаху восстановить справедливость на земле, как любит говорить мой дорогой отец.

— Не смейся над стариком, Тимур, — улыбнулся Бельский. — Саттарджан хоть и верит в аллаха, но только самую чуточку. На всякий случай.

— Разве можно смеяться над отцом, — смутился Тимур, — особенно над таким, как мой. Увидите его, Борис Михайлович, скажите, что я уехал с друзьями на охоту в горы. Вернусь, привезу ему целого горного козла. Пусть не беспокоится обо мне.

— А больше никому ничего не передавать? — лукаво прищурился Бельский. — Чтобы тоже не беспокоилась.

Тимур вспыхнул как зарево, но ответить не успел. Молчащий до сих пор второй командир вступил в разговор:

— А все же лучше бы тебе ехать не одному, — с сомнением в голосе проговорил он. — Взял бы у меня десятка полтора конников…

— И вернулся бы, так и не выполнив задания, — продолжил за него фразу Бельский. — Нет уж, товарищ Ланговой, пусть твои конники делают то, что и должны делать бойцы Красной Армии, а мы, чекисты, будем действовать по-своему. И твоим конникам дел хватит, когда Тимур свое задание выполнит.

— Ладно уж, действуйте, — махнул рукой Ланговой. — Только помни, Тимур, все основные дороги контролируются моими конниками. Случится нужда, опирайся на них. Командиры все предупреждены. Пароль знают.

— Есть, товарищ командир, — щелкнул задниками мягких сапожек Тимур. — Ну, солнце скоро встанет, мне пора ехать.

Бельский и Ланговой по очереди обняли Тимура. Отвязав ишака, юноша потянул его за собой и скрылся за воротами сада. Командиры молча проводили его глазами.

— Ну, люди посланы по всем маршрутам, — после очень большой паузы проговорил Бельский. — Насырхану не проскочить сквозь такую частую сеть.

— Тимур идет по самому трудному, — снова с ноткой сомнения в голосе сказал Ланговой. — Все-таки я бы…

— Так нужно, друг, — перебил его Бельский. — Как говорят в народе: «Дорогу осилит идущий». Тимур ее осилит. Правда, этот труд не каждому по плечу, но Тимур… Из таких и вырастают настоящие чекисты.

— Коммунисты, ты хочешь сказать.

— А это одно и то же, — рассмеялся Бельский. Только настоящий коммунист может быть чекистом.

С минуту командиры молчали, внимательно прислушиваясь. Но из-за ворот и серой земляной стены не донеслось ни звука. Мягкая дорожная пыль приглушила легкий топот ослиных копыт.

3. Насырхан кружит под Наманганом

Бушуя между скал, яростно прыгая с камня на камень, вся в белой пене, вырывается из гор студеная от ледниковой воды речка Кассан-Сая.

Надежно укрытая правым крутым берегом реки, по мелким камням, нанесенным в половодье, вдоль Кассан-Сая двигалась вереница хорошо вооруженных всадников. Их было много — человек полтораста. По берегу реки, над обрывом, на небольшом расстоянии друг от друга шли цепочкой несколько человек, одетых так же, как и всадники, в темные халаты, но без оружия. Это были дозорные. Много раз битые Красной Армией, басмачи усвоили кое-какие военные навыки. Отряд медленно приближался к броду через реку. Здесь крутой обрыв берега был срыт, размят колесами арб, копытами коней и превратился в пологий спуск.

Не доходя сажен двадцать до спуска, вереница всадников остановилась, все еще укрытая обрывом. На берег, низко наклонясь к передней луке седел, выехали двое и осадили коней в зарослях ветловника. Один из всадников, сухощавый и жилистый мужчина лет сорока пяти, был одет в темный, поношенный халат, перетянутый в талии широким ремнем. Вооруженный богато отделанной шашкой и маузером в коробке, он сидел в седле с непринужденной грацией прирожденного конника. На втором, плотном, немного сутулом всаднике, несмотря на жару, топорщился атласный, стеганый на вате халат. Пышная зеленая чалма говорила о том, что ее владелец «сеид» — прямой потомок посланца аллаха, пророка Магомета. Лицо «сеида» рассмотреть было невозможно, его плотно закрывал кусок белой кисеи. Но торчащие над повязкой нависшие седые брови и склеротические руки, крепко сжимавшие повод, выдавали его возраст.

— Кассан-Сай, — проговорил первый всадник, осадив коня. — Проскочили.

— Аллаху угодно дело, начатое нами. По его соизволению ангелы своими одеждами прикрыли нас от взоров нечестивцев и гяуров, — глухо, из-под повязки, прозвучал голос второго. — Кассан-Сай должен стать нашей опорой, — продолжал он. — Здесь мы развернем зеленое знамя священной войны. Сюда к нам стекутся тысячи воинов, поднявшихся на борьбу с неверными. Веди войско на Кассан-Сай, мой славный Мадумар.

— Атантай!.. — крикнул Мадумар, повернувшись в сторону обрыва.

На берег выехал широкоплечий рябой детина, вооруженный старинным, необычной длины клинком и винтовкой.

— Бери, Атантай, двадцать джигитов, скачи через базар и встань на наманганской дороге. Всех, кто будет сопротивляться, руби, — приказал Мадумар.

Атантай молча склонился к передней луке, приложив правую руку к груди, и отъехал к обрыву.

— Не мало ему двадцати джигитов? — с сомнением в голосе спросил всадник в зеленой чалме, глядя на рысящих мимо него всадников.

— Хватит, — ответил Мадумар. — В Кассан-Сае нас не ждут. Да и Атантай только всполошит всех, на себя оттянет, а тут и мы с тыла ударим.

* * *

В Кассан-Сае, одном из самых крупных кишлаков округа, действительно не ждали налета басмачей. Пожалуй, только самый бдительный наблюдатель мог бы заподозрить неладное в том, что около трех десятков байбачей прискакали верхами на площадь Кассан-Сая. Они, торопливо спешившись, словно по предварительному сговору привязали лошадей в одном и том же месте. Байбачи — дети богатейших кулаков Кассан-Сая, к тому времени в большинстве уже раскулаченных, были здоровенными парнями лет двадцати — двадцати пяти. Они смешались с народом, толпившимся на площади, но держались кучно, переглядываясь друг с другом.

А на площади шумел большой пятничный базар. Двери пяти кооперативных магазинов, окружавших площадь, были широко распахнуты. Расторговавшиеся дехкане спешили запастись всем, что нужно по хозяйству. Они с большой охотой покупали ситцы и гвозди, веревки и мешковину, лемехи и яркий местный шелк и сразу тут же, у дверей магазина, навьючивали покупки на спины ишаков или грузили на арбы, чтобы отвезти домой в самые отдаленные горные кишлаки района. Но еще далеко не все дехкане распродали привезенные продукты. Базар был в самом разгаре. Расстелив прямо на землю циновки или обрывки мешковины, дехкане выложили для продажи все, что созрело на их полях и в садах. Белели, желтели и зеленели целые горы дынь и арбузов. Матовые, словно покрытые изморозью, огромные грозди винограда лежали на рваной мешковине чуть ли не под ногами суетливой шумной толпы продавцов и покупателей. Сочные душистые персики и тугие сливы скромно ютились в разнокалиберных корзинах и ящиках у подножия арбузных и дынных гор.

В стороне на невысоких прилавках под камышовыми навесами багровели куски свежего бараньего мяса. Пока бойкий продавец в измазанном кровью переднике продавал очередную порцию мяса, тут же, около столика, привязанный обрывком веревки, покорно ждал своей очереди тучный меланхоличный баран. Совсем рядом с мясниками, прямо под открытым небом, развернули свои немудреные кухни шашлычники. Синеватый, возбуждающий аппетит дымок от жаровен разносился по базару.

Веселый шум многотысячной толпы, собравшейся на базарной площади, был слышен по всему Кассан-Саю. Только вблизи в этом шуме можно было различить, как азартно торгуются покупатели, кричат шашлычники, зазывая отведать зажаренного на углях бараньего мяса, кудахчут перепуганные куры, принесенные из кишлаков на продажу, дико вопят свое: «Ях-ху-у-у! Я-хак!.. Ля илляхи илля-ху-у!..» оборванные мусульманские монахи-дервиши, шныряющие в толпе. Словно соревнуясь с дервишами, то там, то тут заводили свои пронзительные песни ишаки.

Молодой узбек, присев на корточки около продавца, долго со знанием дела выбирал себе дыню. Дикие вопли дервишей, прорывавшиеся сквозь базарный шум, привлекли его внимание. Несколько мгновений он внимательно прислушивался к ним, а затем с глубоким убеждением сказал хозяину дынь, почтенному седобородому дехканину:

— А ведь у ишаков лучше получается.

— Почему у ишаков? — недоуменно воззрился на юношу дехканин.

— У ишаков, говорю, лучше, чем у дервишей получается, — пояснил тот. — У ишаков на большую трубу, на карнай похоже, а те просто воют, как шакалы.

Дехканин осмотрелся кругом и, убедившись, что никто их не слушает, ответил, улыбаясь:

— Это, наверное, потому, что ишаки много потрудились и кричат, радуясь отдыху, а дервиши воют, выпрашивая милостыню, чтобы жить не работая.

Вывернувшись из толпы, к дехканину подскочил дивана — сумасшедший. Его грязные лохмотья развевались и вздрагивали от конвульсивных движений худого, но жилистого и сильного тела. На длинные, висящие черными космами волосы был надвинут рваный войлочный шлык. У пояса болталась тыквенная бутылка и чашка из кокосового ореха — предметы, присущие только дервишам. На лице, до черноты обожженным солнцем, выделялись длинные, широкие, как у лошади, желтоватые зубы и синего отлива белки глаз. Неестественно расширенные зрачки наркомана горели мрачным фанатичным огнем. Вытянув вперед черную от грязи и загара руку, дивана гнусаво затянул:

— Во имя бога милостивого и милосердного… — и затем деловым тоном нормального человека добавил: — Не скупись, хозяин, жертвуй на святое дело!..

Дехканин, покопавшись в поясе, подал диване пятачок. Тот, взяв монету, презрительно и зло уставился на дехканина.

— Во имя бога ты приносишь такую жертву? — понизив голос, угрожающе проговорил он. — Разве ты не знаешь, на какое дело пойдут эти деньги? Разве мулла не читал вам воззвания славного муддариса Насырхана-Тюря?!

Испуганный дехканин торопливо достал рублевую бумажку и с поклоном подал ее диване. Юноша, сидя на корточках и продолжая выбирать дыню, внимательным взглядом приглядывался к дервишу и не спускал с него глаз, пока тот, сунув полученный рубль под лохмотья за пазуху, не скрылся в толпе.

— Отец! О каком воззвании Насырхана говорит этот потомок шакала? — спросил юноша хозяина дынь.

— Я ничего не знаю, сынок, — замялся дехканин. — Я не читал этого воззвания. Я неграмотный.

— Зачем вы скрываете, отец? — укоризненно покачал головой юноша. — Разве вы недовольны Советской властью?

— Что ты! Что ты! — испуганно зашептал дехканин. — Разве я недоволен? Я от Советской власти видел только хорошее.

— Значит, ею недоволен Насырхан, — догадался юноша. — Этот старый шайтан снова начал щелкать зубами? Не так ли, отец?

— Я ничего не знаю. Если кто-нибудь донесет Насырхану, что я говорил против него, то он прикажет убить меня и моих детей. Никто в нашем маленьком кишлаке не осмелился говорить против Насырхана. Наш мулла — ученик Насырхана.

— Но ведь Советская власть и Красная Армия сильнее всех мулл, всех насырханов… — принялся горячо убеждать старика юноша.

— Э-э-э, сынок! — махнул рукой дехканин. — Красная Армия есть в Фергане, есть в Намангане, а у нас в кишлаке ее нет. Поэтому нам нельзя не бояться Насырхана, хотя мы и любим Советскую власть. Да и у вас в Кассан-Сае нет Красной Армии, — пристально взглянув на юношу, подчеркнул голосом значение фразы, дехканин. — Сегодня в Кассан-Сае нет даже милиционеров. Их вызвали на совещание в Наманган.

— Откуда вам известно это, отец? — насторожился юноша.

— Я ничего не знаю, сынок, — уклончиво ответил старик, — но вчера об этом говорил наш мулла.

Положив облюбованную было дыню обратно, юноша быстро встал и, кивнув на прощание старику, незаметно смешался с базарной толпой.

* * *

В это время из настежь распахнутых дверей небольшого магазина с вывеской «Кассансайский женский кооператив» вышла немолодая узбечка, одетая в обычное широкое узбекское платье. Но на ее голове, вместо чачвана, по примеру русских женщин была повязана косынка из выгоревшего под солнцем красного ситца.

— Гавахон-апа, — окликнул женщину в косынке юноша, покупавший дыни, — где Турсун Рахим?

— Где ему сейчас быть, наверное, в сельсовете, — ответила Гавахон и, заметив необычную взволнованность юноши, спросила: — Что ты такой встревоженный, Алим-ака.

— Нехорошо, Гавахон-апа, — понизив голос, заговорил взволнованный Алим. — На базаре слишком много дервишей… больше, чем обычно бывает. Все байские сынки тоже собрались на площадь… Смотри, какая жара, а они все в халатах, и под халатами что-то прячут. Наверное, с оружием приехали.

— Да-а, — окинув взглядом базарную площадь, согласилась Гавахон. — Сегодня базар какой-то не такой. Народ словно боится чего-то.

— Ни в ячейке, ни в сельсовете никого нет, кроме Турсуна Рахима, — напомнил Алим. — В милиции только Юлдаш Дадабаев.

— К вечеру все должны вернуться.

— К вечеру… Кто знает, что будет до вечера. Я хочу предупредить Турсуна-аку и поеду в Наманган. Извещу.

— А о чем ты будешь извещать? Может быть, мы ошибаемся? — нерешительно спросила Гавахон, но, подумав, решила: — Лучше всего, Алим, иди к Турсуну, посоветуйся и делай, как он скажет.

— Басмачи-и-и!! — неожиданно раздался на противоположной стороне площади чей-то крик, и шум на базаре сразу стих.

В наступившей тишине стали слышны удары конских копыт, приближающиеся с каждой секундой.

— Беги, Алим! — успела крикнуть Гавахон. — Я в магазине запрусь.

Алим растерянно оглянулся. Неподалеку у коновязи стояли лошади байбачей. Юноша подбежал к лучшей из лошадей, вытащил из-за голенищ нож, обрезал повод и вскочил в седло.

— Держи его! — заорал толстый и неповоротливый парень лет двадцати пяти, видимо, хозяин лошади. — Это Алим, комсомольский секретарь.

Но на его вопль никто не обратил внимания. На площадь дикой ватагой с бранью и воем ворвались басмачи. Впереди ватаги мчался Атантай. Он первым увидел бегущую к магазину Гавахон и, подскакав к ней с криком: «Без паранджи, с открытым лицом бегаешь! Получай, развратница!» — обрушил на голову женщины свой клинок.

Передовой отряд басмачей не задержался на площади. Вслед за Атантаем с гиканьем, улюлюканьем и дикими воплями: «Алла!.. Алла!..» — басмачи пролетели через базар, сшибая с ног не успевших отбежать в сторону дехкан. Они растоптали привезенные на продажу овощи и фрукты, разогнали баранов, закупленных шашлычниками, и через полминуты скрылись в улице, по которой только что ускакал Алим.

Перепуганные дехкане, в панике бросая привезенные на продажу продукты, заторопились по домам. Но в этот момент со стороны реки снова послышался конский топот. По нарастающему глухому грохоту можно было определить, что подходит крупный отряд конницы. Дехкане, сгрудившись в середине площади, замерли. На окруженную байбачами высокую арбу взобрался дервиш и, указывая на лежащий около магазина труп Гавахон, громко завопил:

— Правоверные! Смотрите, как рука всевышнего карает тех, кто осмеливается идти против корана и шариата. Смотрите, правоверные, ужасайтесь и радуйтесь. Наступают дни отмщения, дни священной войны с неверными.

Толпа угрюмо молчала. В гнетущей тишине, воцарившейся на площади, особенно грозным казался приближающийся топот конницы.

* * *

Через полчаса на базарной площади захваченного басмачами Касан-Сая погром был закончен. Дехкане, согнанные к одному краю площади, толпились около высокого крыльца здания сельсовета. Охраняя крыльцо от толпы, плотной стеной стояли байбачи и спешенные конники. Байбачи распахнули ранее старательно подпоясанные халаты. Под халатами оказались обрезы винтовок и заржавленные наганы. Все выходы с площади охранялись конными басмачами. Из окон сельсовета летели пачки бумаг, налоговые списки и списки лишенцев — там тоже хозяйничали басмачи. Из магазинов мобилизованные басмачами дехкане выносили товары и укладывали их на арбы. Нагруженные арбы немедленно отъезжали и в сопровождении конвоиров направлялись по дороге в горы.

Через площадь к зданию сельсовета в сопровождении трех басмачей не спеша подъехали Мадумар и человек с повязкой на лице. Толпа угрюмо расступилась перед главарями басмачей. Мадумара узнали все и не ждали от него хорошего. Но кто скрыл свое лицо под марлевой повязкой, было неизвестно. Спешившись, оба главаря неторопливо поднялись на крыльцо, причем Мадумар почтительно подхватил под локоть человека в повязке. Поднявшись, тот обернулся к толпе и медленно, величественным движением обеих рук снял повязку.

— Муддарис Насырхан!!. Насырхан-Тюря! — пронеслись по толпе удивленные и испуганные возгласы.

Насырхан, сделав шаг вперед и вперив в толпу умные, злые глаза, гулким, слышным по всей площади голосом заговорил:

— Помолимся, правоверные! Возблагодарим бога за то, что он даровал нам победу над лютым врагом!..

Насырхан опустился на колени и, подняв вверх лицо, зашептал слова молитвы. Вслед за ним нерешительно начала опускаться на колени и толпа дехкан. Недогадливых заставили поторопиться нагайки басмачей.

— Мусульмане, — снова заговорил Насырхан, поднимаясь с колен, — сегодня мы, покорные воле всевышнего, начали священную войну с неверными: с коммунистами и теми, кто, ослепленный их дьявольской пропагандой, свернул с пути, предначертанного аллахом. В святом коране, в суре «Семейство Имрана», сказано: «Вы, мусульмане, самый лучший народ из всех, какие возникли среди людей: повелевайте…» Так неужели мы, мусульмане, осмелимся противоречить святому корану, забудем о том, какую великую, господствующую роль уготовил нам всевышний и будем терпеть поношение от иноверцев и ренегатов! В коране, в суре «Мохамед», всевышний наставляет нас: «Когда встретитесь с неверными, то ссекайте с них головы дотоле, покуда не сделаете совершенного им поражения». А в суре «Покаяние» сказано: «Ревностно воюй с неверными, будь жесток к ним». Мусульмане! Всегда помните, что неверными являются не только все русские, но и те, кто вчера был с нами, ходил в мечеть и почитал коран, а сегодня завел дружбу с русскими, стал покорным слугой коммунистов, отдал своих детей в советскую школу под руководством безбожных учителей. Всех, кто принял на себя греховное название «колхозник», ждет в этом мире мучительная смерть от рук людей, почитающих коран, а за гробом — геена огненная. Уничтожайте таких, правоверные, уничтожайте без всякой жалости. Тот не мусульманин, кто сейчас будет стоять в стороне, кто не поддержит всем своим достоянием и собственной жизнью святого дела, начатого нами.

Раздавшийся неподалеку винтовочный выстрел прервал речь Насырхана. Он настороженно прислушался. Прозвучал второй выстрел, и сразу же вслед за ним началась оживленная винтовочная трескотня. Насырхан вопросительно посмотрел на Мадумара, тот недоуменно пожал плечами и подозвал к себе одного из басмачей.

— Узнайте там, из-за чего шум! — приказал он. — Что не поделили? Быстро!

Басмач ускакал. Насырхан, стараясь перекричать грохот несмолкающей стрельбы, продолжал:

— Тот не мусульманин, кто не вступит в число джигитов газавата. Поэтому по окончании базара разъезжайтесь спокойно по домам, а к полудню завтрашнего дня присылайте сюда по одному джигиту от каждых десяти домов. Кишлаки, не подчинившиеся моему приказу, будут уничтожены как гнезда предателей и отступников от корана.

Насырхан помолчал, оглядывая толпу злым, требовательным взглядом. Но в ответ ему не раздалось ни одного приветственного возгласа. Толпа настороженно затихла. Насырхан нахмурился и подошел к самому краю крыльца. В этот момент из толпы неожиданно вышел дехканин и остановился перед Насырханом. Дехканин был стар. Седая, узенькая, клинышком бородка обрамляла впалый, беззубый рот. Одет он был бедно, но опрятно. На голове аккуратно намотана холщовая, когда-то, вероятно, синяя, но теперь выгоревшая чалма. Подойдя к крыльцу, он почтительно наклонился и с благоговейным видом поцеловал полу халата Насырхана.

— Дозволь узнать, праведный Муддарис, — спросил он, — куда завтра посылать джигитов? Где они будут вас искать?

Насырхан подозрительно вгляделся в старика, но у того на лице ничего нельзя было прочесть, кроме почтительного внимания.

— Меня незачем искать, — гордо ответил Насырхан. — Мы никуда отсюда не уйдем. Джигитов посылайте в Кассан-Сай. Отсюда мы поедем на Наманган.

— Под конвоем? — донесся из толпы чей-то голос.

Окружающие толпу басмачи кинулись было разыскивать крамольника, но Насырхан величественным жестом остановил их.

— Под конвоем мы поведем отступников, чтобы повесить их на площади в Намангане, — угрожающе проговорил он, и, обращаясь к старику, задавшему вопрос, продолжал: — Иди, старик, и посылай…

Прервавший винтовочную трескотню взрыв заглушил окончание фразы, Насырхан сердито обернулся к Мадумару.

— Кто там осмеливается сопротивляться? — спросил он. — Немедленно схватить и сжечь!

Мадумар, почтительно поклонившись, сбежал с крыльца, но, не отойдя и десяти шагов, остановился. Из-за угла дома на площадь выехал басмач, он тянул за собой на веревке человека со связанными руками. Человек был одет в поношенное красноармейское обмундирование.

— Что там происходит? — спросил Насырхан. — Кто стрелял?

— Милиционер, — почтительно ответил басмач.

— Этот? — кивнул Насырхан на связанного.

— Нет. Милиционер успел взобраться на крышу и утянул за собой лестницу. К нему не подойдешь. А он бьет без промаха. Троих наших уже нет.

— Почему не подожгли дом? — раздраженно взглянул на басмача Насырхан.

— Он каменный. Да и не подступиться. Наши было подбежали, так он гранатой… троих ранило… не выживут.

— Ишаки! — сердито бросил басмачу Мадумар и кинулся в сторону гремевших выстрелов.

— А это что за падаль? — спросил Насырхан, вглядываясь в связанного.

— Это Турсун Рахимов! — объяснил Насырхану ближайший байбача. — Председатель сельсовета.

— Коммунист?

— Самый вредный. Житья от него нет.

— К милиционеру на помощь бежал, — сообщил басмач. — Хорошо из нагана стреляет. Двух наших уложил, пока связали.

— А милиционер русский? — спросил байбачу Насырхан.

— У нас в милиции одни узбеки, — ответил тот. — Все утром уехали в Наманган. Один Юлдаш Дадабаев остался. Он больной был… малярия. Значит, это Юлдаш и стреляет.

— Коммунист?

— Нет. Из Красной Армии недавно вернулся.

— Слушай, собака, — крикнул Насырхан пленнику. — Сейчас ты подохнешь. Жалеешь теперь, что пошел против своего народа?

Турсун Рахимов, собрав остаток сил, с трудом открыл единственный уцелевший глаз.

— Я шел только со своим народом, — еле шевеля разбитыми губами, ответил он Насырхану. — А жалеть действительно жалею…

— А, значит, раскаиваешься, — торжествующе усмехнулся Насырхан. — Вы слышите, правоверные?

— Нет, не раскаиваюсь, а жалею, что не увижу, как тебя расстреляют, старый шакал, — неожиданно окрепшим голосом ответил Рахимов.

Насырхан вздрогнул, попятился и махнул одному из байбачей рукою. Тот из обреза в упор выстрелил в председателя, и Рахимов тяжело упал на ворох бумаг, выброшенных из окон сельсовета. Толпа испуганно ахнула и после короткой паузы встревоженно загудела. А Насырхан резко повернулся к толпе и с неприкрытой угрозой заговорил:

— Так мы будем расправляться со всеми коммунистами, учителями и потаскушками, снявшими паранджу и оголившими лицо. Запомните это и расскажите всем правоверным. А завтра к полудню джигиты по одному от десяти домов должны быть здесь. Иначе…

В нестихавшую ружейную перестрелку неожиданно вмешались пулеметные очереди. Насырхан, оборвав фразу, прислушался…

Из-за угла вылетел басмач и, подскакав к крыльцу, о чем-то шепотом доложил Насырхану.

— Ни за что, — оборвал его Насырхан. — Скажи Мадумару — пусть держится. К вечеру подойдет Истамбек. Мы не можем уходить из Кассан-Сая.

Басмач ускакал обратно.

Из-за угла на полном скаку вылетел Атантай. Подъехав к крыльцу и не обращая внимания на толпу, он вслух доложил:

— Один эскадрон красных атакует в лоб, второй обходит по берегу. Мадумар отходит. Медлить больше нельзя, — и, повернувшись к байбачам, закричал: — Коня его превосходительства ляшкар баши священного воинства ислама господина Насырхана-Тюря. Быстрее, шайтаны!..

Байбачи подвели лошадь Насырхана. Торопливо взобравшись в седло, Насырхан, задыхаясь от ярости и грозя плетью, пообещал радостно оживившейся толпе дехкан:

— Сегодня торжествуют гяуры… Но это ненадолго… Мы вернемся с войсками, пришедшими из Китая и Афганистана. Мы зальем кровью…

Атантай схватил повод лошади Насырхана, ударил ее плеткой и галопом вырвался из толпы. Байбачи начали торопливо разбирать своих лошадей.

— Так куда же мы теперь пошлем наших джигитов по одному от десяти домов? — лукаво прищурившись, спросил старик дехканин в синей выгоревшей чалме. — Его превосходительство ляшкар баши Насырхан-Тюря удрал, как заяц!

— Молчи ты, старая кляча, — угрожая плетью, двинулся на него один из байбачей, уже вскочивший на лошадь, но камень, пущенный из толпы, ударил его по голове и сбил байбачу на землю. Он сразу же исчез под ногами рванувшей вперед толпы.

— Правоверные! — призвал толпу чей-то молодой звонкий голос: — Бей этих толстозадых, пока не удрали. Поможем Красной Армии!

Толпа кинулась на байбачей. Их начали избивать палками, камнями, стаскивали с лошадей и топтали ногами. А мимо, не обращая внимания на свалку, кипящую на площади, мчались остатки конницы Насырхана во главе с Мадумаром, и, приближаясь, с каждой секундой все громче и громче гремело красноармейское «Ура-а-а!»

4. Начало пути

По самой середине пыльной кишлачной улицы, устало повесив уши и спотыкаясь, семенил ишак. Утомленный длинной дорогой не менее своего длинноухого спутника, Тимур сидел боком в неудобном седле, перекинув ноги на одну сторону. Халат и лицо юноши были обильно припудрены желтой дорожной пылью.

Стоявшее в зените солнце, казалось, стремилось спалить все живое. Улицы большого, густо населенного кишлака были пустынны. И со дворов из-за высоких земляных стен не доносились ни звуки человеческих голосов, ни крики домашних животных. Кишлак словно вымер. Только в самом конце улицы, опираясь на палку, ковылял древний старик в белом легком халате и чалме. Тимур придержал ишака и огляделся. После короткого раздумья он уселся в седле по-настоящему и погнал ишака навстречу старику. Поравнявшись с ним, юноша почтительно поклонился.

— Салям алейкум, отец!

— Алейкум ва-а-с салам, — проскрипел в ответ старик.

— Как ваше здоровье, отец? Все ли благополучны и здоровы в вашем доме?

— Милость аллаха не оставляет нас, недостойных. Куда путь держишь, молодой джигит?

— Не скажите ли вы мне, отец, где живет почтенный Байрабек Мирза Рахим? — понизив голос, спросил Тимур.

— Еще год-два тому назад Байрабек был одним из самых уважаемых людей Янги-Базара, — усмехнулся старик. — Но времена переменились. Власть нашла нужным отобрать богатство, неправедно нажитое Байрабеком и его предками. А что человек без богатства? Всего лишь жалкая тень, а не человек.

— Я слышал о несчастии, постигшем Байрабека, — дипломатично ответил Тимур. — Но все мы лишь пылинки в руке всевышнего, и милость аллаха сегодня может возвысить того, кто вчера был в несчастье. Как же мне найти его дом?

— Поезжай прямо, джигит, — указал старик. — Когда переедешь мост через арык, поверни направо, и первые же ворота с правой стороны будут воротами усадьбы Байрабека.

— Благодарю, отец, — попрощался со стариком Тимур.

Через четверть часа, держа ишака на поводу, он уже стучал в высокие тесовые ворота. В ответ из-за ворот раздался оглушительный лай собак. Подождав с минуту, Тимур повторил стук.

— Кто стучит? Кого нужно? — послышался из-за ворот грубый мужской голос.

— Почтенный Байрабек? — спросил Тимур.

— Да, — донеслось из-за ворот. — Чего нужно?

— Откройте, уважаемый Байрабек, — громко попросил Тимур и, понизив голос, добавил: — Я к вам от муллы Таджибая.

Ворота чуть приоткрылись, и в щель выглянула заплывшая жиром физиономия Байрабека. Он подозрительно ощупал юношу взглядом, осмотрел пустынную улицу и, приоткрыв пошире ворота, пропустил Тимура и его ишака во двор.

— Я Сабир, сын Мухамеда Палвана, — отрекомендовался Тимур запирающему ворота Байрабеку.

Тот, кивнув головой на навес в углу двора, сказал:

— Привяжи своего карабаира вон туда. О нем позаботятся. Говорить будем в михманхане.

Михманхана — комната для гостей в доме Байрабека — совсем не соответствовала былому богатству хозяина. Ни сюзане, ни ковров, ни одеял, ни подушек. Голые стены и пол. Окна плотно закрыты ставнями. В комнате царил прохладный полумрак. На единственный дырявый ковер уселись за чай с лепешками Байрабек и Тимур.

— Значит, ты сын Мухамеда Палвана, да упокоит аллах его душу в селениях праведных, — проговорил Байрабек, отхлебывая из пиалы чай. — Знавал его. Хороший был воин, лучший курбаши у Рахманкула, да встретят они друг друга в раю. Значит, за отца и тебе пришлось отвечать?

— После расстрела отца нас пять лет не трогали, а потом неожиданно приехало ГПУ и сделало обыск. Нашли в саду оружие, которое еще отец закопал, и арестовали меня. Много оружия нашли и у муллы Таджибая. Мы с ним вместе сидели в Фергане в тюрьме. Потом нас повезли в Ташкент. Мне удалось бежать, а мулла Таджибай не смог.

— Да, в его годы не побегаешь, — согласился Байрабек. — Он ведь лет на десять постарше меня.

— Мулла Таджибай советовал мне сразу же прийти к вам и просить вас, чтобы вы помогли мне сделаться воином газавата под знаменами достопочтенного Насырхана-Тюри. Он даже успел написать вам.

Тимур стащил с ноги ичиг, вывернул голенище и, вытащил из-под надрезанной подкладки лист бумаги. Байрабек, прочитав письмо, задумчиво погладил подбородок.

— Так ты говоришь, что ты сын Мухамеда Палвана? — наконец заговорил Байрабек. — Кажется, у него был всего один сынок. Я не помню, как его звали, но он был вместе с отцом, когда мы воевали с неверными.

Тимур понял, что сейчас начнется проверка, о которой его предупреждали и к которой тщательно готовили друзья перед отправкой на задание.

— Вы говорите про моего старшего брата Миртемира, достопочтенный Байрабек, — спокойно ответил он. — Он на восемь лет старше меня и действительно был вместе с отцом. Я был мал и оставался дома с матерью.

— А где теперь твой старший брат? — искоса, но внимательно вглядываясь в Тимура, спросил Байрабек.

— В далеких краях, где полгода не заходит солнце, а полгода стоит ночь, — печально ответил Тимур. — Его отправили туда на десять лет.

— Я слышал, что Миртемиру удалось бежать, — как бы между прочим заметил Байрабек. — Скоро он должен быть здесь.

— К сожалению, аллах, да святится вечно имя его, рассудил иначе. Когда я еще сидел в ферганской тюрьме, друзья сообщили мне, что Миртемир действительно бежал, но неудачно. Через несколько дней их поймали. Сейчас он будто бы не ходит на работу, а лежит в тюремной больнице, лечит простреленную ногу.

— Истинно так, — с удовлетворением подтвердил Байрабек, а затем быстро спросил: — По-прежнему ли плохо слышит мулла Таджибай правым ухом?

Тимур с изумлением взглянул на Байрабека.

— Почтенный мулла Таджибай и правым и левым ухом слышит, как мыши шуршат зернами в амбарах соседа. Аллах послал мулле Таджибаю другое испытание. У него постоянно болит поясница.

— Истинно так. Истинно так, — снова подтвердил Байрабек и, решив, видимо, что Тимур именно тот, за кого он себя выдает, заговорил откровенно.

— В неудачное время ты посетил мой дом, джигит, — печально, но с постепенно разгорающейся злостью заговорил он. — И дом этот уже не мой. Правда, его еще не отобрали, но я знаю, что кишлачные голодранцы уже наметили его под контору своего развратного колхоза. А, каково? Меня, законного хозяина, выслать в холодную Сибирь, а дом, нажитый еще моим отцом, превратить в гнездо разврата и безбожия. Пусть они подавятся моим домом, моим садом, моей землей, но меня они так легко не возьмут. Видишь, — показал Байрабек на голые стены михманханы. — Все уже снято и упаковано. Сегодня ночью я уезжаю из родного дома, из своего кишлака. Бегу. Но я еще вернусь. Пока я жив, колхоз не соберет ни одного пуда хлопка с отобранной у меня земли. Я еще напомню им о себе. Кровью заплатят мне отступники за все: и за землю, и за сад, и за дом.

— Истинную правду говорите вы, почтенный человек, — в тон Байрабеку ответил Тимур. — Мстить за все горе, причиненное нам неверными, святая обязанность мусульманина. Я тоже хочу мстить.

— Отдыхай пока, джигит, — резко оборвал разговор Байрабек. — Ночью один из моих людей проводит тебя через перевал. Запомни кишлаки, через которые будет лежать твой путь. За перевалом ты найдешь кишлак Шайдан. Будь осторожен. Там райком и ГПУ. Из Шайдана через кишлаки Дахана и Хост-и-Имам проедешь в кишлак Чаркесар. Дорога не прямая, дальняя и трудная, но наиболее безопасная. Главное — проскочить Шайдан, а там за неделю легко доберешься и до Чаркесара. В Чаркесаре найдешь Абдурахима Нурмухамеда. Он сделает все. Я ему напишу. Отдыхай. Сейчас тебе принесут подушку и одеяло.

— А разве сами вы не хотите стать воином Насырхана? — удивленно спросил хозяина дома Тимур.

— Все мы воины Насырхана, — уклончиво ответил Байрабек. — Каждый идет к цели путем, указанным аллахом и мудрым толкователем его воли муддарисом Насырханом. Отдыхай.

* * *

В самую глухую пору ночи Тимур и данный ему Байрабеком проводник карабкались по каменистой горной тропе на перевал, ведя в поводу ишака и малорослого молодого коня.

— Проклятая дорога, — ворчал проводник. — Тут и днем того гляди шею сломаешь, а ночью можно только ощупью пробираться.

— Ничего, — подбодрил проводника Тимур. — Один мой хороший друг любит говорить в трудную минуту: «Дорогу осилит идущий».

— Вот и тащил бы сюда своего друга. Зачем один идешь? — съехидничал проводник и облегченно вздохнул: — Слава аллаху, дошли.

Путники стояли на высшей точке перевала. Внизу потонул во мраке спуск и только где-то далеко в глубине долины тускло мерцала горстка огней.

— Видишь огни? — спросил проводник Тимура. — Это кишлак Шайдан. Его тебе ночью надо пройти. Там райком, ГПУ, милиция.

— Знаю, — кивнул Тимур, — мне Байрабек говорил об этом. Давай посидим, отдохнем перед спуском.

Оба, тяжело дыша, уселись на камни. Несколько мгновений царила тишина. Затем Тимур как бы между прочим сказал:

— А напрасно все-таки Байрабек вместе со мною не поехал к Насырхану-Тюре.

— Ты один приедешь, джигитом будешь, Байрабек пятьдесят джигитов приведет, курбаши будет, — рассмеялся проводник. — Немного повоюет — в Афганистан уйдет. Богатым в Афганистане хорошо живется.

— Говорил он мне об этом, — безразличным тоном ответил Тимур. — Только откуда он их так скоро наберет, джигитов-то?

— Они у него уже есть.

— И ты один из них? — насмешливо спросил Тимур.

— Да, я один из его джигитов.

— Какой из тебя джигит? — невольно удивился Тимур. — Ты же говорил, что у тебя четверо детей.

— Да, — вздохнул проводник. — Четверо.

— Ты раньше басмачил? В революцию?

— Нет. В первый раз иду.

— Да. Плохи твои дела. Поймают — судить будут, расстрелять могут.

— А ты? Тебя, думаешь, не могут поймать? — сердито спросил проводник.

— Эх, друг… — слезливо начал Тимур. — Меня советская власть обидела. Отца расстреляли, ладно. Он был джигитом Рахманкула, сам многих убил. А зачем земли сто двадцать танапов отобрали, сады и дом отобрали, мельницу отобрали? — вдохновенно врал Тимур. — Мне советская власть поперек горла стоит. Мы с ней враги и до самой смерти врагами останемся. А ты поссорился с советской властью? У тебя она богатство отняла?

— Нет. Советская власть — правильная власть.

— Так чего же ты, дурак, лезешь не в свою драку? — не выдержав роли, раздраженно спросил проводника Тимур.

— Хозяин велел, — жалобно ответил тот. — Мулла на коране клятву с меня взял.

Разговор оборвался. Несколько мгновений стояло тяжелое молчание.

— Послушай, домулла, — робко заговорил проводник. — Ты ученый человек, коран читал. Можно спросить тебя об одном… Только Байрабеку не говори.

— Спрашивай.

— Поклянись, что Байрабеку не скажешь.

— Клянусь святым именем аллаха, что об этом нашем разговоре не узнает никто, — торжественно пообещал Тимур.

— Скажи, если я нарушу клятву и не пойду с Байрабеком, аллах сразу покарает меня? И детей не даст вырастить?

— Видишь ли… — озадаченно начал Тимур, не ожидавший такого поворота разговора. — В коране, в суре «Пчелы», — а это очень важная сура, — сказано: «От бога зависит направить кого-либо на прямой путь, когда он уклоняется от него». А это значит, что бы ты ни сделал, все это будет сделано только по воле аллаха. Уйдешь ты в басмачи — в этом будет воля аллаха. Вступишь в колхоз и будешь сеять хлопок, — значит, так захотел аллах. Без его воли, как сказано в коране, человек ничего не может сделать. И клятва на коране тут ни при чем, потому что в твоем решении будет выражена воля аллаха. Подумай, посоветуйся со своим сердцем, оно подскажет тебе, что хочет от тебя аллах. — И, явно уклоняясь от дальнейшего богословского разговора, Тимур поднялся с места, соображая про себя, не слишком ли вольно для понимания этого забитого нуждой и религией бедняка он сейчас истолковал коран.

Вглядываясь в ночную темноту, Тимур, отсекая возможность дальнейшего разговора, сказал:

— Пожалуй, пора в путь. Тебе ведь надо еще догнать Байрабека. Где ты его будешь разыскивать?

— Хозяин на день остановится в Кок-Булаке, — неохотно поднимаясь с места, ответил проводник. — Есть такая долина под Телляу. Догнать успею.

— Ну, что ж, благодарю тебя за помощь, друг. Передай мой привет Байрабеку. Желаю удачи.

— И я тебе желаю удачи, домулла, — прижав руку к сердцу, низко поклонился проводник. — Значит, я буду действовать так, как лучше для меня и детей. Это и будет проявлением воли аллаха!

В кромешной темноте, почти на ощупь Тимур начал спуск с перевала.

Иногда он останавливался, внимательно прислушивался. Полная тишина. Тимур снова нетерпеливо гнал ишака вперед. Но вдруг перед мостиком через широкий арык из густых кустов неожиданно раздалось негромкое, но властное: «Стой!»

— Наконец-то! — радостно вырвалось у Тимура. — А я уж думал, вы передвинулись. Командира мне.

— Я командир, — ответил ему второй голос. — Что нужно?

— Угневенко?

— Что за черт? — удивленно воскликнул командир и выехал из кустов на дорогу. Подъехав вплотную к Тимуру, он вгляделся в него и удивленно присвистнул: — Ты? Какими судьбами. A-а! Так это про тебя и говорил Ланговой? Ладно. Валяй без пароля.

— Посылай к Ланговому гонца, — негромко сказал командиру Тимур. — В долине Кок-Булака, недалеко от кишлака Телляу, сегодня делает дневку Байрабек, с ним сорок девять джигитов. Идут к Насырхану. Пропускать нельзя.

5. Пир в Чаркесаре

Когда после горячего, как раскаленная печь, дня солнце висело над самым горизонтом, Тимур подъехал к окраине крупного кишлака Чаркесар. Похлопывая ишака палкой по шее, он ласково сообщил ему:

— Торопись, длинноухий! У почтенного Абдурахима Нурмухамеда, если его за последние два-три дня не раскулачили, найдется для тебя пара снопов душистого клевера. Торопись.

Услышав позади себя приближающийся цокот копыт, Тимур оглянулся и вдруг, кубарем скатившись с седла, склонился в самом почтительном низком поклоне.

А мимо него крупной рысью прошла целая кавалькада. Впереди на прекрасном вороном ахалтекинце ехал плотный холеный старик в пышной зеленой чалме. На нем была надета рваная одежда дервиша, но внимательный глаз мог бы заметить, что это не изношенные грязные лохмотья, а хорошо сработанная подделка под одежды нищенствующего монаха. Когда, проезжая мимо Тимура, старик благославляюще поднял руку, из-под рваного рукава халата высунулся обшлаг белоснежной шелковой рубахи.

Почти рядом со стариком, отстав на полкорпуса, ехал дородный ишан. Позади духовных лиц следовали двое верховых. Один — человек лет пятидесяти, с черными длинными усами, второй — значительно моложе, лет 35–36, бритый. В посадке обоих чувствовалось, что это опытные кавалеристы. Еще дальше, из почтительности отстав шагов на двадцать, ехало с десяток всадников, одетых в дехканские халаты.

Едва лишь головные всадники проскакали мимо, Тимур выпрямился и внимательно посмотрел им вслед. Когда же кавалькада скрылась за первыми домиками кишлака, он снова уселся на осла и задумчиво проговорил:

— Сам Миян Кудрат Хозрет[1] со своими мюридами. Но ведь он должен быть в Коканде. Зачем этого святошу понесло в такую трущобу, как Чаркесар?

* * *

В Чаркесар Тимур приехал уже на закате. Он сразу заметил, что в кишлаке царит необычное оживление. Из обрывков услышанных разговоров он понял, что это оживление вызвано приездом Миян Кудрат Хозрета — человека, уважаемого среди правоверных, с самого рождения окруженного ореолом святости.

— Да, видимо, здешний сельсовет не торопится ликвидировать своих кишлачных мироедов. Поэтому и наш жирный святоша Миян приехал в Чаркесар, как в собственное поместье, — за неимением других собеседников сообщил Тимур своему мохнатому спутнику.

Осел, услышав голос хозяина, устало покачал головой и чуть двинул длинными ушами.

— Ну, вот, видишь, — усмехнулся Тимур, — и ты со мною согласен. Хотя нас сейчас это не касается. Наше дело тихое, незаметное. Поехали лучше вон туда, где народ собрался.

Действительно, около высоких деревянных ворот богатой усадьбы собралось чуть не все население кишлака. Ворота были широко распахнуты, но в них дежурили два здоровенных молодца, беспрепятственно пропускавшие только избранных. Тимур, ведя ишака в поводу, подошел к толпе. Остановившись около бедно одетого дехканина средних лет, он некоторое время молча наблюдал, как в ворота один за другим проходили упитанные чалмоносцы, затем спросил своего соседа:

— Значит, Миян Кудрат Хозрет избрал дом этого почтенного человека местом своего отдохновения?

Дехканин окинул Тимура пристальным взглядом и ответил, не скрывая иронии:

— Святой Миян знает, где ему остановиться. В доме Абдурахима Нурмухамеда плов жирнее, чем у всех жителей нашего кишлака, вместе взятых.

Теперь Тимур в свою очередь внимательно оглядел собеседника и, улыбнувшись, назидательно сказал:

— Определить, в каком доме самый жирный плов, тоже нелегкая задача. Это может почуять только очень святой нос, на котором почиет особая милость аллаха.

Дехканин с удивлением взглянул на Тимура, но тот, кивнув ему на прощание, уже начал протискиваться к воротам усадьбы. Однако в самых воротах его задержал один из сторожей.

— Куда лезешь, отродье шайтана! — прикрикнул он на Тимура, грубо оттолкнув его.

Не говоря ни слова, Тимур сильно ударил сторожа палкой по голове. Тот упал. К Тимуру подбежал второй сторож.

— Этой палкой я обычно бью своего осла, когда он заупрямится, — спокойно сообщил сторожу Тимур. — Но и на посторонних ослов она тоже хорошо действует. Пойди и скажи почтенному Абурахиму, что я приехал от почтенного Байрабека Мирзы Рахима по очень важному делу, — закончил он свое сообщение тоном, не терпящим возражений.

Тем временем поднялся сбитый Тимуром сторож. Косясь на палку и ворча себе под нос ругательства, он остановился в воротах. Второй сторож убежал в глубь двора.

— Эй, Халимджан, — насмешливо крикнул побитому кто-то из толпы. — Молодой байбача учит тебя наравне со своим ослом. Это большая честь для тебя.

— Осел скорей поймет истину, чем Халимджан, — высказался второй. — Халимджану одной палки мало.

— Палки можно найти, — предложил третий, — было бы только, кому учить ослов уму-разуму.

Из ворот выбежал второй сторож и почтительно ввел Тимура в ворота.

— Эй, — крикнул сторож замурзанному, почти голому мальчишке-слуге, передавая ему повод осла, — поставь в тень и накорми хорошенько. Идем, господин.

— Подождите здесь, — с поклоном попросил он Тимура, приведя его в одну из внутренних комнат дома Абдурахима. — Хозяин сейчас придет.

Тимур огляделся. Небольшая, похожая на келью комната, видимо, использовалась как хранилище ненужных вещей. В одном из углов была свалена большая куча седел, уздечек и потников. Стены комнаты скрывались под свернутыми коврами и сюзане, а в стенных нишах лежали большие стопы стеганых одеял и подушек. На полу был постлан ковер, но очень старый, с совершенно стертым ворсом. Откуда-то доносился шум многих голосов. Осмотревшись, Тимур обнаружил, что в стенной нише, где сложены подушки и одеяла, выбит порядочный кусок ганчевой стенки и прикрыт стопой одеял. Голоса из соседней комнаты доносились через это отверстие. Тимур прильнул к нише.

— Угощайтесь, дорогие гости, — услышал он чей-то голос. — С вашего разрешения, святой отец, я удаляюсь отдать распоряжение по хозяйству и тотчас вернусь.

Замаскировав поплотнее отверстие одеялами, Тимур отошел от ниши и сел на корточки у самых дверей. Скоро в комнату вошел Абдурахим Нурмухамед. Это был еще не старый, сильный и, видимо, очень энергичный человек, одетый по случаю приезда знаменитого гостя в богатый парчовый халат. На Тимура глянули умные, глубоко посаженные глаза. Взгляд был мрачный и недоверчивый.

— Счастливо ли доехали, дорогой гость? — проговорил Абдурахим, окинув Тимура изучающим взглядом.

— В дороге все было хорошо, — ответил Тимур. Достав из-за пазухи листок бумаги и протягивая его Абдурахиму, он добавил: — Уважаемый Байрабек Мирза Рахим приветствует вас, почтенный Абдурахим Нурмухамед, и шлет вам это письмо.

Хозяин дома взял письмо и неторопливо, внимательно прочел его. Затем снова оглядел Тимура.

— Когда ты видел Мирзу Рахима? — наконец спросил он.

— Шесть дней тому назад я был у него в доме. Его человек проводил меня через перевал, а затем я шел один.

— А кто тебя направил к Байрабеку?

— Один мулла по имени Таджибай.

— Где ты встретился с Таджибаем?

— В тюрьме. Он помог мне бежать.

— Значит, это о тебе предупреждал меня Байрабек, — удовлетворенно проговорил Абдурахим и, заметив недоумевающий взгляд Тимура, объяснил: — Провожавший тебя через перевал человек не вернулся обратно. Байрабек заподозрил, что он переметнулся к красным, и прислал гонца узнать, что случилось с тобой.

Отметив про себя, что у врагов связь налажена неплохо, Тимур с улыбкой ответил Абдурахиму:

— Можно успокоить почтенного Байрабека насчет меня. Я прошел благополучно.

— Боюсь, что Байрабек об этом никогда не узнает, — мрачно усмехнулся Абдурахим.

— Что с ним? — изобразил на своем лице тревогу Тимур.

— Чекисты каким-то образом узнали, что Байрабек ведет своих воинов к Насырхану, ну, и по их указке…

— Надеюсь, сам-то почтенный Байрабек спасся? — видя, что Абдурахим не думает заканчивать фразу, спросил Тимур. Но его собеседник не ответил. Поглощенный уже другими мыслями, он несколько раз прошелся по комнате, а затем, остановившись против Тимура, проговорил:

— Сегодня я очень занят. Обо всем поговорим завтра. Сейчас тебе принесут поесть и приготовят постель. Спи спокойно, здесь тебя никто не потревожит.

* * *

В михманхоне Абдурахима Нурмухамеда было душно и дымно. Высокие стрельчатые окна, несмотря на жару, плотно закрыты.

Абдурахим Нурмухамед старался доставить гостям возможно больше удобств и удовольствий. Конечно, при тех разговорах, которые велись в комнате для гостей, широко окно не откроешь. Поэтому Абдурахим не мог обеспечить своих гостей прохладой. Зато уж всем остальным они должны быть довольны. Пол застилали великолепные ковры, ярко расписанные стены украшали шелковые сюзане искусной работы. Всю середину комнаты занимал дастархан — скатерть с угощением. Правда, сейчас от угощения остались только жалкие объедки. Гости сидели вокруг скатерти на полу, поджав под себя ноги и облокотившись на подушки. Они уже насытились обильным угощением и теперь медленно отхлебывали из маленьких «кашгарских» пиал душистый чай и дымили чилимами.

Гостям прислуживал сам хозяин. Впрочем, сейчас его заботы проявлялись только в том, что время от времени он брал чайники с горячим чаем, которые ему подавали, чуть приоткрыв дверь, чьи-то руки. Приняв чайники, Абдурахим плотно прикрывал дверь и с поклоном просил дорогих гостей отведать свежего, только что заваренного чая. Но Миян Кудрат Хозрету он прислуживал отдельно с особым, почти рабским почтением. Сам наливал чай в его пиалу, навевал прохладу, обмахивал его куском легкой шелковой материи. Остальные гости пользовались чилимами из обычных тыкв, а перед Мияном стоял курительный прибор изумительно тонкой индийской работы.

За дастарханом, кроме Мияна Кудрат Хозрета и Абдурахима, сидели приехавшие с Мияном ишан и два всадника, местный мулла и десятка два самых богатых людей из Чаркесара и соседних кишлаков. Все время шел оживленный общий разговор, но как только начинал говорить Миян, все почтительно умолкали.

— Величественная идея газавата с восторгом встречена всеми правоверными, — закатывая от умиления глаза, слащавым тенорком напевал Мияну Кудрату мулла. — Мы отправили всеми нами уважаемому Насырхану-Тюре более пяти тысяч рублей добровольных пожертвований от жителей нашего кишлака.

— А сколько джигитов отправлено Насырхану? — непочтительно прервал муллу один из приехавших с Мияном всадников. — Пять тысяч рублей — это хорошо, но для того чтобы воевать, нужны люди.

— Восемнадцать самых уважаемых людей кишлака готовы встать под знамена газавата, — с готовностью сообщил мулла.

— Уважаемые люди… — недовольно проворчал черноусый. — А сколько послано простого мяса?

— Но почтенный Насырхан-Тюря не испытывает недостатка в мясе, — удивился мулла. — В любом кишлаке он может получить сколько угодно баранов.

— Уважаемых людей, вроде вас, дорогой мулла, не бросишь с саблями в атаку на красноармейские пулеметы, — насмешливо скосившись на муллу, процедил сквозь зубы усатый. — Для этого нужны одуревшие от водки, анаши и желания райских гурий простые джигиты и мясо.

— А-а-а! — догадался мулла и смущенно развел руками. — С простыми джигитами гораздо труднее говорить. Коммунистов в кишлаке всего шесть человек, но это очень вредные люди. Сейчас колхоз…

— Ясно, — пренебрежительно кивнул усатый. — И это везде так.

— Камчинбай говорил мне… — начал мулла.

— Я сам скажу… — перебил его Камчинбай, высокий, худощавый седой человек в простом темном халате, большой чалме и с четками на руках. При взгляде на Камчинбая трудно было понять, кто он — переодетый воин или фанатик, готовящийся поступить в дервиши. Во время разговора Камчинбай все время перебирал четки, словно молясь про себя, но говорил властно, отчеканивая фразы, как человек, привыкший командовать. — Мой родной кишлак Ашова по окончании полевых работ весь уйдет к Насырхану. Дома останутся только старики со старухами, женщины и дети. По воле аллаха нам удалось уберечь кишлак от коммунистической заразы. Мои односельчане ни о каком колхозе и слышать не хотят. Было два человека колеблющихся, но их по воле аллаха придавило камнями на горной дороге.

Внимательно следивший за разговором Миян Кудрат Хозрет удовлетворенно кивнул головой и отставил пиалу.

— Вы всегда были одним из самых лучших моих мюридов, мой верный Камчинбай, — милостиво улыбнулся он. — Но почему я не слышу голос Шадыбая? Все ли благополучно у вас в Кокташе? Нет ли каких новостей?

Шадыбай — плотный, угрюмый человек лет сорока, со шрамом от сабельного удара от уха до подбородка. Искоса взглянув на Камчинбая, он заговорил низким, глухим голосом:

— В Кокташе все благополучно. Когда наши джигиты уйдут под знамена славного Насырхана, в кишлаке останутся только женщины и старики. Мы подготовили семьдесят джигитов, но это не орда вроде ашавцев, которые пойдут с саблями и мултуками. Наши джигиты будут иметь винтовки, наганы, сабли и даже два легких пулемета. Они хорошо обучены воинскому делу потому, что большинство служило у Рахманкула.

— Хорошо, очень хорошо, — благосклонно кивнул Миян. — И все они кокташцы?

— Разные, — уклончиво ответил Шадыбай и, заминая неприятный вопрос, продолжил — Кроме того, в кишлаке Гава есть один мой человек. Он сейчас советский работник, и ему доверяют коммунисты. Но по первому моему сигналу он уйдет к Насырхану. С ним уйдут еще два человека. Их всего трое, но они унесут с собою три нагана и десять винтовок с патронами.

— Отлично, отлично, — еще более благосклонно повторил Миян. — Вижу, что святой ислам имеет в вас верных и ревностных защитников. Всех желающих принять участие в газавате необходимо держать наготове. К вам будут приходить люди от нашего славного Насырхана-Тюри. С ними вы будете отправлять джигитов. Остерегайтесь предательства. Доверяйте только тем, кто прибудет с письмом самого Насырхана, да и в этих письмах джигиты будут называться не воинами, а уракчами-жнецами. Допустим, в письме будет сказано: «Прошу прислать десять уракчи». Значит, вы посылаете десять джигитов в то место, которое будет указано в письме.

— Прошу простить меня, святой отец, — почтительно вмешался в разговор Абдурахим. — Разве первоначальный план изменился? Ведь мы должны были послать джигитов в Кассан-Сай.

Миян Кудрат Хозрет помрачнел. Несколько мгновений он сидел молча, перебирая четки. Затем, понизив голос, заговорил:

— По воле аллаха не все сложилось так, как мы рассчитывали. Доблестный Насырхан-Тюря вчера в полдень победоносно занял Кассан-Сай. К вечеру его войска увеличились бы вдвое с подходом отряда курбаши Истамбека. Но красные дьяволы успели подбросить несколько тысяч красноармейцев. Джигиты доблестного Насырхана дрались, как львы, нанося врагу неисчислимые потери. Насырхан-Тюря несколько раз сам водил в атаку своих храбрецов. Но силы были слишком неравны. Доблестному Насырхан-Тюре пришлось отступить, а затем в Кассан-Сай ворвались красные дьяволы и начали свое кровавое дело. Они разграбили Кассан-Сай и зарубили множество правоверных, виновных лишь в том, что они родились мусульманами и приветствовали приход доблестного Насырхана.

— Ой, бой!.. — горестно воскликнул мулла.

Остальные молчали, подавленные неприятным сообщением.

— Где же сейчас находится Насырхан-Тюря со своими воинами? — первым нарушил тяжелое молчание Шадыбай.

— Воины газавата после жестокой битвы с неверными в полном порядке отступили из Кассан-Сая. Наши потери незначительны — человек пять-шесть, не более. Население Кассан-Сая со слезами на глазах провожало борцов за веру и почти поголовно хотело уйти вместе с ними. Но доблестный Насырхан-Тюря мудро разрешил присоединиться к своему отряду только тем, кто имеет оружие и хорошего коня. И все же его силы после боя значительно пополнились. Сейчас он находится в горах Хазретша и готовится к будущим победоносным боям.

Миян Кудрат Хозрет внимательно оглядел угнетенных собеседников и заговорил — теперь уже резко, властно:

— Победы и поражения неизбежны в той великой войне, которую мы начинаем. Пока что отряд доблестного Насырхана — всего лишь небольшой комок снега, но он лежит на самой вершине покрытой снегом горы. Сейчас этот шар начинает медленно катиться с вершины горы вниз, от него отлетают и пропадают бесследно целые куски. Но в то же время он сам с каждым шагом становится все крупнее, обрастает новыми пластами снега и в конце концов рухнет с гор в долины, сметая все на своем пути. Мы должны всеми силами наращивать величину этого снежного шара, ускорять его движение вперед, быстрее превращать его в лавину. Только эта лавина может спасти нас от неверия и красного разврата, грозящего полностью уничтожить ислам.

Ведь поражение Насырхана будет означать полную победу коммунистов в Ферганской долине. Вы, уважаемые люди, превратитесь в презренных париев, и ваш вчерашний батрак в награду за ваши отеческие заботы о нем плюнет вам в лицо. В кишлаках не будет дехкан, будут только колхозники. Не будет богатых, средних или маленьких хозяйств, будет одно колхозное хозяйство, куда войдут все земли, в том числе и ваши земли, уважаемые. Земли, доставшиеся от дедов или приобретенные в результате неусыпных трудов. Вы понимаете, что это значит? У вас не останется более правоверных прихожан, мой дорогой мулла. В вашем прекрасном доме, Шадыбай, разместится контора колхоза, а сам вы вместе с почтенным Камчинбаем, у которого тоже отберут сады и земли, будете высланы из Ферганы куда-нибудь на север, в холодную Сибирь.

По мере того как Миян развивал свою мысль, лица его собеседников стали принимать все более жесткое выражение, глаза загорелись недобрым огнем. А Миян, довольный произведенным впечатлением, продолжал:

— Мы не будем одиноки в своей священной борьбе. Как только зажженное вами пламя разгорится, к нам на помощь придут мусульмане Афганистана и Кашгара, к нам на помощь придет великая Англия. Государственные мужи Англии, верные наши друзья, всегда поддерживали нашу борьбу с русскими. Достопочтенный Эффенди, прибывший сюда со мною, проделал большой и опасный путь, чтобы передать нам привет наших английских друзей, — благосклонно указал Миян на усатого мужчину. — Военный опыт Эффенди будет очень полезен нашему доблестному Насырхану.

Во время панегирика в честь Англии второй, более молодой спутник Мияна сидел нахмурившись, явно недовольный и обиженный. Заметив это, Миян Кудрат Хозрет спохватился и тем же благосклонным тоном продолжал:

— Отвага наших борцов за веру вызвала симпатию многих офицеров старой русской армии. Уважаемый Игнатий Гунбин, — указал Миян на второго своего спутника, — до революции — большой офицер, почти генерал, приехал сюда, чтобы установить связь с нашими друзьями в России и за рубежом, в Европе.

Все были поражены. Только Шадыбай недовольно проворчал:

— Как же так, газават против русских — и русские помогать будут…

— Не все русские стали коммунистами и хотят строить колхозы, — успокоил его Миян. — Если русский ненавидит коммунистов, он наш друг. А почтенный господин Гунбин к тому же не совсем русский. Он почти наш единоверец — крещеный татарин.

— Я из Казани, — объяснил Гунбин. — В детстве меня звали Абдуллой.

— Завтра они с надежным проводником уйдут в отряд доблестного Насырхана-Тюри. Необходимость помочь этим двум нашим друзьям пройти сюда, не вызывая подозрений ГПУ, и послужила причиной моего приезда к вам.

— Соблаговоли, святой отец, выслушать просьбу своего верного слуги, — склонившись перед Миян Кудрат Хозретом, попросил Абдурахим Нурмухамед.

— Говори, — милостиво кивнул Миян.

— Разреши вместе с этими почтенными господами направить еще одного джигита.

— Что за спешка? — удивился Миян. — Уйдет в другой раз.

— Это опасно, святой отец. Молодого джигита ищет ГПУ. Бежал от расстрела.

— Бежал от расстрела… из ГПУ, — изумился мулла. — Такое может совершить только человек, особо избранный аллахом.

— А надежен этот джигит? Не выдаст? — заколебался Миян.

— Он сын Мухамеда Палвана. Его отец был любимым курбаши Рахманкула, да примет его аллах в селениях праведных.

— Видать, на самого Мухамеда Палвана милость аллаха не распространилась, — лукаво поблескивая глазами, елейным тоном проговорил Таджибай. — Не удалось ему, бедняге, удрать от ГПУ. Сынок-то более смекалистым оказался.

— Мухамед Палван? — укоризненно взглянув на Шадыбая, проговорил Миян. — Помню, помню. Славный был воин-мученик за веру. Хорошо. Пусть сын мученика идет вместе с господами. Я упомяну о нем в своем послании к Насырхану.

— А не пронюхает, святой отец, ГПУ об истинных целях вашего приезда сюда? — внешне почтительно, но с большой долей иронии спросил Мияна Шадыбай.

— ГПУ знает, что я здесь, — сделав вид, что не замечает иронии, ответил Миян. — Официально я поехал для того, чтобы уговорить Насырхана сдаться и распустить воинов по домам. Но, — с лукавой усмешкой добавил он, — я не мог разыскать доблестного Насырхана, и потому моя поездка оказалась безрезультатной.

Все захохотали. Переждав смех, Миян сказал, поднимаясь с ковра:

— Мы порядочно засиделись. Почтенному хозяину пора отдохнуть.

— Прошу вас, святой отец, — склонился перед Мияном Абдурахим. — Для вашего отдыха все приготовлено.

Поддерживаемый под руку Абдурахимом и муллой, Миян Кудрат Хозрет вышел из комнаты. Следом за ним потянулись на отдых и остальные гости.

Проводив глазами торжественно шествовавшего через комнату Мияна, Тимур отошел от отверстия в стене. Тело, долгое время скрюченное в неудобной позе, ныло.

«Все идет как надо, — подумал Тимур, размахивая руками и наклоняясь, чтобы размяться. — Если Миян упомянет обо мне в своем письме к Насырхану, это обеспечит мне полное доверие Насырхана. Да, все идет хорошо, даже лучше, чем мы рассчитывали».

И все же сердце Тимура сжималось от предчувствия близкой и неотвратимой опасности. В самом деле, до сих пор он в любую минуту мог уклониться от беды. Достаточно было свернуть с безлюдных межкишлачных дорожек на магистральную большую дорогу, контролируемую конниками Лангового, и он оказался бы в полной безопасности. Да и в любом, самом захолустном кишлаке он, в случае нужды, успел бы укрыться у людей, на которых мог полностью рассчитывать… Но с завтрашнего утра ничего этого не будет. С завтрашнего утра он полностью отрежет себе все пути отхода, на долгое время надев на себя личину басмача, слепо ненавидящего коммунистов…

Тимур тяжело вздохнул. Надо — значит, надо. Хорошо, что под халатом и рубашкой, согретый теплотой тела, притаился до поры старый, верно послуживший еще его отцу, наган. Если все же придется держать последний бой, этот надежный друг не подведет. А если в эту минуту поблизости будет Насырхан, уж тут-то Тимур промаху не даст. Первую пулю получит старый шакал. Промаха не будет.

6. Горит Зоркент

Полутьма позднего вечера отступала перед натиском ночной темноты. Холодный ветер то налетал шумными яростными порывами, то, стихая, тревожно шелестел в листве деревьев. На обочине дороги, пролегающей среди пустынных полей, стояли двое дехкан. Одетые в серые от пота и пыли матерчатые рубахи и подвернутые до колен штаны, они, казалось, не замечали ни холода, ни яростных наскоков ветра. Один из дехкан стоял, устало опершись на кетмень, другой, вскинув его на плечо, вытянулся, как струна. Оба с тревогой вглядывались в полутьму и настороженно прислушивались.

Километрах в двух от них горел кишлак. Оттуда, из пылающего кишлака, доносились крики мужчин, вопли женщин и глухие одиночные выстрелы.

— Жгут Зоркент, — негромко проговорил молодой дехканин с кетменем на плече. — Снова началось. Скоро и до нас черед дойдет.

— Аллах милостив, — расстроенно пробормотал другой. — Может, и не допустят…

— Не допустят… — недовольно повторил молодой. — Да эти негодяи везде кричат, что они выполняют святую волю аллаха. Слыхал, что они в Кассан-Сае наделали? Настоящий разбой. А по-ихнему это воля аллаха!

— Не горячись, Турсун. Ведь вас, комсомольцев, в кишлаке всего пять человек, — попытался успокоить его пожилой дехканин. — Что вы можете сделать, если попустительством аллаха сейчас творятся черные дела. Мы ведь самые маленькие, самые слабые люди на земле.

— А в отрядах Насырхана великаны, что ли? — горячился Турсун. — Такие же, как ты и я. Только, может, поглупее. Эх, если бы был у нас в кишлаке хоть один коммунист… Постарше, чтоб его старики уважали. Мы бы тогда поприжали наших толстозадых. Слышал, что наш мулла вчера потребовал?

— Слыхал. Наш кишлак должен поставить Насырхану-Тюре пятьдесят джигитов.

— Если откажемся, не пришлем — сожгут кишлак, — напомнил Турсун и насмешливо добавил: — И это совершится по святой воле аллаха. Но придет день, когда нашего муллу расстреляют — по воле Советской власти.

В этот момент со стороны горящего Зоркента послышалась оживленная стрельба. Или к защитникам кишлака пришла помощь, или грабители, отходя, стремились оторваться от преследования.

— Вот перебьет их Красная Армия, — оживился Турсун, — и это будет сделано действительно по воле аллаха.

— Зульфия все еще не вернулась? — переменил тему пожилой дехканин.

— Нет. У дяди гостит, — мрачно ответил Турсун.

— Зря она задержалась, — неодобрительно проговорил пожилой. — Племянница председателя Совета…

— Все сердце изболелось за нее, — тоскливо проговорил Турсун. — Единственная в нашем кишлаке комсомолка. Вдруг попадется этим собакам… — и неожиданно решил: — Пойду в Зоркент.

— Ты с ума сошел! — схватил его за руку пожилой. — В Зоркенте сейчас такое творится… И сам погибнешь и ее не спасешь.

— Пойду! — повторил Турсун.

Звуки отдаленного расстоянием конского топота оборвали его слова. Несколько секунд оба тревожно прислушивались. Всадники, видимо, сильно спешили в Зоркент, топот приближался с каждым мгновением. Переглянувшись, Турсун и его спутник кинулись в глубину поля. Пробежав с полсотни шагов, они легли в борозду и совершенно слились с землей. В тот же момент по дороге галопом пронеслись четверо всадников.

* * *

На окраине горящего, разграбленного басмачами Зоркента было шумно и людно. У самого выезда из кишлака, на холмике возле дороги, стояли двое верховых — главарь восстания Насырхан-Тюря и его правая рука курбаши Мадумар. Позади холмика, выстроенные по трое в ряд, стояли человек двадцать всадников — личная охрана Насырхана-Тюри.

За эти несколько дней внешний вид главаря газавата изменился. Сейчас Насырхан был одет в дорогой халат из парчи, расшитый бухарскими мастерами. Старинная сабля в богатых ножнах и маузер висели на широком поясе, украшенном ценными камнями. Всем своим видом Насырхан-Тюря старался подчеркнуть, что именно он командует газаватом и, как «главком газавата», пропускает мимо себя колонну своих войск. Перед холмиком четверо спешенных басмачей держали ярко пылающие факелы.

А мимо Насырхана нестройной вереницей, то группируясь по десять-пятнадцать человек, то растягиваясь редкой цепочкой, проезжали всадники. Действительно, после налета на Кассан-Сай шайка значительно выросла. В ней сейчас было не менее четырехсот всадников, правда, очень пестро вооруженных. Основным родом оружия были русские трехлинейки и японские винтовки, но попадались и охотничьи ружья и даже самодельные пики — длинные деревянные палки с набитыми на них острыми железными наконечниками. Редкий из всадников не вез узел с награбленным добром. В середине колонны двигалось десятка два арб с товарами, взятыми из разграбленных магазинов Зоркента. На одной из арб Насырхан-Тюря увидел фигуру связанной девушки без паранджи.

— Это что за негодница? — негромко спросил он Мадумара. — Откуда взялась?

— Председателя Совета дома не оказалось, — негромко ответил тот. — Нашли только жену и девчонку — то ли дочку, то ли племянницу. Старуху зарубили, а девчонку взяли с собой.

— Кто взял?

— Атантай.

— Красива?

— Как персик.

— Атантай взял, ему и владеть. Только пусть далеко с собой не возит. В лагере эта мерзость не нужна, — приказал Насырхан-Тюря.

— Повинуюсь. Вернемся в горы — и Атантай отошлет ее к знакомому в дальний кишлак.

— Веди, мой Мадумар, джигитов в урочище Токей. Пойдем на соединение с Истамбеком.

Мадумар приподнялся в стременах, готовясь подать команду, но в этот момент из темноты поля выскочил всадник и на галопе подлетел к холмику.

— Доблестный Ляшкар-баши, — обратился он к Насырхану-Тюре, — задержаны четыре неизвестных джигита. Мчались нам навстречу. Говорят, что ищут вас.

— Где они? — нетерпеливо спросил Насырхан-Тюря.

— Ведут.

В освещенное факелами пространство вступила группа всадников. В центре группы, окруженные дозорными басмачами, ехали Тимур, Гунбин, Эффенди и один из мюридов Миян Кудрат Хозрета. Очутившись перед Насырханом-Тюря, все, не слезая с седел, низко поклонились.

— Кто такие? — отрывисто спросил Насырхан-Тюря.

— Твои верные слуги, доблестный защитник ислама, — льстиво ответил, склоняясь во вторичном поклоне, мюрид Мияна. — Мне, недостойному, приказано привести этих людей в твой стан.

— Кем приказано?

— От благородного Миян Кудрат Хозрета, да продлятся дни его, — не отвечая прямо на вопрос Насырхана, мюрид протянул главарю газавата письмо.

Один из басмачей приблизил свой факел к Насырхану. Недовольно хмурясь, Насырхан внимательно прочитал письмо.

— Кто из вас Сабир Мухаммед? — спросил он, закончив чтение письма и спрятав его за пазуху.

— Я, — ответил Тимур, выступив вперед.

— Будешь в моей личной охране, — кивнул на стоящих позади него всадников Насырхан. — Побудь пока и ты с ними, — приказал он мюриду. — Завтра я напишу письмо, и ты отвезешь его святому отцу. А вас, достойные господа, — обратился Насырхан к Гунбину и Эффенди, — я прошу быть моими дорогими гостями. — Затем, повернувшись к Мадумару, громко скомандовал: — Веди мои войска на Токей, доблестный Мадумар!

7. Переход

Узкое ущелье круто поднималось к перевалу. Уступы серых каменных громад, уходивших высоко вверх, к самым тучам, только кое-где были покрыты чахлым, исхлестанным ветром кустарником.

По усыпанному мелким щебнем и валунами ущелью, растянувшись длинной цепочкой двигался к перевалу отряд Насырхана. Лошади и люди, измученные долгой дорогой и крутым подъемом, еле передвигали ноги. Арб с награбленным добром уже не было — их пришлось бросить у подножия гор, перегрузив товары на вьючных лошадей. Джигиты хмурились и злились. Там, где ширина проезжей части ущелья позволяла двигаться по нескольку человек в ряд, то и дело возникали короткие, похожие на перебранку, разговоры.

— Забрались, — сердито ворчал один из джигитов, налегая плечом на повод и этим помогая взбираться на кручу еле двигавшейся лошади. — Скоро на небо залезем.

— Дорога храбрецов, вставших за веру, ведет прямо в небесные чертоги, — явно подражая голосу проповедующего муллы, язвительно улыбаясь, ответил ему второй джигит в порванном халате. Из множества дыр халата торчали серые куски ваты.

— И сами голодные, и кони второй день даже снопа клевера не видели, — вздохнул третий.

— Довоевались! — скривился первый. — Кзыл-аскеры нас как зайцев гоняют.

— Отстать бы… да обратно в свой кишлак, — робко предложил третий.

— Отстань, попробуй, — с горечью ответил джигит в рваном халате. — Рябой Азраил увидит и сразу освободит твою душу от тела.

Вое трое оглянулись назад, туда, где замыкающим ехал Атантай с полудесятком всадников. Все джигиты Атантая сидели на отборных, способных к долгим перегонам лошадях.

— На наших клячах далеко от Атантая не ускачешь, — безнадежно махнул рукой первый, и все трое уже молча продолжали свой трудный путь к перевалу.

А во главе цепочки, опередив шайку шагов на двести, ехал Насырхан-Тюря со своей свитой и конвоем. Рядом с Насырханом, как прилепленные, не отставая ни на шаг, ехали по одну сторону Мадумар, по другую Эффенди.

— Все же я остаюсь при своем прежнем мнении, доблестный Насырхан, — продолжил давно начавшийся разговор Эффенди. — Вы несколько поторопились с объявлением газавата. Если бы я приехал на неделю раньше…

— Так почему же вы, уважаемый, не приехали неделей раньше? — недовольно поморщился Насырхан. — Ведь меня известили, что вы приедете, еще в июне.

— Если бы в Узбекистане не было двух дьявольских изобретений большевиков — Красной Армии на границах и ГПУ везде и всюду, я, безусловно, приехал бы вовремя.

— Но раз дело начато, надо его продолжать.

— Безусловно, — согласился Эффенди. — Сейчас надо накапливать силы. Время работает на нас. Коммунисты с каждым днем будут все сильнее нажимать на кулаков… виноват, на самых уважаемых людей кишлаков и сел. А следовательно, сопротивление с их стороны будет все возрастать… Сколько джигитов у Истамбека?

— Было сто пятьдесят, — уклончиво ответил Насырхан и после паузы добавил: — Вчера в Соракамыше он дрался с кзыл-аскерами. Одному аллаху известно, сколько теперь у него джигитов.

— Все же у вас и у него наберется два полных эскадрона. Надо сформировать их. Разбить на взводы и отделения с опытными и храбрыми командирами во главе.

— Опытных командиров у меня двое: Мадумар и Истамбек.

Эффенди окинул взглядом фигуру Мадумара, и по его лицу было видно, что он не только не разделяет мнения Насырхан-Тюри, но убежден как раз в обратном. После короткой паузы он дипломатично ответил:

— Храбрый Мадумар слишком драгоценен для нас, чтобы мы могли рисковать им даже в должности командира эскадрона. Эскадроном должен командовать человек, потеря которого не несет ущерба нашему святому делу.

Мадумар был одновременно польщен и встревожен. Он недоверчиво покосился на Эффенди. Эффенди успокоил его:

— Когда мы будем сводить эскадроны в полки, господин Мадумар будет незаменимым командиром полка, — с подчеркнутым уважением в адрес Мадумара пояснил свою мысль Эффенди, — у него будут помощники, и ему не придется самому обучать джигитов или водить их в бой, рискуя собственной, драгоценной для нас жизнью.

Мадумар расплылся в улыбке и благодарно прижал руку к сердцу.

— Но где же мы найдем такое количество командиров? — недоумевающе спросил Насырхан.

— Один уже есть, — указал Эффенди на едущего за его спиной Гунбина. — Но если вы, доблестный Насырхан, найдете возможным прислушаться к моему совету, его следовало бы послать обратно в Россию.

— Зачем? — удивился Насырхан.

— Тысячи офицеров старой царской и белой армии сейчас не у дел. Работают где придется и старательно скрывают свое прошлое от большевиков. Среди них немало татар, кавказцев… вообще мусульман. Господин Гунбин мог бы завербовать их для нашего дела.

— А-а-а! — протянул Насырхан и после паузы небрежно добавил: — Я уже думал об этом. Кроме офицеров, он должен найти мне людей, умеющих заряжать выстреленные патроны, делать порох, изготовлять пули.

Гунбин, которому надоело ехать в одиночестве, оглянулся и подозвал к себе Тимура. Тимур пришпорил коня и поехал стремя в стремя с Гунбиным.

— Ты знаешь эти места, джигит? — спросил Гунбин. — Скоро выберемся на перевал?

— Еще часа полтора — и перевал, — ответил Тимур. — Здесь очень плохая дорога, и перевал плохой. Льда много, снега на горах много накопилось, лавина засыпать может. Никто здесь много лет не ходил, только благородный Ляшкар-баши решился провести своих воинов через этот перевал.

— Почему же мы не пошли другим ущельем?

— Наверное потому, что у других перевалов стоит Красная Армия. Она знает, что этот перевал очень тяжелый, через него никто не ходит и кзыл-аскеров здесь держать незачем.

— Значит, нас ожидает еще миллион удовольствий. Эквилибристика на льду и путешествие напролом по снежным тропам. И то, если красные не додумались закрыть и этот перевал. Иначе может получиться очень веселая игра.

— Да, — коротко ответил Тимур.

Некоторое время всадники ехали молча. Затем Тимур спросил:

— Скажите, господин, правда, что вы умеете стрелять из пушки?

— Из пушки? — удивился неожиданному обороту разговора Гунбин. — Кто это тебе сказал?

— Джигиты наши между собой говорили.

— Прапорщик горно-егерского имени наследника цесаревича полка должен хорошо знать винтовку, пулемет и все виды горных орудий, — снисходительно объяснил Гунбин и хвастливо добавил: — А я был на хорошем счету у командира полка лейб-гвардии полковника Зудина.

— Какой вы счастливый, — простодушно проговорил Тимур. — Из чего захотите, из того и стрелять можете. Я вот кроме как из винтовки ни из чего не умею.

— Ничего, — покровительственно потрепал Гунбин Тимура по плечу: — Держась поближе ко мне, многому научишься.

— Спасибо, господин, — поблагодарил Тимур.

Сильный порыв пронизывающего ветра заставил Гунбина плотнее завернуться в теплый халат.

— О, черт, — сердив проворчал он. — Дунуло как из погреба.

— Наверное, лес впереди, — высказал предположение Тимур.

— Собрать кошмы! Десять человек с кошмами в голову колонны!.. — донеслась зычная команда Мадумара.

— Кошмы? — удивился Гунбин. — Зачем кошмы?

— Скользко. Снег, лед, — объяснил Тимур, — кошмы под ноги лошадям стелить будем. Иначе не пройдем.

8. Шакалы сбиваются в стаю

В укрытой среди гор маленькой долине за перевалом горело несколько костров. Около костров расположились лагерем с полсотни басмачей.

К натянутой между двумя кольями веревке были привязаны расседланные лошади. Они аппетитно хрумкали ячменем, насыпанным перед каждой из них на потнике или попоне. Около лошадей дежурил басмач в рваном халате, но при шашке, привешенной через плечо на куске волосяной веревки.

Несколько в стороне от лагеря, под присмотром старика в таком же рваном халате, паслось стадо баранов голов в семьдесят. Неподалеку от стада сидели арестованные дехкане. Было их человек сто.

В середине лагеря, на пригорке, около векового карагача, на разостланном ковре, опираясь спиной о ствол дерева и одновременно облокотившись на мягкое, богато отделанное седло, сидел Истамбек. Это был мужчина лет пятидесяти пяти с небольшим скуластым лицом киргиза. Одетый в гладкий темно-коричневый халат, перетянутый в поясе широким ремнем, он, довольно посапывая, отдыхал после обильного обеда. На ковре перед Истамбеком стоял большой жестяной поднос с остатками жареного мяса и валялось несколько пустых водочных бутылок. По краям ковра сидели участники недавней трапезы, собеседники Истамбека — мулла Мадраим и четверо баев из близлежащих кишлаков.

— Я человек, посвятивший свою жизнь одной великой цели — борьбе с большевиками, — самодовольно говорил Истамбек, продолжая начатую беседу. — Как хвастливый Ибрагимбек, испугавшись красноармейцев, как собака, поджав хвост, трусливо бежал в Афганистан, я не сложил оружия. Я ушел в горы с небольшой кучкой верных мне джигитов и все-таки продолжал борьбу. Это были тяжелые годы. Многие отказывали нам в поддержке. Они хотели прожить в мире с Советской властью и отшатнулись от нас.

Баи смущенно закряхтели и переглянулись. Заметив обмолвку Истамбека, мулла Мадраим кинулся на выручку своих приятелей.

— Не принимайте эти слова доблестного Истамбека на свой счет, почтенные господа, — льстиво обратился он к баям, — доблестному Истамбеку хорошо известно, что вы, хотя и тайно, всегда содействовали ему, чем могли.

— Да, да! — милостиво кивнул Истамбек. — Я веду речь совсем не о вас. Но и вы, и все другие сейчас убедились в том, что настоящим уважаемым людям, настоящим правоверным мусульманам жить в мире с Советской властью невозможно. Сейчас наступили дни последней и решительной борьбы. Во главе всех мусульман, поднявшихся на защиту ислама, встал мудрейший из улемов, человек святой жизни, потомок пророка, Насырхан-Тюря. Он единогласно избран нами ляшкар-баши. Могу сказать вам по секрету, что перед тем как взять в свои руки все нити борьбы с большевиками, благородный Насырхан побывал в Афганистане и Китае. И не только побывал, но и договорился с нашими друзьями. Нам будет оказана большая поддержка, если мы зажжем огонь всенародной борьбы.

— Хорошо бы английские войска… из-за границы… для помощи святому делу ислама, — поблескивая азартно глазами и захлебываясь, вслух размечтался Якуббай.

— Из Синь-Цзяна киргизов позвать бы, — пробасил Тойчибай. — Головорезы что надо и все-таки мусульмане.

— И англичане помогут, и киргизов из Синь-Цзяна позовем, — пообещал Истамбек. — Самое главное — нужно наших всех поднять. Всех — и почтенных людей и голытьбу.

— Поднимешь таких вот, как эти…

— Трусливые собаки…

— Им бы только ковыряться в земле да набивать брюхо пловом, — сокрушенно возвел к небу глаза мулла Мадраим. — А о попранной вере отцов они и не думают.

К лагерю галопом мчался всадник. Собеседники Истамбека всполошились. Мулла Мадраим, вскочив, наклонился к уху Истамбека:

— Что там?! Красноармейцы?..

— Сейчас узнаем, — недовольно бросил Истамбек. Чувствовалось, что и он сильно встревожен.

Всадник подскакал, спешился и подбежал к Истамбеку, бросив поводья одному из басмачей.

— С дальнего перевала спускается отряд, — громко доложил он. — Джигитов триста, не меньше.

— Красноармейцы? — повысив голос, нервно спросил Истамбек.

— Неизвестно. Далеко еще… — растерянно ответил гонец. — Не разглядишь…

А в долине уже началась паника. Первым прямо по ковру, по остаткам угощения рванулся к лошадям мулла Мадраим, а за ним и остальные собеседники Истамбека. Хрустнул поднос под медвежьей стопой Тойчибая, брызнули соком куски недоеденного мяса. Басмачи торопливо, с руганью кинулись разбирать и седлать лошадей. Оставленная без присмотра толпа дехкан нерешительно топталась на месте, а наиболее смелые и сообразительные начали разбегаться. Паника все нарастала, но в это время, покрывая крики перепуганных басмачей, по всей долине раскатился рев Истамбека:

— Чего разорались?! Кто приказал седлать?! Каждую собаку, которая сядет в седло, сам сниму пулей!

Все замерли, понимая, что эти слова — не простая угроза.

Истамбек, сделав шаг навстречу гонцу, яростно ударил его нагайкой его лицу. На лице гонца вспыхнула багровая полоса, из рассеченной губы полилась кровь.

— Грязная собака! — выдохнул Истамбек. — Немедленно узнать, какой отряд спускается с перевала. Через полчаса я должен знать все. Поезжай.

Гонец, пошатываясь и отирая с лица кровь, пошел к своей лошади.

— Еще один скачет! — раздался чей-то испуганный голос. — Беда!!!

По долине действительно скакал второй всадник. Среди басмачей вновь готова была вспыхнуть паника, но Истамбек потемневшими от ярости глазами оглядел своих подчиненных и вынул из коробки маузер. Этот молчаливый жест заставил всех, даже самых трусливых, остаться на местах. Гонец подскакал и, не слезая с лошади, крикнул:

— Благородный ляшкар-баши Насырхан-Тюря и его воины спускаются с перевала!.. К вечерней молитве будут здесь!

— Ты принес хорошую весть, — едва справившись с радостным волнением, сказал Истамбек. — Дайте этому доброму джигиту одного жирного барана.

Обрадованные вестью, басмачи выхватили из стада барана и, связав ему ноги, взвалили на седло гонца. Истамбек, подойдя вплотную к гонцу, понизив голос, сказал:

— Будьте внимательны. Сейчас особенно зорко следите за всеми тропами. За ляшкар-баши могли увязаться красные собаки. Смотрите, чтобы сало жареной баранины не ослепило ваши глаза, иначе участь этого барана будет легкой и радостной по сравнению с тем, что ожидает тебя и твоих товарищей. Скачи к ним, обрадуй их этой вестью.

Гонец, приложив руку к груди, поклонился и повернул коня, Истамбек крикнул басмачам:

— Эй, джигиты! Поставьте для ляшкар-баши благородного Насырхана самую лучшую юрту, — затем с пренебрежительной вежливостью обернулся к своим недавним собеседникам: — А вы, почтенные, чего всполошились? Если бы красные решились заглянуть сюда, мы прогнали бы их, как собак. Мулла Мадраим своими огненными словами вдохновил бы моих джигитов, — закончил он с нескрываемой насмешкой.

— Дух мой силен, но плоть немощна, — сконфуженно пробормотал мулла Мадраим.

Собеседники Истамбека начали снова усаживаться на ковер. Опускаясь на свое место, Истамбек негромко, так, чтобы слышали только его собеседники, проговорил:

— А в бою для нас главное — плоть. Дух-то у красноармейцев покрепче нашего. Плотью мы их должны победить, плотью.

* * *

На другой день после прибытия Насырхана-Тюри объединенная шайка готовилась покинуть долину. Басмачи увязывали вьюки, разбирали и седлали лошадей… Мадумар, Истамбек и Атантай, распоряжаясь сборами, криками и руганью подгоняли подчиненных. Только арестованные дехкане по-прежнему сидели на своих местах, под неусыпной охраной. Сейчас вид их был еще более жалок. Холодная горная ночь, проведенная без сна, не прошла для них даром.

В юрте, поставленной по распоряжению Истамбека, на ковре около тлеющего костра сидели Насырхан-Тюря, Эффенди, Гунбин и мулла Мадраим. За их спинами в почтительных позах стояли Тойчибай, Якуббай и Умарбай. Около юрты с четырех сторон несли охрану часовые-басмачи. Часовым у входа стоял Тимур. Ему было слышно все, что говорилось в юрте.

— Вы, почтенный Тойчибай, сейчас же поезжайте к Гаип Пансату, — негромко, обдумывая каждое слово, приказывал Насырхан-Тюря, обращаясь к толстяку. Тот, несмотря на огромное брюхо, склонился в низком почтительном поклоне. — Курбаши Гаип Пансат с джигитами сейчас скрывается в горах под Хаджиабадом. Передайте ему мое благословение и скажите, что я жду его к себе ровно через две недели. Я буду в кишлаке Ренжит. Пусть соберет как можно больше джигитов и идет. Главное, пусть не дает красноармейцам поймать себя, пусть уклоняется от всяких стычек и сам не нападает. От Хаджиабада ему лучше всего двигаться на Чангырташ и пробираться горами. Дальний путь тогда будет коротким путем. Я сказал все. Да сопутствует вам милость аллаха.

— Ваши молитвы послужат мне защитой в пути, — снова склоняясь в почтительном поклоне, ответил Тойчибай и, выбежав из юрты, кинулся к своей лошади.

— А вы, почтенный Якуббай, спешите в кишлак Узок к мулле Ахуну. Я повелел, чтобы кишлак Узок выслал мне по одному джигиту-добровольцу с каждых пяти дворов… Вот мое письмо. Я пишу, чтобы мулла Ахун выслал мне всех жнецов-уракчей, но он поймет, в чем дело. Людей приведете в кишлак Ренжит.

— Через два дня все джигиты будут приведены в Ренжит, — склонился в поклоне Якуббай и направился к выходу из юрты.

— Вам, почтенный Умарбай, с таким же письмом придется съездить в кишлак Ак-су. Успеете за два дня? — подавая письмо, спросил Насырхан-Тюря.

— Мой скакун не уступит лошади Якуббая в резвости, а моя приверженность святому делу вам хорошо известна. — Умарбай взял письмо и вышел из юрты.

— Я долго думал сегодня ночью и нашел, что совет благородного Эффенди — правильный совет, — дождавшись, когда шаги Умарбая стихли за юртой, обратился Насырхан-Тюри к Гунбину. — Вам необходимо выехать в Россию. Зовите всех, кто может быть полезным газавату. До Коканда доберетесь вместе с ним, — кивнул он на вошедшего в юрту мюрида Миян Кудрат Хозрета, — святой отец поможет вам выбраться из Туркестана и снабдит деньгами. Вот письмо, которое вы передадите лично моему другу Миян Кудрат Хозрету. Сколько времени вам нужно на поездку?

— Я думаю, что управлюсь в две недели, но на всякий случай давайте условимся о двадцати днях.

— Хорошо, — согласился Насырхан-Тюря. — Через двадцать дней я жду вас с людьми. К этому времени я буду в Кассан-Сае, а возможно, и в Намангане.

— Главное, не забудьте, — вмешался в разговор Эффенди, — нам не нужно людей вообще. Солдат мы найдем сколько угодно и здесь. Вербуйте и везите сюда бывших офицеров, участников гражданской войны с красными. Найдите таких хотя бы десять-двенадцать человек и обязательно одного-двух оружейных мастеров.

— Да, да, — подтвердил Насырхан-Тюря, — привезите обязательно людей, умеющих перезаряжать патроны к винтовкам и ремонтировать оружие.

— Если со средствами все будет в порядке… — начал Гунбин.

— О деньгах не беспокойтесь. Святой отец по моему письму обеспечит вас полностью, — перебил его Насырхан и вопросительно взглянул на мюрида Мияна.

— Лошади готовы, господин, — низко поклонившись, ответил тот на безмолвный вопрос Насырхана.

— Поезжайте, сын мой, — благославляюще поднял руку Насырхан, — и помните, вам доверено очень многое. Успех святого дела во многом зависит от того, когда и с каким результатом вы вернетесь.

— Главное, помните, — снова напомнил Гунбину Эффенди, — нам нужны боевые офицеры, умеющие заставить людей драться.

— Будет исполнено, господа, — по-военному козырнув, ответил Гунбин и, отвесив низкий поклон Насырхану, вместе с мюридом вышел из юрты.

Кажется, все, — устало прикрыл глаза Насырхан. — Из Ренжита пошлю гонцов к Джаныбеку-казы, Дадабаю и Алакулу. Сейчас я не повторю кассансайской ошибки. Восстание в Туркестане запылает сразу с четырех сторон.

— Нужно, чтобы оно, кроме того, запылало одновременно, — вставил Эффенди.

— Так и будет. Я, Дадабай и Гаип Пансат пойдем отсюда на Наманган и дальше, Джаныбек поднимется в Оше, Алакул в Каратегине. Это будет огненное кольцо, так как между нашими большими кострами запылают сотни маленьких костров газавата. Велик аллах!.. Я отомщу неверным собакам за позор Кассан-Сая.

— Но пока мы должны накапливать и экономить силы, — напомнил Эффенди.

— Две недели я спокойно буду жить в Ренжите, — самоуверенно ответил Насырхан-Тюря. — Пока ГПУ разнюхает, пока Красная Армия выступит, мы уже будет готовы к боям.

В юрту вошел Атантай и, склонившись в поклоне, доложил Насырхану-Тюре:

— Все сделано, господин, как вы приказали. Лошади навьючены, джигиты готовы идти в поход.

Насырхан поднялся с места. Атантай, помогая ему надеть снаряжение, сказал:

— Пятеро, которых красные собаки ранили перед перевалом, не могут быть воинами. Трое из них уже слышат звук трубы Азраила, а двое, даже выздоровев, смогут только жрать. Воинами они не будут.

— Трех, которые очень плохи, отдать дехканам. Пусть похоронят их в своем кишлаке, как честных воинов газавата. А два остальные откуда?

— Один из Кассан-Сая, другой из Тюря-Кургана.

— Пусть возвращаются домой и передадут кассан-сайскому и тюря-курганскому муллам мое распоряжение: выслать взамен каждого из них по два джигита. Идем.

В сопровождении Эффенди, муллы Мадраима и Атантая Насырхан вышел из юрты и сел на подведенного ему коня. Атантай почтительно и осторожно подсадил его. Джигиты начали сворачивать юрту, а тем временем Насырхан-Тюря со своей свитой подъехал к толпе дехкан. Увидев подъезжающего главаря газавата, дехкане покорно опустились на колени.

— Мусульмане! — обратился Насырхан-Тюря к толпе. — На вас еще не обрушилась десница воинов газавата, но вы уже почувствовали, что она может жестоко карать тех, кто нерадив в вере, кто не будет поддерживать нашего святого дела. Вчера вы непочтительно отказались выполнять требования моего уважаемого друга Истамбека, не дали джигитов в мое войско, и в наказание вас привели сюда. Ваш кишлак еще не сожжен. Жены и дочери еще не обесчещены, они еще не познали ярость воинов газавата? Ваши дети еще смеются, а не плачут кровавыми слезами?

По коленопреклоненной толпе пронесся вопль ужаса. Дехкане на коленях поползли к Насырхану-Тюре, начали целовать стремена и полы его халата:

— Смилуйся!.. Мы будем покорными!.. Не жги кишлак!.. Не мучь детишек!..

Насырхан-Тюря несколько мгновений с удовлетворенным видом слушал мольбы дехкан. Затем, вытянув вперед руку с зажатой в кулаке нагайкой, громко заговорил:

— Я тогда поверю, что вы опомнились и встали на правильный путь, когда вы торжественно пообещаете выполнить то, что я от вас потребую.

— Все выполним! — пронеслось по толпе.

— Приказываю завтра же послать от вашего кишлака в мое войско сорок джигитов на хороших конях, вооруженных саблями. Слышали?

— Слышали, — покорно ответили дехкане.

— Джигитов передадите мулле Мадраиму. Он приведет их ко мне.

Тимур, освободившись от обязанностей часового у юрты, подошел к двум отдельно стоящим около своих лошадей басмачам. У первого из них голова была забинтована так, что виднелся только один глаз, у второго, кроме повязки на голове, перевязана рука. Этот немолодой басмач, одетый в сильно поношенный халат, был бос.

— Кто из вас из Тюря-Кургана? — громко спросил Тимур басмачей.

— Я, — ответил немолодой.

— Когда думаешь приехать домой?

— Как велит аллах! Если будет все благополучно, завтра к вечерней молитве.

— Что ж ты так босой и приедешь домой после похода?

— Такова воля аллаха.

— Слушай. У меня к тебе просьба. Если исполнишь — получишь сапоги.

— Говори.

— Поезжай вначале в Наманган, там на въезде с Кассансайской дороги, первая калитка справа, живет брат муллы Таджибая, Ахмедбай. Скажи ему, что тебя прислал Сабир, сын Мухаммеда Палвана. Скажи ему, что исполнились все самые лучшие мои мечты, что я воин газавата, и благородный Насырхан-Тюря приблизил меня к своей особе. Скажи, что если он хочет повидаться со мною, то пусть через два дня приезжает в Ренжит, но пусть привезет богатые подарки благородному Насырхану-Тюре, его друзьям Мадумару и Истамбеку, а также новому другу Насырхана-Тюри — Эффенди. Не забудешь?

— Не забуду, — заверил Тимура басмач. — Ты Сабир, сын Мухаммеда Палвана, достиг всего, чего хотел. Пусть приезжают к тебе на свидание в Ренжит и везут подарки благородному Насырхану-Тюре и его друзьям Мадумару, Истамбеку и Эффенди.

— Эффенди, новому другу Насырхана-Тюри, — поправил басмача Тимур.

— Новому другу Насырхана-Тюри — Эффенди, — повторил басмач.

— А про сапоги?

— Не торопись. Ахмедбай угостит тебя пловом и будет расспрашивать обо мне. Можешь рассказать все, что знаешь, Ахмедбай — наш человек. Скажи ему, что я подарил тебе сапоги, которые стоят в дальней комнате в большой нише. Понял?

— Все понял. Исполню все, как ты велел, — уверил Тимура обрадованный басмач.

— Не забудь напомнить, что подарки должны быть богатыми.

— Не забуду. Чтобы быстрее обрадовать своего друга, я буду в Намангане не к вечерней, а к полуденной молитве, — пообещал басмач, карабкаясь в седло. — Так сапоги-то, говоришь, не очень рваные?

— Почти новые, полгода не носил, — помогая басмачу сесть в седло, успокоил его Тимур. — Носи на здоровье. Не забудь, что через два дня я жду Ахмедбая с подарками.

— Не забуду, — отъезжая, крикнул на прощание басмач и ударил коня нагайкой.

9. На клинок

В предгорьях Чаткальского хребта было не по-осеннему тепло. Холодные ветры еще не прорвались сюда, и дожди, постоянные спутники осени, задержались где-то по ту сторону горного хребта.

Стояло раннее утро. Дорога в предгорье была пустынна. Тишину нарушало только звонкое чириканье птиц.

За привалком, в густых зеленых зарослях укрылась большая группа спешенных кавалеристов. Красноармейцы молча лежали на земле около своих лошадей, держа в руках поводья. Не было слышно ни говора, ни смеха, ни дымились самокрутки. Бойцы внимательно прислушивались к тишине, готовые при первом сигнале тревоги взлететь в седла.

На вершине привалка с биноклями в руках, скрытые кустами пихтача, лежали Бельский и Ланговой. Шагах в трех позади них прикорнули двое связных.

Из-за отдаленных вершин горных гигантов неторопливо поднималось солнце. Бельский, взглянув на часы, встревожился:

— Угневенко что-то задерживается. Не запорет ли он операцию?

— Не запорет, — хладнокровно ответил Ланговой. — Угневенко мужик опытный.

— Лучше бы нам самим в обход пойти, — усомнился Бельский.

— Наоборот, — не отрываясь от бинокля, бросил комбриг, — Угневенко лучше меня проведет людей по крутизне, в обход Насырхану. Он здешние горы хорошо знает, а я в этом районе впервые.

— Да и здесь-то ты напрасно. Комэск в строю поедет, а ты людей в атаку поведешь.

— Ну это ты брось, — опустив бинокль, обернулся к Бельскому Ланговой. — Со мной бойцы в сабельную атаку дружнее пойдут. Ведь у Насырхана человек триста сейчас, а у нас всего полусотни. Неожиданным ударом надо брать. На клинок… — Чуткое ухо комбрига уловило какой-то звук. Отвернувшись от Бельского, он поднес к глазам бинокль и внимательно вгляделся в дальний конец дороги.

А там втягивалась в предгорье группа конников человек в пятьдесят. Некоторое время Ланговой молча рассматривал приближающийся отряд, затем сообщил Бельскому, хотя тот и сам прильнул к биноклю:

— К Насырхану подкрепление идет. Уже вторая группа. Какой-то старый хрен за командира.

— И эту пропускать будешь? — спросил Бельский.

— Обязательно. Не начинать же сабантуй без времени! — Опустив бинокль, Ланговой повернулся к одному из связных и приказал:

— Жарь вниз к бойцам. Чтоб ни звука! Пусть замотают головы лошадям, зажмут храпы.

Связной соскользнул вниз, к отряду.

— Значит, сейчас у Насырхана наберется человек четыреста, — пересчитав в бинокль подъезжающих басмачей, проговорил Бельский.

— Хрен с ним, — отрывисто бросил Ланговой. — Соберутся в кучу — бить легче. Надоело по ущельям за мелкими бандами гоняться.

Мимо привалка потянулась группа конных дехкан, мобилизованных басмачами. Лица людей были хмуры. Большинство мобилизованных вооружены охотничьими ружьями, у некоторых — пики. Впереди ехал мулла Мадраим. Как раз против того места, где лежал Бельский и Ланговой, мулла, повернувшись в седле, крикнул басмачам, явно подражая Насырхану-Тюре:

— Правоверные! Ренжит близко. Благородный Насырхан-Тюря ожидает нас. Примите вид настоящих воинов газавата. Пусть на лицах ваших благородный Насырхан-Тюря увидит веселье и радость.

Но призыв муллы не нашел отклика. В хмуром молчании, опустив головы, всадники проехали мимо привалка.

— Через полчаса они почувствуют на своей шкуре, что такое воин газавата, — сердито проворчал Ланговой.

— Сомневаюсь, чтобы Насырхан увидел на рожах своих приспешников радость и веселье, — рассмеялся Бельский, но сразу же став серьезным, встревоженно проговорил: — Беспокоюсь я, Николай, чтоб в горячке боя твои конники не зацепили и Тимура.

— Из тех, что пойдут в сабельную атаку, все знают Тимура в лицо, — после паузы ответил Ланговой. — За пулемет, конечно, ручаться нельзя… Пуля глаз не имеет. Но ведь Тимур и сам не дурак. Понимает, что мы вот-вот ударим. Сам же просил приехать к нему в гости и привезти подарки Насырхану и его друзьям.

Оба умолкли, прильнули к биноклям. Сильные стекла приборов приблизили кишлак, лежащий километрах в двух от привалка. Хорошо видна кишлачная площадь с приземистой кирпичной мечетью. На площади пылало несколько костров. Вдоль стен мечети и к ограде были привязаны сотни лошадей. Видимо, Насырхан-Тюря сделал мечеть своей штаб-квартирой. Около входа в мечеть толпились люди, и даже отсюда, с привалка, было видно, что это не рядовые басмачи и не кишлачная беднота: на них были пестрые, яркие халаты и белые чалмы. Ланговой перевел взгляд на ущелье. Опустив бинокль и посмотрев на часы, он сказал:

— Через десять минут Угневенко пулеметами выметет из кишлака всех басмачей. Дорогу в долину мы отрежем. Молодец Тимур. Вовремя предупредил.

10. Бой под Ренжитом

А басмачи, занявшие горный кишлак Ренжит, были уверены в своей полной безопасности… Насырхан-Тюря твердо знал, что за его спиной, в горах нет ни одного красноармейского отряда. Нападения можно было ожидать только из долины, со стороны кишлака Хозрет-ша или Пишкорана. Но в обоих этих кишлаках Насырхан имел немало надежных людей, которые успели бы предупредить его, появись красные отряды на дорогах предгорья. Только сегодня утром из Хозрета-ша пришел с пополнением «жнецов» Якуббай и клятвенно заверил, что о красноармейцах ничего даже не слыхал.

«Напугались, — язвительно усмехаясь, думал Насырхан-Тюря. — Или след потеряли. Нет, скорее всего напугались. Боятся, что ударю по Намангану, и стянули все силы к городу».

В просторной мечети было полутемно и прохладно. Насырхан-Тюря полулежал на ковре около правой от входа стены, прислушиваясь к голосам Мадумара, Истамбека и Эффенди, доносившимся из противоположного угла мечети. Легкая дремота постепенно овладевала Насырханом. Мысли текли неторопливо, готовясь отступить перед вступавшим в свои права сном.

…«Этот турецкий офицер, — аллах ведает его настоящее имя, раз хочет, чтобы его звали просто Эффенди, пусть будет Эффенди, — оказался настоящим военным человеком. Не полководцем, нет. Полководцем газавата будет только он, Насырхан-Тюря. Недаром в свое время он был министром Кокандской автономии. Не разгроми тогда большевики кокандское националистическое правительство, Насырхан-Тюря был бы сейчас очень известным человеком. Известным во всем мире. Дипломатом. Послом, а может быть, и главой правительства. Нет, он Насырхан, своего не упустит. Он заставит всех признать свою власть. Только с ним, с Насырханом-Тюрей, начнут переговоры посланцы горных инглизов, когда города Ферганской долины будут в руках правоверных воинов газавата. Эффенди займет подобающее ему место, как оно называется на военном языке?.. У русских в армии тоже есть такая должность. Да, вспомнил… Начальник штаба. Начальник штаба из него получится хороший, даже тогда, когда под командованием всеми избранного ляшкар-баши соберутся сотни тысяч воинов газавата. Да он уже и сам взялся за это дело. Сейчас он составляет списки воинов газавата. Что ж, это очень хорошо. Всегда можно будет знать, сколько у нас людей, кого куда надо послать. Разбить отряд на два эскадрона — тоже очень умная мысль…»

— Разрешите отвлечь вас от высоких размышлений, благородный ляшкар-баши, — услышал Насырхан сквозь сон почтительный голос Эффенди и с усилием открыл глаза.

Около ковра стояли Эффенди и оба курбаши. В руках турка была пачка бумаг. Насырхан сел. Рядом с ним на ковре расположились Эффенди, Мадумар и Истамбек.

— Разрешите докладывать? — спросил Эффенди, когда все уселись.

— Я готов выслушать все, что вы хотите мне сказать, — кивнул Насырхан-Тюря.

— На сегодняшний день под вашим высоким командованием состоят триста шестьдесят восемь человек. Из них имеют хотя бы относительное понятие о бое, то есть уже участвовали в схватках с красноармейцами, двести одиннадцать человек; совершенно необученных — сто пятьдесят семь, — заглядывая в записи, начал докладывать Эффенди. Затем, пристально глядя в глаза Насырхану-Тюре, турок продолжал: — Вчера вы соизволили приказать мне произвести организационную перестройку всех вооруженных сил газавата.

— Как вы намереваетесь это сделать? — неуверенно спросил Насырхан, припоминая, давал ли он такое приказание.

— Вы были совершенно правы, указав на необходимость иметь хорошо сколоченные боевые группы. Отныне у нас будут два… ну, скажем, два эскадрона, только из опытных воинов, по сто пять человек в эскадроне под временным командованием доблестных военных начальников Мадумара и Истамбека. Конечно, высокородные господа Мадумар и Истамбек вправе командовать дивизиями или на худой конец полками, но пока они великодушно согласились на малое, чтобы не наносить ущерба святому делу. Третья группа, вернее, эскадрон в сто пятьдесят семь человек, будет являться резервом и в то же время начнет в спешном порядке военное обучение. Этой группой будет командовать уважаемый Атантай. Обучением займусь я сам. Впрочем, пока не будет боев, и два первых эскадрона будут учиться. Списки на все три эскадрона готовы.

— Что ж, — благосклонно улыбнулся Насырхан-Тюря, — я вижу, вы хорошо поняли мои желания.

— Ближайшие две-три недели необходимо всеми силами уклоняться от боев. Необходимо накопить силы, большие силы для нанесения сокрушительного удара. Поэтому вновь прибывающие воины газавата по мере их обучения в третьей группе будут передаваться в эскадроны или господина Мадумара или господина Истамбека, пока мы не доведем численный состав каждого из этих эскадронов до полка. Это необходимо закончить к возвращению из России господина Гунбина.

— Вы все сделали именно так, как этого желал я, — сказал Насырхан-Тюря.

— Разрешите произвести разбивку людей по эскадронам?

— Идите, — кивнул Насырхан-Тюря.

Эффенди в сопровождении Мадумара и Истамбека поднялся с ковра и направился к двери.

— Да, дорогой Эффенди, — окликнул турка Насырхан-Тюря, — нужно, чтобы ядро эскадрона Мадумара составляли те люди, которых привел Мадумар, так же и в эскадроне Истамбека.

— Я знал, что вы пожелаете сделать именно так, — поклонился Эффенди. — Списки эскадронов составлены с учетом прежнего состава отрядов.

Оставшись один, Насырхан-Тюря опять прилег. Снова легкая дремота начала одолевать ляшкар-баши. Но и на этот раз Насырхану-Тюре не удалось уснуть.

Со скрипом отворились двери, и вошел Атантай. Яркий луч восходящего солнца, прорвавшись в полумрак мечети, упал на лицо Насырхана-Тюри и заставил его открыть глаза.

— Что там? — с неудовольствием спросил он, увидев остановившегося около ковра Атантая.

— Мулла Мадраим пришел, — сообщил Атантай, — человек пятьдесят привел. Хочет вас видеть.

Насырхан-Тюря сел, раздраженно погладил бороду и после короткого раздумья приказал:

— Давай оружие. Сам выйду. Посмотрю воинов.

Надев богато расшитый золотом парчовый халат, Насырхан-Тюря в сопровождении Атантая вышел из мечети. Крытая галерея перед входом в мечеть была занята кишлачной аристократией — баями, разодетыми в яркие халаты. Все они пришли приветствовать Насырхана, и сейчас, увидев, что он вышел, проворно вскочили на ноги и столпились вокруг него, громко выкрикивая приветствия. Басмачи личной охраны Насырхана, стоящие у дверей мечети, были оттеснены в сторону. Лишь Тимур протиснулся вперед и встал позади Насырхана-Тюри.

— Рад вас видеть в добром здравии, уважаемые господа, — приветливо обратился Насырхан к баям. — Сейчас я занят важными делами и не могу уделить вам время. Но здесь, в Ренжите, мы простоим не один день. Найдем время и для разговоров.

Насырхан не спеша спустился с галереи во двор. Следом за ним, отступив на шаг, шли Атантай и Тимур, а уже за ними потянулась пестрая байская цепочка.

А на дворе распределение басмачей по отрядам подходило к концу. Две группы, человек по сто каждая, стояли в левой части двора. Около одной из них суетился Мадумар, около второй — Истамбек. В правой половине двора, почти за мечетью, стояла третья группа, численностью превышающая две первые. Около нее, не сливаясь с нею, держали лошадей в поводу пятьдесят человек, приведенных муллой Мадриамом. Насырхан-Тюря прежде всего подошел к этой группе.

— Вижу, вижу! — ласково улыбнулся он мулле. — Вы прекрасно выполнили свой долг, благочестивый Мадраим. Привели отборных людей, способных постоять за веру своих отцов.

— Служить вам и святому делу — первейший долг каждого мусульманина, — кланяясь, льстиво ответил Мадраим.

Он хотел продолжить свое приветствие, но Насырхан-Тюря властным тоном, указав на Эффенди, беседующего с Истамбеком, резко изменив тон, приказал:

— Людей передайте моему начальнику штаба, доблестному Эффенди. Он распорядится ими.

Затем, повернувшись к большой группе, таким же властным тоном заговорил:

— Правоверные! Вы уже вступили на путь газавата. Но вы еще недостаточно опытны в военном деле, чтобы стать победителями неверных. Поэтому я приказал хорошо обучить вас обращению с винтовкой, саблей и конем. Нерадивых, тех, кто вздумает уклониться от этого благородного дела, я буду уничтожать как недостойных великого звания гази — борца за веру. Послушных и доблестных возвеличу. Вы хорошо поняли, что я сказал?

— Поняли… Поняли… — нестройно, вразнобой прозвучал ответ.

Во время речи главаря газавата молодой высокий паренек из толпы необученных с удивлением и недоверием рассматривал Тимура, стоящего чуть позади Насырхана-Тюри. Тимур, заметив этот взгляд, тоже обратил внимание на паренька, и на лице его отразилось величайшее изумление. Но потом, спохватившись, он сделал ему знак глазами, который можно было понять только как приказ: «Молчи».

Насырхан в сопровождении Атантая пошел к «эскадрону» Мадумара, а Тимур, незаметно отстав, направился в глубь двора мечети за спины «необученных». Паренек начал пробираться туда же. Скрытые толпой от постороннего взгляда, они остановились в двух шагах друг от друга. Тимур начал копаться в затворе и подающем механизме винтовки, а паренек, сев на землю, занялся переобуванием. Негромко прозвучали короткие, как выстрел, фразы:

— Турсун!

— Тимур?!

— Т-с-с, молчи! Сейчас я не Тимур. Меня зовут Сабир. Я сын курбаши Мухаммеда Палвана. Понял?

— Понял, — нерешительно протянул Турсун, хотя и по тону голоса и по выражению его глаз было видно, что он ничего не понял. — Значит, ты Сабир. А зачем?

— Так надо, — коротко ответил Тимур. — Задание Лобова. Слушай, как, по-твоему, из тех, кого привел сейчас мулла, есть такие, которые могут меня узнать?

— Не думаю, — поразмыслив, ответил Турсун. — Там все из горных кишлаков. С равнины один я, и то по дороге пристал.

— Тебя мобилизовали?

— Нет! Доброволец.

— Ты что, с ума сошел?..

— Зульфию ищу. Насырхан, когда грабил Зоркент, Зульфию увез. Я голову положу, а Зульфию выручу. Если не удастся — убью этого живоглота Насырхана. Пусть что хотят со мною делают.

— Знаю. Ей пока ничего не грозит. Она в горном кишлаке.

— Где?!

— Молчи! Не сейчас. Скоро начнется драка. Так что ты держись около меня. Понял?

— Понял.

— Ты, Турсун, мне помочь должен. Товарищ Лобов будет тебе очень благодарен. Потом все объясню.

Тем временем Насырхан-Тюря подошел к «эскадронам» Мадумара и Истамбека. Сейчас оба эскадрона стараниями Мадумара, Истамбека и Эффенди приобрели более приличный, с военной точки зрения, вид. Создалось некоторое подобие воинского строя. Басмачи стояли с винтовками и ружьями к ноге. Насырхан остался очень доволен. Стоящие позади него баи высказывали свое удовольствие.

— Воины газавата! Вот и вы стали настоящими воинами — борцами за веру. Перед вами будут отступать и бежать красные собаки, — радостно блестя глазами, начал речь Насырхан-Тюря. — Вы победоносно…

Неожиданно все заглушила длинная пулеметная очередь. Мадумар, стоявший неподалеку от Насырхана, схватившись за бок, начал медленно оседать на землю. Свалились несколько баев. Откуда-то левее раздалась вторая пулеметная очередь. На эскадроны Мадумара и Истамбека обрушился прицельный перекрестный огонь двух станковых пулеметов, и они потеряли почти половину убитыми и ранеными, прежде чем успели разбежаться.

— Красные!!! — заорал кто-то. — Кзыл-аскеры!

Насырхан-Тюря, изумленный и испуганный, на несколько мгновений замер на месте, затем, круто повернувшись, со всех ног кинулся к мечети. За ним, не отставая ни на шаг, помчался мулла Мадраим. Истамбек и Эффенди руганью и побоями старались навести порядок среди басмачей. Первые мгновения их попытки были малоуспешными. Толпа необученных уже растаяла, удрав под прикрытие мечети.

На галерее мечети из личной охраны Насырхана-Тюри остался только Тимур, залегший около двери. К нему присоединился Турсун, успевший подобрать брошенную кем-то винтовку.

— Что будем делать? — прерывающимся от волнения голосом спросил он Тимура.

— Наших ждать. Насырхана не выпускать.

— Убить?

— Нет. Живым нужно. Он много знает.

— Живого я его не отпущу, — упрямо ответил Турсун. — Пусть знает, старый шакал, как наших девушек увозить.

Тимур внимательно посмотрел на Турсуна.

— Вот что, друг. Я тебя не прошу, я тебе приказываю. Насырхана брать живым во что бы то ни стало. Таков приказ Лобова, — и, помолчав, добавил: — Жива твоя Зульфия. Пока идет драка, Насырхану не до нее. Выручим твою Зульфию. Насырхан сам прикажет ее вернуть, когда в наших руках будет.

К галерее подбежал Атантай и скрылся в дверях мечети. Под прикрытием мечети человек полтораста басмачей садились в седла. Охрипшему от ругани Истамбеку все же удалось подчинить их себе. Двор мечети был густо усеян трупами. Из дверей мечети выскочил Атантай, вмешался в толпу конных и, найдя тех, кого искал, возвратился обратно в мечеть. Человек пятнадцать верховых, отозванных Атантаем, остались ждать у галереи. Один из них — седой, но еще крепкий на вид старик спешился и следом за Атантаем вошел в мечеть.

— Что они задумали? — встревоженно проговорил Тимур.

— Наверное, имущество Насырхана выносить будут, — предположил Турсун.

— Нет, тут что-то другое. Где твоя лошадь?

— Зачем мне эта лошадь? — усмехнулся Турсун. — Она у меня совсем плохая. Смотри, сколько лошадей без хозяев осталось. Любую выбирай, самую лучшую.

— На всякий случай запомни. По дороге на Хозрет-ша стоят наши. Теперь они, наверное, уже скачут сюда. Если будет нужно, поедешь им навстречу. Скажешь, что послал я…

Распахнулись двери мечети, и оттуда, поддерживаемый Атантаем, вышел человек в парчовом халате Насырхана-Тюри. Лицо человека так же, как и лицо Насырхана в день налета на Кассан-Сай, было закрыто тканью. Атантай почтительно подсадил человека в седло, и тот с сопровождающим его отрядом басмачей галопом вылетел со двора мечети. Атантай подвел к галерее трех скакунов.

— Вот, собаки, что задумали, — яростно прошептал Тимур. — Пробирайся к нашим, Турсун. Скажи, что старик в халате — приманка. Он не Насырхан-Тюря. Пусть его не ловят. Наших и так мало. Я буду все время с Насырханом. Пусть смотрят, где я. Беги! Быстро!

Турсун соскользнул с галереи и, незамеченный в царящей кругом сумятице, вдоль стены мечети начал пробираться к лошадям.

Через минуту горячий скакун уносил его по дороге, ведущей из кишлака в долину.

На галерею вышли Насырхан-Тюря, мулла Мадраим и Атантай. Насырхан, увидев, что из всей его личной охраны только Тимур несет службу, нашел время благосклонно кивнуть и бросить на ходу:

— Я не забуду твоей верности. Следуй за мной.

Насырхан сел на коня. К нему подъехал Истамбек. Остатки двух эскадронов — все, что удалось уберечь от паники и пулеметного огня, — столпились под защитой здания мечети. На побелевших лицах басмачей застыло выражение страха и растерянности.

— Эффенди ранен, — негромко доложил Истамбек Насырхану-Тюре, — привязали к седлу.

— Эффенди во что бы то ни стало надо вывезти, — снова входя в роль ляшкар-баши, приказал Насырхан-Тюря. — Веди воинов, мой Истамбек, по дороге на Хозрет-ша. Если дорога закрыта красными, нужно прорваться. После боя сбор в распадке у горы Босбутау. Иди.

— Воины! — обратился к басмачам Истамбек, подъехав к отряду. — Благородный ляшкар-баши приказал: разбить врага, осмелившегося напасть на нас. За мной! Нас ждут почести и богатство!

Во главе с Истамбеком шайка на карьер вынеслась из-за здания мечети и помчались вниз, к выходу из предгорья на равнину. На дворе мечети остались только Насырхан, Атантай, мулла Мадраим и человек пятнадцать басмачей, отобранных Атантаем для личной охраны Насырхана. Тимур был среди них.

Едва лишь басмачи под командой Истамбека вылетели на улицу кишлака, как снова начался стихший было пулеметный огонь. Но теперь он был значительно слабее, хотя по звуку выстрелов можно было судить, что по-прежнему работают два станковых пулемета. Но один из них вел огонь не по мечети, а по какой-то другой цели.

— Враги попались на удочку, — усмехнулся Атантай. — Одна шайтан-машина стреляет по старому Умару, думая, что это вы.

— Пора и нам, — приказал Насырхан.

Точно так же, как и шайка Истамбека, Насырхан с охраной помчался вниз по улице. Первое время пулеметный огонь не задевал их, но вот один из басмачей, охнув, шлепнулся с коня. Под вторым пуля убила лошадь, и всадник, перелетев через коня, тяжело ударился о землю.

— Скорей! Скорей! — истерически выкрикивал Насырхан-Тюря, полосуя плетью несущегося во весь дух скакуна.

Вылетев из кишлака, басмачи несколько минут мчались по дороге между привалками. Вдруг Насырхан-Тюря на полном скаку осадил своего коня. Чуть не смяв главаря, басмачи остановили разгоряченных коней и на мгновение замерли в полной растерянности.

На сотню саженей дальше, там, где дорога пересекала небольшую котловину, кипел сабельный бой. Шайка Истамбека рубилась с конниками Лангового. Всадники, сойдясь вплотную, рубились ожесточенно, без стрельбы, без ободряющих или панических криков, рубились, как могут рубиться только кровные враги, не ждущие и не дающие друг другу пощады. Опытным глазом определив, что, несмотря на численный перевес, Истамбеку не удалось смять отряд красных конников, и через минуту басмачи побегут, Атантай скомандовал:

— Обратно! Пойдем через привалки! За мной!

Но время было упущено. Насырхана уже увидели. Вырвавшись из общей свалки, несколько конников во главе с Бельским кинулись к нему.

Насырхан и его басмачи бросились обратно, но, выскочив из-за привалка, снова попали под пулеметный огонь. Круто свернув влево, Насырхан-Тюря, мулла Мадраим, Тимур и двое басмачей помчались в привалки. Атантай с остальными басмачами остановился, чтобы задержать погоню.

* * *

Все реже и реже свистели пули около удирающего главаря газавата, еще один поворот, и Насырхан скроется в предгорье. И снова на много дней заберется он в горную трущобу, чтобы плести новую сеть заговоров и восстаний. Нескоро тогда удастся напасть на его след чекистам.

Скакавший позади всех Тимур сорвал с плеча карабин и, убедившись, что около Насырхана-Тюри только мулла и двое басмачей, а Атантая не видно, выстрелил в скакуна Насырхана. Сопровождавшие Насырхана басмачи и мулла Мадраим, услышав близкий выстрел, удрали вперед, не заботясь о главаре.

Тимур подскакал к Насырхану и спешился. Главарь газавата лежал, оглушенный падением. С трудом подняв Насырхана, Тимур взвалил его на седло своего коня. Еще пять-шесть минут — и, свернув в любой боковой распадок, Тимур со своим пленником затерялся бы в предгорье! Но в этот момент появился Атантай с двумя басмачами.

— Убит?! — испуганно выкрикнул он, подъехав к Тимуру.

— О землю ударился, — с трудом скрывая разочарование, ответил Тимур, — лошадь убита.

— А где остальные?

— Удрали.

— Собаки! Вперед! Красные идут следом. Истамбек бежит. Спасайся!

Схватив поводья коня Тимура, Атантай повел его за собою. Тимур, вскочив на лошадь позади седла, стал поддерживать бесчувственного Насырхана.

* * *

В небольшой долине, у подножия горы Босбутау, собрались басмачи, уцелевшие от разгрома шайки в бою под Ренжитом. На нескольких потниках, с седлом под головою, лежал пришедший в себя Насырхан-Тюря. Около ложа Насырхана стояли Истамбек, мулла Мадраим, Атантай и Тимур. Человек двадцать басмачей — все, что осталось от двух «эскадронов», — сидели где попало, держа в руках поводья нерасседланных лошадей. Лошади торопливо щипали траву, басмачи молчали, хмурые, озлобленные и в то же время испуганные, готовые в любую минуту сорваться в паническое бегство.

— Где Мадумар? — скорее простонал, чем спросил Насырхан.

— Ранен в самом начале, — ответил Атантай. — Удалось ли ему от красных уйти, знает только один аллах.

— А Эффенди?

Все промолчали. Истамбек безнадежно махнул рукой. Насырхан, борясь с приступом боли, закрыл глаза и тихо проговорил:

— Наклонись ко мне, мой Истамбек.

Истамбек опустился на колени у изголовья Насырхана. Остальные отошли в сторону. Насырхан чуть слышно спросил Истамбека:

— По-прежнему ли ты тверд в нашем деле, мой Истамбек?!

— Война всегда война, благородный Насырхан, — суровым тоном ответил Истамбек. — Сегодня они нас, завтра, если захочет аллах, мы их. Я буду тверд до конца.

— Сейчас ты останешься один. Я пока не воин. Но и лечась у табиба, я остаюсь ляшкар-баши. Я прикажу моим мюридам, и у тебя снова будут сотни воинов. Мои посланцы будут искать тебя здесь, около Босбутау. Будь тверд и продолжай борьбу, но береги людей, собирай силы. Скоро сюда приедет Гаип Пансат со своими воинами, да и я к тому времени смогу держаться в седле. Запрети своим джигитам даже между собой говорить о том, что я разбился. Весть о несчастье, случившемся со мною, не должна просочиться в народ. Пусть мусульмане думают, что я здоров и сам веду в бой воинов газавата. Понял?

Истамбек вопросительно взглянул в глаза Насырхана-Тюри. Он хотел переспросить, но вдруг, уловив невысказанную Насырханом мысль, в знак согласия приложил руку к груди и поклонился.

Насырхан приказал:

— Позови сюда молодого джигита, который спас меня.

Истамбек жестом приказал Тимуру приблизиться. Так же, как и Истамбек, Тимур встал на колени около изголовья Насырхана.

— Ты храбр, предан мне и достоин награды. Скажи, чего ты хочешь? — спросил Тимура Насырхан-Тюря.

— Я хочу всегда быть с вами, — ответил Тимур.

— Пока я болен, со мною будет только Атантай, — искривился в болезненной улыбке Насырхан. — Не к лицу молодому воину сидеть без дела в хижине табиба. Служба мне — это твой долг, а не награда. Скажи еще.

— Когда вы покорили Зоркент, — вдруг вспомнил Тимур, — кто-то захватил девушку по имени Зульфия. Я давно люблю ее. Отдайте ее мне.

— Вот это награда воина, — снова улыбнулся Насырхан-Тюря. — Девушка сейчас у муллы в Ак-су. Она принадлежит Атантаю. Но я скажу, и он отдаст ее тебе, когда ты возвратишься, выполнив мое поручение.

— Слушаюсь и повинуюсь, — склонился в поклоне Тимур.

— Поезжай, найди Гаип Пансата. Немедленно приведи его сюда, к Босбутау. Через десять дней Гаип Пансат и его воины должны быть здесь. Сможешь ты сделать это?

— Сделаю, учитель.

— Приведешь Гаип Пансата, девушка будет твоя. Возьми лучшего скакуна из уцелевших после боя. Я жду тебя, мой верный мюрид.

11. Посланец Гаип Пансата

В кабинете Лобова, кроме Бельского, Тимура и Лангового, было всего человека четыре — ближайшие помощники Лобова. У Бельского была забинтована голова, у Лангового — правая рука.

— Все, что ты нам рассказал, Тимур, очень интересно, — после долгой паузы заговорил Лобов. — И действовал ты правильно. То, что ты не смог уйти с Насырханом дальше, конечно, осложняет дело. Но тут уж ничего нельзя было сделать. Самое опасное положение у тебя было в момент отступления в привалках, когда ты раздумывал, стрелять тебе в Насырхана или в его лошадь. Правильно сделал, что не застрелил Насырхана. В глазах темных, обманутых им людей он тогда остался бы мучеником за веру, святым человеком. Наша задача — до конца разоблачить его в глазах народа. Это лучше всего можно будет сделать тогда, когда он сядет на скамью подсудимых. Да и кроме того, пристрели ты Насырхана, пристрелили бы и тебя. Атантай или кто-нибудь другой с удовольствием сделали бы это. А отдавать жизнь чекиста за жизнь подлеца, даже такого крупного, как Насырхан-Тюря, — слишком дорогая цена.

Наступила короткая пауза. Тимур был смущен и обрадован похвалой Лобова.

— Но ты уверен, Тимур, что у Насырхана тяжелый перелом руки? — задал вопрос Лобов.

— Уверен! — вскочил с места Тимур. — Я, когда поднимал его с земли, пощупал руку, а потом видел, когда у Босбутау Насырхана Атантай перевязывал. Вот здесь сломана, — показал он на плечевую кость, — и вот здесь, — показал на предплечье. — Верно — сломана. Рука два раза согнулась там, где не сгибается.

— Насырхану за пятьдесят. Значит, рука должна не менее полутора месяцев находиться в лубке, — подсчитал вслух Лобов. — Как-то негладко получается. Какие у вас данные, товарищ Кадыров?

Нияз Кадыров — помощник Лобова, человек лет сорока, черноволосый и дочерна загорелый, сверясь с записями, лежащими перед ним, доложил:

— Насырхан сломал себе руку в бою под Ренжитом, это было двадцать пятого числа. Сегодня у нас тридцать первое. За это время Насырхан двадцать седьмого был в Ала-Буке, это от Босбутау километров пятьдесят, двадцать восьмого совершил налет на окраину поселка Нефтяников, двадцать девятого его появление зарегистрировано почти в одно и то же время в Кассан-Сае и Янги-Кургане, а сегодня он появился в Ак-су.

— Не может быть, — загорячился Тимур. — Насырхан сейчас такой… в седле сидеть не может. Он и пяти верст верхом не проедет.

— По твоему, он пяти верст не проедет, а по оперсводкам — по пятьдесят отмахивает, — с сомнением в голосе проговорил Бельский.

— А это фигуры не вроде того Насырхана, по которому Угневенко огонь вел под Ренжитом? — усмехнулся Ланговой. — Надо весь огонь по банде Насырхана сосредоточить, а на него как затмение нашло. Из одного пулемета по банде, а из другого по старому козлу в парчовом халате жарит. Ну, и задал я ему по первое число. До сих пор от комэска Угневенко паленым пахнет.

— Возможно, что и так, — согласился Лобов. — Подставные «Насырханы» пытаются спутать карты.

— Конечно так, — горячо заговорил Тимур, обрадованный поддержкой Лангового и Лобова. — Насырхан руку лечит, а другие басмачи наденут его одежду, кисеей лицо закроют — и под его именем ездят. Это Насырхан нас обмануть хочет.

— А вот в этом ты ошибаешься, Тимурджан, — поправил его Лобов. — Насырхан не дурак, и знает, что его хитрость мы быстро разгадаем. Это он не нас, а дехкан обманывает. Не хочет, чтобы весть о его ранении подорвала среди религиозных мусульман идею газавата. Ведь святой, ставший во главе газавата, должен быть неуязвимым, ему любые удары нипочем.

— Проверим, что за Насырханы еще появились, — сделал в блокноте заметку Бельский.

— Что слышно о новых сподвижниках Насырхана? — спросил Лобов Бельского.

— О Гунбине и Эффенди?

— Да.

— Гунбин сегодня днем выехал из Коканда. Двое суток был у Миян Кудрата. Билет взял только до Ташкента. А о Эффенди врачи говорят…

— Об Эффенди потом. Он в наших руках, да и фигура ясная, старый знакомый, — перебил его Лобов. — Главное — Гунбин. Смотри, чтобы не улизнул.

— Глаз не спустим, Александр Данилович. Дадим по Ташкенту походить, а когда все явки покажет, возьмем.

— Брать только тогда, когда он попытается уехать из Ташкента.

— Ясно. Ох, и будет нам мороки с этим самым Гунбиным!

— Почему ты думаешь? — спросил Лобов.

— Судя по материалам, он прошел огонь, и воду, и медные трубы… Его уже два раза привлекали за контрреволюцию, и оба раза сумел отвертеться.

— На этот раз не отвертится. Увяз крепко.

Не решаясь спорить с Лобовым, Бельский промолчал, но видно было, что он не разделяет уверенности своего начальника.

— Я думаю… — нерешительно начал Тимур и смущенно умолк, не договорив.

— Давай, давай, Тимур, — подбодрил его Лобов. — Выкладывай свои соображения.

— Я думаю так, — набрался решимости Тимур. — Гунбин знает, что я джигит из охраны Насырхана. Надо меня в одну камеру с ним посадить. Он мне многое может рассказать.

— Что же, это мысль хорошая, — согласился Лобов.

— А как же Ак-су и Гаип Пансат? — спросил Бельский.

— С Гаипом Пансатом вообще торопиться не следует, — решил Лобов. — Надо, чтобы его связь с Насырханом на время прервалась.

— Пусть для начала его Угневенко как следует пощиплет, — рассмеялся Ланговой. — А уж Угневенко ему сейчас поддаст пару. Разозлился мужик за обманный трюк с Насырханом, плюнь — зашипит.

— Но с Ак-су дальше откладывать нельзя, — настойчиво повторил Бельский.

— Да, — согласился Лобов. — Надо передать Тохта-Назару, чтобы он глаз не спускал с дома этого муллы.

— И о Зульфие надо предупредить Тохта-Назара, — вставил Тимур. — Она в Ак-су у Амина-ходжи.

— Знаем, — улыбнулся Бельский. — Девушка, которую ты выпросил себе у Насырхана. Ох, Тимурджан, узнает твоя невеста… В общем, я тебе не завидую.

— Зачем вы так говорите, Борис Михайлович, — вскочил со стула густо покрасневший Тимур. — Вы все сами знаете. Зульфия невеста Турсуна. Турсуна вы тоже знаете.

— Садись, Тимур, — вмешался в разговор Лобов. — Все знаем. Борис Михайлович пошутил, а ты как бензин, сразу вспыхнул.

— Ну и горяч, — усмехнулся Бельский. — Настоящий жених.

— Хватит, Борис Михайлович, прекрати разыгрывать Тимура, — сказал Лобов. — Тимур и так как зарево красный.

На минуту установилась неловкая пауза, но вдруг на лице Лобова появилась лукавая усмешка, и он, поблескивая глазами, продолжал:

— Операцию по Ак-су назовем условно «жених», поскольку главную роль в ней будет играть Тимур, а внешним поводом будет Зульфия. Итак, ход операции будет таков: Тимур как посланец Гаип Пансата…

12. Проигрыш Гунбина

Обстановка этой просторной темноватой комнаты была проста. Мебели в обычном смысле слова не было. Направо от входа тянулись голые деревянные нары, на которых могло улечься человек десять-двенадцать. Единственное большое окно забрано тяжелой железной решеткой, да и само окно на три четверти заложено кирпичами. Перед нарами стоял узкий дощатый стол и скамейка. Сразу было видно, что помещение не строилось специально для тюрьмы: обычную жилую комнату пришлось кое-как приспособить под временную камеру.

На нарах, с головой закрывшись халатом, лежал человек. Он, видимо, спал. Спал очень крепко. Даже звон отпираемого замка не смог разбудить его. Растворились двери, и в комнату ввели упирающегося Гунбина. Он был одет в потрепанное красноармейское обмундирование без петлиц. Не было на нем и ремня.

— Черт знает что, — прерывающимся от ярости голосом вопил он на ходу. — Я буду жаловаться. Это незаконно. Хватают, обыскивают, сажают. Хорошо же в Ташкенте встречают демобилизованных краскомов!

— Добре, добре, гражданин краском, — добродушно проговорил один из доставивших Гунбина людей. — Вот будешь на допрос вызван, там все и обскажешь, и протест заявишь.

Увидев, что конвоир и дежурный собираются уходить, Гунбин, уже севший было на нары, вскочил и снова закричал, явно рассчитывая быть услышанным не только в соседних камерах, но и за стенами здания:

— Слушай ты, тюремщик. Доложи сейчас же своему начальнику, что незаконно арестованный краском Савельев требует немедленного допроса и объявляет голодовку.

— Добре, добре, — закрывая за собой дверь, пообещал дежурный.

Звякнул запираемый замок, зачем в прорезанном в дверях отверстии появилось лицо дежурного.

— Поголодай пока, — иронически проговорил он. — Проголодаться успеешь. Обед уже раздали, а ужин будет только в шесть часов.

— Скотина! — закричал Гунбин и кинулся к дверям, но в отверстии уже никого не было видно. — Какие скоты, — закончил он уже спокойнее. — Что им от меня надо?

Повернувшись к лежащему на нарах человеку, Гунбин некоторое время недоверчиво присматривался к нему, затем потянул незнакомца за ногу:

— Эй, сосед! Хватит спать. Ночью выспишься!

— Не мешай, пожалуйста! — послышалось из-под халата. — Голова болит, бок болит, когда спишь — легче бывает.

— Били, что ли, тебя? — соболезнующе спросил Гунбин.

— Зачем били? Это я бил, — ответил лежащий, откидывая халат, и Гунбин изумленно вскрикнул, увидев перед собой Тимура.

— Сабир?!

На лице Тимура появилось хорошо разыгранное удивление.

— И-и-и! — воскликнул он, — господин?!.

— Т-с-с! — перебил его Гунбин. — Не надо никаких фамилий. Старайся не показывать, что мы знакомы. Как ты сюда попал?

— Бой был. Большой бой был в кишлаке Ренжит, — хвастливым тоном ответил Тимур. — Я двух застрелил, одного шашкой ударил. Коня убили, конь упал, я тоже упал, разбился. В плен взяли.

— А Насырхан-Тюря?

— В горы ушел.

— Разбили его?

— Зачем разбили? В плен только я попал. Убили наших человек семь. Красных больше убили.

— Значит, пощипал Насырхан-Тюря краснопузых, — довольно потер ладони Гунбин. — Я слышал, что под Ренжитом был бой. Говорят, Насырхан-Тюря после Ренжита еще кое-где дал по зубам красным.

— Не знаю. Я три дня один здесь сижу.

— Допрашивали?

— Допрашивали.

— Что обещают?

— Судить повезут.

— Куда?

— В Наманган. Скоро повезут.

— Расстреляют, наверное?

— Так я им и дался, видишь? — Тимур откинул полу халата и поднял рубашку. Гунбин увидел нож, подвешенный через плечо на ремешке. — Повезут в Наманган, зарежу конвоира, убегу. Опять к Насырхану-Тюре уйду.

— Молодец, парень, — одобрил Гунбин. — Только сумеешь ли?

— Сумею. Умирать не хочу. Жить хочу. Значит, сумею.

— Слушай, парень. — Гунбин круто повернулся к Тимуру и сел на нары, поджав под себя ноги. — Из всей охраны доблестного Насырхана ты мне понравился больше всех. У тебя есть голова на плечах. Если сумеешь выкрутиться из рук гепеушников и на этот раз, то далеко пойдешь. Хочешь мне помочь в одном деле?

— Ты гази — и я гази. Мы как одна рука, как один меч, — заученно, тоном фанатика ответил Тимур. — Говори, что делать надо. Может, вместе конвой резать будем, бежать будем?

— Эх, друг, если бы меня повезли вместе с тобой в Наманган… — мечтательно проговорил Гунбин. — Мы бы с тобой из-под конвоя ушли. Только не выйдет это. Не повезут меня в Наманган. Здесь мое дело подведут. А помочь ты мне сможешь, если захочешь.

— Ты друг ляшкар-баши, благородного Насырхана-Тюри, — горячо прошептал Тимур. — Я его мюрид и верный воин. Спасением души своей клянусь, прахом моего отца, расстрелянного большевиками, клянусь, что помогу тебе всем, что будет в моих силах.

— Слушай, парень! — зашептал Гунбин. — Мою настоящую фамилию ГПУ знать не может. О том, что я был у Насырхана-Тюри, оно тоже не догадывается. Я сейчас Анисим Фадеевич Савельев, русский, недавно демобилизованный из армии командир красного эскадрона. Меня по липе взяли.

— По липе? — удивленно переспросил Тимур. — По какой липе? Что такое липа?

— Э-э! — с досадой отмахнулся Гунбин. — Не поймешь ты этого. В общем, меня арестовали не за то, что я был у Насырхана-Тюри. Я думаю, что меня спутали с кем-то. По чужому делу взяли, по липовому.

— А-а-а! — обрадованно закивал головой Тимур. — Понимаю.

— Если удастся тебе сбежать, поезжай в Коканд. В Коканде всякий укажет тебе дом, в котором живет светильник разума и веры Миян Кудрат Хозрет. Скажи святому, что я арестован, что при аресте со мною не было ни денег, ни писем, которыми он снабдил меня. Деньги и письма хранятся в доме Мансурбая в старом городе. Место, где они хранятся, знает, кроме меня, еще и Самигбек, сын Мансурбая. Святой Миян знает, что, хотя Самигбек и пользуется доверием большевистского руководства, занимает высокий пост и состоит в партии, — все это только внешне. Он остался настоящим мусульманином и помогает нашему святому делу. Запомнил?

— Запомнил. Деньги и письма лежат в доме Мансурбая. Где они лежат, знает Самигбек, — повторил Тимур.

— Передай святому, что я умоляю его ходатайствовать перед мусульманами, занимающими высокие посты, об облегчении моей участи. Понял?

— Понял. Что еще передать святому Мияну?

— Больше ничего. Если ты выполнишь мою просьбу, то Миян Хозрет не оставит тебя без награды. А когда я выйду отсюда, я награжу тебя особо.

— Благодарю, господин.

— Не забывай, что мы с тобой не знаем друг друга, — понизив голос до шепота, еще раз напомнил Гунбин и отвернулся от Тимура, услышав шаги за дверями камеры.

Тимур снова лег на свое место. Некоторое время стояла тишина, нарушаемая лишь звуками шагов в коридоре.

Первым нарушил молчание Тимур.

— Ты хочешь, чтобы ГПУ поверило, что ты русский, а сидишь как мусульманин, — с немалой долей ехидства прошептал он, не поднимаясь с места.

— О, черт! — спохватился Гунбин и спустил ноги с нар, — и в самом деле… хорошо, что никто не видел.

Тимур повернулся на спину, закинул руки за голову и, мечтательно глядя в потолок, запел:

Красавица, с тех пор, как я лишен тебя,

Я по ночам не сплю! Мечты к тебе летят.

— Ты что? — испугался Гунбин. — Сейчас прибегут, орать начнут. Привяжутся.

— А ну их к черту, — беззаботно отмахнулся Тимур и еще громче запел:

Вздыхаю и томлюсь, и таю, как свеча,

Которую жара и пламя не щадят.

Лязгнул замок двери, в комнату вошел дежурный.

— Ну ты, певун, — приказал он Тимуру. — Собирайся с вещами. Отправляют тебя.

— Уже?! — вырвалось у Гунбина.

— Вещей нет, — легко вскочил с нар Тимур. — Один халат только и есть. Готово, собрался.

— Не забудешь о моей просьбе? — тревожно зашептал Гунбин.

— Все будет так, как захочет всемогущий аллах, — улыбнулся ему Тимур, направляясь к двери.

— Скоро меня вызовут?! — раздраженно закричал Гунбин на дежурного. — Голодовку объявляю!

— Теперь, наверное, скоро вызовут, — усмехнулся дежурный. — Не успеешь проголодаться.

* * *

Кадыров, заместитель Лобова, заранее подготовился к разговору с Гунбиным. Перед ним лежала стопка чистой бумаги. На подоконнике, почти скрытый полузадернутой портьерой, примостился Тимур, уже одетый в чекистскую форму. Посередине комнаты, как раз против стола Кадырова, стоял стул. Человеку, севшему на этот стул, были видны только колени и сапоги Тимура.

Конвоир ввел в кабинет Гунбина.

— Садитесь, — пригласил его Кадыров, указывая на стоящий посередине комнаты стул.

— На каком основании меня задержали? — усаживаясь, вызывающе спросил Гунбин, — что у вас в Туркестане за порядки? Хватают людей и сажают за решетку просто так, за здорово живешь.

— Все это сейчас мы выясним, — спокойно ответил Кадыров. — Как ваша фамилия?

— Не знаете? Даже фамилии не знаете! — разгорячился Гунбин. — Так какого черта ваши подручные хватают человека, даже не установив его фамилию?

— Вот в этом-то я и должен разобраться, — с прежним спокойствием ответил Кадыров. — Как ваши имя и фамилия?

— Савельев Анисим.

— Год рождения?

— 1892-й.

— Место рождения?

— Город Тула.

— Когда и зачем приехали в Узбекистан?

— Вчера приехал. Как демобилизованный из Красной Армии, хотел устроиться на работу, да раздумал.

— Не понравилось?

— Да, климат не подходит. Да и русских здесь мало. Русского слова почти не услышишь.

— А вам-то что? Ведь узбекский язык вы хорошо знаете.

— За два дня язык не выучишь, — настораживаясь, ответил Гунбин. — Да и учить его я не собираюсь. Не для чего.

— Так ли? — усмехнулся Кадыров. — Ну вот что. Подумайте хорошенько и рассказывайте всю правду. Как видите, я эти ваши сказки даже в протокол не записал. Будете говорить правду?

— Я сказал то, что есть, — угрюмо ответил Гунбин. — Другого ничего сказать не могу.

— Ну, что ж. Придется, видимо, вам помочь. Итак, начнем. Во-первых, вы не Анисим Савельев, а Гунбин Игнатий, во-вторых, не русский, а татарин, в-третьих, родились не в Туле, а в деревне Комаровка в Татреспублике. Вы не красный, а бывший прапорщик царской армии. В Красной Армии никогда не служили. После гражданской войны, во время которой вы служили в белой армии, до приезда сюда вы арендовали буфеты на пароходах, плавающих по Волге. Правильно я излагаю основные факты вашей биографии?

— Никакого Гунбина я не знаю, — закричал арестованный, вскакивая со стула. Он был поражен, испуган, но старался скрыть это.

— Сидеть! — резко приказал Кадыров. — Вы на допросе, а не на совещании у Насырхана-Тюри.

— У какого Насырхана? — бессильно опустился на стул Гунбин. — Не знаю я никакого Насырхана.

— Может быть, вы и Миян Кудрат Хозрета не знаете? — насмешливо прищурившись, взглянул на Гунбина Кадыров.

— Не знаю, — запинаясь, прошептал побелевшими губами Гунбин.

— И это не вы оставили письмо и деньги в одном из тайников дома Мансурбая?

— Я никогда в глаза не видел Мансурбая, — на мгновение нашел лазейку Гунбин.

— Мансурбая не видели, это правда. А вот с сыном его Самигбеком вы последний раз дружески беседовали сегодня утром. Перед тем как пойти на вокзал.

Растерявшийся Гунбин молчал, пытаясь собраться с мыслями.

— Как видите, — продолжал Кадыров, — мы хорошо знаем, чем вы занимались в Ташкенте. Подробности вы нам сами расскажите. Особенно подробно попрошу описать вашу поездку к Насырхану-Тюре и переговоры, которые вы там проводили.

— У Насырхана-Тюри я не был, — начал Гунбин и, спохватившись, добавил: — Да и не знаю я, кто такой Насырхан.

— Ай-яй-яй! — укоризненно покачал головой Кадыров. — Даже об этом забыли. К счастью, мы имеем возможность восстановить то, что исчезло из вашей памяти. Тимур-ака, прошу.

Тимур, откинув портьеру, спустился с подоконника и подошел к Гунбину. Увидев Тимура, Гунбин долго и недоверчиво смотрел на него и вдруг, не веря собственным глазам, закрыл лицо руками.

— Не ожидали, господин Гунбин? — улыбаясь спросил Тимур.

Услышав голос Тимура, Гунбин снова пристально вгляделся в него. Вдруг лицо авантюриста искривилось в улыбке, с губ сорвался звук, похожий одновременно на всхлипывание и приглушенную икоту. Звук этот повторился несколько раз и неожиданно перешел в визгливый истерический хохот.

— Дай ему воды, Тимур, — приказал Кадыров. — Нервишки не выдержали у господина прапорщика.

— Насырхан, старый дурак, — сквозь истерический хохот и слезы с трудом выговорил Гунбин, — в свою личную охрану чекиста приспособил. Ну, додумался! Надежная охрана, дальше некуда!

— Враги Советской власти не могут обижаться на отсутствие внимания с нашей стороны, — вежливо ответил Кадыров и, не выдержав, звонко рассмеялся: — А уж с таких, как Насырхан, Миян Кудрат Хозрет или ваша милость, мы глаз не спускаем.

— Не стоит запираться, господин Гунбин, — улыбнулся Тимур. — Ведь если вы что-нибудь скроете, то вас поправят я, Миян, Байрабек, Мадумар, да и сам ляшкар-баши Насырхан-Тюря. Да, забыл, еще один мулла из Ак-су кое-что сообщит о вас. Я как раз сейчас поеду к нему в гости.

— Да и Самигбек, сынок Мансурбая, спасая свою шкуру, рассказал о вас очень интересные подробности, — дополнил Кадыров.

Арестованный, сникший и безвольный после припадка истерики, отдал Тимуру пустой стакан и устало проговорил:

— Да, я Игнатий Гунбин…

13. Операция «Жених»

Ночь опустила свой черный полог над маленьким горным кишлаком Ак-су. Все жители кишлака давно уже спали. Тишину нарушали только порывы холодного осеннего ветра, срывающегося с горных вершин и жалобно воющего в оголенных ветвях тополей и карагачей, да несмолкаемый лай собак. Впрочем, жители кишлака не слышали ни воя ветра, ни злобного лая собак — свирепых пастушьих овчарок с обрезанными ушами. Тяжелый дневной труд налил такой усталостью тела аксуйцев, что их не мог разбудить привычный лай овчарок. А в кишлаке в эту ночь должны были совершиться два необычных события. Если о первом событии — о том, что мулла Амин-Ходжа, самый богатый житель кишлака, сегодня ждет к себе гостей и в честь этого зарезал двух жирных баранов из своего стада — аксуйцы все-таки знали, то о втором, о том, что беднейший из жителей кишлака Тохта-Назар тоже ждет гостей, причем очень большое количество гостей, — никто в Ак-су даже не подозревал.

А между тем Тохта-Назар ждал гостей нетерпеливо, ждал одновременно со страхом и радостью. Каждые полчаса он выходил во двор, по приставной лестнице взбирался на крушу своей мазанки и долго к чему-то прислушивался, не обращая внимания на холодные порывы горного ветра.

Но вот, наконец, ожидание Тохта-Назара кончилось. Он услышал, как подъехали к воротам муллы те, для кого готовил плов и шашлык Амин-Ходжа. Чуткое ухо Тохта-Назара различило топот верховых лошадей, звон удил и стремян, негромкий говор всадников, и он безошибочно определил: «Не меньше десяти верховых и две лошади под вьюками».

Теперь Тохта-Назар занял на крыше постоянный наблюдательный пост. Он сбегал в мазанку, притащил кусок старой кошмы и, накрывшись, лег на крыше так, чтобы слышать все, что доносится со двора муллы. В то же время он не оставлял без наблюдения дорогу, ведущую из кишлака в сторону равнины.

Хотя с крыши, на которой лежал Тохта-Назар, до стен двора Амин-Ходжи было не больше пятнадцати-двадцати метров, расслышать полностью все, что там говорилось, было просто невозможно. Но и то, что услышал Тохта-Назар, рассказало ему о многом.

Во-первых, чей-то голос прокричал, чтобы быстрее резали кур и готовили плов из курицы. Затем второй голос сообщил кому-то, что необходимо принести клеверу: «Здесь всего двенадцать снопов. По снопу на лошадь, а стоять будут целую ночь». Наконец, визгливый голос женщины, явно желавшей, чтобы ее услышали находящиеся в доме, начал расхваливать привезенные подарки: «Такое богатство только жених невесте подарить может, да и то, если жених богат».

Из всего услышанного Тохта-Назар сделал вывод, что всадников действительно было десять-двенадцать, что пиршество, видимо, будет длительное, и что среди приехавших находятся люди, привыкшие хорошо покушать, люди, которым обычный плов из свежей баранины не в диковинку, и лакомством они считают только плов из курицы.

Занятый этими соображениями, Тохта-Назар так и не заметил, что около его дома остановилась тихо подъехавшая группа конников человек в десять. Конники спешились, поставили лошадей вдоль стены и совершенно слились с темнотой, царящей на улице. Один из конников подошел к калитке, и неожиданный визг кем-то обиженного щенка прорезал тишину.

Услышав визг, Тохта-Назар отбросил покрывавшую его кошму и скатился вниз. Он осторожно, не стукнув запором, открыл калитку и через минуту закрыл ее за последним из приехавших ночных гостей.

В первую из двух комнат, составлявших мазанку Тохта-Назара, вошел только один из приехавших — Тимур, остальные остались с лошадьми на дворе.

— Новости есть? — спросил Тимур, едва лишь Тохта-Назар закрыл за собою дверь.

— Есть, — торопливо начал рассказывать Тохта-Назар. — Гости к Амин-Ходже приехали. Человек десять-двенадцать. Амин-Ходжа их ждал и готовился. Два барана зарезал, плов сделал, из курицы плов велел готовить.

— Кого из соседей пригласил к себе Амин-Ходжа?

— Никого. Только приезжие, — заверил Тохта-Назар и после короткой паузы нерешительно спросил: — Почему вас только десять человек? Ведь в доме Амин-Ходжи стрелять нельзя, рубиться нельзя, веревками врагов вязать надо. Их двенадцать, вас десятеро.

— Их все-таки не двенадцать, а больше, — думая о чем-то другом, поправил хозяина Тимур. — Слушай, друг! А Насырхана-Тюри среди приехавших нет?

— Разве ночью разглядишь, где ишан, где ишак, на котором ишан едет, — ответил Тохта-Назар.

— Ну вот что, дорогой Тохта-Назар, не придется тебе сегодня спать. Тебя ждет Борис Михайлович с бойцами. Он у маленького мостика. Нужно помочь ему добраться до сада Амина-Ходжи. Только тихо, чтобы в кишлаке никакого шума не поднялось. Через пятнадцать минут я подъеду к воротам Амина-Ходжи и буду громко стучать. Все внимание Амина-Ходжи будет привлечено к воротам. В это время Борис Михайлович должен подъехать к задней стене сада. Понял?

— Понял, будет сделано, — кивнул Тохта-Назар и, запахнув поплотнее дырявый халат, первым направился к двери.

Тимур вышел следом за ним. Из темноты к Тимуру метнулась фигура одного из всадников.

— Не опоздали, Тимур? Все идет правильно?

— Все идет, как надо, Турсун, — коротко ответил Тимур. — Сегодня ты увидишь свою Зульфию.

* * *

К высоким, из крепких арчевых досок, резным воротам Амина-Ходжи подъехали десять всадников, возглавляемые Тимуром.

Подъехав к усадьбе муллы, Тимур попытался рассмотреть, что творится во дворе, но в воротах не оказалось даже маленькой щели. Тогда, остановив коня вплотную у стены около ворот, Тимур приподнялся в седле и заглянул через гребень стены. Во дворе, кроме возящихся около костров стариков и босоногих подростков, никого не было. Некоторое время Тимур изучал расположение двора, исследовал взглядом большую, сейчас пустую веранду перед домом муллы и сам дом. Большие, как двери, окна дома, выходящие на веранду, были закрыты ставнями, но сквозь щели ставен просачивался свет.

Тимур с размаху ударил рукояткой нагайки в ворота. Сухие доски ответили звонким гулом, но к воротам никто не подошел, хотя со двора доносились встревоженные голоса. Не дождавшись ответа, Тимур снял с плеча винтовку и забарабанил прикладом по воротам. Получился отчаянный грохот, способный разбудить половину кишлака.

— Что надо?! Какой сумасшедший ломает ворота? — послышался со двора озлобленный голос.

— Откройте, уважаемый мулла, — крикнул в ответ Тимур. — Не заставляйте посланца благородного Насырхана-Тюри третий раз стучать в ваши гостеприимные ворота.

За воротами некоторое время царило безмолвие, затем донесся топот лошадей, шум тревожной возни, звон сбруи.

— Где же вы, уважаемый мулла? — сердито повысив голос, крикнул Тимур. — Мне надоело ждать.

— Не торопись, воин газавата, — ответил из-за ворот второй голос. — Ворота сейчас откроют.

Над стеной, как раз в том месте, откуда Тимур осматривал двор, появилась голова в папахе и тут же исчезла. Через некоторое время ворота приоткрылись настолько, что в них смог бы проехать лишь один всадник. Но по знаку Тимура один из конников подъехал вплотную к воротам и, упершись плечом в полотнище, полностью распахнул его. На дворе, освещенном двумя кострами, около самой веранды, Тимур увидел десяток уже вскочивших в седла басмачей с винтовками, лежащими поперек седла. Маленький отряд возглавлял Атантай. Он сидел в седле, низко наклонившись вперед, с полувынутым из ножен клинком, готовый в любое мгновение бросить своих головорезов на прорыв. Несколько секунд царила напряженная растерянность. Тимур жестом приказал своим спутникам стоять на месте, один въехал в ворота и лишь на середине двора остановил коня.

— Привет славному Атантаю, самому бесстрашному воину газавата, — громко выкрикнул он, прижав руку к сердцу и склонившись в седле.

— Шайтан!!! — обрадованно воскликнул Атантай, узнав Тимура. — Из какой преисподней ты вылез?!

Он соскочил с коня и, подбежав к Тимуру, тоже успевшему спешиться, обнял его. Спешились и басмачи Атантая. Во двор въехали спутники Тимура и, соскочив с седел, перемешались с басмачами. Всех лошадей увели под навес. Ворота снова крепко заперли.

— Ты неосторожен, — начал дружелюбно выговаривать Атантай Тимуру. — Барабанишь в ворота, как будто аллах лишил тебя разума. Наших здесь мало, а кишлачная голытьба сразу же кинется предупреждать красных собак.

— Красные сюда не сунутся, — хвастливым тоном ответил Тимур. — Видел, с какими джигитами я приехал? Таких у меня сейчас пятьсот человек.

— Пятьсот?! — недоверчиво переспросил Атантай. — Откуда ты их взял? Где они сейчас?

— В Зеленом распадке ночуют. А я вперед проскочил.

— Да где ты их взял? — нетерпеливо допытывался Атантай. — Уж не стал ли ты курбаши?

— Доблестный Гаип Пансат поручил мне привести его головной отряд на помощь ляшкар-баши, благородному Насырхану-Тюре. Сам он идет следом, — важно ответил Тимур.

— Гаип Пансат скоро будет здесь? — ахнул Атантай.

— Да, — подтвердил Тимур, — мы идем налегке. А у Гаип Пансата большой обоз и больше двух тысяч воинов.

Этот разговор с Атантаем Тимур вел полным голосом, так что его хорошо слышали все басмачи. Весть о прибытии пятисот воинов газавата привела их в отличное настроение. Раздались обрадованные возгласы. Но Атантай все еще не верил Тимуру.

— Если бы я не видел, как ты держался в Ренжитском бою, я бы подумал, что ты сумасшедший, — пробормотал он. — Почему же ты не привел сюда всех своих воинов?

— Разве в таком паршивом кишлаке, как Ак-су, можно хорошо разместить пятьсот воинов, — презрительно ответил Тимур. — Кроме того, у меня-то в Ак-су есть дело, а всему отряду зачем такой крюк делать. Завтра из Зеленого распадка пройдем прямо на Босбутау, к Истамбеку.

— На Босбутау тебе делать нечего, — понизив голос, чтобы не слышали басмачи, проговорил Атантай. — Истамбека там нет.

— Как нет?! — сделал изумленное лицо Тимур.

— Об этом поговорим в комнатах, — прекратил разговор Атантай. — Пойдем.

— Надо, чтобы хозяин позаботился о пище и для моих джигитов, — намекнул Тимур.

— Об этом не беспокойся, — фамильярно обнял Тимура Атантай. — Сегодня мы пируем. Но теперь, пожалуй, надо послать дозор. Мы-то сидели тихо, а ты поднял такой шум, что красные могут услышать.

— Красные не придут, — усмехнулся Тимур, — они не могут миновать Зеленый распадок, а там мои джигиты. И дозоры там стоят надежные.

* * *

Мулла Амин-Ходжа — высокий, поджарый, похожий на старого исхудавшего козла старик, — вначале был смертельно перепуган приездом Тимура. Но, услышав, что юноша ведет на помощь Насырхану-Тюре пятьсот басмачей, мулла воспрянул духом:

— Всякий гость — это милость аллаха, — заюлил он около Атантая и Тимура, — но, видно, я, недостойный, чем-то особенно угодил аллаху, и он сегодня послал мне величайшую радость — сразу двух знаменитых гостей. Прошу вас, дорогие гости, не обижать меня и разделить со мной мою скромную трапезу.

— Пойдем, Сабир, — пригласил Тимура Атантай, — в комнате поговорим. О джигитах и лошадях не беспокойся. Все будут накормлены.

Атантай и Тимур в сопровождении муллы поднялись на веранду и вошли в михманхану. Опрокинутые пиалы и рассыпанные по скатерти конфеты говорили о том, насколько поспешно вскочили из-за достархана Атантай и мулла, вспугнутые неожиданным приездом Тимура.

— Так что же случилось с Истамбеком? — спросил Тимур, войдя следом за Атантаем в комнату.

— Три дня тому назад у Истамбека было полтораста джигитов, добровольно пришедших к нему по призыву благородного Насырхана, чтобы восполнить потерю, которую мы понесли в Ренжитском бою, — ответил Атантай, опускаясь на ковер перед достарханом. Продолжая рассказывать, он взял со скатерти бутылку водки и налил до краев две пиалы. — А вчера к полудню Истамбек с тремя джигитами удрал в горы. Остальные же… — Атантай безнадежно махнул рукой… — Остальных проклятые кзыл-аскеры сделали мучениками за веру и отправили к престолу всевышнего, как говорит мулла Мадраим. Пей!

— Куда же ускакал Истамбек? — делая вид, что не особенно верит этому сообщению, спросил Тимур, поднимая пиалу с водкой.

— В горы!.. В Таласс! К своим киргизам!.. Набирает новых джигитов, — пренебрежительно ответил Атантай, наливая в пиалы новую порцию водки. — Эх, потеряли мы Мадумара, — горестно покачал он головой. — Вот это был воин. Не чета Истамбеку.

— Ой, бой!!! — сокрушенно схватился за голову Тимур. — Истамбека разбили!.. Благородный Насырхан-Тюря не знаю где!.. Куда же я завтра поведу воинов?!

— В Яс-Тепе, — подсказал ему Атантай.

— В Яс-Тепе? — поднял голову Тимур. — Разве благородный Насырхан-Тюря в Яс-Тепе?

— Приводи своих джигитов в Яс-Тепе. Оставь их, как и сегодня, километрах в трех от кишлака в каком-нибудь распадке, а сам приезжай в дом почтенного Мама-Закира Шукурбаева. Там найдешь того, кого тебе надо. Пей! — протянул он Тимуру пиалу с водкой.

В двери вошел Амин-Ходжа с блюдом дымящегося плова и поставил его перед Атантаем и Тимуром. Сам тоже подсел к блюду. Все трое, подтянув вверх рукава халатов, запустили руки в плов. Некоторое время в комнате было слышно только сосредоточенное чавканье проголодавшихся людей. Однако, если бы кто-нибудь внимательно вгляделся в лицо Тимура, тот заметил бы, что жадность, с которой он набросился на плов, лишь маска. Юноше было явно не по себе. Поддевая в горсть плов и выбирая себе куски мяса, Тимур чутко прислушивался к тому, что творится на дворе. Но оттуда не доносилось ни звука. Как бы между прочим Тимур передвинул кобуру нагана вперед и незаметно расстегнул ее.

— Да, ты сказал, что у тебя какое-то дело в Ак-су, — утолив первый голод, спросил Атантай Тимура. — Скажи, какое это дело, может, я помогу.

— Помогать-то тут не-е-чего, — протянул Тимур, делая вид, что опьянел. — Благородный Насырхан-Тюря обещал: если я приведу сюда джигитов Гаип Пансата, он отдаст Зульфию, девушку, которую вы захватили, наказывая Зоркент.

— Что-о-о! — рявкнул Атантай, от неожиданности поперхнувшись пловом. — Ты с ума сошел?

Со двора донесся винтовочный выстрел, шум. Атантай замер, прислушиваясь, но Тимур с подчеркнутым спокойствием сказал:

— Напрасно, почтенный мулла, вы дали водки и рядовым джигитам. Мой Турсун, как выпьет, так и начинает винтовку пробовать, не разучился ли стрелять. По звуку слышу, Турсун стрелял.

— Ишь ты, какой ученый, — с ненавистью взглянув на Тимура, процедил сквозь зубы Атантай. — Винтовки по выстрелам различаешь. Смотри… — угрожающе закончил он и, повернувшись к Амину-Ходже, сердито приказал:

— Посмотрите, кто там не выполняет моего приказа. Виновника сейчас же накажем плетями, чтобы навсегда запомнил.

Амин-Ходжа бегом кинулся из комнаты, бросив на остающихся собеседников испуганный взгляд.

— К этой девчонке лап не протягивай, — уже успокоившись, но с мрачной угрозой в голосе проговорил Атантай, — я ее захватил, я ее и возьму себе.

— Разве приказ благородного Насырхана для тебя не закон? — удивленно спросил Тимур.

— Насырхан — в Яс-Тепе, а нас здесь только двое, — мрачно усмехнулся Атантай. — Отсюда джигитов Гаип Пансата поведу я, а тебя закопают в саду Амина-Ходжи.

Он ударил Тимура ногой в грудь. Тот опрокинулся на спину. Атантай вскочил, одновременно расстегивая кобуру маузера, но, увидев, что Тимур лежа целится в него из нагана, растерялся.

— Не торопись, доблестный Атантай, — насмешливо проговорил Тимур, не опуская нагана. — Лучше посмотри, что творится у тебя за спиной.

Атантай оглянулся. В дверях стояли Бельский и несколько конников. За ними — радостный Турсун и Зульфия. Атантай медленно поднял руки.

Тимур отобрал у Атантая оружие. Еще не догадываясь, какую роль играет Тимур, Атантай зло зашипел на него:

— Почему не стрелял? Струсил, собака.

— По своим не стреляют, — смеясь, громко ответил Тимур, — ишак!

Двое красноармейцев увели Атантая. В комнате остались только Тимур и Бельский.

— Ну вот и все, — проговорил Тимур. — А я волновался, думал, не справитесь.

— Плохо справились, — хмуро ответил Бельский. — Один ушел. Стреляли, но не попали. Темно.

— Ушел! — встрепенулся Тимур. — Ведь он предупредит Насырхана!

— Ясно, предупредит. Снова волынка начнется.

— Поедем в Яс-Тепе, — предложил Тимур.

— Зачем в Яс-Тепе? — удивился Бельский. — Не близкий конец…

— Насырхан в Яс-Тепе, у муллы…

— А-а-а! Все равно ничего не выйдет, — махнул рукой Бельский. — Басмач уже километров шесть отмахал.

— Все равно надо ехать, — настаивал Тимур. — Следом за Насырханом поедем.

— Не-е-е-т! — после нескольких мгновений колебания, еще нерешительно проговорил Бельский и, предупреждая возражения Тимура, спросил: — Ты говорил, что привел пятьсот бойцов от Гаип Пансата?

— Говорил.

— И все басмачи слышали?

— Конечно, — рассмеялся Тимур. — Я ведь как азанчи с минарета вопил.

— Вот и хорошо. Как ты думаешь, куда побежит Насырхан, когда узнает, что Атантай схвачен нами?

— Ну, куда, куда, — недоумевающе проговорил Тимур. — Почем я знаю, куда побежит Насырхан. Я не Насырхан…

— Подожди, не горячись. Сдается мне, что этому шакалу бежать всего выгоднее в одном направлении.

И торопиться он будет так, что подметки загорятся.

— Куда? Думаешь, на Иркештам, на Кашгар пробираться будет?

— Вряд ли, — не согласился Бельский. — Он ведь знает, что там все тропы и перевалы перекрыты, что мы его на рубеж не выпустим. Сдается мне, что Насырхан побежит в Зеленый распадок.

На некоторое время установилась тишина.

— Правильно! — весело воскликнул Тимур, ударив ладонью по колену и заливаясь смехом. — Насырхан подумает, подумает и решит: пробираться за рубеж опасно. Красная Армия надежно закрыла границу, в Яс-Тепе оставаться нельзя, тут Красная Армия поймает, лучше всего бежать к воинам Гаип Пансата. Самое надежное… Значит, и нам надо ехать в Зеленый распадок.

— Едем. С дороги я пошлю гонца Лобову с сообщением, — поднялся Бельский. — Беспокоится, наверное, что с нами. Ох, всыплет мне Александр Данилович, если Насырхана упустим!

14. Насырхан готовится к борьбе

Самая удобная комната в доме муллы кишлака Яс-Тепе была занята Насырханом-Тюрей. В целях лучшей конспирации мулла поселил высокого гостя в ичкари — женской половине дома. Все женщины были заблаговременно отправлены к родственникам погостить.

Поздняя ночь. В комнате, убранной с претензией на роскошь, на нескольких, положенных друг на друга ватных одеялах, лежал Насырхан-Тюря. В длинной белой рубахе из шелка и белых штанах, заправленных в мягкие ичиги, он совсем не походил на вожака басмачества. Истомленный болезнью старик лежал на кровати, поверх рубахи на его плечи был накинут легкий шелковый халат. Заранее намотанная чалма лежала рядом на высоком, ярко расписанном столике. Около чалмы — десятилинейная лампа и маузер, перед столиком — прибор для курения.

Насырхан-Тюря лежал, откинувшись на высокое изголовье. Правая рука его, туго перебинтованная, была зажата в лубок. Опершись на левую руку, Насырхан-Тюря задумчиво смотрел на огонь лампы.

Около ног Насырхана на ковре сидел мулла Мадраим. Перед ним стоял такой же низенький расписной столик и такая же лампа, что и около Насырхана-Тюри. Но на столике перед муллой лежал не маузер, а стопка бумаг и стояла чернильница с воткнутой в нее ручкой.

— Борьба оказалась значительно сложнее, чем я рассчитывал, — словно советуясь сам с собою, негромко заговорил Насырхан-Тюря. — Истамбек не скоро оправится. Раньше, чем через две недели, нового отряда ему не собрать. Да и то это будет совсем слабый отряд. Он не сможет стать грозной военной силой, устрашающей большевиков. Он будет налетать на небольшие кишлаки и грабить в них магазины и лавки. Ничего, я ему добавлю джигитов. Прав был Эффенди. Надо собирать силы и бить тяжелым кулаком. Но собрать силы в одном месте мне не удастся. Красная Армия уничтожает их в самом зародыше. Надо сделать одновременное выступление, пусть небольших, но боевых отрядов в разных местах и затем эти отряды стянуть в один кулак.

Насырхан-Тюря взял со стола лист бумаги и, просматривая список известных ему людей, бормотал про себя:

— В Намангане Саммиулла Сагдуллаев — у него шестьдесят пять человек. В Намангане ему подниматься нельзя. Пусть пока сидит тихо. Поможет нам, когда будем наступать на Наманган. Ударит с тыла на красных. В Уйчи мулла Фазыль — тридцать человек, в Кзыл-Кияне Мансурбай — двадцать восемь человек, в Кзыл-Равате Абдугафур — шестьдесят человек, в Кум-Кургане Ходжаберды — сорок два человека. — Просмотрев все списки, Насырхан-Тюря удовлетворенно подытожил: — Всего восемнадцать очагов газавата, и в них около девятисот надежных джигитов. Это не зеленая молодежь, а опытные воины, побывавшие в отрядах Истамбека и у других. Если зажечь одновременно восемнадцать костров из школ, правлений колхозов, кооперативов — большевики растеряются. А если еще в этот момент здесь будет Гаип Пансата со своими джигитами и Игнатий Гунбин с офицерами, то получится как раз тот кулак, о котором говорил Эффенди. Значит, так хочет всевышний. Назначу срок — и все одновременно поднимутся.

Насырхан-Тюря медленно положил список на столик и, вдруг вспомнив о мулле Мадраиме, окликнул его:

— Так на чем мы остановились, почтенный Мадраим?

— Вы изволили продиктовать мне следующие исполненные мудрости слова… — почтительно начал мулла Мадраим и, взяв со столика лист бумаги, прочитал: — «Правоверные мусульмане! Не выпускайте из рук дорогую родину Ислама…»

Неожиданно с улицы донесся топот примчавшейся карьером лошади и чьи-то взволнованные голоса. Мулла Мадраим тревожно прислушался.

В этот момент широко распахнулись двери, и в комнату не вошел, а ввалился человек. Он был без чалмы, в халате, залитом кровью. Опершись рукой о стену, вошедший молча оглядывал комнату.

Сжав в левой руке маузер, Насырхан-Тюря испуганно уставился на вошедшего, мулла Мадраим с отвалившейся от страха челюстью в безмолвном ужасе переводил взгляд то на Насырхана, то на вошедшего человека.

— Рахметкул?! — наконец узнал вошедшего Насырхан-Тюря. — Что с тобою! Где Атантай?

— Беда!.. — прохрипел Рахметкул. — Атантая взяли!..

— Как взяли? — воскликнул Насырхан-Тюря, вскакивая на ноги. — А вы куда смотрели?! Где остальные?

— Всех взяли… один я ушел…

— Садись и рассказывай, — усилием воли подавив испуг, приказал Насырхан.

Рахметкул, сделав несколько шагов, повалился на ковер около муллы Мадраима.

— Вначале все шло хорошо, — начал он, — господин Атантай и мулла ушли в комнаты, а нам дали чай и лепешки под навесом около амбара. Плов был уже почти готов, когда пришли еще десять джигитов.

— Откуда? — перебил Рахметкула Насырхан-Тюря.

— Господин Атантай знал человека, который командовал джигитами. Он назвал его Сабиром. Этот Сабир ведет к вам, благородный ляшкар-баши, от Гаип Пансата пятьсот джигитов. Сам Пансат с двумя тысячами джигитов идет следом.

— Гаип Пансат идет с двумя тысячами джигитов?! О, аллах! — радостно воскликнул Насырхан. — А где эти пятьсот джигитов, которых привел Сабир?

— Он сказал, что джигиты ночуют в Зеленом распадке. Оружие и лошади у них очень хорошие. У всех винтовки, и патронов сколько хочешь.

Насырхан и мулла Мадраим переглянулись.

— Плов уже сварился, и нам положили целое большое блюдо, — продолжал рассказывать Рахметкул.

— Что ты все о плове, — прикрикнул на него мулла Мадраим. — Сразу видно, что обжора. Говори о деле.

— Я успел съесть только пол-лепешки, — устало ответил Рахметкул. — С утра ничего не ел. Плов уже принесли, но вдруг мой жеребец подрался с конем Азиза. Я побежал к лошадям, и в это время откуда-то из сада выскочили красные. Много красных.

— Ну, ну, дальше?! — нетерпеливо крикнул Насырхан-Тюря.

— Красных было много. Наши сразу сдались. Я очень испугался. Вскочил на моего Бурана и ускакал. Стреляли… Вот руку задело…

— Откуда же появились красные? — недоумевающе посмотрел Насырхан на Рахметкула, — тем более целый отряд. Сколько их было?

— Много! — затряс головой Рахметкул. — Человек двести, не меньше. Они и сюда скоро придут.

— Откуда ты это знаешь? — взвизгнул мулла Мадраим.

— Слышал, как один крикнул мне вслед: «Все равно не уйдешь. Догоним!..»

— Значит, ты не видел своими глазами, как красные схватили Атантая? — переспросил Насырхан-Тюря.

— Не видел, но уйти им некуда. Дом сразу окружили.

Поддерживая здоровой рукой забинтованную руку, Насырхан-Тюря зашагал по комнате.

— Пятьсот вооруженных джигитов уже есть, — громко, словно перед толпой, заговорил он, ни к кому в отдельности не обращаясь. — Две тысячи идут следом. О-о! Теперь мы начнем настоящий газават. Теперь я не буду бегать от красных, а красные побегут от меня.

— Благородный Насырхан, — семеня за Насырханом, запричитал мулла Мадраим, — красные могут прийти и сюда. Надо бежать, прятаться.

— Никуда я больше не побегу, — гордо ответил Насырхан-Тюря, — пусть теперь красные бегут от моих воинов. Сейчас мы поедем… Сколько у нас здесь воинов?

— Какие тут воины! Осталось всего пять джигитов, — пренебрежительно ответил мулла Мадраим.

— Хватит, — решительным тоном отрезал Насырхан-Тюря. — Один поведет в поводу мою лошадь, четверо будут охранять меня. До рассвета мы будем в Зеленом распадке. Поутру мои новые джигиты отобьют Атантая и Сабира.

— Куда же мы поедем? — испугался мулла Мадраим. — Лучше спрячемся здесь. Сейчас ночь. Незаметно перейдем в дом Мунаварбая. Если даже красные и знают, где вы начало ночи провели, то не застанут вас здесь. Не будут же они обыскивать весь кишлак, тем более обыскивать женские половины. Ведь это вызовет всенародное возмущение. Послушайте меня, благородный…

— Иди, — приказал Насырхан Рахметкулу, — там тебя перевяжут. Готовься в путь. О том, что случилось в Ак-су, никому ни слова, иначе вырву язык. Через полчаса мы должны незаметно выехать.

Рахметкул, пошатываясь, вышел из комнаты.

15. Последний прыжок

Зеленый распадок — это узкая расселина между двумя возвышенностями в том месте, где всхолмленное предгорье переходит в настоящий горный кряж. В темноте раннего утра в устье распадка были еле видны фигуры людей, спящих около потухших костров. Где-то в глубине распадка слышалось фырканье лошадей, перестук копыт и звяканье уздечек. Ближе к выходу из распадка, за огромным, острым, как клык, камнем горел костер. Около него сидели вооруженные люди, одетые в халаты. Это были спутники Тимура по операции в доме аксуйского муллы. Лошади стояли тут же около костров. Повод каждой из них был накинут на переднюю луку седла рядом стоящей лошади. Тишина. Джигиты дремали. На небольшом камне, у самого костра, глубоко задумавшись, сидел Тимур. Однако он почти автоматически следил за всем окружающим. Малейший звук или крик ночной птицы, донесшийся со стороны предгорья, заставлял его насторожиться.

Но вот какой-то новый, долетевший из предгорья звук привлек внимание Тимура. Он поднял голову. Да, на этот раз он не ошибся. К распадку подъезжали всадники. Послышался невнятный оклик, и топот коней смолк. Затем он возобновился. Через мгновение в распадок влетел всадник и осадил коня метрах в пятидесяти от костра.

— Бошлик-ака! Эй, бошлик-ака!! — закричал он так, что его звонкий голос разнесся далеко по предгорью. — К нам идут люди — пропускать?!

— Сколько их? — нарочито громко спросил Тимур.

— Пятеро! — ответил дозорный.

— Чего им надо?

— Хотят видеть тебя! Один из них — перевязанный старик, говорит, что он Насырхан-Тюря!

— Ишак! — что есть силы закричал Тимур на дозорного. — Ты достоин плетей за то, что задержал благородного Насырхана! С почетом проводи его сюда.

— Хоп! — сверкнув улыбкой, ответил дозорный и умчался.

Тимур в сопровождении десятка джигитов вышел навстречу въезжающему в распадок Насырхану-Тюре. Отобрав у басмача повод насырханского коня, он сам подвел его к костру, помог Насырхану-Тюре спешиться и усадил главаря басмачей на тот камень, с которого сам только что поднялся. Мулла Мадраим сел рядом на землю.

— Благополучна ли была ваша дорога, святой отец? — почтительно осведомился Тимур у Насырхана-Тюри.

— Все было хорошо, — ответил Насырхан. — Я вижу, сын мой, что ты отлично выполнил возложенное на тебя поручение. Но скажи мне, как ты очутился здесь? Что произошло с Атантаем?

— Может быть, вы разрешите вашим воинам дойти отдохнуть? — дипломатично спросил Тимур.

— Конечно, мне они не нужны. Пусть идут, — согласился Насырхан-Тюря.

— Назир, — приказал Тимур одному из своих, — отведи спутников благородного Насырхана к моим джигитам. Пусть они их примут так, как полагается встречать подобных гостей.

— Осмелюсь спросить вас, святой отец, — обратился к Насырхану-Тюре Тимур, — когда прибудут остальные ваши джигиты? На сколько вы их опередили?

— Больше никто не прибудет, сын мой, — недовольный любопытством Тимура, сварливо ответил Насырхан-Тюря. — Так где же мой Атантай?

Между тем джигиты Тимура окружили сидящих у костра. Прячась в тени, к костру подошел Бельский и остановился в двух шагах за спиной Насырхана-Тюри и муллы Мадраима.

— Атантай здесь, сейчас вы его увидите, — улыбаясь, ответил Тимур.

— Значит, и ему удалось вырваться? — обрадовался Насырхан-Тюря. — Велика милость аллаха! Мы еще разожжем огонь газавата на страх всем неверным.

— Ну, уж нет, — вмешался в разговор Бельский, — это вам никогда не удастся.

Услышав незнакомый голос, Насырхан-Тюря круто повернулся к Бельскому и, увидев перед собой человека в форме чекиста, вскочил с места.

— Сидеть, старый шакал! — сурово прикрикнул Бельский, и Насырхан растерянно опустился на камень, но сразу же, словно обжегшись, вскочил и, судорожно царапая колодку маузера скрюченными пальцами, крикнул, захлебываясь от ярости:

— Хватайте его, правоверные!.. В костер слугу дьявола!.. На медленный огонь его, рогатого!..

Пораженные приливом этой иступленной ярости, все на минуту растерялись. Даже Бельский сделал шаг назад. Но Тимур, достаточно изучивший характер главаря газавата, подошел к Насырхану и сорвал с его пояса маузер. Насырхан, еще ничего не понимая, воззрился на него.

— Нет здесь обманутых вами правоверных, господин, — негромко проговорил Тимур, глядя в побелевшие от ярости глаза Насырхана. — Ваша дорога кончена. Газавата не будет.

Насырхан безумными глазами обвел столпившихся вокруг, схватился руками за голову и в отчаянии рухнул вниз лицом на каменную землю.

Но его сразу же подхватили под руки и заставили встать.

Яркие лучи солнца залили окрестности. Из распадка вышел чекистский отряд и захваченные в плен басмачи. Впереди отряда ехали Бельский и Тимур. Навстречу им со стороны долины двигалась группа всадников. Бельский, вглядевшись в приближающихся, весело сказал Тимуру:

— Гляди-ка, сам Лобов здесь. Поехали докладывать.

Оба бросили коней внамет. Подъехав, Бельский доложил:

— Операция под условным названием «Жених» закончилась успешно. Среди чекистов потерь нет.

— Благодарю, — поднеся руку к козырьку фуражки, ответил Лобов. — Ну что ж… — улыбнувшись Тимуру, продолжал он. — Операция «Жених» закончена. Старый шакал Насырхан сделал свой последний прыжок — и упал в пропасть. Разжечь газават ему не удалось.

На трассе

— Вставай, Ардо! Пора! Ребята, наверное, перемерзли. Вставай!

— М-м-м! Рано! Алеша, еще немного поспим и пойдем.

— Вставай, вставай, нечего тут… Ребятам тоже поспать надо! Сейчас половина второго. Как раз время. Вставай.

— Ладно, встаю, — проворчал Ардо. Из-под одеяла он, однако, не вылез. В сарае, приспособленном под жилье для студентов, приехавших на стройку канала, было холодно, почти так же, как и на улице. А на дворе — февраль.

Стояла темная холодная ночь. На черном бархате неба горели яркие крупные звезды. Хотя в Ферганской долине зима мягкая и почти бесснежная, все же февральские ночи даже здесь остаются холодными.

Алексей, выйдя из сарая, подошел к звеневшему в темноте арыку, оббил каблуком сапога ледяную кромку около берега и начал умываться.

Студеная вода обжигала кожу, но он старательно вымыл лицо и шею, крепко вытер их жестким холщовым полотенцем и почувствовал, что последние остатки сна бесследно улетучились. Темнота не казалась уже такой густой. Студент отчетливо различал контуры строений в селении, расположенном в полукилометре от сарая, темные купы деревьев, беловатую полосу песчаной дороги, ведущей к трассе канала. По этой дороге сейчас они с Ардо пойдут на смену товарищам.

Вспомнив про Ардо, Алексей недовольно поморщился: «Не выходит умываться. Видимо, опять заснул».

Ардо и в самом деле не думал вставать. Закутавшись с головой в одеяло, он сладко похрапывал, не чувствуя надвигающейся грозы.

Алексей быстро шагнул к спящему товарищу, сдернул с него одеяло и безжалостно вылил за ворот другу ледяную воду.

Ардо вскочил как ужаленный.

— Ой, черт Алешка! Самый настоящий черт!

— Ладно, ладно! Одевайся! Потом доругаешься, — добродушно посмеивался Алексей.

— Нет, это настоящее свинство, — ругался Мальян, поспешно одеваясь. — С такими, как ты, у нас на Кавказе знаешь что делают?

— Что? — заинтересовался Алексей.

— Рэжут! — свирепо буркнул Ардо и, натянув сапоги, отправился умываться.

Через четверть часа они уже шли по песчаной, крепко укатанной дороге. Коренастый, широкоплечий Мальян был, как всегда, весел и, засунув руки в карманы, шагал, что-то насвистывая. Большой поклонник музыки, он был начисто лишен музыкального слуха. Это, однако, не мешало ему постоянно что-нибудь напевать или насвистывать, доводя до отчаяния всех, кто имел несчастье слушать его вокальные упражнения.

Высокий и худощавый Алексей Смирнов шел рядом с другом неторопливой, но спорой походкой человека, привыкшего много ходить.

Они были ровесниками, оба пришли в университет не со школьной скамьи. Ардо Мальян — с одной из восточных железных дорог, где он был неплохим машинистом, а Смирнов — из Красной Армии.

Друзья прошли уже с километр.

Дорога, до сих пор пролегавшая через пустые, по-зимнему неуютные поля, дошла до места работ и здесь, упершись в новую, — метров в двенадцать высотой, — дамбу, сразу разбежалась десятком слабо укатанных дорожек-времянок. Каждая такая времянка вела на участок одного из колхозов.

К ночной свежести воздуха примешивался острый сыроватый запах недавно развороченной земли.

Друзья поднялись на дамбу и пошли по ней вдоль русла будущего канала.

Из-за горизонта выкатилась огромная и красная, как бухарский медный таз, луна. Медленно вползая на небосвод, она через четверть часа залила всю округу ярким светом.

При свете луны намечавшееся ложе канала было совсем не похожим на то, которое студенты привыкли видеть днем, во время работы.

Русло канала было выбрано уже почти на проектную глубину. Только кое-где на дне уступами чернели еще не раскопанные слои земли. Словно остатки древних колонн, возвышались «попы» — столбы почвы, оставленные для замера. Алексею отсюда, с дамбы, казалось, что он видит руины какого-то древнего сказочного города.

Студенты шли по тому участку строящегося Ферганского канала, на котором земляные работы начались раньше, чем в других местах трассы.

Однако с каждым десятком метров дамба делалась все ниже и вскоре почти совсем исчезла. В этом месте канал, проходя через возвышенность, врезался в землю. Здесь уже не лопата, а кирка, лом и аммонал прокладывали дорогу каналу, так как под тонким слоем почвы строители наткнулись на сплошной массив гранита.

Еще несколько шагов — и последние кучи раскопанной земли остались позади. Друзья оказались у подножия довольно высокого отлогого холма. На самой макушке холма чернело приземистое массивное строение.

Друзья остановились и с минуту вглядывались в раскинувшийся перед ними каменистый пустырь.

— Где вы, братцы-кролики? Не съел ли вас дядюшка-волк? — негромко, но нарочито встревоженным голосом спросил Мальян.

— Здесь. Идите сюда, — так же негромко отозвались сзади.

Около последнего замерного столбика на куске старой кошмы лежали те двое, на смену которым пришли Мальян и Смирнов. Место было выбрано очень удачно. Самый зоркий человек мог бы десятки раз пройти мимо невысокого земляного столбика и не заметить, что около него несут вахту часовые трассы.

Студенты — Чернышев и Мухамедов — не встали с кошмы, а подождали, когда Мальян и Смирнов подошли к ним.

— Что нового? — спросил Мальян, усаживаясь на кошму около Чернышева. Он сразу же подвинул к себе тульскую двустволку, лежавшую тут же.

— Все спокойно, — негромко ответил Чернышев. Худощавый, с виду почти мальчик, он очень серьезно относился к обязанностям часового и старался отвечать по-военному коротко. Ночное дежурство на трассе казалось ему таинственным и романтичным.

— Замерзли? — спросил Алексей, присев на замерный столбик.

— Ну, с чего нам мерзнуть, — ответил Чернышев. — У меня меховая куртка, а у Саида фуфайка на вате. Да ты что уселся на столбик? — забеспокоился он. — Садись на кошму. Демаскируешь.

Смирнов послушно пересел.

Чернышев не мог лежать молча. Его распирало от мальчишеского желания рассказать все, что случилось в часы дежурства.

— Понимаете, товарищи? — горячо заговорил он. — Мы все время следили. Ни минутки не спали. На трассу никто не выходил. Только в мечети кто-то плакал. Я хотел сходить посмотреть, но Саид не пустил.

— Что такое, Саид? — сразу насторожился Алексей. — Кто плакал?

Молчавший до сих пор Мухамедов ответил не сразу, и Алексей почувствовал, что и он чем-то встревожен. Некоторое время Саид вглядывался в черневшую на холме мечеть, потом заговорил:

— В мечети не плакали. В мечети стонали и, по-моему, ругались, нет, не ругались… грозили, нет, не грозили, а как это… — Саид замялся, подыскивая подходящее по смыслу русское слово.

— Ну, ну, — торопил Мальян. — Угрожали? Запрещали?.. — подсказал он товарищу.

— Нет, не то, — отмахнулся Саид. — Вот-вот, вспомнил… Проклинали.

— Кого? — в один голос спросили все трое.

— Плохо разобрал, — сконфуженно признался Саид. — Далеко, да и кричали-то не сюда, а в ту сторону. — Он махнул рукой в направлении селения, расположенного за холмом.

— Ты считаешь, что это тоже провокация? — спросил Мальян.

— Да, — без раздумья ответил Саид. — Вчера колышки вытащили, сегодня кричали. Это все одна работа.

— А что ты мне сразу не сказал? — обиженно заговорил Чернышев. — Я предлагал: «Пойдем!» — а ты ответил, что это просто так и уходить с трассы нам нельзя.

— Не сердись, Ваня, — обнял товарища за плечи Саид. — Ходить туда было не надо. Мы бы спугнули тех, кто там кричал. Их по-другому ловить нужно.

Но в разговор с разбегу вмешался Мальян:

— Сейчас надо сходить в это гнездо и посмотреть, что там за крикуны развелись. Ждать нечего. Двое могут остаться на трассе, а двое пойдут…

— Не горячись, Ардо. Сегодня, по-моему, ничего делать не следует, — перебил друга Алексей. — Кругом местность открытая, к мечети незаметно не подойдешь — увидят. Да и те, что там голосили, наверное, уже убрались восвояси. Давно они кричали? — спросил Алексей Саида.

— Часа два тому назад, — подумав, ответил Саид.

— Ну вот, видишь, — продолжал Алексей. — Завтра мы узнаем, о чем кричал новоявленный «диктор» из мечети, и решим, что делать. Пусть Саид и Ваня идут спать, а днем мы обо всем сговоримся. Согласны?

Студенты-историки привыкли считаться с мнением Алексея. Каждый чувствовал в его характере что-то такое, что заставляло подчиняться этому спокойному юноше. До университета Алексей прослужил несколько лет в армии, в пограничных частях. С первых дней поступления в университет к этому высокому светловолосому, не по годам серьезному юноше сразу же прилипло неизвестно кем данное прозвище «чекист». Прозвище прижилось. На смежных факультетах мало кто знал студента Алексея Смирнова, но всем студентам хорошо был известен Алеша-чекист — парторг истфака. С первых же дней учебы в университете Алексей стал бессменным парторгом факультета.

И сейчас все трое согласились с его мнением. Мухамедов и Чернышев ушли, а Мальян и Смирнов остались охранять трассу.

Ночное дежурство на трассе ни в каких графиках не предусматривалось. Строительство оросительных каналов в Узбекистане было окружено любовью народа, и только отчаянный враг из затаившихся кое-где последышей осмелился бы нанести вред народной стройке.

Ферганский канал был одной из народных строек. Сто тысяч колхозников вышло на трассу, чтобы за тридцать штурмовых дней прорыть многоводный канал длиною в сто сорок четыре километра. Средний технический персонал народной стройки целиком состоял из студентов вузов республики. Десятниками на участках работали и четверо наших друзей.

До сих пор работа шла нормально. Но вчера утром Алексей обнаружил, что ночью на трассе орудовали враги. Глубоко вбитые в землю колышки, которыми размечалась на местности трасса будущего канала, были кем-то вытащены и вбиты в другие места.

Вредил умный и опытный враг. Первые колышки были смещены всего на несколько сантиметров, но если бы это смещение оказалось незамеченным, то через полкилометра линия канала отошла бы от правильного пути на десятки метров.

Расчет врагов был прост. В народной стройке принимают участие сотни колхозов. Не все они начали работу в один и тот же день. Если на участках передовиков работа уже давно развернулась, то бригады замешкавшихся колхозов только начали выброску первых кубометров грунта, и у них трасса канала была обозначена лишь малозаметными колышками. Если бы удался замысел врага, то вместо стройной линии канала по Ферганской долине протянулась бы рваная цепь глубоких рвов с расходящимися в разные стороны концами.

Алексей сразу же заметил неточность. Чутье подсказало Алексею, что это не случайная ошибка, допущенная при разметке трассы канала. Без лишнего шума были вызваны возглавляющие стройку инженеры, трассу выровняли. Колхозники, работавшие на стройке, так и не узнали о нависшей было над каналом опасности.

После случившегося студенты-десятники по инициативе Алексея решили взять неразработанные участки трассы под строгий надзор.

Лежа на кошме рядом с Мальяном, Алексей смотрел на залитый белым лунным светом каменистый отлогий склон холма и на черневшую вдали мечеть. Через несколько дней холм будет прорезан руслом канала. Сейчас трасса пролегла почти через вершину холма, всего на два десятка метров левее мечети. Но так ли пройдет канал? Алексей знал, что, возможно, будет принят другой вариант.

Мечеть не представляла собой никакой исторической ценности. Вокруг нее по всей обширной вершине холма раскинулось старое, давно заброшенное кладбище. Правительство республики предложило жителям селения Бустон, лежащего по ту сторону холма, перенести кладбище на другое место, и брало на себя все расходы. Бустонцы согласились, но перед самым началом работы неожиданно обратились к правительству с просьбой не трогать кладбище, а канал провести у подножия холма.

Алексей знал, что через два дня в Бустон приедет один из руководителей республики и здесь, на месте, разрешит возникший конфликт. Алексея возмущала мысль о том, что из-за старого кладбища безукоризненно прямая линия канала, быть может, будет изогнута, и левую дамбу придется делать целиком насыпной. А это таит в себе опасность прорыва. «Не пролезли ли в Бустон враги? Не они ли используют отсталые настроения людей? Что-то очень уж подозрительна забота колхозников о старом, заброшенном кладбище», — эти мысли мучили Алексея второй день.

Неожиданно Алексей услышал тревожный шепот Ардо:

— Смотри.

Мальян вскинул на руки двустволку, но сверху на ствол легла рука Алексея, и Ардо опустил оружие.

Справа, вдоль подножия холма, в полусотне метров от студентов пробирался человек. Откуда и куда он шел? Алексей внутренне был убежден, что ночной путник имеет прямое отношение и к перестановке кольев на трассе и к воплям в мечети. Но чем это докажешь? Вот если он и сейчас начнет орудовать на трассе и попадется с поличным — тогда другое дело.

Некоторое время человек внимательно оглядывал землю у себя под ногами, как будто разыскивал что-то. Затем он сделал несколько шагов вдоль трассы, волоча ноги по земле.

— Колышки ищет, — прошептал Алексей.

— Со слепу-то рассмотреть не может. Ногами щупает, — так же тихо сообщил другу Мальян.

Человек на трассе, вдруг споткнувшись о что-то, остановился.

— Нашел! — весь рванулся вперед Мальян. — Сейчас вытаскивать будет.

Но любитель ночных путешествий стоял неподвижно, видимо, прислушиваясь. Вдруг он испуганно оглянулся и, втянув голову в плечи, торопливо зашагал с трассы в обход холма, по направлению к Бустону.

— Ах, гад! — выдохнул сквозь зубы Мальян. — Ушел.

— Не уйдет! — уверенно ответил другу Алексей.

* * *

Едва лишь утренняя синева начала примешиваться к блеску стоявшей в зените луны, как на трассе канала загомонил народ. Из селений, лежащих вблизи строительства, из палаток и шалашей, расположенных в еще по-зимнему безмолвных садах, потянулись на участки люди.

Шли землекопы, вскинув на плечи свои до блеска отполированные землей кетмени, шагали земленосы с носилками и мешками, грохотали брички и арбы, и рядом сердито гудели и фыркали мощные тракторы ЧТЗ, словно недовольные тем, что неугомонные люди заставили их проснуться слишком рано.

Запевалами в этом стотысячном трудовом хоре были кетменщики. Выстроившись цепью, они высоко взмахивали тускло поблескивавшими кетменями и, с силой опуская их вниз, вырубали из дна канала пласты твердого, как камень, грунта. Вырытая почва насыпалась в конные арбы и брички, чаще — на носилки и в мешки земленосов, и поднималась из русла на дамбу.

На дамбе люди, вооружившись тяжелыми «шибба» — деревянными колотушками, трамбовали поднесенный носильщиками грунт. Дамба должна быть очень плотной, чтобы ни одна струйка воды не могла найти в ней лазейку. Поэтому каждые десять-пятнадцать сантиметров насыпанного на дамбу свежего грунта тщательно утрамбовывались. То и дело слышались окрики бригадиров и звеньевых.

— Эй, шиббачи! Трамбуй плотнее! Крепче бей!

На самых ответственных участках дамбы, лязгая гусеницами, ползали взад и вперед грузные ЧТЗ, заменяя десятки трамбовщиков.

Обязанности десятников на строительстве канала были несложны. Убедившись, что все бригады закрепленного за ним участка вышли на работу, что трамбовщики добросовестно орудуют на дамбе и дело везде идет полным ходом, Алексей решил отойти к вершине холма и еще раз проверить, все ли колья, размечавшие трассу, стоят на месте. Поднявшись почти до половины склона и убедившись, что ни один из кольев не потревожен, Алексей остановился и, повернувшись лицом к участку, на котором шла работа, застыл на месте, любуясь панорамой, раскинувшейся у его ног.

Далеко-далеко, насколько хватал глаз, протянулась лента будущего канала. Прямая, как стрела, она сливалась с далекой линией горизонта. Белые рубахи мужчин и пестрые платья женщин казались яркими цветами на фоне коричневой земли. Весело и задорно вспыхивали солнечные зайчики на стали кетменей. Даже в самой далекой дали, там, где трасса сливалась с горизонтом, радостно блистала под солнцем высветленная трудом сталь.

— Любуетесь? — раздалось за спиной Алексея. — И в самом деле, очень красиво.

Алексей оглянулся. Перед ним стоял, видимо, только что спустившийся с холма человек в сером прорезиненном макинтоше и кожаной фуражке. Коренастый и плотный, с молодым лицом и внимательными серыми глазами, незнакомец пристально взглянул на Алексея, добродушно улыбнулся, снял фуражку и вытер пот со лба. Алексей отметил про себя, что, несмотря на моложавость незнакомца, в его черных прямых волосах серебрилась седина.

— Жарко, — сказал незнакомец и снова улыбнулся. — А вы, наверное, Алексей Смирнов?

— Да, я Смирнов, — удивленный осведомленностью незнакомца, подтвердил Алексей.

— Очень удачно получилось, что вы подошли сюда. Очень удачно. Давайте познакомимся. Моя фамилия Саттаров. — И, помолчав, добавил: — А зовут Тимур. Одним словом, Тимур Саттаров.

Саттаров очень чисто, без всякого акцента говорил по-русски.

— Зачем я вам понадобился, товарищ Саттаров? — спросил Алексей.

— Давайте отойдем подальше и потолкуем, — предложил Саттаров. — Да вон пойдемте хоть к мечети. Там тень, а днем в мечети никого нет. Вы можете на полчаса уйти с участка?

— Конечно, могу. Пойдемте, — согласился Алексей. Саттаров заинтересовал его. Алексею показалось, что его собеседник не случайно обронил слова о том, что днем в мечети никого не бывает.

— Вы с этим зданием уже ознакомились? Внутри побывали? — спросил Саттаров Алексея, когда они, подойдя к мечети, уселись на камень в тени ее облупленной стены.

— Два раза заглядывал. Она ведь давно заброшена. Понемногу начинает разрушаться.

— Ну, еще постоит не один десяток лет. Кирпич-то в ней хороший. Надумают бустонцы электростанцию строить и разберут ее, чтобы материал даром не пропадал.

Закурили.

— Расскажи-ка мне, Алексей Степанович, что у вас произошло на трассе в последние дни, — попросил Саттаров после первой затяжки.

«Вот дотошный какой, даже отчество знает», — подумал Алексей, забывая, что сам в своей прошлой чекистской работе знание всего, что относилось к интересующим его людям, считал самым необходимым.

Немного подумав и собравшись с мыслями, он подробно рассказал о попытке затормозить строительство канала и о вчерашних стонах и проклятиях, раздававшихся в мечети. Саттаров выслушал рассказ Алексея внимательно, ни разу не прервав его. Только в тот момент, когда Алексей заговорил о решении молодежи нести охрану трассы, он одобрительно кивнул головой.

— Как вы думаете, кто мог переместить отметки на трассе? У вас ни на кого нет подозрения? — спросил он, когда Алексей замолк.

— Нет. Я ведь знаю только колхозников из закрепленных за мною бригад. И хотя увидел их впервые всего семь-восемь дней назад, я уверен, что никто из них на такое дело не пойдет.

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно уверен.

— А не бывает на трассе посторонних? Тех, что ни в одной бригаде не работает, а вертится кругом да около.

— Посторонних? — переспросил Алексей. — Нет. На трассе бывают только строители. Правда, сейчас уже начинают приезжать к ним гости из родных колхозов. Приезжают жены или колхозное начальство. Но это не то.

— Конечно, речь идет не о них, — согласился Саттаров. — И все же отметки переставил человек, знакомый с ходом работ на канале.

— Только не из тех, кто сам роет канал. Не из строителей, — упорствовал Алексей.

— Да-а! — протянул в раздумье Саттаров. — Жаль, что я здесь еще никого не знаю. Я ведь сюда на время приехал, специально на эту часть канала, где работают колхозники моего района. Многое мне непонятно. Ну что ж, разберемся.

Помолчали.

— А почему бы вам не выяснить, кто тут по ночам занимается стенаниями и проклятиями? — снова заговорил Саттаров. — Только не в одиночку, а вместе с колхозниками. А как вы думаете? Насколько мне известно, опыт в таких делах у вас есть, и немалый. — Саттаров вдруг лукаво подмигнул и широко, по-мальчишески весело улыбнулся.

— Сделаем, товарищ Саттаров, — обещал Алексей, — сегодня же сделаем.

— Конечно, сегодня. Чего же тянуть, — согласился Саттаров, поднимаясь с места и протягивая Алексею руку.

Уже прощаясь, он с улыбкой взглянул в глаза студенту и спросил:

— А что же вы не полюбопытствуете, кто я такой, почему всем этим интересуюсь и даже вроде как бы задание вам даю?

Алексей рассмеялся.

— А что же любопытствовать? И так ясно. Не беспокойтесь. Все будет сделано. Задание выполним.

Простившись с Алексеем, Саттаров пересек кладбище и, спустившись с холма, направился в сторону селения Бустон.

Алексей проводил его взглядом, снова закурил и уселся на камень. Да, надо подумать над тем, как быть дальше. Конечно, попытка вредительства на трассе и ночные стоны в мечети — дело одних и тех же людей. Достаточно зацепить одну какую-нибудь ниточку, чтобы размотать весь клубок.

Алексей стал припоминать людей, которые бывают на его участке. Это, прежде всего, старик, продающий местный табак насвай, который кладут под язык… Затем продавец сельпо, часто проезжавший по трассе на бричке, переполненной ходовыми товарами… Потом артисты областного театра, уже дважды выступавшие на его участке, и… Мысли Алексея снова вернулись к старику, торгующему табаком. Да, он последнее время чаще всего бывал на трассе, а Алексей даже не знал, — приехал ли старик с какой-либо из бригад или является местным жителем.

Алексей постарался припомнить все, что ему было известно об этом человеке.

На строительстве старик появился с самых первых дней работы. Он по нескольку раз в день проходил по всему участку, сгорбленный, в сильно изношенном халате, в чалме, почти добела выгоревшей на солнце, в опорках на босу ногу. Ворча что-то себе под нос, он медленно пробирался среди работающих с зеленоватой пол-литровой бутылкой в руках. В бутылку была насыпана пригоршня табаку.

Встречаясь со стариком, Алексей всегда испытывал чувство жалости к нему. Весь «товар» старика не стоил и пяти рублей, но и эту жалкую сумму он никак не мог выручить. Алексей не мог припомнить, чтобы колхозники покупали у старика его товар. Когда незадачливый торговец под вечер уходил с трассы, темно-зеленого порошка в бутылке оставалось почти столько же, сколько его было утром. Не раз хотел Алексей подать ему несколько рублей, да все не решался, боясь обидеть старика милостыней.

Но сейчас вопрос Саттарова заставил студента посмотреть на старого торговца по-другому. Алексей вспомнил, что продавец табака только ходил и ворчал, держа в старческих костлявых руках бутылку с насваем, но, казалось, не особенно интересовался торговлей. Вспомнилось Алексею и то, что старик иногда подходил к работающим колхозникам, что-то негромко, но сердито говорил им и сразу отправлялся дальше. Но всегда после этих слов колхозники смотрели на старика удивленно и даже, как теперь показалось Алексею, испуганно. Затем одни, махнув рукой на старикашку, с прежним азартом принимались за работу, а другие — кричали ему вслед ругательства. Но теперь Алексей припомнил, что были и такие, которые, проводив испуганным взглядом ворчуна, задумывались и работали с неохотой, с прохладцей, а то и уходили, не выполнив дневного задания.

Алексею припомнился властный профиль старика с резко очерченным носом и подбородком. Припомнился взгляд из-под нависших бровей, который старик кидал на работающих колхозников, проходя по трассе.

До сих пор Алексей не связывал все эти факты воедино. Разговор с Саттаровым заставил его вспомнить все заново.

«Как это я раньше ничего не замечал? Прежде всего надо еще раз осмотреть мечеть», — решил он и по старым, полусгнившим ступеням поднялся на террасу, с трех сторон окружавшую заброшенное, но еще крепкое здание.

Высокие резные двери мечети не запирались. Одна створка была приоткрыта как раз настолько, чтобы человек боком мог проскользнуть в помещение. Алексей так и сделал, стараясь ничем не нарушать обычный для этого места распорядок.

Большая с виду, мечеть внутри была совсем невелика. Не больше чем по пятнадцати шагов в длину и в ширину. Алексей сразу же отметил про себя огромную толщину стен. «Да, кирпича для строительства отсюда можно взять немало», — подумал он, вспомнив слова Саттарова.

В стене, выходящей на восток, были прорезаны два высоких узких окна. В окна вставлены покрытые ржавчиной железные решетки.

Между окнами темнела ниша. На задней стене ниши, закрашенной в синий цвет, выделялись написанные белыми арабскими буквами слова молитвы.

Пол мечети, выложенный квадратными кирпичами, был густо покрыт птичьим пометом. Высоко в полутьме, под самым куполом, слышался шелест птичьих крыльев.

«Голуби!» — подумал Алексей, осторожно шагая по перепачканному полу к одному из окон.

Здесь, в мечети, было темно и холодно, а за окном сиял солнечный, совсем не по-февральски жаркий день.

Прямо перед окном лежало кладбище, дальше начинался отлогий спуск с холма, а еще дальше — долина селения Бустон. «А от мечети до Бустона совсем близко, — подумал Алексей. — Если по прямой — метров сто пятьдесят, не больше. А по тропинке через поле — чуть не километр».

Трассу канала из окна не было видно. Ее закрывали боковые стены мечети, и трудно было представить себе, что рядом кипит напряженная работа. Не верилось, что в сотне метров от холма десятки тысяч людей прокладывают дорогу воде, создают огромный канал.

Над головой Алексея осторожно шуршали крыльями голуби. Алексей в детстве был страстным голубятником. Любил, послав в воздух своих пернатых друзей, часами следить за их то плавным, то стремительным полетом.

И сейчас ему хотелось нарушить могильную тишину мечети живым шелестом распахнутых в полете крыльев. Засунув в рот два пальца, он засвистел резким и заливистым мальчишеским посвистом.

Под куполом поднялся птичий переполох. Но Алексей уже не обращал на птиц внимания. Другое поразило его. Ехавший верхом на осле по тропинке вдоль подножия холма узбек-крестьянин замолотил толстой палкой по крупу животного. Но осел, не разделяя испуга хозяина, заупрямился и совсем остановился посреди тропинки, высоко взлягивая задними ногами после каждого удара палкой. Единоборство упрямого животного хозяином было настолько комично, что Алексей громко захохотал.

Седобородый крестьянин, как ужаленный, скатился с осла и, толкая его сзади, нещадно лупя палкой по бокам, заставил, наконец, упрямца пуститься рысью. Так они и удалились по тропинке в Бустон: впереди, недовольно потряхивая ушами, трусил осел, за ним, все время со страхом оглядываясь на мечеть, спешил хозяин.

«Чего он так испугался? — все еще смеясь, подумал Алексей и вдруг сразу посерьезнел от поразившей его мысли. — Значит, народ Бустона и в самом деле напуган ночными воплями в мечети. Этот бедняга мой свист и хохот тоже принял за загробные голоса», — догадался Алексей. Веселость его как рукой сняло.

Видимо, пустая мечеть служила хорошим резонатором, и голос человека, кричавшего в окно, мог быть слышен далеко, а главное, звучал необычно, не по-человечески.

Хмурый, сразу посуровевший, вышел Алексей из мечети, пересек кладбище, спустился с холма и кружной тропинкой, с которой только что убежал перепуганный крестьянин, вернулся к себе на участок.

Работа шла, как обычно. Но сейчас Алексею все казалось не таким, как вчера. Ему чудилось, что колхозники работают без огонька, что у людей какой-то смущенный вид, что меньше, чем обыкновенно, смеха и шуток, что кое-кто перешептывается между собой, стараясь это сделать так, чтобы он, десятник, уже успевший подружиться со всеми колхозниками своего участка, ничего не заметил.

Во всем этом Алексей винил прежде всего самого себя. «Не сумел вовремя разобраться… Решил, что все хорошо, и бдительность по боку. Шляпа!»

Спустившись в ложе будущего канала, он шел хмурый, недовольный самим собою.

— Эй, товарищ десятник! Зачем печальный ходишь? От своей девушки писем не получаешь? Иди сюда, говорить будем, веселее будет! — раздался позади Алексея дружеский голос.

Алексей оглянулся. Алим Мусатов, веселый двадцатилетний крепыш, комсорг из колхоза имени Кирова, встав на одно колено, прилаживал к своему кетменю новую рукоятку.

Кировцы приехали на стройку из района, лежащего в дальнем конце Ферганской долины. Эти колхозы не получали никакой непосредственной пользы от строительства: до их полей не дойдет вода нового канала, да они и не так нуждались в ней. Земли колхоза лежали в полосе давно орошенной земли. Колхозы там были богатые — редкий не миллионер. Алексею особенно нравилась дружная, крепко сколоченная бригада кировцев. Увидев Алима, он широко улыбнулся и подошел к нему.

— Что сидишь? Устал? — осведомился он, нарочно делая вид, что не замечает, чем занят Мусатов.

— Зачем устал? — обиженно заговорил Алим. — Разве не видишь, кетмень сломался. Тут такая земля… второй раз кетмень ломается. Совсем как камень земля…

Взглянув в лицо Алексею, Алим догадался, что десятник шутит, и снова весело заговорил:

— А я думал, ты серьезно говоришь, что Алим устал. Обидно очень стало. Подожди пять минут — увидишь, как я устал. Сам увидишь, — и Алим снова склонился над кетменем.

Алексей сел на землю, рядом.

— Послушай, Алим, — заговорил он, понизив голос, хотя их никто не подслушивал, — все кругом были заняты своим делом, — ты видел старика, который ходит и табак продает? Оборванный такой старик и всегда ворчит.

Алим внимательно посмотрел на Алексея.

— Старик? Видел! Это плохой старик, сумасшедший.

— Почему сумасшедший? — удивился Алексей. — Он, по-моему, нормальный. Только старый и, кажется, бедный. А чем он плохой?

— Ругается все. Канал не любит. Пугает, — отрывисто проговорил Алим. — Сумасшедший потому, что впереди ничего не видит. Все назад смотрит.

— Почему же ты, Алим, ничего мне не сказал про этого старика? Про то, что он пугает, — недовольным тоном попенял Алима Алексей.

— Не сердись, пожалуйста, — примирительно ответил Алим. — Зачем тебе говорить? У тебя другие дела есть. Мы тоже не дураки. Сами сказали, что надо.

— А что вы ему сказали?

— Мы ему сказали… вон дядюшка Аширмат сказал, — поправился Алим, кивнув в сторону бригадира, — что, если старый шакал опять придет, мы его в землю закопаем. В дамбу закопаем. Он сильно рассердился, плеваться стал, — рассмеялся, припомнив этот разговор, Алим. — Однако испугался. Больше не придет.

— Не придет? — переспросил Алексей.

— Не придет, — уверенно подтвердил Алим.

— А ты его хорошо знаешь? — полюбопытствовал Алексей.

— Я? — удивился Алим. — Совсем не знаю. Дядюшка Аширмат говорил, что раньше старик большим человеком был, святым считался. Потом в тюрьме сидел долго. Теперь так живет, не работает.

— У кого же он живет? У родных?

— Нет, родных, наверное, нет. Он не здешний. Наверное, его еще святым считают… кто-нибудь. Они и кормят.

Помолчали.

— Алим, ты в Бустоне бывал? — спросил Алексей.

— Нет, ни разу не был. В Бустоне живут бригады из колхозов «Красный Октябрь», имени Ворошилова, тоже из нашего района. А нам места не хватило. Бустон — кишлак совсем небольшой. Мы себе землянки вырыли.

— Ты слышал ночью крики из мечети на кладбище? — в упор задал Алексей вопрос.

Алим весело рассмеялся.

— Слышал, конечно, слышал. Ты не думай, Алексей Степанович, что кировцы каждому ослиному крику поверят.

— А бустонцы?

— Там сейчас народу мало. Одни женщины да старики, — уклончиво ответил Алим. — Бригада бустонского колхоза далеко отсюда работает. Где-то за Наманганом.

— Ну, вот. Старики да женщины, наверное, поверили. Как ты думаешь, Алим?

— Наверное, поверили, — согласился Алим.

— Плохо это.

— Конечно, плохо.

— Знаешь что, Алим? Нам это дело так оставить нельзя. Ты приходи сегодня после ужина сюда, сходим в мечеть, посмотрим, кто там таким делом занимается.

— Сходим, — согласился Алим, откладывая исправленный кетмень и поднимаясь с колен. — Мы двое придем. Я и дядя Аширмат. Только после ужина поздно будет. Как стемнеет, мы и придем. Ты правильно сказал, Алексей Степанович. Это дело кончать скорей надо.

Дойдя до конца своего участка, Алексей окликнул Мальяна и попросил его проследить за подозрительным стариком, если он появится на его участке.

— Ты по-узбекски хорошо понимаешь. Надо узнать, что этот святоша проповедует.

Ардо горячо пообещал:

— Хорошо, пусть только появится.

Алексей уже направился к себе, когда Ардо окликнул его.

— Погоди, Алеша! Совсем забыл! Саид приходил. Велел передать тебе, что в обеденный перерыв он обязательно придет на твой участок. Ты его подожди. Ладно?

— Ладно. Только ты смотри, не забудь передать и ему мою просьбу насчет старика, а он пусть передаст Чернышеву. Смотри, Ардо, не забудь!

Саид не заставил долго дожидаться. Едва лишь колхозники ушли обедать, как появился и он. Не поднимаясь на дамбу, он прошел прямо по руслу, то вспрыгивая на уступы, то спускаясь в глубокие котловины неравномерно выбранного дна канала.

Подойдя к высокому земляному столбу, в тени которого устроился Алексей, он сел рядом с ним, вынул из кармана пачку папирос «Пушки», угостил Алексея и закурил сам.

По молчанию Саида, по тому, как он, прикурив, глубоко затянулся и затем тщательно засыпал песком догоревшую почти до конца спичку, Алексей понял, что Саид встревожен еще сильнее, чем во время ночного разговора. Но Алексей молчал, предоставляя товарищу собраться с мыслями и самому начать разговор.

— Знаешь, Алеша, — наконец, заговорил Саид. — В Бустоне нехорошее дело получается. У меня работают ворошиловцы. Они как раз в Бустоне квартируют. Там, знаешь, что получается? Почти все мужчины колхоза уехали на канал. Коммунисты, комсомольцы — все уехали. Сейчас в Бустоне вся власть — полевод колхоза. Старый и, кажется, совсем дурак. Остальные все старики да женщины. А старики в Бустоне знаешь какие? Ой, ой, очень нехорошие старики. Хороших стариков дома мало осталось, тоже на канал уехали. Не хотят дома сидеть, когда сыновья канал роют. А женщины в Бустоне совсем отсталые. Многие еще в парандже ходят. Мулла есть. Мечеть есть. Мулла говорит, что сюда ишан, очень святой ишан приехал и запрещает кладбище трогать. Всех совсем запугал. Потому и заявление написали, чтобы канал через кладбище не проводить. Я, знаешь, что думаю, Алеша? — Саид в волнении положил руку на колено Алексею. — Я думаю, что здесь очень плохое дело могут сделать. Если мы обведем канал вокруг холма, то ведь левая дамба вся будет насыпная. Это ничего. Дамбу мы сделаем такую, что ее никакая вода не прорвет. Только уж если воде люди помогут. А такие найдутся. Вроде этого ишана. Тогда, знаешь, что будет? Вода в канале ведь на восемь-десять метров поднимется, а поля с левой стороны все ниже лежат. Понимаешь, тут какой-нибудь мерзавец такого наделать может, что…

— А где бустонцы сейчас работают? На каком участке канала? — прервал товарища Алексей.

— Далеко, — махнул рукой Саид. — Где-то за Наманганом. Километров тридцать будет.

— А все же их надо известить.

— Уже известили. Сегодня утром туда ушел человек.

— А полевод — коммунист?

— Нет. Какой там коммунист! Совсем отсталый человек.

— А что говорят насчет стонов из мечети?

— В Бустоне все напуганы. Многие верят, что это стонут души тех людей, которые на холме похоронены.

— А ворошиловцы и краснооктябрьцы верят?

— Понимаешь, Алеша… Они бы, конечно, не поверили, если бы и услышали, но дело в том, что они ничего не слыхали.

— Как не слыхали?!

— Совсем не слыхали. Спали. Они ведь спят по бригадам. Одна бригада — в старой байской усадьбе, а другая — в двух домах, отведенных сельсоветом.

— Ну, и что же?

— Так они спали и ничего не слыхали. Их никто не разбудил.

— А других разве будили?

— Выходит, что разбудили. Постучали в калитки и покричали, что всех вызывают в правление колхоза. Очень многим стучали. Весь Бустон проснулся. А через пять минут в мечети на кладбище стоны начались.

— Да-а-а! — задумчиво протянул Алексей. — Картина получается интересная. Очень интересная.

— Ну, чего делать будем? — от волнения начиная говорить ломаным русским языком, спросил Саид. — Совсем плохо дело получается. Завтра приедет депутат Верховного Совета, член правительства, спросит, почему у нас тут покойники стонут, живым жить мешают. Позор. На строительстве сотни коммунистов, а какие-то мерзавцы отсталых колхозников мертвецами пугают. Ворошиловцы сказали, что сегодня в Бустоне никто спать не будет, слушать будут. Говори, что надо делать?

— Кто там у них верховодит?

— Трудно понять. Говорят, что в Бустоне живет один бывший мулла, да теперешний мулла, да совсем старый отец нынешнего полевода, да еще один старик недавно из тюрьмы вернулся. За контрреволюцию сидел. Букет получается.

Несколько минут прошло в молчании.

— Сделаем так, — заговорил Алексей, снова садясь рядом с Мухамедовым. — Ты пойдешь в Бустон, а я в мечеть. Ты будешь говорить с народом, а я возьму несколько человек колхозников и посмотрю, кто это с того света агитацию ведет.

— Ты с кем пойдешь?

— У меня в бригаде есть хорошие ребята. Я уже говорил с одним из них. Как ты думаешь?

— Ладно. Так и сделаем.

— А про старика тебе Ардо говорил?

— Говорил. Старика у меня ни вчера, ни сегодня не было.

* * *

Стемнело. Вечер выдался пасмурный. После полудня с гор понеслись быстрые облака, а за ними, как армия за передовыми дозорами, потянулись тяжелые сизые тучи, и к закату на небе не осталось ни одного голубого просвета. Без сумерек, сразу, опустилась ночь. Черно стало на небе, темно, хоть глаз коли, на земле.

Сидя на том же месте, где в прошлую ночь друзья сторожили трассу, Алексей поджидал Алима и Аширмата. Рядом прикорнул Ардо. Ему трудно было сидеть молча. Он с трудом подавлял в себе желание замурлыкать песенку или засвистеть, но вовремя спохватывался. Ни свистеть, ни петь было нельзя. Очень хотелось курить, но курить тоже не разрешалось. Ардо недовольно хмурился. Хоть бы скорей пришли Алим и Аширмат. Интересно, что Аширмат, пожилой и, кажется, нелюдимый, дружит с Алимом.

Мальяну живо представился бригадир кировцев. Аширмату давно уже перевалило за сорок. Высокий и широкоплечий, с длинными узловатыми руками, он обладал почти нечеловеческой силой. Как все очень сильные люди, он был молчалив и, по мнению Ардо, добродушен.

Ему вспомнилось, как в день приезда кировцев арба, тяжело нагруженная имуществом бригады, засела в дорожной выбоине. Лошадь, которой помогала вся бригада, выбилась из сил, пытаясь вывезти арбу на торную дорогу. Но все старания оказались напрасными. Арба засела прочно. Аширмат, ушедший вперед, чтобы выбрать место для стана, поспешил на помощь.

Положив на плечи сложенный в несколько раз стеганый халат, он полез под арбу, упираясь руками в колени, поднял ее на плечи и, шагнув вправо, поставил на ровную дорогу.

Присутствовавший при этом Мальян только присвистнул от удивления и сразу же сделал вывод: «Да-а! У такого бригадира лодырей не будет! Его сердить опасно!»

И в самом деле, в бригаде кировцев авторитет бригадира был необычайно высок. Но лишь позднее Мальян понял, что дело тут совсем не в физической силе.

Дня три назад Алим в присутствии Мальяна рассказывал Алексею об Аширмате.

Оказалось, до революции Аширмат работал издольщиком у сельского богатея. Была у Аширмата смирная, работящая жена и пятилетний карапуз, сынишка Алим. Аширмат любил свою тихую жену, души не чаял в маленьком Алиме и всей душой был предан своему хозяину — богатею, искренне считая его отцом и благодетелем.

Осенью восемнадцатого года он, не раздумывая, по приказу хозяина взял английскую десятизарядную винтовку, сел на коня и стал воином ислама — так называли себя басмачи.

Год пробыл Аширмат в басмачах, и этот год научил его многому. Дошла до Аширмата черная весть, что и в его селении побывали воины ислама, только из другой шайки.

Басмачи накинулись на беззащитных женщин. Земляки передавали Аширмату, что у него больше нет ни жены, ни сына. Алима застрелили, когда шестилетний мальчик кинулся на защиту матери, а жена повесилась, не найдя сил пережить смерть сына и собственный позор.

Алим стал еще молчаливее. Курбаши, заметив перемену, происшедшую с одним из его басмачей, приказал отобрать у него оружие и коня, но опоздал.

Осенним днем девятнадцатого года в расположение эскадрона, расквартированного в одном из кишлаков Ферганы, приехал вооруженный до зубов человек в старом халате, зато верхом на ахалтекинце чистых кровей. Это был Аширмат. Он потребовал, чтобы его провели к командиру. Комэск, услышав про необычайного посетителя, сам вышел к нему навстречу.

Убедившись, что перед ним красный командир, Аширмат молча снял с плеча английскую десятизарядку и положил ее к ногам комэска. Рядом с винтовкой одно за другим были положены маузер и оправленная в золото сабля курбаши. Затем Аширмат снял с седла переметную суму и молча выкатил из нее к ногам комэска две человеческие головы: курбаши и своего хозяина-богача. По дороге из шайки Аширмата видели в родном кишлаке.

Времена были суровые, Аширмата посадили под замок, и два красноармейца встали на пост.

Вечером комэск сам допросил Аширмата, а затем долго разговаривал по телефону с командиром полка. Утром из полка специально за сдавшимся басмачом приехал чуть не целый взвод. Аширмату вернули клинок и винтовку, правда, пока еще без патронов.

А вскоре басмачи почувствовали, что отрядам Красной Армии стали известны самые надежные берлоги. Кто-то безошибочно приводил туда красноармейцев. И когда красные конники кидались в сабельную атаку, одним из первых был человек в поношенном халате, сидевший на чистокровном ахалтекинце.

Аширмат вступил в партию.

Сейчас бывший проводник красных отрядов и бесстрашный боец мирно жил в родном кишлаке, был женат, но детей не имел. Одним из первых вступил в колхоз. Односельчане не раз хотели избрать Аширмата председателем колхоза, но он всегда отказывался, уверяя колхозников, что для него наиболее подходящими являются обязанности колхозного бригадира. Зато бригадиром он был отличным. Уже несколько лет по урожаю хлопка его бригада занимала первое место в районе. В праздничные дни на груди Аширмата рядом с боевым орденом Красного Знамени, полученным за борьбу с басмачами, сияло несколько трудовых орденов и медалей.

— Идут, — прервал размышления Мальяна шепот Алексея.

В самом деле, с дамбы послышались звуки осторожных шагов, затем шорох осыпающейся по откосу земли, и вот из темноты выплыли фигуры Алима и Аширмата.

— Сюда, — шепотом позвал Алексей.

Пришедшие уселись на землю рядом с Алексеем. Весь дальнейший разговор велся вполголоса.

— Не опоздали? — спросил Алим.

— Нет. Вовремя, как раз. Сейчас еще и десяти нет, — ответил Алексей. — Меня беспокоит, не будет ли дождя?

Аширмат поднял голову, внимательно поглядел на небо, потянул носом ночной воздух, и хотя на черном небе не было ни одного просвета, а в воздухе ни малейшего движения, уверенно ответил:

— Нет. Дождя не будет, — и потом, помолчав, добавил: — Снега тоже не будет. Так пройдет.

— Я думаю, что нам надо разделиться на две группы, — начал Алексей. — Одна заляжет прямо против дверей мечети, а вторая — среди могил на кладбище, недалеко от тропинки. В мечеть будем пропускать всех. Наша первая задача — установить, не оставят ли бандиты на холме или у входа в мечеть своих часовых. Затем, как только в мечети начнутся стоны и крики, мы снимаем, — если они там будут, — часовых, входим в мечеть и забираем всех участников «концерта». Ясно?

— Ясно, — ответил Алим.

— Оружие? — спросил Алексей.

— У нас таловые палки. Сырые, крепкие. И ножи.

— Палки, очень хорошо, — одобрил Алексей. Он знал, что крепкая палка в умелых руках может быть опасным оружием. — А вот ножей не надо. У нас с Ардо ружья. Но стрелять будем только в крайнем случае, если бандиты поднимут стрельбу.

Алим указал на сверток, который он, садясь, отложил в сторону.

— Тряпки мазутные. У трактористов с ЧТЗ выпросил. Факелы сделаем.

— Порядок, — одобрил Алексей. — Я думаю, мы разделимся так: я и Аширмат пойдем к дверям мечети, а ты, Алим и Ардо — к тропе на кладбище. Вы присоединитесь к нам, как только в мечети застонут. Мы вас будем ожидать у самых дверей. Ясно?

— Ясно.

— Пошли, — скомандовал Алексей и вдруг повернулся на раздавшийся позади шорох. — Стой! Кто это?

— Это я, Алеша, — раздался из темноты несмелый голос Чернышева. — Я давно здесь. Еще раньше вас пришел.

— Но ведь мы договорились, что ты останешься дома… — сердитым шепотом начал Ардо.

— Это вы между собой договорились, — так же сердито зашептал Чернышев. — Договорились и решили большинством. Я все равно не согласен. Я тоже с вами пойду.

— Ну, знаешь, за это…

— Ладно, ладно, — потушил страсти Алексей. — Не оставлять же его здесь. Значит, Алим и ты, Ардо, — на тропу, на кладбище, а я, Аширмат и Ваня — к мечети. Пошли!

Пять темных фигур подошли к подножию холма. Двое пошли налево, к могилам, трое — направо, к мечети. Рядом с Алексеем шагал торжествующий Чернышев, сжимая в руке увесистую ручку от кетменя.

* * *

Когда Саид Мухамедов вошел в Бустон, было уже десять часов вечера. Студент, не торопясь, прошел по улицам притихшего, затаившегося, но не спящего селения, вышел на центральную площадь перед правлением колхоза и повернул направо, к чайхане.

Необычен был вид чайханы в этот вечер. Не слышно было веселого смеха, не звенел дутар, не звучали песни, не стучали косточки домино, никто не склонялся над шахматной доской. В небольшом помещении чайханы, переполненном народом, стояла тишина. Лица людей были сумрачны. Необычным было и то, что, несмотря на холодную ночь, одно из окон в стене, выходившей в сторону кладбища, было широко открыто.

Мухамедов окинул взглядом помещение.

В самой дальней части чайханы сидели на высоком помосте, застланном ковром, ворошиловцы и краснооктябрьцы — строители канала.

Как раз около ворошиловцев было открытое окно, а за ним невидимый в темноте холм с кладбищем и мечетью. Мухамедов сразу же отметил, что только приезжие строители канала сидели на этом помосте. Местные жители, в основном старики и женщины, старались держаться подальше от окна.

Левую половину чайханы целиком заняли женщины. Все — в паранджах. Правда, у большинства волосяные сетки были накинуты на голову.

«И то хорошо, что хоть в чайхану пришли, а не в мечеть со страху побежали», — усмехнулся про себя Саид, но тут же сообразил, что, собственно, радоваться-то нечему. Старики и женщины, наверное, первым делом кинулись бы в мечеть, но она была расположена в середине селения, окружена густыми зарослями карагача и до нее крики с кладбища не донеслись бы.

«Значит, кто-то посоветовал людям собраться именно здесь», — подумал Мухамедов и внимательно присмотрелся к группе стариков, сидевших на самом удобном месте — в центре помоста. Рядом с одним из них лежала большая книга в темном кожаном переплете. «Мулла кишлачный, наверное, — подумал Саид. — Коран притащил с собой. Читать хочет. Ну, это мы еще посмотрим».

— Пожалуйста, пожалуйста, товарищ десятник! — окликнули Мухамедова с помоста, где сидели ворошиловцы. — Проходите сюда.

— К нам, товарищ Мухамедов!

— Подсаживайтесь, товарищ десятник!

— Братец Саид! — громче всех кричал кетменщик Мирсаид из ворошиловской бригады. — Сюда прошу. Чай хороший, горячий, заварен крепко, густой, как шурпа, сладкий, как халва! Садитесь!

Мухамедов уселся рядом с Мирсаидом, к нему тянулись десятки протянутых рук. А Мирсаид уже подавал пиалу, налитую до половины терпким и горячим зеленым чаем.

Взяв пиалу, Саид, не торопясь, отхлебнул из нее два глотка и, поставив на ковер около себя, весело и громко спросил, обращаясь к ворошиловцам:

— Вы что, товарищи, сидите, словно на похоронах? Почему нет ни песен, ни шуток? Что случилось?

— У нас ничего не случилось, — ответил так же громко Мирсаид. — Мы целый день честно трудились на канале, выполнили дневную норму, вы это сами видели. А к ударникам никакая беда подступиться не смеет. Сейчас сидим, отдыхаем, потом послушаем могильное радио — и спать пойдем!

— Не богохульствуй, сумасшедший! — донесся из кучки стариков сердитый возглас. — Не богохульствуй!

Мухамедов был уверен, что это крикнул старик, который пришел в чайхану с кораном. Однако он сделал вид, что ничего не слышит и, обращаясь к Мирсаиду, с улыбкой отвечал:

— Ну, пожалуй, с могил мы не дождемся умной радиопередачи. Лучше послушаем передачу из Москвы или из Ташкента.

Поднявшись, Саид прошел в угол, где на небольшом столе весело поблескивал полированным корпусом новый приемник. Осторожно повернул регулятор настройки. В репродукторе раздался сухой треск, затем звонко запела морзянка, Саид еще немного повернул регулятор, и глуховатый голос диктора объявил, продолжая, видимо, начатую передачу:

— Песня из кинофильма «Веселые ребята».

Через мгновение сильный женский голос заполнил чайхану. И сразу же лица людей посветлели, теперь они с улыбкой смотрели на Саида, который пробирался на свое место.

— Молодец! Хорошо сделал, — прошептал Мухамедову Мирсаид. — Мы тоже хотели включить, да побоялись. Стариков побоялись.

А из радиоприемника свободно лился чистый и звонкий, как струя горного потока, голос:

Нам песня строить и жить помогает.

Она, как друг, и зовет и ведет…

В чайхане послышался разговор, и еще несмело, но уже весело прозвучал женский смех.

Вдруг высокий сухощавый старик резко поднялся с места, быстро подошел к радиоприемнику и выключил его. Песня оборвалась на полуслове.

— Не время сейчас музыку слушать, — яростно завопил старик. — Страшное знамение дано нам вчера. Скорбью и ужасом должны быть наполнены наши души, и словам священной книги должны внимать мы, а не греховным напевам чужой песни.

Седобородые жители Бустона вскочили на ноги, словно готовясь прийти на помощь разъяренному старику. Выкрикнув свою тираду, он умолк, и тогда в напряженной тишине раздался насмешливый голос Саида:

— За что это вы так обозлены на русскую музыку и русские песни, отец? Мне лично, да и всем, кого я считаю честными советскими людьми, все русское очень нравится. От русских к нам, узбекам, идет и культура и братская помощь. А ненавидят их только враги узбекского народа — буржуазные националисты. Это они говорят, что русские люди и их музыка, и песни — чужие нам. Не так ли, отец?

Спокойно-насмешливый голос студента обезоружил воинственного старика. Он растерялся. А Мухамедов не дал ему собраться с мыслями. Всем тем же спокойным, но нестерпимо насмешливым тоном он спросил старика:

— Что же вы, уважаемый отец, можете предложить нам более интересное, чем передача по радио? Просветите нас.

— Души праведников стенают и обращаются к нам, — заговорил старик. — Их праху грозит позор и поношение. Не песни, а святые книги надо слушать нам, недостойным слугам всевышнего. Надо просить нашего достопочтенного муссу Муслима-ходжу почитать нам великие слова пророка.

Никто из присутствующих не успел даже сообразить, о каких словах пророка ведет речь старик, как из кучки седобородых раздался гнусавый голос чтеца:

— Во имя бога милостивого, милосердного! Хвала богу, создателю земли и неба, делателю света и тьмы. Свидетельствую, что нет бога, кроме бога. Он един…

— Послушайте, — невежливо прервал чтеца Саид, — вы, кажется, начали читать коран? Так ведь?

Чтец замолк, а на вопрос Саида никто не ответил. Да он и не ждал ответа. Повернувшись лицом к одобрительно смотревшим на него ворошиловцам, юноша продолжал, обращаясь только к ним, но настолько громко, что голос его раздавался во всей чайхане.

— А я и не знал, что в Бустоне старики не хотят исполнять законы Советской власти.

В кучке стариков послышались злые выкрики:

— Что болтает этот безусый?

— О каких законах он говорит?

— Разве Советская власть запрещает молиться?

— Нет! — ответил громко Саид. — Советская власть не запрещает молиться. Но это нужно делать или дома или в мечети. Заниматься же религиозной пропагандой в общественных местах запрещено. А ведь здесь не мечеть. Здесь чайхана. Так зачем же достопочтенный домулла путает? Коран надо читать в мечети, а здесь лучше всего пить чай, есть плов, петь песни и веселиться.

Почувствовав, что в стане противника царит замешательство, Саид перешел в открытое наступление. А часы показывали уже половину двенадцатого.

Вскочив на ноги, он заговорил:

— Товарищи! Вы стали жертвой самой подлой провокации. Видимо, кому-то не нравится строительство канала, кому-то не нравится, что вместе с каналом на ваши поля придет вода и изобилие, а в ваши дома — электричество. Те, кому это не нравится, — наши враги. Враги всего узбекского народа.

Саид говорил горячо и видел, что его внимательно слушают и женщины, и большая часть стариков, находящихся в чайхане. Сам не зная почему, Саид почувствовал себя увереннее от того, что на помосте около самой двери сидел человек, до сих пор не замеченный. Незнакомец был одет в прорезиненный макинтош и черную кожаную фуражку. Он, как показалось Саиду, внимательно и с одобрением слушал его слова.

— Эти мерзавцы пробовали помешать строительству канала и начали путать отметки на трассе. Не вышло. Теперь они устраивают балаган в пустой мечети на кладбище. Какой-то негодяй беснуется в старой мечети, а вы думаете, что там и в самом деле души наших умерших предков мучаются. Преступники будут пойманы и не уйдут от суда, но как вы могли поверить этой глупой сказке, этой… — Саид замялся, подбирая слова. В чайхане стояла полная тишина. Даше агрессивно настроенная кучка стариков молчала, напуганная упоминанием о нарушении советских законов.

И в этой тишине неожиданно и страшно прозвучал мучительный, полный тоски и безысходности стон. Хотя от чайханы до мечети на кладбище было не менее ста метров, стон был слышен отчетливо, будто он раздался недалеко от распахнутого окна.

Люди оцепенели от страха. Даже на лицах ворошиловцев отразилось замешательство.

И Саид растерялся. А с кладбища снова послышался стон. Начавшись с низкого звука, он поднимался все выше и выше, пока не кончился диким, полным мучительной боли воплем.

Стенания и крики послышались и в чайхане. Люди не разбежались только потому, что были скованы ужасом. Сидевший у дверей человек в кожаной фуражке встал и спокойно направился к раскрытому окну, около которого уже стоял растерявшийся Саид.

А стоны и вопли, доносившиеся из мечети, прорезал звонкий от ярости голос, изрыгавший проклятия:

— О нечестивцы, осмелившиеся поднять руку на могилы своих предков!.. О внуки дьявола! Пусть вам не будет отрады в обоих мирах. Да будете вы, проклятые, без конца наполнять свое чрево кипящей вонючей водой, как верблюды, одолеваемые жаждой. Да послужит пищей вам пропахший горьким дымом горящий кизяк…

В чайхане никто не решался шелохнуться. Люди, закрыв лица руками, лежали ниц, пораженные ужасом. Незнакомец, подойдя к помосту, на котором стоял у раскрытого окна Саид, остановился.

Из темноты продолжало греметь:

— Да прорастут через тела тех, кто осмелился осквернить наши могилы, колючие шипы ядовитого дерева Заккум. Да распухнут от гниющих заноз их языки и да покроются смрадным гноем губы их… — Яростное проклятие неожиданно закончилось обычным криком перепуганного человека: — Ой-бой! Вай-до-о-од!

Несколько мгновений в чайхане царила тишина. Кое-кто из бустонцев поднял голову. Затем, ободренные примером первых смельчаков, поднялись и остальные.

А с кладбища вдруг донеслось:

— Алешка! Я на этом артисте крепко сижу, а ты двинь вон того, пузатого. Он удрать собирается!

Мечеть на кладбище ярко осветилась изнутри. Видимо, там зажгли факелы.

— Товарищи, жители Бустона! — снова зазвучало из мечети. — Святоши, проклинавшие вас, пойманы. Конечно, среди них нет ни одного покойника, а тем более вашего предка. Мы уверены, что ваши отцы и деды не захотели бы быть в компании с теми подлецами, которых мы сейчас приведем к вам в Бустон.

Люди в чайхане перевели дыхание. Вначале лица их отразили полное недоумение, затем на бледных губах появились нерешительные улыбки.

Воспользовавшись всеобщим замешательством, первым поднялся чтец корана и засеменил к выходу. За ним заторопились еще три-четыре человека, и среди них старик, призывавший к покаянию. Они уже вышли за двери, но были остановлены окриком:

— Граждане! Подождите минуточку!

Уходившие остановились. К ним подошел человек, только что стоявший рядом с Мухамедовым у окна в чайхане.

— Мне надо поговорить с вами. Я вас прошу немного задержаться. Петров!

Из темноты ночи вынырнул человек в военной форме.

— Слушаю вас, товарищ Саттаров!

— Проводите граждан пока в правление колхоза. Я скоро приду.

— Слушаюсь.

В чайхане старики и женщины понемногу освобождались от оцепенения. Они уже с интересом следили через окно чайханы за тем, как два ярко пылающих факела освещают спускающуюся с холма группу людей.

— Что ж мы сидим здесь, граждане? — ободряюще заговорил Мухамедов. — Пойдемте навстречу вашим «покойным предкам».

Он первым вышел из чайханы. За ним дружной гурьбой шли ворошиловцы и краснооктябрьцы, следом потянулись бустонцы. На площади толпа остановилась.

И вот, освещенные светом факелов, ярко пылавших в руках Аширмата, Алима и Вани Чернышева, «покойники» под конвоем Смирнова и Мальяна вступили на площадь. Их было четверо.

Впереди, опустив голову, шагал пожилой толстый человек, за ним — старик, продававший табак строителям канала. Шествие замыкали двое здоровенных верзил.

— Наш полевод! Святой ишан! Сыновья Ашурбая! — зашелестела толпа.

Только сейчас колхозники рассмотрели, что руки всех четырех связаны. Вместо веревок были использованы чалмы задержанных.

— Товарищ Саттаров! Ваше задание выполнено, — доложил Смирнов подошедшему Саттарову.

— Вижу. Справились отлично. Благодарю, — пожал руку Смирнову и его товарищам Саттаров и вдруг, приглядевшись к старому продавцу табака, удивленно воскликнул:

— A-а! Старый знакомый! Исмаил Сеидхан… Хранитель могилы Али Шахимардана. Значит, первые «десять лет» ничему вас не научили. Вы снова показали свои ядовитые зубы. Ну, это уже в последний раз. — И, повернувшись к крыльцу здания правления колхоза, крикнул:

— Товарищ Петров! Примите и этих четверых.

* * *

С утра на трассе все разговоры только и вертелись вокруг ночного происшествия на кладбище и предстоящего приезда в Бустон члена правительства.

Героями дня была пятерка смельчаков. Каждому хотелось поговорить с ними, узнать подробности поимки «покойников».

Алексей на все вопросы отвечал, улыбаясь:

— Ничего особенного. Пошли, выследили и взяли. Обычное дело.

Алим вначале рассказывал подробно, отвечая и за себя и за молчаливого Аширмата, но потом, видя, что поток любопытных не убывает и вопросам не видно конца, а на помощь Аширмата рассчитывать не приходится, начал с таким проворством орудовать кетменем, что посетителям стало неловко отрывать его от дела.

Мальян, втайне очень довольный всеобщим вниманием, с виду не придавал никакого значения случившемуся.

— Ерунда! — отмахивался он от желавших узнать подробности. — У нас на Кавказе не то бывало!.. — И замолкал, давая этим понять, что ловля «покойников» на Кавказе — обычное дело.

Ваня Чернышев был на верху блаженства. Захлебываясь, он рассказывал всем желающим, как они сумели незаметно войти в мечеть, как Аширмат сразу же подмял под себя полевода, готовившегося «выступить» вслед за ишаном, как Мальян прыгнул на ишана, изрыгавшего проклятия, как Алим и Алексей схватились с двумя здоровенными парнями — охраной ишана и полевода.

Ваня откровенно признавал, что его участие в происшествии выразилось только в том, что он двумя переданными ему электрофонариками освещал поле боя и переживал за товарищей.

* * *

На прилегающих к Бустону участках трассы царило оживление. Каждому хотелось послушать депутата Верховного Совета, бывшего кузнеца из селения Ширян-Таш Саттара Мирсаидова.

Перед сумерками в Бустон потянулись строители.

Собрание хотели провести в чайхане, но сразу же стало ясно, что небольшое помещение не вместит и десятой доли пришедших. Поэтому собрание, несмотря на ночной холод, было решено перенести на центральную площадь селения. Стол президиума, застланный кумачом, поставили на летний помост перед чайханой.

В густых сумерках на переполненную народом площадь мягко въехала легковая автомашина и остановилась около чайханы. Из машины вылез очень высокий, могучего сложения человек.

Здороваясь со строителями канала, депутат, лукаво прищуриваясь, проговорил:

— Никогда не думал, что в маленьком Бустоне живет столько народу. Ведь у вас тут целая армия.

Седобородый, почтенного вида бустонец, здороваясь с депутатом, дипломатично поддержал:

— Да, дорогой братец Саттар, народу в Бустоне много… Время настало такое… Народу много.

— И вся эта армия испугалась крика четырех ослов, забравшихся в старую мечеть? Не верится даже. Неужели и в самом деле испугались?

Почтенного вида бустонец смущенно потоптался на месте и, не ответив, замешался в толпе. Зато строители отвечали депутату весело и дружно:

— Испуга не было, товарищ Мирсаидов!

— Мы их уже прихлопнули, этих ослов-то!

— Сами справились.

— Напрасно только вас от дел оторвали, товарищ депутат!

Секретарь райкома, приехавший вместе с депутатом, открыл собрание. Огласили заявление бустонцев, в котором они просили не трогать кладбище. Председатель собрания предложил колхозникам, подписавшим заявление, выступить и рассказать, почему они возражают против переноса кладбища. Но тут произошла заминка. Никто из людей, поставивших свою подпись под заявлением, не захотел говорить.

— Так что же получается, товарищи? — недовольно заговорил председатель. — Заявление подписали, шум вокруг этого заявления подняли, а теперь в кусты?

— Дай мне слово, сынок! — раздался голос из отдаленных рядов.

— Пожалуйста, отец! — обрадовался председатель, пытаясь рассмотреть в темноте, кто просил слово. — Да вы выходите сюда, на свет.

К столу подходил невысокий худощавый старик, одетый в поношенный ватный халат, низко подпоясанный серым вылинявшим платком. На голове старика, несмотря на холодную погоду, была только тюбетейка.

Он легко взошел на помост, встал у левого конца стола, оперся на него одной рукой и долго рассматривал бустонцев, сидевших ближе всех, в полосе света, падавшей от стола президиума. Был он стар годами, но крепок и силен.

— Дядюшка Мамарасул! — зашептали между собой бустонцы. — С канала приехал! Наверное, председатель и парторг прислали!

А старик несколько минут всматривался в темноту, узнавая, кто из знакомых где сидит, не обращал никакого внимания на нетерпеливые взгляды председателя собрания, удивленного его молчанием.

— Товарищи односельчане! Меня прислали наши колхозники, работающие на канале, — наконец заговорил он звучным, молодо звучащим голосом. — Ваши братья и сыновья велели передать вам такие слова: «Нам стыдно за вас, седобородые, почтенные отцы, живущие на спокое, всем обеспеченные за счет колхоза и, видимо, от безделья вспомнившие старые сказки про мертвецов, про чудеса и про разные другие глупые вещи, в которые никто, кроме вас, давно уже не верит. Нам стыдно за всех тех, кто остался в колхозе и дал себя обмануть, как грудных младенцев. Нам стыдно за вас потому, что вы как верблюды, на поводу у наших недобитых врагов — врагов Советской власти, врагов народного счастья. Этим вы опозорили всех нас. Весь наш колхоз. Чтобы смыть с колхоза грязное пятно позора, нанесенное вами, мы обязались выполнить на канале две нормы работы в такой срок, в который должны были бы сделать одну норму. К вам мы посылаем старого дядюшку Мамарасула, чтобы он передал вам эти наши слова». Я сейчас сказал то, что велели передать вам ваши сыновья и дочери, ваши сестры и братья, смотрящие вперед, а не назад, как вы, почтенные односельчане. Поняли ли вы эти слова?

Старик замолчал, ожидая ответа.

— Поняли… — мрачно ответил кто-то из бустонцев.

— «Поняли»… — передразнил старик ответившего и вдруг словно взорвался — Ничего вы не поняли, уважаемый дед Хаким. И никогда ничего не понимали. Я ведь помню. Еще мальчишкой вы были согласны за кусок лепешки облизать богача Ашурбая с головы до пят. Вам бы только сидеть да слушать, как какой-нибудь святоша коран читает. И вы ничего не поняли, достопочтенный братец Карим. Ведь и для вас этот проходимец из Шахимардана, старый пес Исмаил Сеидхан — самый почтенный, самый святой человек. А то, что этот святоша все время пытается вредить Советской власти, той самой Советской власти, которая сделала вас, уважаемый и белобородый братец Карим, богатым и счастливым, — этого вы никак не видите… не хотите видеть.

— Вот это отчитывает… почище проклятий Сеидхана! — прозвенел в наступившей тишине восторженный голос.

А старик, распаляясь, продолжал:

— «Просим не тревожить прах наших предков, похороненных на кладбище на холме», — писали вы в заявлении. — А чьи это там предки похоронены? Может быть, ваши, достопочтенный дед Хаким? Так ведь я помню, что ваш отец переселился сюда из Джизака и умер от голода в худой год в Намангане. Там его и зарыли, неизвестно где. И ваша мамаша померла одновременно с ним. Может быть, ваш отец или дед там похоронены, дорогой братец Карим? Нет, не там они похоронены. Отец вашего отца Тохтасын утонул, когда вода прорвала дамбы Иски-арыка, лет пятьдесят тому назад, а отец погиб на тыловых работах в большую войну. Может быть, ваши, Карамат-ой? Так ведь вы приехали в Бустон из селения Ширин-Таш. Чьи же там предки похоронены?

Старик на мгновение замолк, словно припоминая всех, кто умер в кишлаке на его памяти. А затем продолжал:

— Наших предков там нет. Их даже после смерти не пускали на почетные места около мечети. Все места там уже давно захватили наши бустонские богачи. А уже лет двадцать на этом кладбище вообще никого не хоронят. На кладбище у мечети лежат предки Курбан Пансата — басмача, уничтоженного красноармейцами под Шахимарданом. Там похоронены все предки Шарифа-ходжи, расстрелянного Советской властью в 1921 году за контрреволюцию. А какое нам дело до предков этих шакалов? Почему из-за них наш канал, наше счастье должно сворачивать в сторону? Кто вам позволил своим глупым заявлением беспокоить правительство, отнимать у него время, нужное для важных дел? Товарищ Мирсаидов! — повернулся старик к депутату. — Весь бустонский колхоз сейчас на канале. Там большинство нашего народа, и мы решили единогласно: канал просим вести прямо через холм. Я кончил.

Депутат пожал старику руку и усадил его рядом с собою. Площадь гудела от аплодисментов и возгласов. А под этот шум к столу пробирался еще один старик. Он то нерешительно останавливался, то вдруг, набравшись смелости, делал несколько быстрых шагов и снова останавливался.

Депутат, увидев колебания старика, пригласил его:

— Смелее, отец! Поднимайтесь сюда и говорите!

Старик взобрался на помост и, подметая доски полами незапахнутого халата, прошлепал надетыми на босую ногу калошами и остановился. Площадь примолкла.

Покачивая совершенно белой, торчащей клинышком бородой, старик заговорил негромко и медленно, с трудом выбирая слова. Его чалма развязалась и длинной белой полосой упала на плечо, но он не замечал этого.

— Сейчас говорил мой сосед и ровесник, братец Мамарасул, — начал старик. — Очень правильные, хотя и горькие, как полынь, слова сказал нам Мамарасул. Как верблюжья колючка, били его слова по нашим сердцам. Мы ошиблись, и он правильно нас ругал. Я, Карим Ходжаев, я тоже подписал эту бумагу, а сейчас прошу нашего депутата Саттара Мирсаидова, пусть он ее порвет и скажет в Ташкенте другим депутатам, что старики Бустона просят извинить их. Эту нашу ошибку можно исправить. Я скажу о другом. Я всю жизнь верил в бога. Я всю жизнь верил, что Исмаил Сеидхан — святой человек. Когда его первый раз посадили на десять лет, я думал, что он пострадал за веру, и считал его очень святым человеком. Только теперь я понял, что Исмаил Сеидхан всегда был обманщиком. Жуликом был. Он еще вчера говорил нам, что мертвецы на холме встают из могил и стонут в ужасе перед осквернением их праха. Теперь мы знаем, что это был обман! А ведь Исмаил Сеидхан клялся именем аллаха, что в старой мечети происходит чудо. Он всегда клялся именем аллаха и каждый раз обманывал нас. Я всю жизнь, все свои семьдесят лет прожил обманутым. Бог, в которого я верил всю жизнь, был нужен Исмаилу Сеидхану только для того, чтобы обманывать меня. Мне теперь очень горько и очень больно. Гораздо больнее, чем от справедливых упреков Мамарасула.

Сорвав с головы полуразмотавшуюся чалму, старик закрыл ею облитое слезами лицо и медленно пошел обратно, покачивая головой, как от приступа боли.

Площадь сочувственно молчала. Впервые молодежь посмотрела на стариков не насмешливо, а с сожалением.

— Да, отец, — заговорил депутат после нескольких минут тишины, последовавших за выступлением Карима. — Вы правы. Наша беда в том, что еще многие люди верят в религиозные сказки и доверяют разным святошам. А враги используют вашу веру. Так получилось у вас в Бустоне.

Я очень сожалею вместе с дядюшкой Каримом, что ему нельзя заново прожить те семьдесят лет, которые у него отравлены ядом религии. Но ведь я-то, друзья, приехал сюда главным образом не из-за кладбища, которое мешало каналу. С этим вы тут еще до моего приезда разобрались, и разобрались правильно. Я приехал, чтобы поздравить вас и обсудить с вами другой, действительно важный вопрос. В вашем районе решено построить мощную гидростанцию. Вот об этом…

Но слова депутата потонули в грохоте оваций.

Алексей почувствовал, как на его плечо легла чья-то рука. Юноша оглянулся. Это был Тимур Саттаров. Он посмотрел на Алексея сияющими глазами и, стесняясь сам своей взволнованности, сказал:

— А что, хорош мой старик? Из сельских кузнецов — в члены правительства. И, честное слово, член правительства — хоть куда. Вот оно как бывает.

─────────

Примечания

1

Хозрет (узбек.) — святой.

Content

Владимир Мильчаков
Бой у старого мазара
Рассказы о недавнем прошлом

Во славу аллаха

Бой у старого мазара

Последний прыжок

1. Первые шорохи

2. Дорогу осилит идущий

3. Насырхан кружит под Наманганом

4. Начало пути

5. Пир в Чаркесаре

6. Горит Зоркент

7. Переход

8. Шакалы сбиваются в стаю

9. На клинок

10. Бой под Ренжитом

11. Посланец Гаип Пансата

12. Проигрыш Гунбина

13. Операция «Жених»

14. Насырхан готовится к борьбе

15. Последний прыжок

На трассе

Примечания