Сергей Георгиевич Кара-Мурза

Матрица. История русских воззрений на историю товарно-денежных отношений

© Кара-Мурза С.Г., 2020

© ООО «Издательство Родина», 2020

Короткое объяснение смысла книги

С начала краха СССР, новых кризисов и войн в большинстве народов и культур изменяются картины мира, смыслы понятий, образы прошлого и будущего – и даже самого человека. Старые инструменты для изучения, понимания и освоения реальности недостаточны. Наша жизнь обволакивается, как туманом, неопределенностью, все больше и больше усилий мы тратим на попытки и ошибки. Распадаются дисциплины и теории, нормы и табу, институты и авторитеты. В этой атмосфере потоков невежества, манипуляции и нигилизма в СМИ и в деградированной массовой культуре страдают мышление и взаимное рассуждение людей. Страдают память, сознание и логика, оптимистические эмоции и конструктивное творчество. Такая атмосфера давит на все группы и общности народов – и читателей, и авторов. Меньше читают, а я думаю, у большинства авторов нет вдохновения – они идут в сумерках, и дорога плохо видна.

И все равно наши читатели и авторы должны выполнять свой долг: писать, читать, обдумывать и общаться. Пусть их книги не шедевры, и пусть совместный труд авторов и читателей не востребован массовой аудиторией, необходимо накапливать массив изданных, прочитанных и обдуманных книг. Без этого ресурса туман и неопределенность нашего состояния не развеются, даже если иные, более энергичные культуры поделятся с нами их новыми знаниями и инновациями.

Данная книга представляет предмет, который в советский период и сейчас еще считают устаревшим, – политическая экономия (или политэкономия). По моему опыту и опыту товарищей, мы думали, что это особая малопонятная и малоизвестная дисциплина экономической науки, которая мало интересовала массу научно-технических, прикладных и гуманитарных профессий. Но в 1990-е годы постепенно часть интеллигенции, увидевшая угрозы в реформах, ведущих к глубокому кризису, пыталась понять, каков был смысл советской политэкономии социализма – той дисциплины, которой владело сообщество ведущих ученых теоретиков-экономистов.

Я и мои товарищи читали четыре последних учебника «Политэкономия» (от 1980-х до 1990-х гг.), по которым учились советские экономисты. Трудно это сказать, но основные тезисы главных разделов были бессодержательны или непонятны. Казалось, что во время перестройки и реформы советского строя большая часть экономистов (и вообще обществоведов) так легко перешли на антисоветские позиции потому, что они не верили в официальную политэкономию СССР, она их возмущала. А создание альтернативной политэкономии, которая неявно развивалась, заглохло после ВОВ.

В первых советских поколениях – и в интеллигенции, и в госаппарате, у военных и практиков главных типов деятельности – вырабатывалась реальная советская политэкономия, но строительство этой большой системы происходило отдельно, вразрез с проектом создания политэкономии для СССР на основе марксизма. Считалось, что «Капитал» Маркса задал методологию и для капитализма, а затем и для социализма – как универсальную парадигму. Эта ошибка заложила корни драмы и в конце катастрофу картины мира СССР.

За последние тридцать лет многие поняли, что они ошибались в смысле структуры классической политэкономии Нового времени (например, в системе Адама Смита – Рикардо – Маркса), а также в истоках древних прототипов политэкономий (Аристотеля, Конфуция и Библии). Наши экономисты конца XIX в., и позже во время революции, а потом в сообществе советских теоретиков экономической науки, концентрировали внимание на актуальных проблемах экономики (и экономической науки). Но политэкономия – это совсем другой предмет, потому этот предмет и назвали политической экономией.

Политэкономия – интегральный текст (доктрина), она идет от Аристотеля. Этот текст и его обобщенный образ соединял науку, историю и предвидение будущего, идеологию и др. Этот синтез представлял картину ядра бытия цивилизации, это суперсистема. В ней проникают друг в друга главные системы: политика, экономика и культура. Из нее можно брать части, но надо иметь в виду остальные части – тогда возникает насыщенный и динамичный образ бытия и становления.

Я в 2010 г. читал лекции в МГУ политологам, и оказалось, что студентам было трудно объяснить сущность политики. В каждой лекции курса представляли конкретную функцию политики – это было понятно. В конце курса надо было соединять части и представить реальность – но в учебнике и программе это не предусмотрено. Профессор В.Ю. Катасонов позвал меня на его семинар, я предложил тему «Образ экономики». Я изложил туманно, как мог. Как-то все заволновались, много говорили, но тему обходили – все экономисты. Все знают свои аспекты, но они не соединяются в картину. А еще давно Конрад Лоренц подчеркнул афоризм Тейяра Шардена: «Творить – значит соединять».

Ведь уже Аристотель разработал хрематистику и экономию – разные системы, вобравшие в себя и хозяйство, и политику, и структуры общества, и даже образ войны. Этот его синтез был прототипом политэкономии. А какой же представлялась послевоенная советская политэкономия относительно политэкономии Адама Смита или Маркса?

Это сравнение было неизмеримым, это видно по учебникам политэкономии в СССР (с 1954 до 1990 г.). Маркс трудился над своей политэкономией полвека, и огромный 1-й том «Капитала» был лишь кратким резюме его основных исследований и текстов. Он изучал становление капитализма как синтез главных систем общества – картин мира главных общностей, развития нового государства, изменения антропологии новых классов, сдвигов образа культуры и шкалы ценностей, императивов экспансии капитализма и роли войн, особенно войн цивилизаций. Все эти структуры были у Маркса заложены в его политэкономию. И его политэкономия на целый век стала картиной мира для массы грамотных людей на Земле. Вот что такое политэкономия!

Как же увидеть ядро бытия цивилизации, страны, народа? Ведь экономика неотрывно соединена с политикой, со стихиями психологии и другими, культурой и часто с войной. Ее невозможно вылущить как орешек. Образ этого сгустка в его движении люди создают в воображении по-разному. Образы подбирают для визуализации предмета – это важный язык.

Вот простой пример: в 1744 г. Гендель поставил ораторию, а потом оперу «Семела». Её героиня была возлюбленной Юпитера. Ей советовали попросить его появиться во всем божественном блеске, и Юпитер в конце концов согласился. Он появился, и оказалось, что в реальности он – огненный шар. Семела превратилась в пепел.

Но какова политэкономия в истинном её обличье? Вероятно, придется разглядывать ее шар долго и внимательно. Этот шар – сложный организм, в его движении увидим все большие и малые органы и ткани всего организма страны, да и связи и каналы во весь остальной мир.

В период русской революции и до конца ВОВ разрабатывалась наша собственная политэкономия для России (СССР) – в чрезвычайных динамичных условиях. Это была политэкономия мирового класса – это говорили и на Западе, и на Востоке. Бертран Рассел написал: «Можно полагать, что наш век войдет в историю веком Ленина и Эйнштейна, которым удалось завершить огромную работу синтеза». Но сложный синтез – это и есть революция в науке.

Но никто не думал тогда, в чрезвычайных условиях, что они создавали другую политэкономию, при этом читали популярные тексты Маркса. Да и такие тексты было мало времени читать. Главное, что политэкономия для СССР не могла быть создана на основе марксизма, потому что образы, понятия, ценности и риски у Маркса и советских ученых были совершенно разными. Их читали теоретики-марксисты, небольшое сообщество, но усвоить смыслы Маркса и одновременно российской реальности было трудно. Это обнажилось в перестройке и далее.

Мы, представляя Запад, часто брали отдельные срезы, но не видели целого – оно от нас ускользало, и мы ошибались. Легче было взять несколько суждений из «Капитала», чем изучать российское бытие. Надо трезво представить эту неудачу разработки политэкономии: во времени «оттепели» Хрущева сообщество аналитиков-практиков и мыслителей, работающих в парадигме становления, было демонтировано, и система стала распадаться на частные отрасли и системы. Этот распад ослабил строительство латентной политэкономии, и это сообщество утратило условия для того синтеза, мышления и инноваций, которые были двигателем большого проекта СССР. Кризис 1980-х гг. разрушил слабеющую конструкцию политэкономии, которая соединяла главные срезы бытия.

Что касается Маркса, он обещал, что скоро капитализм преобразуется в социализм – Царство добра на земле. Для масс Маркс был пророком, а не теоретиком. Но в России требовался, кроме веры, рациональный большой проект реального преобразования. Классическая (англо-саксонская) политэкономия не годилась для России, да и для иных цивилизаций и культур, даже капиталистических. При этом Маркс опирался на труды ученых, которые в ходе научной революции создали за три века новый метод познания и продвинули этот метод в обществоведение. При этом он предупреждал, что предмет его учения – западный капитализм и западный пролетариат. Даже образ ожидаемого социализма, созданного из капитализма западным пролетариатом, Маркс представлял категорически иным, чем вызревал в России. Для нас главное было то, что Маркс изучал капитализм и его будущее.

Да, Маркс создал огромный массив знания, и в СССР надо было организовать группу молодых исследователей для изучения западного капитализма в его генезисе и развитии – с точки зрения СССР. Ведь многие идеи и предвидения Маркса для нас были бы понятны только в ходе актуальных процессов, но методологию синтеза капитализма XIX и XX вв. у нас не разработали.

На деле у советских теоретиков-экономистов основой разработки политэкономии стали труды Маркса и Энгельса – в отрыве от реальности и СССР, и Запада. Притом, что будущий лидер компартии Италии А. Грамши в статье под названием «Революция против “Капитала”» (5 января 1918 г.) высказал важную мысль о русской революции: «Это революция против “Капитала” Карла Маркса. “Капитал” Маркса был в России книгой скорее для буржуазии, чем для пролетариата».

Как же можно было для ключевой доктрины советского социализма взять за основу политэкономию капитализма Маркса!

И теперь тем, кто старается разобраться в процессе сдвига СССР к своему краху, надо рационально и трезво представить вызревание деградации нашей картины мира во второй части XX века – от создания классических политэкономий Нового времени и до их глубокого кризиса и распада. Но есть надежда, что разобраться в этой проблеме для нас легче, чем на Западе, – мы еще не углубились в пещеры капитализма и постиндустриализма, а симптомы нашей болезни еще видны.

Введение

Все мы с детского возраста участвуем в хозяйственной деятельности и постоянно думаем о ней – и непроизвольно, и обдумывая какую-то житейскую проблему или принимая решение. Хозяйство (экономика) – один из важнейших «срезов» нашей жизни и жизнеустройства всего народа. Нетрудно представить, что хозяйство «пропитывает» все наши формы деятельности и почти все человеческие отношения. Даже новорожденный младенец кричит матери, чтобы она дала ему пищу. У него еще работают инстинкты, но уже через полгода подключается культура, быстро расширяется его система потребностей, и он подает знаки близким людям.

Первые люди с зачатками языка и разума развивались очень быстро, и инстинкты влияли на социальную природу и общественный порядок человека. Так возникли первые институты (точнее, протоинституты) – нормы и запреты. Почти все они были связаны с хозяйственной деятельностью, отношениями и поведением людей в этой сфере. Позже разум и культура отослали инстинкты на дно сознания, хотя многие ученые считают, что из глубины инстинкты подают свой голос[1].

Не трудно видеть, что в хозяйстве сочетаются все элементы культуры – представления о природе и человеке в ней, о собственности и богатстве, о справедливости распределения благ, об организации совместной трудовой деятельности, технологические знания и умения, красота и мерзость.

С самого начала существования рода и племени люди с детства осваивали нормы и запреты хозяйственной деятельности своего этноса. С развитием человечества и его хозяйства представления о хозяйственной деятельности, правилах и запретах, о добре и зле, о привычках и открытиях становились все более изощренными и разнообразными. Они были важной частью политики и войны, философии и искусства, пронизывали духовную сферу человека. Этот срез человеческого бытия непрерывно действует и ведет людей, воздействуя и на разум, чувства и воображение. Это особая сторона мировоззрения и мироощущения. Как сказал Хайдеггер, «человеческая масса чеканит себя по типу, определенному ее мировоззрением».

И в то же время люди редко задумываются об этой сфере, а только реагируют на частные события – радостные или неприятные. Когда состояние хозяйства благополучное, то это воспринимают как хорошую погоду, когда неурядицы – как непогоду или бурю. Хотя если задуматься, эти бури и кризисы возникают в обществе – своем или чужом. И главное, очень часто эти кризисы возникают из-за того, что слишком большая часть общества не думала о своем народном хозяйстве, не изучала его и не замечала, что оно заболело – по ошибке, по халатности общества или вызрел нарыв конфликта с общностью диссидентов.

Испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет в тяжелые времена написал: «Вера в то, что бессмертие народа в какой-то мере гарантировано, – наивная иллюзия. История – это арена, полная жестокостей, и многие расы как независимые целостности сошли с нее. Для истории жить не значит позволять себе жить как вздумается, жить – значит очень серьезно, осознанно заниматься жизнью, как если бы это было твоей профессией. Поэтому необходимо, чтобы наше поколение с полным сознанием, согласованно озаботилось бы будущим нации» [1].

Сейчас мы переживаем смутные времена, и многие наши люди задумались: как развивалось наше хозяйство, как оно было устроено и как к нему относилось общество, в чем мы ошиблись и не поняли, что происходит в хозяйстве, что нас ждет впереди и в чем мы должны измениться – или, наоборот, укрепиться. Нам придется учиться и думать. Видно, что будет трудно, мы долго были беззаботны.

Начнем распутывать клубок с самых верхних ниток, а дальше, надеемся, начнут нам помогать честные и умные ученые. Первая ниточка нас ведет к факту, который даже многие ученые отрицают или стараются о нем не говорить. Этот факт в том, что любое народное хозяйство – это одна из главных ипостасей национальной культуры. А национальные культуры различны, хотя все они непрерывно обмениваются людьми, идеями, вещами. Поэтому над каждым народом клубится покров из нитей связей хозяйства и людей.

В 1966 г. в США вышел большой труд антрополога Р.Э. Сервиса «Охотники» – об изучении оставшихся на Земле «примитивных» людей, живущих общинами племен и народов. Как-то он получил от эскимоса кусок мяса и поблагодарил его. Охотник огорчился, а старик-эскимос объяснил ученому: «Нельзя благодарить за мясо. Каждый имеет право получить кусок». Сервис пишет, что в общинах нельзя и даже неприлично благодарить за пищу – этим ты как бы допускаешь саму возможность не поделиться куском, что нелепо и противно. Этнографы подчеркивают, что в общине право на пищу – это абсолютное (естественное) право. Поэтому голод в ней возможен лишь как следствие природной или политической катастрофы – засуха, война, «великие переломы» [2].

Шаманы, жрецы, прорицатели создавали мифы и предания, в разных формах представлялись нормы и отношения их племени. Государство создает и контролирует институты и законы. Ученые пишут трактаты и учебники, поэты – поэмы.

Вспомним итальянского купца Марко Поло, который почти всю жизнь пропутешествовал в созданной при Чингисхане империи (в том числе и на Руси). Почитаем сегодня эти свидетельства середины XIII века:

«Когда великий государь знает, что хлеба много и он дешев, то приказывает накупить его многое множество и ссыпать в большую житницу; чтобы хлеб не испортился года три-четыре, приказывает его хорошенько беречь. Собирает он всякий хлеб: и пшеницу, и ячмень, и просо, и рис, и черное просо, и всякий другой хлеб; все это собирает во множестве. Случится недостача хлеба, и поднимется он в цене, тогда великий государь выпускает свой хлеб вот так: если мера пшеницы продается за бизант, за ту же цену он дает четыре. Хлеба выпускает столько, что всем хватает, всякому он дается, и у всякого его вдоволь. Так-то великий государь заботится, чтобы народ его дорого за хлеб не платил; и делается это всюду, где он царствует» [3].

Таким образом, от примитивных этносов до современных государств и наций хозяйственная деятельность направляется и контролируется властью и признанными населением институтами (в периоды стабильности). Чтобы власти и общественные институты могли выполнять свои функции, создаются кодексы и катехизисы, а позже – теории и идеологии.

До недавнего времени огромную роль в этом играла церковь. Например, хотя православие избегало явного изложения социальных доктрин, в духовно-религиозном плане частная собственность всегда трактовалась как небогоугодное устроение. Красноречивый пример – перевод архиепископом Василием (Кривошеиным) поучений преподобного Симеона Нового Богослова (949-1022). Вот что говорит пр. Симеон в Девятом «Огласительном слове»:

«Существующие в мире деньги и имения являются общими для всех, как свет и этот воздух, которым мы дышим, как пастбища неразумных животных на полях, на горах и по всей земле. Таким же образом все является общим для всех и предназначено только для пользования его плодами, но по господству никому не принадлежит. Однако страсть к стяжанию, проникшая в жизнь, как некий узурпатор, разделила различным образом между своими рабами и слугами то, что было дано Владыкою всем в общее пользование. Она окружила все оградами и закрепила башнями, засовами и воротами, тем самым лишив всех остальных людей пользования благами Владыки. При этом эта бесстыдница утверждает, что она является владетельницей всего этого, и спорит, что она не совершила несправедливости по отношению к кому бы то ни было».

В другом месте Девятого «Слова» осуждение частной собственности носит еще более резкий характер: «Дьявол внушает нам сделать частной собственностью и превратить в наше сбережение то, что было предназначено для общего пользования, чтобы посредством этой страсти к стяжанию навязать нам два преступления и сделать виновными вечного наказания и осуждения. Одно из этих преступлений – немилосердие, другое – надежда на отложенные деньги, а не на Бога. Ибо имеющий отложенные деньги… виновен в потере жизни тех, кто умирал за это время от голода и жажды. Ибо он был в состоянии их напитать, но не напитал, а зарыл в землю то, что принадлежит бедным, оставив их умирать от голода и холода. На самом деле он убийца всех тех, кого он мог напитать»[2].

А Реформация церкви в Западной Европе переросла в революцию не только религиозную, но и культурную и социальную. Одним из ее результатов была политическая экономия (обыденно, политэкономия). Это было учение, которое отодвинуло церковь и задало новые рамки отношений людей и их ценностей. Название политэкономия очень понравилось, оно было свежим и необычным, от него веяло истиной, наукой и властью. Это учение снискало авторитет нового типа, неофиты это любят. В реальности, строго говоря, политэкономией была система, которую разрабатывали в Англии и меньше во Франции. Их парадигма и стала классической политэкономией. Разумеется, в каждой стране существовал свод понятий и норм, которые объясняли явления и процессы в хозяйственной деятельности. Все эти своды и трактаты сложны и различны, но тем не менее некоторые назвались политэкономией. Здесь нам не требуется излагать и глубоко изучать национальные учения и своды, для нас нужны ключевые постулаты и основы из учений, которые освещают важные различия картин хозяйства и отношений людей и систем в сфере экономики.

Например, Вебер указал на важный экзистенциальный элемент кальвинизма: «Это учение в своей патетической бесчеловечности должно было иметь для поколений, покорившихся его грандиозной последовательности, прежде всего один результат: ощущение неслыханного дотоле внутреннего одиночества отдельного индивида. В решающей для человека эпохи Реформации жизненной проблеме – вечном блаженстве – он был обречен одиноко брести своим путем навстречу от века предначертанной ему судьбе» [4, с. 142].

А в томе «Россия» фундаментальной энциклопедии «Всемирная история» (она стоит почти во всех западных школах) читаем: «В идеологии Восточной церкви община верующих сыграла гораздо большую роль, чем роль индивидуума, ответственного только перед Богом, и с этой традицией связаны не только славянофилы XIX века, но также, косвенно, русские социалисты и марксисты, заявившие о важности коллективизма».

Мы плохо знаем трактаты, которые представляют нормы и запреты хозяйства незападных цивилизаций – старых, да и нынешних. А в Европе в начале зарождения современного капитализма стала быстро развиться экономическая мысль. В Новое время, после научной революции, а также после революций – буржуазных и промышленной, – резко усложнились общества, культуры, и в том числе экономические системы. Возникли профессиональные учения и теории, которые использовали приемы и подходы науки, математику и свой «закрытый» язык. Основная масса населения осваивает логику хозяйства своей страны, своего слоя или сектора, опираясь на здравый смысл, житейский опыт и метод проб и ошибок.

В 1615 г. был опубликован «Трактат политической экономии»[3]. Так экономическая наука стала называться политической экономией.

Здесь стоит сказать, что название политэкономии экономическая наука – условный ярлык. В XVII веке наукой стали называть способ беспристрастного, объективного познания. Политическая основа той картины, которую рисует политэкономия, нагружена идеологией и ценностями господствующих общностей. Именно они определяют, какие трактаты, рассуждения и законы соединяются в систему, которая считается правильной политэкономией. Еретики, недовольные, бедные вырабатывают свои «катакомбные» политэкономии. Когда они набирают силу, начинается борьба разных систем – иногда посредством гражданской войны, чаще элита идет на небольшие уступки, политэкономия немного подправляется. Эту сторону нашей темы надо учитывать.

Но возвращаемся к началу. В XV–XVI вв. возникли учения и сообщества интеллектуалов, организация и литература. Это были первые протонаучные школы. Первой считается меркантилизм. Их сообщество разрабатывало и обсуждало способы накопления денег (в основном посредством торговли, кредита и войн). Считается, что меркантилисты предложили систему денежного баланса, концепцию политики протекционизма, а в середине XVII в. систему торгового баланса.

Во Франции в середине XVIII в. была основана школа физиократов, которая считала истинными источниками богатства природу (сельское хозяйство и др.). Они предложили перевести земледелие в формы капиталистического производства: крупное предприятие фермера и наемные рабочие. Физиократы выступали за полную свободу предпринимателей, промышленников, фермеров и рабочих. Они считали это «естественным порядком». В отношении к государству физиократы противопоставляли себя меркантилистам. Обе эти школы вместе заложили важные части фундамента политэкономии.

В конце XVII в. сложилась школа, которая получила название классической политэкономии. Эта школа была уже сосредоточена не на обращении, а на производстве. Уильям Петти (участник «невидимой коллегии», кружка ученых в Оксфорде, который указом короля в 1662 г. был преобразован в Королевское общество) утверждал, что образование богатства происходит не в торговле и не в природе, а в производстве, двигатель которого – труд.

Петти получил подряд на обмер и оценку земель в Ирландии для их экспроприации и наделения участками солдат армии Кромвеля. Он искал индикаторы и критерии, чтобы солдаты получили одинаковые по ценности участки земли. В результате на участке выращивали траву и взвешивали скошенное сено. Его вес был «внутренней ценностью» земли, а затем надо было заплатить работникам и за перевоз на рынок и продать сено (так высчитывали «открытую ценность» – рентабельность участка).

Этот труд имел большой успех среди капиталистов. Формулу Петти «Труд – отец богатства, а земля – его мать» повторяли больше века. Локк считал, что по самым скромным подсчетам доля труда в полезности продуктов составляет 9/10, а в большинстве случаев 99 % затрат.

Так была создана трудовая теория стоимости, фундаментальный блок политэкономии. Позже А. Смит превратил политэкономию в науку о законах экономики, согласно доминирующих представлений о хозяйстве в культуре Англии.

Возникновение и развитие современного капитализма произвело тектонические изменения в народном хозяйстве в Западной Европе, а затем в колониях и во все странах, которые старались сохраниться в ходе экспансии Запада. Эти страны были вынуждены изучать западные институты и учреждения, создавать собственную тяжелую промышленность, свои армию и флот – на своей культурной почве. Государствам, купцам и образованным сословиям надо было иметь представления о хозяйстве стран, с которыми были отношения. Во время потрясений и сдвигов в нарождающемся капитализме соседям было необходимо понимать новые приемы механизмы и торговли и передвижений товаров и денег. Эти процессы надо было «видеть и чувствовать», изучать признаки и следы этих процессов, цели и последствия их действий.

В истории был драматический период: Испания, не включенная в интенсивный процесс монетаризма, но «открытая» европейскому рынку, ввозила из Америки огромную массу золота и серебра – и непрерывно беднела, ибо это золото и серебро уплывало в Англию, созревшую для монетаризма и имеющую политэкономию, которую в других странах не понимали.

Тенденции традиций, привычек и решений в экономической деятельности обычно соединяются в речах и диалогах, литературе, трактатах и книгах ученых. Сгустки этих смыслов становятся тем, что называют (или называли) политэкономией. Изменения их смысла и попытки внедрить их в жизнь для начала можно отследить по текстам известных философов и экономистов, таких как А. Смит, Ф. Лист, К. Маркс, Дж. М. Кейнс, В. Ойкен и современных авторитетов. Прислушаемся к суждению Кейнса, крупного мыслителя прошлого века. Он сказал: «Идеи экономистов и политических философов, правы они или нет, гораздо более могущественны, чем это обычно осознается. На самом деле вряд ли миром правит что-либо еще. Прагматики, которые верят в свою свободу от интеллектуального влияния, являются обычно рабами нескольких усопших экономистов».

В разных вариациях эта мысль встречается и у многих других мыслителей. Те идеи и утверждения, которые мы изучали в школе и вузе, загоняют наш ум в определенные рамки.

В общем, чтобы овладеть смыслами процессов хозяйственной деятельности, государство и общество любой страны должны были иметь «образы» собственного народного хозяйства и экономики тех стран, с которыми ведутся коммерческие отношения или от них исходят угрозы. Для этого надо сделать эти образы видимыми (в форме текстов и документов, расчетов и схем, карт и таблиц). Эта операция называется визуализация. В принципе, эти операции выполняются непрерывно в самых разных формах, большинство об этом и не думает. Но часто приходится помучиться, чтобы найти способ.

Я помню, как в 1960-е годы в химии произошел прорыв в визуализации молекул и их структур. Какой был подъем! Сначала стали доступны образы молекул вещества посредством облучения его электромагнитным полем – ультрафиолетовым и инфракрасным. Получали спектры: один позволяет увидеть связи атомов электронами, а другой – расположение ядер атомов в молекуле. Потом освоили спектроскопию ядерного магнитного резонанса – получили три «портрета» молекулы, сделанных в разном свете и с разных ракурсов. Набор таких методов быстро расширялся, счастливое время! Сложные проблемы разрешались быстро, как будто нам помогала магия. Возможность видеть предмет исследования в каком-то смысле преобразовала картину мира. И не только в химии, я бы даже сказал, что именно в общественной науке такой подход обладает более широкими возможностями, чем в естественных науках.

Ведь мы научились из всей нашей среды, даже Вселенной, выделять какую-то вещь или явление, назвать их именем и охватить их мышлением как отдельные целостности. Чтобы их мысленно рассмотреть и проникнуть в их сущность, мы на время отодвигаем в сознании другие вещи и явления, концентрируем разум на данном объекте. Но в общественных процессах надо увидеть большую систему со множеством элементов и связей, очень подвижную.

Почти всегда мы думаем о частичке хозяйства – она влияет, в малой или большой мере, на нашу личную жизнь и часто на жизнь народа. Но иногда необходимо задуматься не о частичке, а обо всем калейдоскопе мозаики этих частичек. Например, в тот момент, когда наше народное хозяйство как целость расчленяется и переделывается, а то и уничтожается. Представить себе образ такого хозяйства трудно, но все-таки каждый человек имеет некоторый образ.

Была такая притча. Шестеро слепых изучали слона. Один потрогал ногу и сказал: «Слон – это колонна». Второй схватил за хвост: «Слон – это веревка». Третий потрогал хобот: «Да нет же! Это толстый сук дерева». Так все спорили. Шел мимо мудрец и сказал: «Вы трогали разные части слона, а слон – это все то, о чем вы говорите».

Но все же лучше создавать этот образ, используя инструменты и методы, которые уже были изобретены и опробованы – они экономят время и усилия, а главное, с ними легче обсуждать проблемы с друзьями и скептиками. Например, можно представить «портрет» хозяйства в виде сети или ткани множества институтов, которыми покрыта хозяйственная деятельность, включая распределение и потребление. Атомов хозяйства слишком много, и их движение трудно рассмотреть невооруженным глазом, а институты изучают большие сообщества ученых.

Короткое отступление, оно поможет представить образ хозяйства в политэкономии (и других подобных инструментов сознания). Вспомним, как изменилась картина мира с появлением постклассической науки, когда нам представили мир элементарныхчастиц и космологии.

Древние люди (и наши дети) представляют мир как упорядоченное целое, все частицы которого связаны невидимыми нитями, струнами. Это – Космос. Добавляли: с ним воюет Хаос (боги помогают превратить хаос в порядок и вернуть его в Космос). Человек, проникнутый космическим чувством, ощущает единство Бытия, а себя считает обитателем огромного и прекрасного дома. Научная революция представила мир как машину. Этот образ упорядочил механицизм декартовского рационализма. Становление механистической картины мира, утверждение атомизма и рационализация сознания разрешили задачи идеологии восходящего буржуазного общества и легитимации нового политического порядка. Из этой картины мироздания идеологи английской революции непосредственно выводили естественность конституционной монархии как наилучшей из форм политического порядка. Разрушались иерархические структуры власти, скрепляющие людей солидарностью, основанной на образе жизни, традициях, религии. Возникало гражданское общество, основанное на индивидуализме людей-«атомов».

Человек же традиционного общества видит мироздание как Космос – упорядоченное целое, с каждой частицей которого человек связан мириадами невидимых нитей, струн. Хабермас так излагает разные формы легитимации власти – в новом обществе и в традиционных обществах: «Старые концепции мироздания: мифические, религиозные и философские – подчиняются логике взаимодействия людей. Они отвечают на фундаментальные вопросы коллективного существования людей и истории жизни отдельной личности. Их темами являются справедливость и свобода, насилие и гнет, счастье и благодарность, болезни и смерть. Их категории – победа и поражение, любовь и ненависть, спасение и приговор» [5].

Космос был дегуманизирован механической картиной мира, но его смысл в одних культурах ужился с механицизмом, в других восстановили статус Космоса на новом уровне. И. Пригожин писал: «Согласно известной формуле Фрейда, история науки есть история прогрессирующего отчуждения – открытия Галилея продемонстрировали, что человек не является центром планетарной системы, Дарвин показал, что человек – всего лишь одна из многочисленных биологических особей, населяющих землю… Однако [в постклассической науке] представления о реальности предполагают обратное: в мире, основанном на нестабильности и созидательности, человечество опять оказывается в самом центре законов мироздания» [6].

Незападные культуры освоили метод европейской науки, космическое чувство сохранили. Для нас надо освоить навык «видеть» большие сущности, которые покрывают наше жизнеустройство, как политэкономия. Можно сказать стихами Н. Заболоцкого (1936) о чувстве целостности:

И нестерпимая тоска разъединенья

Пронзила сердце мне, и в этот миг

Все, все услышал я – и трав вечерних пенье,

И речь воды, и камня мертвый крик.

…

И все существованья, все народы

Нетленное хранили бытие,

И сам я был не детище природы,

Но мысль ее! Но зыбкий ум ее!

Для примера подхода к визуализации большой системы (конкретно, общества) приведем короткую выжимку из книги шведского социолога П. Монсона, которую стоит прочитать. Вот дайджест кусочка первой главы:

Представьте себе, что вы в вертолете над городом. Внизу большой парк, и вы внимательно разглядываете его. Вам видны зеленые газоны, ухоженные рощицы и непроходимые заросли кустарников, маленькие озерца и целая сеть широких асфальтированных аллей, от которых разбегаются более узкие, посыпанные гравием тропинки. Вдоль широких аллей стоят садовые скамейки для отдыха.

Но вот появляются первые люди. Они быстро входят в парк по самым широким аллеям и торопливо проходят насквозь кратчайшим путем. За ними следуют новые посетители. Большинство продолжает двигаться по широким асфальтовым аллеям, но некоторые сворачивают на боковые тропинки, под деревья, где на некоторое время пропадают из виду. Попадаются и такие, что бредут, спотыкаясь, не разбирая дороги, топчутся прямо по клумбам. А кое-где некоторые граждане покидают и широкие аллеи, и узкие тропинки и лезут напролом через заросли кустарника. Большинство из них пропадает из виду и больше не показывается, но отдельные упрямцы все же ухитряются пробиться и выныривают на изрядном расстоянии по другую сторону кустарника, ободравшись и исцарапавшись в кровь об острые ветки шиповника. День проходит, и людской поток, нараставший вначале, становится теперь все меньше. Большинство пришедших в парк в сумерки придерживаются широких асфальтовых аллей и движутся по тропинкам в ожидании наступающей темноты. Наконец вам видны только светящиеся огни полицейских машин, а все, кто в течение дня пропал из виду и затерялся, так и остаются невидимыми. Когда тьма окончательно поглощает парк, он кажется полностью опустевшим.

Картина поведения посетителей парка является своего рода моделью и характеризует то направление в социологии, что изучает общество независимо от тех или иных основополагающих образцов поведения, которых отдельный человек придерживается в течение своей жизни.

Люди, пришедшие в парк, воспринимали его как некий заранее установленный порядок – аналогичным образом человечество воспринимает социальную структуру общества. Большинство пришедших в парк двигались по асфальтированным аллеям, символизирующим то, что в социологии называется социальными институтами. Примерно так же, как можно представить парк в виде канвы, образованной аллеями и тропинками, можно представить и общество в виде канвы из социальных институтов.

Основные институты общества – те «аллеи», по которым идет большинство людей, однако имеются менее значительные группы тех, кто «выбирает тропинки». И подобно тому, как в парке встречались посетители, топтавшие клумбы, в обществе есть люди, «спотыкающиеся на ровном месте». Это явление в социологии называется отклоняющимся поведением, и во множестве как теоретических, так и прикладных исследований содержатся попытки объяснить, почему люди определенного сорта непременно будут «вытаптывать клумбы». Однако важно заметить, что «отклоняющееся поведение» является «отклоняющимся» на фоне «нормального» и, следовательно, отклонения изначально заложены в общественные структуры.

В парке были и такие, кто не только не удовлетворился прогулкой по ранее проложенным тропинкам или даже вытаптыванием клумб, а ринулся в непролазный кустарник. Они не признали существующую канву парка и пошли туда, откуда впоследствии нельзя будет выйти. Возможно, они пытались найти кратчайший путь или протоптать новые дорожки, которые – если следом двинутся другие люди – со временем превратятся в широкие асфальтированные аллеи. Посетители парка будут гулять по ним и думать, что эти аллеи были всегда. В таком случае, возможно, прежние аллеи начнут зарастать и вскоре станут непроходимыми. Феномен «протаптывания тропинок» и «зарастания аллей» в социологии обозначается термином социальные изменения. (См.[7].)

Институты не слишком трудно выявлять с помощью социологии, а поскольку практически все социальные институты представляют те или другие аспекты хозяйства, можно создать образы советской экономики и рыночной экономики РФ (или, например, Украины). Подобные «портреты» не высвечивают все главные стороны такой большой системы, но они приближают нас к реальности.

Сейчас наблюдения из космоса на движение стихий, техники, энергии и людей дают нам серию частичных «портретов» человечества или народа страны. Рассмотреть и обдумать эти «портреты» – это уже важный шаг к тому, чтобы представить себе хозяйство как целостность. Нам доступны карты ночной освещённости Земли и стран, интенсивности хозяйства в форме международной торговли и движения товаров, лесных пожаров и т. д.

Интегральной карты еще нет. Но можно в воображении представить, что откуда-то из Космоса мы смотрим на Землю в потоке особого света и видим человечество в поле хозяйства. Человечество – не пыль, оно организовано в племени и народы, нации и цивилизации. Людей связывает их земля и культура, память и будущее. Вариантов комбинации всех форм деятельности и связей элементов систем хозяйства – большое множество, поэтому хозяйство каждой общности обладает неповторимым своеобразием. С момента появления человека его этнос – творец своей самобытной системы хозяйства. А в свою очередь, хозяйство – творец своего этноса. Хозяйство, воплощая в себе все стороны культуры, становится важной частью той матрицы, на которой этнос собирается и воспроизводится.

Можно представить, что, глядя сверху на страну, можно увидеть сеть или ткань институтов, которые регулируют народное хозяйство, а каждый человек связан с этой тканью множеством невидимых нитей. Сверху видна эта ткань, каждая со своими особенностями, она соединяет и защищает народ и его хозяйство. Ее ткали и ткут, штопают и обновляют – все сородичи и земляки, потом соотечественники и граждане, шаманы и священники, власти и ученые. Образ такой ткани или пленки – это аллегория и модель.

Далее рассмотрим подробнее.

Раздел I

Гл. 1. Хозяйство и этнос

Хозяйство (экономика) – один из важнейших «срезов» жизнеустройства народа. В нем сочетаются все элементы культуры – представления о природе и человеке в ней, о собственности и богатстве, о справедливости распределения благ, об организации совместной деятельности, технологические знания и умения. Вариантов комбинации всех этих элементов большое множество, поэтому хозяйство каждой этнической общности обладает неповторимым своеобразием. Этнос – творец своей самобытной системы хозяйства. Но хозяйство, воплощая в себе все стороны культуры, становится важной частью той матрицы, на которой этнос собирается и воспроизводится. То есть, в свою очередь, хозяйство – творец своего этноса.

Поскольку между этносами идет непрерывный взаимный обмен элементами культуры, то наиболее острые различия сглаживаются. В результате исторически складываются разные типы хозяйства. Их изучением занимаются экономисты, а сохраняющиеся особенности и различия – предмет этнографов. Сложилась и особая научная область – этноэкономика.

Формационный подход, положенный в основу исторического материализма, исключал из рассмотрения этническую специфику хозяйственных укладов, он оперировал с небольшим числом «чистых» моделей. Что касается незападных стран, то эти модели Запада были настолько далеки от реальности, что Маркс даже сделал попытку выделить особую, туманно определенную формацию, которую назвал «азиатским способом производства». Эта попытка оказалась малопродуктивной и, по сути, была предана забвению. Здесь же нас интересуют не абстрактные «общечеловеческие» экономические формации, а именно специфическое для нашего народа взаимодействие хозяйства с культурой.

Когда человек ведет хозяйственную деятельность, на него воздействуют практически все силы созидания народа – от языка и религии до системы мер и весов. О. Шпенглер утверждал даже: «Всякая экономическая жизнь есть выражение душевной жизни». Но в душевной жизни и коренятся особенности разных народов, а материальный мир («вещи») есть лишь воплощение этих культурных особенностей.

Поэтому хозяйство, в котором преломляются эти силы, само является мощным механизмом выработки национального самосознания и скрепления людей этими связями. Даже волны экономической глобализации – и колониальной экспансии Запада, и стандартизирующего наступления капиталистического производства и рынка, и нынешних информационных технологий – не могут преодолеть взаимовлияния хозяйства и национальной культуры.

Например, все незападные страны начиная с XVIII века испытывают процесс модернизации – освоения созданных на Западе технологий и хозяйственных институтов. Внешне нередко кажется даже, что при этом возникает западный тип хозяйства, в котором не воспроизводятся национальные черты – они как будто вытесняются в сферу внешних «этнографических проявлений». Но это ошибочное впечатление. Суть многих сторон хозяйства возникает как синтез, как продукт национального творчества.

Археология, изучающая самые древние из сохранившихся свидетельств жизни ранних человеческих общностей, показывает, что роль хозяйства как механизма этнизации людей проявилась с самого начала, с возникновения человека. Найденные в группе технические приемы и способы организации хозяйства воспроизводились в следующих поколениях и отличали эту группу от других[4].

Например, изобретение молотка (и молотка с долотом) сыграло огромную роль в развитии человечества, но некоторые, даже современные, народы не применяли молотка, предпочитая обработку материала нажимом. Большое многообразие этнических особенностей обнаруживается в хозяйственном применении огня, в обработке земли и скотоводстве, в способе перемещения тяжестей и грузов, в изготовлении оружия. Совокупность технических приемов и материальных средств представляет собой систему, устойчивую (и изменяющуюся) часть культуры этнической группы (племени, народа и даже нации).

Даже индустриальное развитие в хозяйстве этноса не приводит к культурной конвергенции и стиранию различий. После Второй мировой войны американский антрополог В. Брандт вел в течение 30 лет этнологическое изучение промышленного развития ряда стран Юго-Восточной Азии. Он пришел к выводу, что «культурные различия остаются решающими на основных уровнях человеческого взаимодействия, придавая якобы универсальным последствиям модернизации вид, согласующийся с местной культурной конфигурацией» [9]. Культурные различия народов – вот решающее условие развития, а вовсе не имитация чужих методов.

Процесс создания и развития образа желанного и возможного хозяйства – непрерывное усилие мышления и чувства общности (рода, племени, народа, нации). Этот образ – важная часть культурного ядра. В Новое время этот образ стали оформлять трактатами или даже теориями (политэкономией), но и в древности имели формы, чтобы запечатлеть эти образы. История показывает, насколько разные эти образы и теории создаются в разных культурах. Сравним особенности классической политэкономии Англии раннего капитализма и традиционных принципов ряда азиатских культур.

В западной цивилизации, как пишут, кровожадность «естественного» человека была усмирена правом – «война всех против всех» приняла форму конкуренции. Так, движущей силой, соединяющей людей в общество, являлся страх. Родоначальник теории гражданского общества Гоббс вводит такой постулат: «Следует признать, что происхождение многочисленных и продолжительных человеческих сообществ связано… с их взаимным страхом» [10, с. 302.]. То есть под той положительной мотивацией, какой А. Смит считал поиск выгоды на рынке, лежит страх быть побежденным в конкуренции. При этом страх должен быть всеобщим. Кроме того, должно существовать равенство в страхе. Гоббс пишет: «Когда же частные граждане, т. е. подданные, требуют свободы, они подразумевают под этим именем не свободу, а господство» [10, с. 367]. Этот порядок на несколько веков придал Западу большую силу.

А вот востоковед А.Н. Ланьков пишет о Корее: «Конфуцианство воспринимало государство как одну большую семью. Вмешательство государства в самые разные стороны жизни общества считается в Корее благом – хотя образованные корейцы прекрасно знакомы с европейскими воззрениями на государство и гражданское общество. В докладе о южнокорейской экономике, подготовленном по заказу Всемирного банка, говорится: “Озадачивающим парадоксом является то, что корейская экономика в очень большой степени зависит от многочисленных предприятий, формально частных, но работающих под прямым и высокоцентрализованным правительственным руководством”. Другой американский экономист пишет: “Корея представляет из себя командную экономику, в которой многие из действий отдельного бизнесмена предпринимаются под влиянием государства, если не по его прямому указанию”» [11].

Люди с высоким уровнем «индивидуализма» стягиваются в нации другими типами отношений, раньше мощным страхом – по законам отправляли бедняков в работные дома, благотворительность запрещалась. А сейчас, например, соединяют посредством их рациональной деятельности по организации социальной помощи и благотворительности – даже если это делается не из любви, а из расчета и права.

Эту целостную внутреннюю среду, соединяющую материальный и духовный миры, этническая группа оберегает, отказываясь даже от выгод «эффективности». Традиции ведения хозяйства очень устойчивы почти у всех народов, их стремятся сохранить даже ценой больших дополнительных затрат. Русские переселенцы XVII – начала XX в. на юге Украины строили рубленые дома из бревен, которые с чрезвычайными усилиями и затратами привозили за сотни километров. Неимущие семьи предпочитали по нескольку лет жить в землянках, копя деньги на «дом», но не строили саманные мазанки, как местное население. Русские переселенцы XVII-XIX вв. в Сибири прилагали огромные усилия по приспособлению традиционных для Европейской России приемов хлебопашества к новым условиям. А в Забайкалье чересполосно проживают три народа – русские, буряты и эвенки. И до сих пор на селе они сохраняют свою специализацию: русские – земледелие, буряты – животноводство, эвенки – оленеводство (в сочетании с охотой и рыболовством).

Понятно, что устойчивость традиций и пережитков таит в себе важное противоречие. Многие пережитки не просто снижают эффективность хозяйства, но и приводят к тяжелым последствиям. В России, например, была очень высока детская смертность – в 1901 г. доля младенцев, умерших в возрасте до 1 года, составляла 40,5 %. Врачи выяснили, что причина кроется в особенностях вскармливания грудных детей в православных крестьянских семьях – прикармливанием детей с первых недель жеваным хлебом через соску. В семьях мусульман, даже живших в худших условиях, младенческая смертность была в 2,5 раза ниже, т. к. здесь обязательным считалось грудное вскармливание [12]. Силами врачей и комсомольцев женщинам-крестьянкам объяснили причины болезни младенцев. Люди поняли, и этот пережиток был удален.

Заметим, что с началом Первой мировой войны младенческая смертность в России повысилась и стала снижаться только в 1921 г., в условиях НЭПа и культурной революции. А в ходе Великой Отечественной войны, напротив, младенческая смертность снизилась. В 1946 г. ее уровень был почти вдвое (на 74 %) ниже, чем в 1940 г.

Сохранение пережитков необходимо потому, что каждая вещь и каждая хозяйственная операция имеют не только функциональный, но и символический смысл. Это наглядно выражается в изготовлении оружия. Национальные представления о красоте воплощаются и в изделиях, достигших максимума функциональной эффективности (или имеющих примерно одинаковый ее уровень с иностранными изделиями). Думаю, большинству читателей кажутся очень красивыми автомат Калашникова, советская каска или танк Т-34. Об этом в 1964 г. писал и Леруа-Гуран: «Поразительно видеть, до какой степени американские и русские ракеты и спутники, несмотря на очень узкие функциональные требования, носят на себе отпечаток создавших их культур».

Это явление известно историкам техники и ее создателям. Академик В.А. Легасов, изучавший причины чернобыльской катастрофы и указывавший на ее прямую связь с дестабилизацией «культурного ядра» общества в ходе начавшейся перестройки, сказал (в интервью Ю. Шевчуку в повести «Чернобыль»): «Та техника, которой наш народ гордится, которая финишировала полетом Гагарина, была создана людьми, стоявшими на плечах Толстого и Достоевского… Они выражали свою мораль в технике. Относились к создаваемой и эксплуатируемой технике так, как их учили относиться ко всему в жизни Пушкин, Толстой, Чехов».

Говоря об устойчивости хозяйственных норм, институтов и традиций, необходимых для сохранения народа, не будем, конечно, упускать из виду и изменчивость укладов и в ходе творческого развития, и при изменении внешних условий. Хозяйство как «сила созидания» народа особенно важно на стадии формирования национальной общности. Потом части общности освоят разные новые типы хозяйства, но в каждой части принадлежность к одному хозяйственно-культурному типу будет скреплять ее.

Поэтому оценивать эффективность того или иного способа хозяйствования по какому-то одному произвольно заданному критерию (например, производительности труда или ВВП на душу населения) можно лишь в каких-то узких аналитических либо идеологических целях. В таких сравнениях эффективности разных национальных типов хозяйства обычно господствует евроцентристский подход – утверждается, что наиболее эффективной является «рыночная экономика», сложившаяся за XVII-XX вв. в Западной Европе («современный капитализм»).

Антрополог К. Леви-Стросс писал о неправомерности таких оценок: «Два-три века тому назад западная цивилизация посвятила себя тому, чтобы снабдить человека все более мощными механическими орудиями. Если принять это за критерий, то индикатором уровня развития человеческого общества станут затраты энергии на душу населения. Западная цивилизация в ее американском воплощении будет во главе…

Если за критерий взять способность преодолеть экстремальные географические условия, то, без сомнения, пальму первенства получат эскимосы и бедуины. Лучше любой другой цивилизации Индия сумела разработать философско-религиозную систему, а Китай – стиль жизни, способные компенсировать психологические последствия демографического стресса. Уже три столетия назад ислам сформулировал теорию солидарности для всех форм человеческой жизни – технической, экономической, социальной и духовной, – какой Запад не мог найти до недавнего времени и элементы которой появились лишь в некоторых аспектах марксистской мысли и в современной этнологии.

Запад, хозяин машин, обнаруживает очень элементарные познания об использовании и возможностях той высшей машины, которой является человеческое тело. Напротив, в этой области и связанной с ней области отношений между телесным и моральным Восток и Дальний Восток обогнали Запад на несколько тысячелетий – там созданы такие обширные теоретические и практические системы, как йога Индии, китайские методы дыхания или гимнастика внутренних органов у древних маори…

Что касается организации семьи и гармонизации взаимоотношений семьи и социальной группы, то австралийцы, отставшие в экономическом плане, настолько обогнали остальное человечество, что для понимания сознательно и продуманно выработанной ими системы правил приходится прибегать к методам современной математики» [13, с. 321–322].

Но для нас здесь важнее отметить, что становление современного капитализма сыграло исключительно важную роль в развитии народов Западной Европы – оно дало толчок и к развитию своего специфического уклада, и к формированию современных наций. А эти нации в Новое и новейшее время являлись и являются для русских «значимыми иными». Но в данный период реформаторы навязывают нам образ хозяйства этих значимых иных словом и делом. При этом они замалчивают и другой важный факт: архаизацию многих национальных экономик под воздействием западного капитализма (см. [14]).

Действительно, капитализм обладает исключительно сильным «сплавляющим» эффектом этнических групп в большие общности (по этой причине Западная Европа, как говорят, стала «кладбищем народов» – они были ассимилированы большими нациями). Этот процесс в ходе формирования западных наций шел практически до нашего времени.

Но и само становление капитализма, как присущего Западу способа хозяйства, не было медленным «естественным» процессом. Это был результат череды огромных революций, в ходе которых возникло уникальное сочетание обстоятельств, позволившее распространить на Западную Европу экономический уклад, сложившийся ранее у некоторых народов Северо-Запада (голландцев и англичан, а до этого фризов). Предыстория капитализма как очень специфического этнического хозяйственного уклада, который был затем взят за модель вдохновителями великих буржуазных революций и внедрен политическими средствами.

Специфика того капитализма, который сложился в англо-саксонской культуре, признается и сегодня. Английский историк и социолог З. Бауман пишет: «Новый индустриальный порядок, так же как и концептуальные построения, предполагавшие возможность возникновения в будущем индустриального общества, были рождены в Англии; именно Англия, в отличие от своих европейских соседей, разоряла свое крестьянство, а вместе с ним разрушала и “естественную” связь между землей, человеческими усилиями и богатством. Людей, обрабатывающих землю, сначала необходимо упразднить, чтобы затем их можно было рассматривать как носителей готовой к использованию “рабочей силы”, а саму эту силу по праву считать потенциальным источником богатства» [15].

Когда эти культурные предпосылки соединились с новой центральной мировоззренческой матрицей, заданной протестантской Реформацией, капитализм стал мощным фактором этногенеза, быстро сплачивающим «буржуазные нации» Запада. Внешне чисто экономическая мотивация (страсть к наживе) превратилась в обязательную приоритетную ценность. Очевидно, что эта ценность обладает национальной спецификой, она присуща далеко не всем народам. Даже Маркс признает, что прежде страсть к наживе была частью очень специфических культур: «Богатство выступает как самоцель лишь у немногих торговых народов – монополистов посреднической торговли, живших в порах древнего мира, как евреи в средневековом обществе» [16, с. 475].

При этом страсть к наживе вовсе не является необходимым условием эффективного хозяйства – общества, где хозяйственные ресурсы соединяются не только через куплю-продажу, могут быть экономически вполне эффективными. Более того, порой их хозяйство рушится именно вследствие внедрения «духа наживы»[5]. Мотив наживы, присущий капиталистическому рынку, отсутствует при иных типах распределения материальных ценностей – прямом обмене ради поддержания социальных связей по принципу взаимности, уравнительном перераспределении, дарении и др.

Антрополог Б. Малиновский писал в 20-е годы, что абсурдно полагать, будто в хозяйстве примитивного племени человек побуждается к труду чисто экономическими мотивами и осознаваемой личной выгодой. Главное для него – выполнение социальных обязательств по отношению к родственникам и общине, стремление к престижу (см. [17]).

Историк становления рыночной экономики Запада Карл Поланьи уже в главном своем труде «Великая трансформация» (1944) противопоставил экономику капитализма хозяйству примитивных народов (как писали после его смерти, создал «политическую экономию контраста»). Затем он перешел к изучению экономики древних и архаических обществ. Так, он заложил основы экономической антропологии, которая стала развиваться в 1960-е годы (см. [17]). Работы экономических антропологов показали, что своеобразие присуще всем национальным хозяйствам, даже у тех народов, которые освоили многие принципы рыночной экономики. Придание страсти к наживе вненационального, универсального характера есть чисто идеологический прием.

Э. Фромм в своем обзоре примитивных обществ подчеркивает: «Особо важным как в экономическом, так и психологическом плане является вопрос о собственности. Одним из наиболее распространенных сегодня штампов является утверждение, будто любовь к собственности является врожденным свойством человека. Обычно при этом смешивается собственность на инструменты, нужные человеку для работы, и некоторые личные вещи (например, орнаменты) с собственностью в смысле обладания средствами производства, то есть вещами, исключительное обладание которыми заставляет других людей работать на владельца. В индустриальном обществе такими средствами являются прежде всего машины или капитал, инвестированный в их производство. В примитивном обществе средствами производства является земля и охотничьи угодья» [18, с. 149].

Фромм доказывает, что идеологи раннего капитализма (да и многие современные) ошибаются, что ценность собственности определяется инстинктом, а не воздействием культур: «Социальные отношения в примитивных обществах показывают, что человек не является генетически подготовленным к этой психологии доминирования и подчинения. Анализ исторического общества, с его пятью-шестью тысячами лет эксплуатации большинства господствующим меньшинством, демонстрирует с полной очевидностью, что психология доминирования и подчинения является следствием адаптации к социальному порядку, а вовсе не его причиной. Для апологетов социального порядка, основанного на власти элиты, разумеется, очень удобно верить, будто социальная структура есть результат врожденной необходимости человека, а потому является естественной и неизбежной. Уравнительное общество примитивных групп показывает, что это не так» [18, с. 151].

В этой связи в современных дискуссиях о явлении тяги к собственности насущной стала потребность в изучении своеобразных хозяйственных укладов незападных народов после русской революции 1917 г., и при государственном и хозяйственном строительстве СССР, и в странах, начавших борьбу за освобождение от колониальной зависимости.

Для нас в России сегодня особенно актуально разобраться в том, как действует на всю систему связей в нашем народе массированное внедрение в наше хозяйство институтов и обычаев западной рыночной экономики. В долгосрочном плане это воздействие гораздо важнее, нежели его прямой эффект на собственно хозяйственные результаты (ВВП, национальное богатство, распределение доходов и пр.). Ведь возможен вариант, что хозяйство на бывшей нашей территории станет эффективным, но русского народа не будет (как это произошло, например, с индейцами США).

Поэтому для нас важна история воздействия нового типа хозяйства, возникшего на Западе в бурный период XVI-XVIII вв. («современный капитализм»), на изменения в этническом типе населяющих Западную Европу народов. Протестантская Реформация и научная революция произвели, благодаря их кооперативному эффекту, десакрализацию и дегуманизацию мира в мышлении человека Запада. Образ Космоса, в котором человек был связан невидимыми струнами с каждой частицей, разрушился. В мире, лишенном святости, стало возможным заменить многообразие, неповторимость качеств их количественной мерой, сделать несоизмеримые вещи соизмеримыми, заменить ценности их количественным суррогатом – ценой. Известен афоризм: Запад – это цивилизация, «которая знает цену всего и не знает ценности ничего» (еще сказано: «не может иметь святости то, что может иметь цену»). Прежде человек благословлял «в поле каждую былинку и в небе каждую звезду», теперь он их оценивал. Это два различных мировоззрения.

Это означало кардинальную пересборку общностей – народы, соединенные «этикой религиозного братства» и взаимными обязательствами сословных общин, демонтировались, а из свободных индивидов (граждан) собирались нации. В этом превращении элементарной частицы этноса (из человека общинного в свободного индивида) и состоит сущность либерализма.

К. Поланьи, описывая процесс становления капитализма в Западной Европе, отмечал, что речь шла о «всенародной стройке», что главные идеи нового порядка были приняты народом. Он писал: «Слепая вера в стихийный процесс овладела сознанием масс, а самые “просвещенные” с фанатизмом религиозных сектантов занялись неограниченным и нерегулируемым реформированием общества. Влияние этих процессов на жизнь народов было столь ужасным, что не поддается никакому описанию. В сущности, человеческое общество могло погибнуть, если бы предупредительные контрмеры не ослабили действия этого саморазрушающегося механизма» (цит. в [19, с. 314].

Эти предупредительные контрмеры предприняли и государство, и вызревавшее гражданское общество, и экономическая наука с английской политэкономией. Слепая вера в стихийный процесс была преобразована в принятые институты, легитимированные авторитетными учениями и теориями. Протестантская этика и гражданская культура также ограничивали частных предпринимателей.

Английский историк и философ Т. Карлейль писал (1843): «Поистине, с нашим евангелием маммоны мы пришли к странным выводам! Мы говорим об обществе и всё же проводим повсюду полнейшее разделение и обособление. Наша жизнь состоит не во взаимной поддержке, а, напротив, во взаимной вражде, выраженной в известных законах войны, именуемой “разумной конкуренцией” и т. п. Мы совершенно забыли, что чистоган не составляет единственной связи между человеком и человеком. “Мои голодающие рабочие? – говорит богатый фабрикант. – Разве я не нанял их на рынке, как это и полагается? Разве я не уплатил им до последней копейки договорной платы? Что же мне с ними еще делать?” Да, культ маммоны – воистину печальная вера» (цит. по [20, с. 580]).

Система хозяйственных связей, соединяющих в этнос людей, проникнутых «духом капитализма», настолько отличается от систем других народов, что на обыденном уровне западный «экономический человек» часто бывает уверен, что вне капитализма вообще хозяйства нет. Для такого человека в рамках западных ареалов есть какая-то странная суета, но хозяйством ее назвать никак нельзя.

Формационный подход, принятый в историческом материализме, утвердил догму, согласно которой «промышленно более развитые страны показывают менее развитым их будущее». За образец общего для всех будущего Маркс взял при этом Англию – этническую культуру, необычную даже для всего Запада. И либералы, и марксисты в начале XX века были уверены, что индустриализация стирает этнические различия, устраняет воздействие национальных хозяйственных укладов. Но уже к середине века антропологи показали, что уклады хозяйства представляют собой одну из ключевых частей национальной культуры.

Английский либеральный философ Дж. Грей формулирует как общепризнанный факт: «Рыночные институты, не отражающие национальную культуру или не соответствующие ей, не могут быть ни легитимными, ни стабильными: они либо видоизменятся, либо будут отвергнутыми теми народами, которым они навязаны» [21, с. 114].

Политэкономия марксизма, которая сложилась в середине XIX века, развивая политэкономию Адама Смита и Рикардо, была создана на материале специфического национального хозяйства Англии, даже не на материале более широкой системы рыночной экономики Запада. В отношении капиталистической Германии модель Маркса годилась с большими натяжками, а в отношении советской России ее описание и предсказания были совершенно ошибочными.

Политэкономии западных стран совершенно иные от укладов зависимых от Запада стран (колоний, а позже «третьего мира»). Самир Амин пишет: «Производственный аппарат в странах периферии не воспроизводит то, что было в центре на предыдущем этапе развития. Эти производственные системы различаются качественно. Чем далее идет по пути развития периферийный капитализм, тем более резким становится это расхождение и тем более неравным разделение доходов. В своем развитии эта единая система воспроизводит дифференциацию, поляризацию центр-периферия» [22, с. 196].

О Российской империи и СССР скажем позже, а здесь приведем суждение О. Шпенглера. Он писал: «Вся борьба в английской промышленности между предпринимателями и рабочими в 1850 году происходила из-за товара, называемого трудом, который одни хотели дешево приобрести, а другие дорого продать…

Он [Маркс] знал сущность труда только в английском понимании, как средство стать богатым, как средство, лишенное нравственной глубины, ибо только успех, только деньги, только ставшая видимой милость Бога приобретала нравственное значение… Такая этика владеет экономическими представлениями Маркса. Его мышление совершенно манчестерское… Труд для него – товар, а не “обязанность”: таково ядро его политической экономии… Марксизм – это капитализм рабочего класса. Вспомним Дарвина, который духовно так же близок Марксу, как Мальтус и Кобден. Торговля постоянно мыслилась как борьба за существование. В промышленности предприниматель торгует товаром “деньги”, рабочий физического труда – товаром “труд”» [23, с. 78, 118–120].

Западная экономическая теория вначале принципиально не изучала хозяйства незападных типов, однако многое можно было бы понять, внимательно читая Маркса. Он пишет о том, как это происходило во Франции: «Ужасная нищета французских крестьян при Людовике XIV была вызвана не только высотою налогов, но и превращением их из натуральных в денежные налоги». Он приводит слова видных деятелей Франции того времени: «Деньги сделались всеобщим палачом»; «деньги объявляют войну всему роду человеческому»; финансы – это «перегонный куб, в котором превращают в пар чудовищное количество благ и средств существования, чтобы добыть этот роковой осадок», и т. п. Многие страны спаслись только тем, что смогли защититься от монетаризма с помощью государства (например, сохранив натуральные налоги и взаимозачеты) [24, с. 152].

Казалось бы, что опыт четырех веков западного капитализма и нескольких этапов изменений учения политэкономии показал, что никакая культура не может трансплантировать политэкономию хозяйства иной нации и цивилизации. Такая попытка погружает свое национальное хозяйство в глубокий кризис или лишает страну экономической, а потом и политической независимости. И бесполезно выбирать чужие модели политэкономии из разных благоприятных исторических моментов. Изучение чужих учений обязательно для получения опыта и технологий, а главное, для изучения чужих ошибок и кризисов.

Маркс проделал огромную работу, исследуя предыдущие парадигмы политэкономии экономики Запада. Он добавил к классической политэкономии ряд ценных инноваций и методов, и кроме того, он высказал много критических суждений в адрес систем экономики незападных стран. Эти его суждения, даже ошибочные, помогли ученым и политикам других стран лучше понять их национальные и этнические хозяйства. К несчастью, были ученые и политики, которые надеялись на прививки чужой политэкономии на ствол национального хозяйства. Эпигоны и Карла Маркса, и Фридриха фон Хайека, видимо, плохо их читали.

Мы тоже были очень самонадеянны. В советское время после войны была попытка внедрить знания об экономике в культурный багаж интеллигенции через обязательные курсы вузов, а в часть рабочих – через народные университеты и партийные школы[6]. Надо честно признать, что эта попытка была безуспешной. Ю.В. Андропов в 1983 г. признал, что «мы не знаем общество, в котором живем». Но это значит, что мы не знали и свою экономику нашего общества. Более того, когда в 1980-х годах наши экономисты закончили труд по созданию доктрины реформирования народного хозяйства СССР и начали внедрять в практику свои идеи, советская экономика рухнула. Почти все они даже не поняли, что они устроили (хотя, конечно, не все).

Идея трансформации советской экономики и перехода к частному предпринимательству была реализована быстро и вопреки установкам основной массы населения. Это было всем видно и отражено в большом докладе ВЦИОМ под ред. Ю. Левады «Есть мнение» (1990 г.). Вывод социологов таков: «Носителями радикально-перестроечных идей, ведущих к установлению рыночных отношений, являются по преимуществу представители молодой технической и инженерно-экономической интеллигенции, студенчество, молодые работники аппарата и работники науки и культуры» [25, с. 83].

В исследовании ВЦИОМ выяснялось отношение разных групп населения к трем проектам реформы. Во всесоюзном опросе больше всего эти проекты нашли поддержку в таких группах,%:

Мы видим, что идею привлечь иностранный капитал поддержала очень небольшая доля граждан, в некоторых крупных социальных группах никто не поддержал[7]. Но даже в авангарде перестройки (интеллигенция, студенты и кооператоры) положительное отношение выразили только 12 % [25, с. 77].

Население отвергло замысел экономистов и влиятельной части номенклатуры, исходя из здравого смысла, но у него не было ни убедительного языка, ни образа хозяйства, чтобы спорить с профессорами и академиками-экономистами. До того практически все занимались своими делами и считали, что состояние его предприятия, колхоза или учреждения приемлемо, что-то надо обновить и улучшить, но вовсе не разрушать хозяйство.

Победа небольшой группы околовластных экономистов, которая на короткое время убедила меньшинство интеллигенции, была возможна только при отсутствии знания о народном хозяйстве в главных, фундаментальных его принципах. Но этот провал в этом знании не закрыт, а, вероятно, углубляется. Это общая беда, даже тех, кто воспользовался нашим невежеством. Но сейчас необходимо представить целостный образ хозяйства России в его главных системах и их связях, хотя бы грубо. Без этого наши общности не смогут договориться о направлении движения.

Важный факт: и на Западе произошла глубокая деградация экономической науки и уровень понимания населения процессов в системе современного капитализма. Как будто крах СССР освободил Запад от строгости разработки решений. Жак Аттали писал о кризисе 2008 года: «Протестантская Америка, которая делала первые шаги вместе с кальвинизмом, ставя во главу угла бережливость и труд, теперь культивирует мысль о том, что Бог ее выбрал и гарантирует победу именно ей…4 марта 2008 года на Уолл-стрит инвестиционный банк Bear Stearns оказался на грани банкротства, потеряв 13 400 миллиардов долларов от сделок на деривативах (13,4 триллиона долларов – больше ВВП страны!)» [26].

Прошло 8 лет, и оценка состояния понимания на Западе хозяйства ухудшилась. Английский экономист лорд Р. Скидельский пишет: «Вопросы зарабатывания денег по-прежнему заполняют большую часть нашей жизни и мыслей. Экономика должна быть интересна большинству людей. А на самом деле она отпугивает всех, за исключением знатоков причудливых формальных моделей. И это не потому, что в экономике важны логические аргументы, которые позволяют проверить ошибки в рассуждениях. Реальная проблема в том, что экономическая наука отрезана от общепринятого понимания того, как всё работает (или должно работать)…

Хороших экономистов (и многих других хороших людей) объединяет широта образования и взглядов. Она даёт им доступ ко многим разнообразным способам понимания экономики. Гиганты предыдущих поколений знали многое, помимо экономики…Современные же профессиональные экономисты, наоборот, не изучают практически ничего, кроме экономики. Они даже не читают классические труды по своей собственной дисциплине. Об истории экономики они узнают, если это вообще происходит, из таблиц с данными. Философия, которая могла бы им объяснить ограниченность экономического метода, – для них закрытая книга. Математика, требовательная и соблазнительная, монополизировала их интеллектуальные горизонты. Экономисты – это “учёные идиоты” (idiots savants) нашего времени» [27].

Погружение населения промышленных стран в невежество относительно целостности хозяйства – угроза уже всему человечеству. Россия, застрявшая «в переходном периоде», особенно уязвима. И это притом, что наука предлагает много методологических подходов.

Гл. 2. Ограничение темы: «исправление имён»

«Мы – рабы слов», – сказал Маркс, а потом это буквально повторил Ницше. Этот вывод доказан множеством исследований, как теорема. Культурный багаж современного человека начинается с познания понятий, которые служат основой убеждения.

Люди осваивают «картины мира», оперируя понятиями: «Человек воспринимает мир не как хаотический поток образов, символов и понятий. Вся информация из внешнего мира проходит через картину мира, представляющую собой систему понятий и символов, достаточно жестко зафиксированную в нашем сознании. Эта схема-картина пропускает только ту информацию, которая предусмотрена ею. Ту информацию, о которой у нас нет представления, для которой нет соответствующего термина (названия), мы просто не замечаем. Весь остальной поток информации структурируется картиной мира: отбрасывается незначительное с ее точки зрения, фиксируется внимание на важном. Основу картины мира составляют этнические ценности, поэтому важность информации оценивается с этнических позиций. Таким образом, этничность выступает в роли информационного фильтра, сужая спектр допустимых и желаемых реакций человека на ту или иную жизненную ситуацию» (см. [28, с. 60]).

Конкретный предмет наших рассуждений – понятие политическая экономия (политэкономия). Это одно из ключевых понятий той картины мира, которая выстраивалась в Западной Европе в ходе становления капитализма и науки. Слово политэкономия соединило две новые сущности и две общественные сферы: систему народного хозяйства и систему познания (на основе научного метода) хозяйства в контексте общества, страны и государства.

Политэкономия – сложная и очень широкая категория. Образ народного хозяйства непрерывно уточнялся и усложнялся с использованием новых инструментов и методов науки, и рациональное ядро этого образа усиливалось идеологией и новой этикой. Понятно, что новое общество и новая картина мира Запада на раннем этапе (XVII-XVIII вв.) были специфическими и уникальными явлениями. Старый Запад был преобразован, оказался необычно экспансивным и агрессивным, и крупные цивилизации и страны были вынуждены начать тяжелые и болезненные программы модернизации. Другие стали колониями, полуколониями или доминионами. Их элиты должны были пройти через новые формы образования – или на Западе, или в новых учреждениях с европейскими учебниками и преподавателями. Часть этого образованного слоя воспринимает понятия и доктрины Запада как универсальные подходы к проблемам других стран, их природы и культуры. Попытки имитировать приемы Запада чаще всего проваливаются, а иногда приводят к катастрофе или бедствию.

В XVIII веке политэкономия стала учением конкретно именно англо-саксонской культуры. Даже внутри Запада, который уже сложился в цивилизацию, хотя пережил многовековой период внутренних войн, не все культуры этой цивилизации приняли политэкономию как единую парадигму. Например, католический Юг (особенно Испания) отвергал представления политэкономии либерализма – в испанских словарях и сейчас политэкономия называется хрематистикой. Противостояние монархистов с либералами было острым, и до сих пор патернализм сохраняется в подсознании.

Но и в северной Пруссии английская политэкономия не принималась. Немецкие экономисты не приняли предложения считать английскую политэкономию за основу единой экономической теории для различных стран, прежде всего европейских. В конце XVIII в. начали выходить важные труды А. Мюллера и Ф. Листа, которые заложили фундамент системы, которую назвали исторической политэкономией. В отличие от политэкономии А. Смита и Д. Рикардо, которые старались создать автономную от этики научную теорию, немецкие ввели в модель исторической политэкономии проблемы взаимодействия государства, религии и этики. Такая политэкономия уже относилась к категории общественной науки. Важным аспектом структуры этой науки была национальная политэкономия. Можно сказать, что английская и немецкая политэкономии развивались в рамках двух разных парадигм.

Между этими парадигмами существовал «когнитивный конфликт». Ф. Лист в книге «Национальная система политической экономии» выступил против попытки создать универсальную космополитическую экономическую концепцию. История показала, что экономика каждой страны развивается по своим законам, и абстрактная классическая модель политэкономии далека от реальности, а каждая страна должна вырабатывать свою «национальную экономию», предметом которой должно быть хозяйство определенного народа. Ф. Лист даже выступал против ряда постулатов Смита и Рикардо, а также против трудовой теории стоимости.

Маркс приложил много усилий, чтобы разгромить историческую политэкономию (как и концепцию русских народников), но немецкая школа развивалась, и, пройдя пять периодов, действовала до конца XX века. Маркс назвал это направление «вульгарной политической экономией». Во втором издании «Капитала» он написал такое послесловие: «В Германии политическая экономия до настоящего времени оставалась иностранной наукой…Отсутствовала, таким образом, жизненная почва для политической экономии. Последняя импортировалась из Англии и Франции в виде готового товара; немецкие профессора политической экономии оставались учениками. Теоретическое выражение чужой действительности превратилось в их руках в собрание догм, которые они толковали в духе окружающего их мелкобуржуазного мира, т. е. превратно…Косноязычные болтуны германской вульгарной политической экономии бранят стиль и способ изложения “Капитала”» [24, с. 13, 19].

К. Леви-Стросс, изучавший контакты Запада с иными культурами, писал: «Трудно представить себе, как одна цивилизация могла бы воспользоваться образом жизни другой, кроме как отказаться быть самой собою. На деле попытки такого переустройства могут повести лишь к двум результатам: либо дезорганизация и крах одной системы – либо оригинальный синтез, который ведет, однако, к возникновению третьей системы, не сводимой к двум другим» [13, с. 335].

Но оригинальный синтез не по силам эпигонам, это делают те, кто знали и понимали и Запад, и культуру собственной страны и своего народа. А те политики, предприниматели и интеллигенты-западники, которые принимали политэкономию как чистое зеркало реального хозяйства, становились банкротами. Монетаризм – не просто течение в политэкономии, это философское учение, ставшее одной из культурных опор современного общества в западноевропейской цивилизации. Когда формировалось это общество, осмыслению сущности денег (монеты) посвятили свои труды почти все крупнейшие философы Европы – от Ньютона до Гоббса, Монтескье и Юма. М. Фуко в своей книге «Слова и вещи», где он пытался начертить тректорию развития культурной основы западной цивилизации, рассматривает монетаризм и понятие денег как одну из ключевых глав этого развития. Европа прошла драматический путь, пока монетаризм смог превратиться в сложный и очень рискованный инструмент практической экономики! Сколько умолчаний, отрицаний и трансформаций претерпело понимание смысла самого слова деньги.

Россию, с ее тысячелетней историей, не пригласили в этот синклит, ее представления о деньгах были иными. Разве бы сказали в России, как европейский философ XVII века, что «золото и серебро – самая чистая субстанция нашей крови, костный мозг наших сил, самые необходимые инструменты человеческой деятельности и нашего существования»? Почему Гоббс с энтузиазмом воспринял открытие кровообращения Гарвеем? Потому что оно давало ему наглядную и «естественную» метафору: деньги по венозной системе налогов стекаются к сердцу государства Левиафана. Здесь они получают «жизненное начало» – разрешается их выпуск в обращение, и они по артериальному контуру орошают организм общества. Деньги приобрели смысл одной из важнейших знаковых систем Запада, стали представлять людей, явления, общественные институты. Порожденные в ходе этой эволюции культурные стереотипы появляются и сегодня на Западе на каждом шагу, в самой обыденной обстановке.

Политэкономия – это плод эволюции сложной и специфической цивилизации, под которым покоится целый айсберг культурных и философских образований.

Превращение языка в орудие господства положило начало и процессу разрушения языка в современном обществе. Послушаем Хайдеггера, подводящего после войны определенный итог своим мыслям (в «Письме о гуманизме»): «Повсюду и стремительно распространяющееся опустошение языка не только подтачивает эстетическую и нравственную ответственность во всех употреблениях языка. Оно коренится в разрушении человеческого существа. Простая отточенность языка еще вовсе не свидетельство того, что это разрушение нам уже не грозит. Сегодня она, пожалуй, говорит скорее о том, что мы еще не видим опасность и не в состоянии ее увидеть, потому что еще не встали к ней лицом. Упадок языка, о котором в последнее время так много и порядком уже запоздало говорят, есть, однако, не причина, а уже следствие того, что язык под господством новоевропейской метафизики субъективности почти неудержимо выпадает из своей стихии» [29].

Выделим главное в его мысли: язык под господством метафизики Запада выпадает из своей стихии. Не будем доверять ярлыкам и названиям, а будем рассматривать сложившиеся процессы и отношения, а также нормы, которые задают власти населению и субъектам хозяйства, внушают идеологические образы, которые оправдают требуемые нормы и законы.

Гл. 3. Становление политэкономии Адама Смита

Политэкономия как теоретическая основа экономических наук с самого начала заявила о себе как о части естественной науки, как о сфере познания, полностью свободной от моральных ограничений, от моральных ценностей. Начиная с Адама Смита, она начала изучать экономические явления вне морального контекста. То есть политэкономия якобы изучала то, что есть, подходила к объекту независимо от понятий добра и зла. Она не претендовала на то, чтобы говорить, что есть добро, что есть зло в экономике, она только непредвзято изучала происходящие процессы и старалась выявить объективные законы, подобные законам естественных наук. Отрицалась даже принадлежность политэкономии к «социальным наукам».

Очевидно, однако, что эта область знания, претендовавшая быть естественной наукой, на самом деле была тесно связана с идеологией. В книге «Археология знания» М. Фуко представляет политэкономию как самый яркий пример знания, в которое идеология вплетена неразрывно[8]. В то же время это наука не экспериментальная, она основывается на постулатах и моделях. Поскольку политэкономия связана с идеологией, неизбежно сокрытие части исходных постулатов и моделей. Действительно, «забвение» тех изначальных постулатов, на которых базируются основные экономические модели, пришло очень быстро.

Сегодня для мыслящего человека необходима демистификация моделей и анализ их истоков. Мы должны пройти к самым основаниям тех утверждений, на которых они базируются и к которым мы привыкаем из-за идеологической обработки в школе и в средствах массовой информации. И окажется, что многие вещи, которые мы воспринимаем как естественные, основываются на наборах аксиом, вовсе не являющихся ни эмпирическими фактами, ни данным свыше откровением. Здесь большое поле для образования.

3.1. Модель экономики у Адама Смита

Известно, что политэкономическая модель А. Смита является слепком с ньютоновской механистической картины мироздания. Этот механицизм пронизывал всю политэкономию XIX века.

О том, какое влияние оказала ньютоновская картина мира на представления о политическом строе, обществе и хозяйстве во время буржуазных революций, написано море литературы. Из модели мироздания Ньютона, представившей мир как находящуюся в равновесии машину со всеми ее «сдержками и противовесами», прямо выводились либеральные концепции свобод, прав, разделения властей. «Переводом» этой модели на язык государственного и хозяйственного строительства были, например, Конституция США и политэкономия.

А. Смит сделал каркасом главной модели политэкономии ньютоновскую модель мира как машины. Машиной была представлена и сфера производственной и распределительной деятельности. Это было органично воспринято культурой Запада, основанием которой был механицизм. Как машину рассматривали тогда все, вплоть до человека. Ньютоновская механика была перенесена со всеми ее постулатами и допущениями, только вместо движения масс было движение товаров, денег, рабочей силы. Абстракция человека экономического была совершенно аналогична абстракции материальной точки в механике.

Экономика была представлена машиной, действующей по естественным, объективным законам (само введение понятия объективного закона было новым явлением, раньше доминировало понятие о гармонии мира). Утверждалось, что отношения в экономике просты и могут быть выражены на языке математики и что вообще эта машина проста и легко познается. С самого начала политэкономия, исследующая и обосновывающая «естественные законы» рыночной экономики, получала мощную идеологическую поддержку от естественных наук. Сама политэкономия формировалась под сильным влиянием механицизма, взяв у него четыре ключевых принципа этой модели:

– зависимость от скрытых сил;

– выражение взаимодействий на математическом языке;

– унифицированный предмет исследования;

– установление равновесия как основную тенденцию системы.

А. Смит перенес из механистической модели Ньютона принцип равновесия и стабильности, который стал основной догмой экономической теории. Это была метафизическая установка религиозного происхождения. Равновесие в экономике не было законом, открытым в политэкономии, напротив – все поиски экономических законов были основаны на вере в это равновесие.

Вслед за Ньютоном А. Смит должен был даже ввести в модель некоторую потустороннюю силу, которая бы приводила ее в равновесие (поскольку сама по себе рыночная экономика равновесие явно не соблюдала). Это – «невидимая рука рынка», аналог Бога-часовщика. Само выражение «невидимая рука» использовалось в механике ньютонианцами с начала XVIII в. для объяснения движения под воздействием гравитации (сейчас предпочитают говорить о «магии рынка»). Политэкономия, собственно говоря, претендовала быть наукой о приведении в равновесие всех подсистем, взаимодействующих с ядром мирового хозяйства и гражданским обществом Локка – так, чтобы эта система функционировала как равновесная.

На деле же вся политэкономия тщательно обходила очевидные источники неравновесности и возможности гашения флуктуаций, возвращения системы в состояние равновесия. Влияние механистического мировоззрения и вера в равновесие ощущалось даже в период империализма, когда мировая хозяйственная система совершенно очевидно пришла в неравновесное состояние.

Надо учесть, что политэкономия вышла из крайнего механицизма, и ее модели отсекают большую часть реальности не только от таких систем, как общество, народы, культуры и т. д.

3.2. Политэкономия и хрематистика

Аристотель сформулировал основные понятия, на которых до сих пор базируется видение хозяйства. Одно из них – экономика, что означает «ведение дома», домострой, материальное обеспечение экоса (дома) или полиса (города). Эта деятельность не обязательно сопряжена с движением денег, ценами рынка и т. д. Другой способ производства и коммерческой деятельности он назвал хрематистика (рыночная экономика). Это изначально два совершенно разных типа деятельности.

Аристотель писал в «Политике»: «Так как хрематистика расположена рядом с экономикой, люди принимают её за саму экономику; но она не экономика. Потому что хрематистика не следует природе, а направлена на эксплуатирование. На неё работает ростовщичество, которое по понятным причинам ненавидится, так как оно черпает свою прибыль из самих денег, а не из вещей, к распространению которых были введены деньги. Деньги должны были облегчить торговлю, но ростовщический процент увеличивает сами деньги. Поэтому этот вид обогащения самый извращённый»[9].

Экономика – это производство и коммерция в целях удовлетворения потребностей (даже если речь шла о порочных потребностях). А хрематистика – это такой вид производственной и коммерческой деятельности, который нацелен на накопление богатства вне зависимости от его использования, т. е. накопление, превращенное в высшую цель деятельности. Это считалось и считается в любом традиционном обществе вещью необъяснимой и ненормальной. Хотя в древности доминировала именно экономика, существовала и некоторая аномалия, был тип людей, который действовал ради накопления. А человек с органичным восприятием мира справедливо считал, что на тот свет богатства с собою не возьмешь, зачем же его копить.

Как пишет Маркс в «Капитале», римское право безусловно запрещало обращаться с деньгами как с товаром. Там действовала юридическая догма: «Денег же никто не должен покупать, ибо, учрежденные для пользования всех, они не должны быть товаром» [24, с. 101]. Напротив, капитализм не может существовать без финансового капитала, без превращения денег в товар и товара в деньги. Это один из устоев политэкономии.

М. Вебер пишет о протестантской этике: «Summum bonum [высшее благо] этой этики прежде всего в наживе, во все большей наживе при полном отказе от наслаждения, даруемого деньгами… эта нажива в такой степени мыслится как самоцель, что становится чем-то трансцендентным и даже просто иррациональным по отношению к “счастью” или “пользе” отдельного человека. Теперь уже не приобретательство служит человеку средством удовлетворения его материальных потребностей, а все существование человека направлено на приобретательство, которое становится целью его жизни. Этот, с точки зрения непосредственного восприятия, бессмысленный переворот в том, что мы назвали бы “естественным” порядком вещей, в такой же степени является необходимым лейтмотивом капитализма, в какой он чужд людям, не затронутым его веянием» [4, с. 75].

Отметим очевидную вещь, которая замечательным образом была стерта в общественном сознании с помощью идеологии: рыночная экономия не является чем-то естественным и универсальным. Напротив, естественным (натуральным) всегда считалось именно нерыночное хозяйство, хозяйство ради удовлетворения потребностей – потому-то оно и обозначается понятием натуральное хозяйство.

Рыночная экономика – недавняя социальная конструкция, возникшая как глубокая мутация в очень специфической культуре. Как возникло само понятие рыночная экономика? Ведь рынок продуктов возник вместе с первым разделением труда и существует сегодня в даже примитивных обществах. Рыночная экономика возникла, когда в товар превратились вещи, которые для традиционного мышления никак не могли быть товаром: деньги, земля и человек (рабочая сила). Это – глубокий переворот в типе рациональности, в метафизике и даже религии, а отнюдь не только экономике.

Когда Д. Рикардо и А. Смит, уже освоившие достижения научной революции и пережившие протестантскую Реформацию, заложили необходимые основы политэкономии, она с самого начала создавалась и развивалась ими как наука о хрематистике, наука именно о той экономике, которая нацелена на производство богатства. Политэкономия в принципе не изучала экономической деятельности незападных обществ.

Видный современный экономист и историк экономики И. Кристол утверждает: «Экономическая теория занимается поведением людей на рынке. Не существует некапиталистической экономической теории… Для того чтобы существовала экономическая теория, необходим рынок, точно так же, как для научной теории в физике должен существовать мир, в котором порядок создается силами действия и противодействия, а не мир, в котором физические явления разумно управляются Богом» (цит. по [30]).

Несмотря на это предупреждение, многие незападные культуры положили в основу модернизации эту политэкономию.

3.3. Антропологическая модель буржуазной политэкономии

Первый камень в основание того индивидуализма собственника, на который опиралась политэкономия, заложила Реформация. Второй «корень» политэкономии – почти слившаяся во времени с Реформацией научная революция XVI–XVII вв. Из этих корней выросла новая антропологическая модель, которая включает в себя несколько мифов и которая изменялась по мере появления более свежего и убедительного материала для мифотворчества.

Вначале, в эпоху триумфа ньютоновской картины мира, эта модель базировалась на метафоре механического (даже не химического) атома, подчиняющегося законам Ньютона. Концепция индивида, развитая целым поколением философов и философствующих ученых, получила как бы естественно-научное обоснование.

Не менее важное значение, чем механистическая картина мира, имели атомистические представления о строении материи. Можно даже сказать, что эти представления, находившиеся в «дремлющем» состоянии в тени интеллектуальной истории, были выведены на авансцену именно идеологами и экономистами – прежде всего в лице философа XVII в. Пьера Гассенди, «великого реставратора атомизма». Уже затем атомистическая научная программа была развита естествоиспытателями – Бойлем, Гюйгенсом и Ньютоном. Атом, по Гассенди, – неизменное физическое тело, «неуязвимое для удара и неспособное испытывать никакого воздействия». Атомы «наделены энергией, благодаря которой движутся или постоянно стремятся к движению».

Возрождение атомизма объясняется, помимо его явной необходимости для создания целостной механистической картины мира, культурно-идеологическими потребностями, тенденцией к «атомизации» общества в XVII–XVIII вв.

Современное общество основано на концепции человека-атома (ин-дивид – на латыни означает «неделимый», то есть по-гречески а-том). Каждый человек является неделимой целостной частицей человечества, то есть разрываются все человеческие связи, в которые раньше он был включен. Происходит атомизация общества, его разделение на пыль свободных индивидуумов. Заметим, что в традиционном обществе смысл понятия индивид широкой публике даже неизвестен. Здесь человек в принципе не может быть атомом – он «делим». Он «разделен» в других и вбирает их в себя. Здесь человек всегда включен в солидарные структуры (патриархальной семьи, деревенской и церковной общины, трудового коллектива, пусть даже шайки воров).

В этом превращении элементарной частицы группы (из человека общинного в свободного индивида) и состоит сущность либерализма. Индивид (атом) в мировоззренческом плане есть сущность механистическая, в хозяйственной сфере он – аналог «материальной точки» в механике.

Превращение человека в атом, обладающий правами и свободами, меняло и идею государства, которое раньше было построено иерархически и обосновывалось, приобретало авторитет через божественное откровение. Государство было патерналистским и не классовым, а сословным. Лютер легитимировал возникновение классового государства, в котором представителем Бога становится не монарх, а класс богатых. Богатые становились носителями власти, направленной против бедных.

Именно капитализм (с его необходимыми компонентами – гражданским обществом, фабричным производством и рыночной экономикой) породил тот тип государства, который английский ученый и философ XVII века Томас Гоббс охарактеризовал как Левиафана. Только такой наделенный мощью, бесстрастием и авторитетом страж мог ввести в законные рамки конкуренцию – эту войну всех против всех, bellum omnium сontra omnes. Гоббс развил важный и поныне для буржуазного общества миф о человеке как эгоистическом и одиноком атоме, ведущем свою войну.

М. Сахлинс пишет: «Очевидно, что гоббсово видение человека в естественном состоянии является исходным мифом западного капитализма. Однако очевидно, что в сравнении с исходными мифами всех иных обществ миф Гоббса обладает совершенно необычной структурой, которая воздействует на наше представление о нас самих. Насколько я знаю, мы – единственное общество на Земле, которое считает, что возникло из дикости, ассоциирующейся с безжалостной природой. Все остальные общества верят, что произошли от богов… Судя по социальной практике, это вполне может рассматриваться как непредвзятое признание различий, которые существуют между нами и остальным человечеством» [31, с. 131].

У Гоббса «равными являются те, кто в состоянии нанести друг другу одинаковый ущерб во взаимной борьбе». Отказ от солидарности и взаимопомощи как основы совместной жизни у него является вполне осознанным: «хотя блага этой жизни могут быть увеличены благодаря взаимной помощи, они достигаются гораздо успешнее, подавляя других, чем объединяясь с ними». Это – специфика культуры.

Миф о человеке как рациональном и изолированном индивиде укреплялся всеми институтами возникшего буржуазного общества – и хозяйственным укладом современного капитализма, и образом жизни атомизированного городского человека, и социальными теориями (например, политэкономией).

3.4. Основа политэкономии: свободный рабочий и его частная собственность

Во Франции впервые появилось слово идеология и была создана влиятельная организация – Институт, в котором заправляли идеологи (основоположником этого движения был Детют де Траси).

На Западе понятие человека-атома дало и новое представление о частной собственности как естественном праве. Основатель «идеологии» Дестют Де Траси писал: «Природа наделила человека неизбежной и неотчуждаемой собственностью, собственностью на свою индивидуальность… “Я” – исключительный собственник тела, им одушевляемого, органов, приводимых им в движение, всех их способностей, всех сил и действий, производимых ими…; и никакое другое лицо не может пользоваться этими же самыми орудиями» (цит. в [32, с. 216]).

Именно исходное ощущение неделимости индивида, его превращение в особый, автономный мир породило глубинное чувство собственности, приложенное – сначала к собственному телу. Произошло отчуждение тела от личности и его превращение в собственность. До этого понятие «Я» включало в себя и дух, и тело как неразрывное целое. Теперь стали говорить «мое тело» – это словосочетание появилось в языке недавно, лишь с возникновением рыночной экономики.

В хозяйстве превращение тела в собственность дало возможность свободного контракта на рынке труда (превращения рабочей силы в товар). Поскольку индивид – собственник своего тела (а раньше его тело принадлежало частично семье, общине, народу), постольку теперь он может уступать его по контракту другому как рабочую силу. Эти модели включали в себя несколько мифов и изменялись по мере появления нового, более свежего и убедительного материала для мифотворчества. Идолами общества тогда были успешные дельцы капиталистической экономики, self-made man, и их биографии «подтверждали видение общества как дарвиновской машины, управляемой принципами естественного отбора, адаптации и борьбы за существование» [33, с. 808].

Важнейшими основаниями естественного права в рыночной экономике – в противоположность всем «отставшим» обществам – являются эгоизм людей-«атомов» и их рационализм. Хотя множество исследований, да и обыденный опыт, показывают, что люди стали людьми именно благодаря тому, что преодолевали эгоизм и проявляли альтруизм, далеко выходящий за рамки краткосрочных рациональных расчетов. А что главные мотивы их поведения носят иррациональный характер и связаны с идеалами и движениями души – это мы видим на каждом шагу.

Английский социолог Б. Барнес пишет об использовании науки в формировании этого мифа, переходящего в утопию: «Ряд ведущих научных школ доказывают, что склонность к рациональному расчету и приоритет индивидуальных интересов при выполнении рациональных расчетов являются врожденной склонностью людей, системообразующей частью человеческой природы. Согласно этим теориям, выполнять рациональные расчеты и быть эгоистами – входит в саму сущность человека, и с этим ничего нельзя поделать… Наука – предел непрерывного процесса рационализации. Научный прогресс ведет к утопии, в которой человеческая природа якобы может быть выражена полностью, где всякое действие есть свободное действие индивидуума, основанное на индивидуальном рациональном расчете» [34].

Придание рационализму статуса важнейшего отличительного качества человека западной цивилизации сыграло огромную роль в разрушении традиции – того, что скрепляло общества, основанные на солидарности (и не только с современниками, но и с ушедшими и с будущими поколениями).

Политэкономия капитализма отражает зависимость человека от нового материального мира (техносферы). К. Ясперс указывал на идеологический смысл механистического мироощущения: «Вследствие уподобления всей жизненной деятельности работе машины общество превращается в одну большую машину, организующую всю жизнь людей… Все, связанное с душевными переживаниями и верой, допускается лишь при условии, что оно полезно для цели, поставленной перед машиной. Человек сам становится одним из видов сырья, подлежащего целенаправленной обработке. Видимость человечности допускается, даже требуется, на словах она даже объявляется главным, но, как только цель того требует, на нее самым решительным образом посягают. Поэтому традиция в той мере, в какой в ней коренятся абсолютные требования, уничтожается, а люди в своей массе уподобляются песчинкам и, будучи лишены корней, могут быть именно поэтому использованы наилучшим образом» [35].

Из понятия человека-атома вытекало новое представление о частной собственности как естественном праве. Именно исходное ощущение неделимости индивида, его превращения в обособленный, автономный мир породило глубинное чувство собственности, приложенное прежде всего к собственному телу.

Здесь надо отметить важную особенность классической политэкономии, которая дезориентирует многих. Кредо английских экономистов было свободный работник и свободный рынок. Поэтому это философское и политическое движение буржуазии называлось либерализм (от лат. liberalis – «свободный»). Это название возникло в 1720-х годах в ходе требований частных предпринимателей работорговли освободить их от контроля. Успех работорговли был доказательством того, что государственное регулирование надо отменять. Так появился термин «laissez faire, laissez passer», т. е. «позвольте делать, позвольте идти своим ходом»[10].

Позже экономисты стали добиваться принципа laissez-faire и для других рынков. К идеям Морелле много обращался Адам Смит в «Исследовании о природе и причинах богатства народов», и благодаря ему понятие laissez-faire стало общеизвестным. Позже, в приличном буржуазном обществе стало не принято вспоминать, что именно работорговля стала первым примером свободного рынка и что капитализм тесно связан с торговлей людьми. Но иногда иной автор вставит: «Как ни парадоксально, отцы-основатели laissez-faire видели в работорговле подтверждение значимости свободы» [36].

У нас мало кто это помнит. Выявление реального смысла в словах – это особая операция – интерпретация, толкование. Есть даже методологическая дисциплина – герменевтика. К политэкономии всегда надо подходить, пройдя ликбез герменевтики.

Далее, ученый и философ Дж. Локк разработал концепцию гражданского общества. Суть ее в том, что люди западной цивилизации делятся на две категории – на собственников (пропьетариев) и пролетариев (тех, кто не имеет ничего, кроме своего потомства – prole). В этой модели пролетарии живут в состоянии, близком к природному, а собственники объединяются в гражданское общество – Республику собственников. По словам Локка, «главная и основная цель, ради которой люди объединяются в республики и подчиняются правительствам, – сохранение их собственности».

Вне Запада жили дикари. Они находились в природном состоянии. Они – Иное для Запада. Локк, чье имя было на знамени буржуазных революционеров в течение двух веков, вложил все свои сбережения в акции английской компании, имевшей монополию на работорговлю. В этом не было моральной проблемы – негры касательства к гражданским правам не имели, они были «дикарями».

Гражданское общество уравновешено войной с неимущими. Читаем в фундаментальной многотомной «Истории идеологии», по которой учатся в западных университетах: «Гражданские войны и революции присущи либерализму так же, как наемный труд и зарплата – собственности и капиталу. Демократическое государство – исчерпывающая формула для народа собственников, постоянно охваченного страхом перед экспроприацией. Начиная с революции 1848 г. устанавливается правительство страха: те, кто не имеет ничего, кроме себя самих, как говорил Локк, не имеют представительства в демократии. Поэтому гражданская война является условием существования либеральной демократии. Через войну утверждается власть государства так же, как “народ” утверждается через революцию, а политическое право – собственностью. Поэтому такая демократия означает, что существует угрожающая “народу” масса рабочих, которым нечего терять, но которые могут завоевать все. Таким образом, эта демократия есть не что иное, как холодная гражданская война, ведущаяся государством» [37, с. 523][11].

Локк доработал и развил теорию собственности (теорию трудовой стоимости), которая легитимировала приватизацию общинных земель и колониальные захваты земли местного населения.

Теоретическое знание экономической науки в период колонизации территории будущих США было востребовано не только элитарными группами вдохновителей и организаторов этого предприятия, но и массовым сознанием протестантов-переселенцев. Им требовалась теория, которая доказала бы их право на присвоение возделываемых земель индейских племен с использованием военной силы (вплоть до геноцида). Это была совершенно новая задача (например, французские колонизаторы захватывали невозделанные охотничьи угодья и пастбища индейцев, опираясь на принцип римского права res nullius (принцип «пустой вещи»). Он гласил, что невозделанная земля есть «пустая вещь» и переходит в собственность государства, которое передает ее тому, кто готов ее использовать).

Создать стройную теорию собственности, дающей «естественное» право на сгон индейцев, поручили философу Локку. Он взял за основу трудовую теорию собственности, разработанную У. Петти в Ирландии, и дополнил ее таким новшеством: труд, вложенный в землю, определяется ценой участка на рынке. Земля у индейцев не продавалась, а давалась бесплатно, дарилась или обменивалась на ценности, «в тысячу раз меньшие, чем в Англии». Это значит, что индейцы в нее не вкладывали труда и не улучшали ее. Значит, англичане хозяйничают лучше, ибо они «улучшают» землю. Так возникло новое право собственности: земля принадлежит не тому, кто ее обрабатывает, а тому, кто ее изменяет (трудится и увеличивает ее стоимость) [38, с. 118–121].

Таким образом, в политэкономии труд оценивается не натуральными индикаторами, а величиной суммы денег, которую на рынке дают за этот труд.

А. Смит, сравнивая эффективность государственных компаний и частных, писал о Королевской африканской компании: «В 1732 г. после многолетних убытков в торговле по ввозу негров в Вест-Индию она, наконец, решила совсем от этой торговли отказаться, продавать частным торговцам Америки негров, приобретаемых на берегу, и устроить торговлю с внутренними частями Африки для вывоза золотого песка, слоновой кости, красящих веществ и т. п. Но ее успех в этой более ограниченной торговле был не больше, чем в прежней, более обширной. Дела компании продолжали постепенно приходить в упадок, пока, наконец, она не оказалась полным банкротом и не была распущена парламентским актом, а ее укрепления и гарнизоны были переданы теперешней привилегированной компании купцов, торгующих с Африкой…

Первым торговым предприятием, которым занялась компания [Южноокеанская компания], было снабжение испанской Вест-Индии неграми, предоставленное ей в исключительную монополию» [39].

Но и в зрелом капитализме в народном хозяйстве западных стран большую роль играло рабство. Вот данные за 1803 г.: в 1790 г. в английской Вест-Индии на 1 свободного приходилось 10 рабов, во французской – 14, в голландской – 23. Маркс пишет в «Капитале»: «Ливерпуль вырос на торговле рабами. Последняя является его методом первоначального накопления… В 1730 г. Ливерпуль использовал для торговли рабами 15 кораблей, в 1751 г. – 53 корабля, в 1760 г. – 74, в 1770 г. – 96 и в 1792 г. – 132 корабля. Хлопчатобумажная промышленность, введя в Англии рабство детей, в то же время дала толчок к превращению рабского хозяйства Соединенных Штатов, раньше более или менее патриархального, в коммерческую систему эксплуатации. Вообще для скрытого рабства наемных рабочих в Европе нужно было в качестве фундамента рабство sans phrase [без оговорок] в Новом свете» [24, с. 769].

Становление капитализма на Западе не было медленным «естественным» процессом. Это был результат череды огромных революций, в ходе которых возникло уникальное сочетание обстоятельств, позволившее распространить на Западную Европу экономический уклад.

3.5. Политэкономия Адама Смита и бедность

Для жизнеустройства и народного хозяйства важным качеством является тип бедности. Конкретная политэкономия задает обществу нормы и этику, а значит, и доминирующие институты и социальную систему.

Отношение к бедности определяется прежде всего по состоянию части общества, которая имеет относительно низкий доступ к основным благам, по меркам этого общества. Имеется в виду тот порог в уровне доступа к благам, ниже которого бедные и зажиточная части образуют по потреблению благ и типу жизни два разных мира (в Англии периода раннего капитализма говорили о двух разных расах – «расе бедных» и «расе богатых»).

В политику понятие бедности вошло в развитой форме в Древнем Риме. Контроль над массой городской бедноты («пауперов») был одной из важных задач власти. Возникновение этой социальной группы происходило в процессе разрушения общины. Это было кардинальное изменение – смена экономической формации.

Во-первых, община помогала своим членам не впасть в бедность и в то же время не позволяла человеку опуститься. Во-вторых, уравнительный уклад общины не порождал в человеке разрушительного самосознания бедняка. В процессе обеднения возникает порог (или разрыв непрерывности), когда низкий уровень потребления материальных благ соединяется с духовной травмой.

Непритязательная жизнь в сельской общине и бедность в трущобах большого города – разные образы жизни. В городе зрелище образа жизни богатой части как целого социального класса порождало неутоленные потребности и ощущение своей отверженности. Возникновение такой бедности – процесс во многом духовный (поэтому слово «пауперизация» вошло в лексикон теоретиков капиталистической экономики уже начиная с Адама Смита). Здесь бедность приобретает новое качество, бедность (poverty – англ.) в городской трущобе на Западе для многих быстро превращается в ничтожество (misery – англ.).

Ничтожество – это постоянное и тупое желание выбраться из ямы и в то же время неспособность напрячься, это деградация твоей культуры, воли и морали. Вырваться из этого состояния ничтожества можно, только совершив скачок «вниз» – в антиобщество трущобы, в иной порядок и иной закон, чаще всего в преступный мир. Переход людей через барьер, отделяющий бедность от ничтожества, – важное и для нас малознакомое явление.

Бедность – социальный продукт именно классового общества с развитыми отношениями собственности и рынка. Таким было общество рабовладельческое, а потом капиталистическое. В сословном обществе люди включены в разного рода общины, и бедность здесь носит совсем иной характер, она обычно предстает в качестве общего бедствия, с которым и бороться надо сообща. Ведущие мыслители-экономисты либерального направления (А. Смит, Т. Мальтус, Д. Рикардо) считали, что бедность – неизбежное следствие превращения традиционного общества в буржуазное. Действительно, протестантская Реформация породила новое, неизвестное в традиционном обществе отношение к бедности как признаку отверженности («бедные неугодны Богу» – в отличие от православного взгляда «бедные близки к Господу»).

Опыт Испании, где процесс либерализации и становления капитализма происходил очень сложно (со времен Контрреформации до наших дней), актуален и во многом нам близок. Испанский социолог М.А. Лопес Хименес пишет в сборнике «Культура мира и конфликтов»: «Если иметь означает также быть кем-то в обществе, то не иметь вызывает подавленность, которая может выразиться в агрессии против окружающих, чтобы вырвать у них то, что они имеют, требуя более или менее жесткими методами. Здесь насилие и уличной преступности, и забастовок – законных или диких, уличные бунты и демонстрации протеста. Некоторые из этих видов насилия отвергаются обществом, что, в свою очередь, до известной степени питает это насилие. В обществе растет враждебность, порожденная страхом и непониманием, ибо хотя все знают, что общество разделено на классы, существует распространенное убеждение в равенстве возможностей, которое позволяет считать бедных виновниками своей бедности, не использующими шанс вырваться из своего положения» [40].

Мальтус, который был заведующим первой в мире кафедры политэкономии и одним из наиболее читаемых авторов в викторианской Англии, представил человеческое общество как арену борьбы за существование, в которой слабые должны погибнуть. Он писал, что его задачей было убедить «каждого человека из менее привилегированных классов общества переносить с максимальным терпением тяготы, которые ему досталось нести в жизни, меньше раздражаться и меньше быть недовольным правительством и привилегированными классами общества из-за своей бедности…, больше любить мир и порядок, не склоняться к насильственным действиям в голодные времена и никогда не попадать под влияние подстрекающих публикаций» [41].

Политэкономия, заложенная в основу либерального порядка, была тоталитарной в том смысле, что, приписывая бедности и страданиям трудящихся характер закона природы, «запрещала» борьбу рабочих за улучшение своего положения. Таков закон: на рынке господствует свобода контракта: каждый волен продать или купить. На рынке труда рабочий может продать свою силу на время, а покупатель (предприниматель) может купить или не купить товар – справедливость для обеих сторон. В действительности Мальтус обращался к буржуазии, «менее привилегированные» классы не читали книг Мальтуса. Он убеждал буржуазию в правомерности существующего социального порядка и жестокостей репрессивной системы.

Таким образом, порождаемое рыночной экономикой неравенство и страдание взялась объяснять философия (Мальтус), хотя в необходимой уже форме научной и даже математизированной теории. С первых этапов становления современного Запада его социальная философия столкнулась с проблемой права на жизнь.

Отцы политэкономии говорили о «расе рабочих» и считали, что первая задача рынка – через зарплату регулировать численность этой расы. Все теории рынка были предельно жестоки: рынок должен был убивать лишних, как бездушный механизм. Это ясно сказал Мальтус: «Человек, пришедший в занятый уже мир, если общество не в состоянии воспользоваться его трудом, не имеет ни малейшего права требовать какого бы то ни было пропитания, и в действительности он лишний на земле. Природа повелевает ему удалиться и не замедлит сама привести в исполнение свой приговор».

Таким образом, право на жизнь дает только платежеспособность. Оно не входит в число естественных прав, что бы ни говорили «мягкие» либералы.

Г. Спенсер писал: «Бедность бездарных, несчастья, обрушивающиеся на неблагоразумных, голод, изнуряющий бездельников, и то, что сильные оттесняют слабых, оставляя многих “на мели и в нищете”, – все это воля мудрого и всеблагого провидения».

Ницше говорит еще более жестко: «Сострадание, позволяющее слабым и угнетенным выживать и иметь потомство, затрудняет действие природных законов эволюции. Оно ускоряет вырождение, разрушает вид, отрицает жизнь. Почему другие биологические виды животных остаются здоровыми? Потому что они не знают сострадания».

А. Смит смягчал такие утверждения: «Отсутствие средств к жизни, сама нищета возбуждают к себе небольшое сочувствие; сопровождающие их жалобы вызывают наше сострадание, однако трогают нас неглубоко. Мы с презрением относимся к нищему, и, хотя своей докучливостью он вымаливает себе подаяние, он редко бывает предметом глубокого сострадания. А вот перемена судьбы, ниспровергающая человека с высоты величайшего благоденствия в крайнюю нищету, обыкновенно возбуждает глубокое к себе сочувствие» [42].

Он исходил из того, что бедность – закономерное явление и она должна расти по мере того, как растет общественное производство. Кроме того, бедность – проблема не социальная, а личная. Это – индивидуальная судьба, предопределенная неспособностью конкретного человека побеждать в борьбе за существование. Спенсер считал даже, что бедность играет положительную роль, будучи движущей силой развития личности.

Социальные бедствия и массовые страдания, которые сопровождали промышленную революцию в Англии и вообще на Западе, – эмпирический факт. Но объяснение и оправдание этих бедствий вырабатывается идеологами на основе господствующего в правящей элите мировоззрения.

Это отражено в «структурах повседневности» Ф. Броделя. Возьмем фрагмент о том, как в результате первой волны капитализма возникла огромная масса бедняков в ходе «раскрестьянивания» и непрерывных войн:

«Проблемой было лишить бедняков возможности причинить вред. В Париже больных и инвалидов всегда помещали в госпитали, здоровых же использовали на тяжелых и изнурительных работах по бесконечной очистке городских рвов и канав, притом скованными по двое. В Англии в конце правления Елизаветы появляются “законы о бедных” (poor laws), фактически – законы против бедных. Мало-помалу по всему Западу умножается число домов для бедняков и нежелательных лиц, где помещенный туда человек осужден на принудительный труд – в работных домах (workhouses), как и в немецких “воспитательных домах” (Zuchthauser) или во французских “смирительных домах” (maisons de force), вроде, например, того комплекса полутюрем, который объединила под своим управлением администрация парижского Большого госпиталя, основанного в 1656 г. Это “великое заточение” бедняков, душевнобольных, правонарушителей, сыновей, которых их родители таким способом помещают под надзор, – один из психологических аспектов общества XVII в., общества благоразумного, но беспощадного в своем благоразумии» [43, с. 89].

Установление рыночной экономики впервые в истории породило государство, которое сознательно сделало голод средством политического господства. К. Поланьи в своей книге «Великая трансформация» об истории возникновения рыночной экономики отмечает, что когда в Англии в XVIII в. готовились новые Законы о бедных, философ и политик лорд Таунсенд писал: «Голод приручит самого свирепого зверя, обучит самых порочных людей хорошим манерам и послушанию. Вообще, только голод может уязвить бедных так, чтобы заставить их работать. Законы установили, что надо заставлять их работать. Но закон, устанавливаемый силой, вызывает беспорядки и насилие. В то время как сила порождает злую волю и никогда не побуждает к хорошему или приемлемому услужению, голод – это не только средство мирного, неслышного и непрерывного давления, но также и самый естественный побудитель к труду и старательности. Раба следует заставлять работать силой, но свободного человека надо предоставлять его собственному решению» (см. [44]).

Таким образом, бедность в буржуазном обществе вызвана не недостатком материальных благ, она – целенаправленно и рационально созданный социальный механизм. В большой книге «Понимание бедности» (1993) Пит Элкок дает обзор развития этого социального явления и представлений о нем в классической стране либерализма – Великобритании, – начиная с ранних стадий современного капитализма (с XIV века).

Он пишет: «Бедность в определенной степени создается или, по крайней мере, воссоздается, как результат социальной и экономической политики, которая разрабатывается для того, чтобы контролировать бедность и бедных… Большинство писавших об истории бедности в Британии описывают состояние бедности и политики по отношению к ней, начиная с периода постепенного вытеснения в XVII–XVIII вв. феодализма капитализмом – то есть с периода, когда зародилась современная экономика. Бедность появилась именно тогда. В то время большинство людей было отделено от земли, превратилось в рабочих и, следовательно, потеряло контроль над средствами производства материальных благ и стало зависеть от заработков, приносимых наемным трудом» [45].

Вебер пишет о рациональности протестантских народов в ходе развития капитализма: «“Человечность” в отношении к “ближнему” как бы отмирает. И это находит свое выражение в ряде самых разнообразных явлений. Так, для того чтобы ощутить атмосферу этого вероучения, приведем в качестве иллюстрации прославленного – в известном отношении не без оснований – реформатского милосердия (charitas) следующий пример: торжественное шествие в церковь приютских детей Амстердама в их шутовском наряде, состоявшем из двух цветов – черного и красного или красного и зеленого (наряд этот сохранялся еще в XX в.), – в прошлом воспринималось, вероятно, как весьма назидательное зрелище, и в самом деле оно служило во славу Божью именно в той мере, в какой оно должно было оскорблять “человеческое” чувство, основанное на личном отношении к отдельному индивиду» [4, с. 217].

Взамен человечности в отношениях начинает доминировать право (точнее сказать, право, основанное на законе). Право гражданского общества основано на концепции естественного человека, представленного как эгоистичного свободного индивида, от природы склонного к экспроприации и подавлению более слабых. Гегель утверждал: «Естественное право есть… наличное бытие силы и придание решающего значения насилию».

В западных учебниках, а теперь и в российских, утверждается, что буржуазное общество Запада возникло на обломках традиционного общества средневековой Европы под знаменем свободы. В реальности строительство капитализма с самого начала опиралось на насилие и на манипуляцию сознанием. Делиться доходами с рабочими предприниматели и государство начали только к концу XIX века. До этого действовали жестокие законы и суровая, почти религиозная идеология политэкономии. Как писал в «Капитале» Маркс, «фабрики рекрутируют своих рабочих, как и королевский флот своих матросов, посредством насилия». При этом рабочие должны были бедными.

Вебер об этом писал: «Так возникает специфически буржуазный профессиональный этос. В обладании милостью Божьей и Божьим благословением буржуазный предприниматель, который не преступал границ формальной корректности (чья нравственность не вызывала сомнения, а то, как он распоряжался своим богатством, не встречало порицания), мог и даже обязан был соблюдать свои деловые интересы. Более того, религиозная аскеза предоставляла в его распоряжение трезвых, добросовестных, чрезвычайно трудолюбивых рабочих, рассматривавших свою деятельность как угодную Богу цель жизни. Аскеза создавала и спокойную уверенность в том, что неравное распределение земных благ, так же как и предназначение к спасению лишь немногих, – дело божественного провидения, преследующего тем самым свои тайные, нам не известные цели. Уже Кальвину принадлежит часто цитируемое впоследствии изречение, что “народ” (то есть рабочие и ремесленники) послушен воле Божьей лишь до той поры, пока он беден» [4, с. 202–203].

В массу трудящихся англичан уважение к священной частной собственности вколачивалось топором, петлей и огнем.

Как же английская либеральная демократия защищала собственников? В 1700 г. по английским законам 50 видов преступлений карались смертью, в 1750 – втрое больше, а в 1800 – 220. Подавляющее большинство – разные виды покушения на собственность. Человека казнили за кражу из лавки в размере 5 фунтов стерлингов и больше. В Ньюпорте в 1814 г. за кражу повесили мальчика 14 лет. При этом законы были сформулированы так расплывчато, что на практике область применения смертной казни расширялась минимум в три-четыре раза. В 1810 г. один лорд, изучавший вопрос, докладывал парламенту, что в мире нет другой страны, где бы так широко применялась смертная казнь, как в Англии.

Здесь полезно привести выдержки, посвященные двум важным общим проблемам – структурному разделению двух типов бедности, резкой нелинейности в динамике обеднения, а также наличию в этом процессе пороговых явлений, при которых происходит срыв и превращение одного типа бедности в другой. Элкок так объясняет суть двух категорий бедности: «Абсолютная бедность считается объективным определением, основанным на представлении о средствах к существованию (subsistence). Средства к существованию – это минимум, необходимый для поддержания жизни, и, следовательно, быть ниже этого уровня означает испытывать абсолютную бедность, поскольку индивиду не хватает средств для поддержания жизни.

Как же те, кому не на что жить, живут? Теоретики абсолютной бедности отвечают, что они не живут долго; если они недостаточно обеспечены для поддержания существования, они будут голодать или – что более вероятно в такой развитой стране, как Британия, – они будут мерзнуть зимой. И действительно, в Британии каждую зиму значительное число престарелых людей умирает от гипотермии, так как они не могут себе позволить отапливать жилье…

Таким образом, абсолютная бедность противопоставляется относительной бедности. Второе понятие более субъективно, поскольку оно однозначно требует чьего-либо решения при определении уровня бедности, а чье решение это должно быть – вопрос спорный…

Адам Смит писал по этому поводу: “Я вынужден признать, что порядочному человеку даже из низших слоев не пристало жить не только без предметов потребления, объективно необходимых для поддержания жизни, но и без соблюдения любого обычая, принятого в его стране: строго говоря, льняная рубашка не является жизненно необходимой, но сегодня порядочный работник не появится на людях без льняной рубашки” (Smith, 1776).

А. Сен обращается к описанной Адамом Смитом “потребности” в льняной рубашке. Он считает, что это высказывание служит основой для абсолютного, а не относительного определения бедности, поскольку Смит описывает отсутствие рубашки как нечто, разрушающее достоинство индивида, – нечто постыдное. Как Сен утверждает далее, именно это чувство стыда – или отсутствие возможности от него избавиться – делает человека бедным. Таким образом, бедные имеют особый статус, отличный от статуса просто менее зажиточных людей» [45].

Даже и в разных культурных условиях самого Запада, где возникло представление о классах, основания для соединения людей в классы виделись по-разному. О. Шпенглер пишет о восприятии этого понятия в Германии: «Английский народ воспитался на различии между богатыми и бедными, прусский  – на различии между повелением и послушанием. Значение классовых различий в обеих странах поэтому совершенно разное. Основанием для объединения людей низших классов в обществе независимых частных лиц (каким является Англия) служит общее чувство необеспеченности. В пределах же государственного общения (т. е. в Пруссии) – чувство своей бесправности» [23, с. 71].

Западные основатели политэкономии, разумеется, не отрицали нравственной стороны в действиях предпринимателей, они строили теоретическую модель экономики, выводя эту сторону реальности за рамки модели. Они предупреждали, что их политэкономия неприложима к той стороне реальности, в которой отношения между людьми выходят за рамки купли-продажи. Для нас необходимо помнить предупреждение в «Капитале» Маркса: «В том строе общества, который мы сейчас изучаем, отношения людей в общественном процессе производства чисто атомистические» [24, с. 102–103].

Отношение к части людей категории «бедных абсолютно» сводится к умолчанию об их существовании. Тем не менее всегда были мыслители и политики, которые напоминали обществу об этих бедных. Образ их существования мало изменился со времен А. Смита.

То есть бедность и безработица – более фундаментальные, первичные виды несвободы в условиях политэкономии и антропологии капитализма.

3.6. Природа и политэкономия

Отношение человек-природа было подробно представлено политэкономией. Новое отношение к природе явилось как огромная культурная мутация, которая произошла в Западной Европе вследствие совмещения религиозной, научной и буржуазной революций. Их совместное действие и предопределило центральные догмы «научной» экономической теории – недаром Маркс назвал Адама Смита «Лютером политической экономии». В политэкономии представление о бесконечности мира преломилось в постулат о неисчерпаемости природных ресурсов. Уже поэтому природные ресурсы были исключены из рассмотрения классической политэкономией как некая «бесплатная» мировая константа, экономически нейтральный фон хозяйственной деятельности.

Предметом экономики же стало распределение ограниченных ресурсов. Рикардо утверждал, что «ничего не платится за включение природных агентов, поскольку они неисчерпаемы и доступны всем». Это же повторяет Сэй: «Природные богатства неисчерпаемы, поскольку в противном случае мы бы не получали их даром. Поскольку они не могут быть ни увеличены, ни исчерпаны, они не представляют собой объекта экономической науки» (цит. по [46, c. 133]).

Дж. Грей пишет о том влиянии, которое эта сторона политэкономии оказала на весь мир: «Даже в тех незападных культурах, где модернизация происходила без вестернизации их социальных форм и структур, воздействие революционного нигилизма вестернизации должно было подорвать традиционные представления об отношениях человека с землей и поставить на их место гуманистические и бэконианские инструменталистские воззрения, согласно которым природа есть не более чем предмет, служащий достижению целей человека» [21, с. 282].

Трудно выявить рациональные истоки этой догмы, очевидно противоречащей здравому смыслу. Какое-то влияние, видимо, оказала идущая от натурфилософии и алхимиков вера в трансмутацию элементов и в то, что минералы (например, металлы) растут в земле («рождаются матерью-землей»). Алхимики, представляя богоборческую ветвь западной культуры, верили, что посредством человеческого труда можно изменять природу. Эта вера, воспринятая физиократами и в какой-то мере еще присутствующая у А. Смита, была изжита в научном мышлении, но чудесным образом сохранилась в политэкономии в виде, очищенном от явной мистики.

Как пишет об этой вере Мирча Элиаде, «в то время как алхимия была вытеснена и осуждена как научная “ересь” новой идеологией, эта вера была включена в идеологию в форме мифа о неограниченном прогрессе. И получилось так, что впервые в истории все общество поверило в осуществимость того, что в иные времена было лишь миленаристской мечтой алхимика. Можно сказать, что алхимики в своем желании заменить собой время предвосхитили самую суть идеологии современного мира. Химия восприняла лишь незначительные крохи наследия алхимии. Основная часть этого наследия сосредоточилась в другом месте – в литературной идеологии Бальзака и Виктора Гюго, у натуралистов, в системах капиталистической экономики (и либеральной, и марксистской), в секуляризованных теологиях материализма и позитивизма, в идеологии бесконечного прогресса» (цит. по [46, c. 37]).

Неисчерпаемость природных ресурсов – важнейшее условие для возникновения иррациональной идеи прогресса и производных от нее идеологических конструкций либерализма (например, «общества потребления»). Это – идеологическое прикрытие той «противоестественной» особенности хрематистики, которую отметил еще Аристотель: «Все, занимающиеся денежными оборотами, стремятся увеличить свои капиталы до бесконечности». А в антропологической модели Гоббса утрата желания увеличивать богатства равносильна смерти человека.

От представления о матери-земле, рождающей («производящей») минералы, в политэкономию пришло также противоречащее здравому смыслу понятие о «производстве» материалов для промышленности. Это сформулировал уже философ современного общества Гоббс в «Левиафане»: минералы «Бог предоставил свободно, расположив их на поверхности лица Земли; поэтому для их получения необходимы лишь работа и трудолюбие [industria]. Иными словами, изобилие зависит только от работы и трудолюбия людей (с милостью Божьей)».

Эта философия стала господствующей. Попытки развить в рамках немеханистического мировоззрения (холизма) начала «экологической экономики», предпринятые в XVIII веке Линнеем и его предшественниками (Oeconomia naturae – «экономика природы», «баланс природы»), были подавлены всем идеологическим контекстом. В XIX веке так же не имел успеха и холизм натурфилософии Гете, который впоследствии пытались развить фашисты с их «экологической мистикой».

Можно сказать, что политэкономия стала радикально картезианской, разделив экономику и природу так же, как Декарт разделил дух и тело. Попытка физиократов примирить «частную экономику» с «природной экономикой» – экономическое с экологическим – не удалась. И хотя долго (вплоть до Маркса) повторялась фраза «Труд – отец богатства, а земля – его мать», роль матери низводилась почти до нуля. В фундаментальной модели политэкономии роль природы была просто исключена из рассмотрения как пренебрежимая величина. О металлах, угле, нефти стали говорить, что они «производятся» а не «извлекаются».

3.7. Отношения к человеку

Становление рыночной экономики происходило параллельно с колонизацией «диких» народов. Необходимым культурным условием для нее был расизм. Уже затем, в несколько измененной форме, расизм был распространен на отношения классов в новом обществе самого Запада. Пролетарии и буржуа на этапе становления современного капитализма были двумя разными этносами. Необходимым культурным условием для разделения европейского общества на классы капиталистов и пролетариев был расизм.

Отцы политэкономии А. Смит и Д. Рикардо говорили именно о «расе рабочих», а премьер-министр Англии Дизраэли говорил о «расе богатых» и «расе бедных». Первая функция рынка заключалась в том, чтобы через зарплату регулировать численность этой расы. Все формулировки теории рынка были предельно жестокими: рынок должен был убивать лишних, как бездушный механизм. Это могла принять лишь культура с подспудной верой в то, что «раса рабочих» – отверженные. Классовый конфликт изначально возник как расовый[12].

Чтобы возникло общество, надо было полностью уничтожить, растереть в прах общину с ее чувством братства и дружбы. Читались проповеди, разоблачающие дружбу как чувство иррациональное. Макс Вебер, показывая, как из всего этого вырос «дух капитализма», приводит массу примеров, каждый из которых поражает глубиной перестройки, обрушившейся на Европу.

Первая функция рынка заключалась в том, чтобы через зарплату регулировать численность расы бедных. Для легитимации такого отношения философы искали обоснование социальному неравенству, поскольку либерализм установил, что индивидуальное равенство дается неотчуждаемым правом частной собственности на тело человека. Так возник социал-дарвинизм – учение, переносящее принцип борьбы за существование из животного мира в общество людей. Это придает неравенству видимость «естественного» закона. О политэкономии конкретно Англии говорили: «социал-дарвинизм возник раньше дарвинизма».

Отношение между капиталистом и пролетарием вначале было частным случаем межэтнических отношений – отношений между колонизатором и колонизуемым. Историки указывают на важный факт: в первой трети XIX века характер деградации английских трудящихся, особенно в малых городах, был совершенно аналогичен тому, что претерпели африканские племена в ходе колонизации: пьянство и проституция, расточительство, потеря самоуважения и способности к предвидению (даже в покупках), апатия. Выдающийся негритянский социолог из США Ч. Томпсон, изучавший связь между расовыми и социальными отношениями, писал, что в Англии, где промышленная революция протекала быстрее, чем в остальной Европе, перестройка экономики породила социальный хаос. Драконовскую эксплуатацию детей оправдывали абсолютно теми же аргументами, которыми позже оправдывали обращение с рабами-африканцами.

Основные представления о человеческом обществе, которые раньше всего вырабатывались на материале Англии, были проникнуты социал-дарвинизмом. Таковой была идеология, а политэкономия поддерживала идеологию как наука.

В результате таких отношений к рабочим и согнанным с земли крестьянам в раннем капитализме происходила этнизация социальных групп – и сверху, и снизу. Историк, исследователь трудов М. Вебера А. Кустарев пишет: «Беднота способна быть этнически партикулярной, и так бывает на самом деле очень часто. Менее очевидно, но более интересно то, что длительное совместное проживание в условиях бедности порождает тенденцию к самоидентификации, весьма близкой к этнической (вспомним еще раз замечание Вебера об относительности различий между социальной и этнической общностью). Изоляция вследствие бедности – один из механизмов зарождения партикулярности, которая в любой момент может быть объявлена этнической» [48].

Дезинтеграция больших этносов традиционных обществ на этнические группы, формально одного народа, – важное состояние обществ в процессе модернизации. Этнизация социальных групп в условиях острых противоречий ведет к социальному расизму. Он – важная часть мировоззрения и потому неминуемо влияет и на характер человеческих отношений и внутри самого этноса. Например, социальный расизм, который выражался в отношении к бедным, а затем к пролетариям («расе рабочих»), прямо вытекал из расизма этнического.

Социальным расизмом были проникнуты и основополагающие труды либерализма. Маркс приводит рассуждение Адама Смита: «Умственные способности и развитие большой части людей необходимо складываются в соответствии с их обычными занятиями. Человек, вся жизнь которого проходит в выполнении немногих простых операций… не имеет случая и необходимости изощрять свои умственные способности или упражнять свою сообразительность… становится таким тупым и невежественным, каким только может стать человеческое существо… Его ловкость и умение в его специальной профессии представляются, таким образом, приобретенными за счет его умственных, социальных и военных качеств. Но в каждом развитом цивилизованном обществе в такое именно состояние должны неизбежно впадать трудящиеся бедняки, т. е. основная масса народа» [24, с. 374–375].

От себя Маркс отмечает в «Капитале»: «Интеллектуальное одичание, искусственно вызываемое превращением незрелых людей в простые машины для производства прибавочной стоимости и совершенно отличное от того природного невежества, при котором ум остается нетронутым без ущерба для самой его способности к развитию» [24, с. 411].

Такое представление о трудящихся в течение целого исторического периода было частью национального мировоззрения англичан. Оно не соответствовало реальности, а было продуктом идеологии и политэкономии. Даже напротив, по наблюдениям видного антрополога Боаса, привилегированные слои населения (элита) чаще всего являлись силой, враждебной общественному прогрессу, ибо руководствовались групповыми, классовыми интересами. Напротив, непривилегированная масса трудящихся более открыта для общественных идеалов. Поэтому, писал он, когда речь идет о делах общегражданских, следует больше прислушиваться к голосу народных масс, чем к мнению «интеллектуалов» (см. [49]).

Сам А. Смит писал об отношениях между продавцом и покупателем товара или услуги: «Не на благосклонность мясника, булочника или земледельца рассчитываем мы, желая получить обед, а на их собственную заинтересованность: мы апеллируем не к их любви к ближнему, а к их эгоизму, говорим не о наших потребностях, а всегда лишь об их выгоде» [39, с. 28].

Сравнивая традиционные общества с «современным» (т. е. буржуазным) обществом, Вебер считал фундаментальным сдвиг к индивидуализму. Он писал: «Эта отъединенность является одним из корней того лишенного каких-либо иллюзий пессимистически окрашенного индивидуализма, который мы наблюдаем по сей день в “национальном характере” и в институтах народов с пуританским прошлым, столь отличных от того совершенно иного видения мира и человека, которое было характерным для эпохи Просвещения.

Примером может служить хотя бы поразительно часто повторяющееся, прежде всего в английской пуританской литературе, предостережение не полагаться ни на помощь людей, ни на их дружбу. Даже кроткий Бакстер призывает к глубокому недоверию по отношению к самому близкому другу, а Бейли прямо советует никому не доверять и никому не сообщать ничего компрометирующего о себе: доверять следует одному Богу…

Все чисто эмоциональные, то есть не обусловленные рационально, личные отношения между людьми очень легко вызывают в протестантской, как и в любой аскетической, этике подозрение в том, что они относятся к сфере обожествления рукотворного. Поскольку речь идет о дружбе, об этом (помимо вышесказанного) достаточно ясно свидетельствует, например, следующее предостережение: “Это акт иррациональный, ибо разумному существу не следует любить кого-либо сильнее, чем это допускает разум. Это чувство часто настолько переполняет сердца людей, что мешает им любить Бога” (Baxter. Christian directory, IV, р. 253)…“Добрые дела, совершаемые не во славу Божью, а ради каких-то иных целей, греховны” (Hanserd Knollys confession, ch. XVI)» [4, с. 144, 215, 216].

В качестве иллюстрации Вебер приводит выдержки из канонических текстов кальвинистов. Бейли (1724) советует каждое утро, выходя из дому, представлять себе, что тебя ждет дикая чаща, полная опасностей, и оградить себя просьбой к Богу об «осторожности и справедливости». Шпангенберг настойчиво напоминает о словах пророка Иеремии (17, 5): «Проклят человек, который надеется на человека» (1779).

На Западе в ходе становления рыночной экономики и ее мировоззренческих норм произошло драматическое изменение в человеческих отношениях, причем произошло и на уровне обыденных житейских обычаев и установок, и на уровне социальной философии. Ф. Бродель утверждал, что упорная классовая ненависть во время раннего капитализма возникла не из-за разделения людей по доступу к материальным благам, а из-за сегрегации по отношению к болезни. Именно это было воспринято как разрыв с идеей религиозного братства – разрыв не социальный, а экзистенциальный. Тогда в больших городах Европы при первых признаках чумы богатые выезжали на свои загородные виллы, а бедные оставались в зараженном городе, как в осаде (но при хорошем снабжении во избежание бунта). Происходило «социальное истребление» бедняков. По окончании эпидемии богачи сначала вселяли в свой дом на несколько недель беднячку-«испытательницу» [43, с. 99–100][13].

Многие, изучавшие историю становления политэкономии капитализма, удивлялись тому, что и значительная часть уважаемых и даже великих мыслителей и интеллектуалов приняли такие нормы отношений к людям. Например, в 1802 г. великий ученый Хэмфри Дэви оправдывал эксплуатацию в терминах физических понятий: «Неравное распределение собственности и труда, различия в ранге и положении внутри человечества представляют собой источник энергии в цивилизованной жизни, ее движущую силу и даже ее истинную душу».

3.8. Капитализм и личные духовные ценности

Читая Вебера, можно представить себе, какого масштаба духовную катастрофу произвело установление обязанности добывать наживу как долга перед Богом. Он приводит высказывание известного протестантского проповедника: «Повсюду, где утверждалось пуританское мироощущение, оно при всех обстоятельствах способствовало установлению буржуазного рационального, с экономической точки зрения, образа жизни… Пуританизм стоял у колыбели современного “экономического человека”… Здесь уместно привести отрывок из Джона Уэсли, который вполне мог бы служить эпиграфом ко всему вышесказанному…: “Мы обязаны призывать всех христиан к тому, чтобы они наживали столько, сколько можно, и сберегали все, что можно, то есть стремились к богатству”» [4,с. 200–201].

Вебер пишет о мировоззрении, которое легло в основание буржуазного общества: «Нажива в такой степени мыслится как самоцель, что становится чем-то трансцендентным и даже просто иррациональным по отношению к “счастью” или “пользе” отдельного человека. Теперь уже не приобретательство служит человеку средством удовлетворения его материальных потребностей, а все существование человека направлено на приобретательство, которое становится целью его жизни. Этот с точки зрения непосредственного восприятия бессмысленный переворот в том, что мы назвали бы “естественным” порядком вещей, в такой же степени является необходимым лейтмотивом капитализма, в какой он чужд людям, не затронутым его веянием» [4, с. 75][14].

Те, кто «не затронут веянием капитализма», часто представляют смысл наживы в буржуазном обществе – пожить в свое удовольствие, погулять с друзьями, удивить людей. Вебер объясняет: «”Из скота добывают сало, из людей – деньги”. [Это] своеобразный идеал “философии скупости”. Идеал ее – кредитоспособный добропорядочный человек, долг которого – рассматривать приумножение своего капитала как самоцель. Суть дела заключается в том, что здесь проповедуются не просто правила житейского поведения, а излагается своеобразная “этика”, отступление от которой рассматривается не только как глупость, но и как своего рода нарушение долга…

Если спросить этих людей о “смысле” их безудержной погони за наживой, плодами которой они никогда не пользуются и которая именно при посюсторонней жизненной ориентации должна казаться совершенно бессмысленной, они в некоторых случаях, вероятно, ответили бы (если бы они вообще пожелали ответить на этот вопрос), что ими движет “забота о детях и внуках”; вернее же, они просто сказали бы (ибо первая мотивировка не является чем-то специфическим для предпринимателей данного типа, а в равной степени свойственна и “традиционалистски” настроенным деятелям), что само дело с его неустанными требованиями стало для них “необходимым условием существования”. Надо сказать, что это действительно единственная правильная мотивировка, выявляющая к тому же всю иррациональность подобного образа жизни с точки зрения личного счастья, образа жизни, при котором человек существует для дела, а не дело для человека…

Именно это и представляется, однако, человеку докапиталистической эпохи столь непонятным и таинственным, столь грязным и достойным презрения. Что кто-либо может сделать единственной целью своей жизненной деятельности накопление материальных благ, может стремиться к тому, чтобы сойти в могилу обремененным деньгами и имуществом, люди иной эпохи способны были воспринимать лишь как результат извращенных наклонностей, “auri sacra fames”» [8, с. 73, 89, 90].

Состояние шкалы духовных ценностей в буржуазном обществе изучали прежде всего на материале раннего капитализма, когда его основы были еще обнажены. Еще Аристотель писал: «В искусстве наживать состояние, поскольку оно сказывается в торговой деятельности, никогда не бывает предела в достижении цели, так как целью-то здесь оказывается беспредельное богатство и обладание деньгами».

Более того, в главном все это растолковал уже Адам Смит, который предупреждал об опасности трагического обеднения всей общественной жизни под воздействием рынка. Дж. Грей цитирует такое резюме этих рассуждений Адама Смита: «Таковы недостатки духа коммерции. Умы людей сужаются и становятся более неспособными к возвышенным мыслям, образование записывается в разряд чего-то презренного или как минимум незначительного, а героический дух почти полностью сходит на нет. Исправление таких недостатков было бы целью, достойной самого серьезного внимания» [21, с. 194].

Важно и то, что в ходе становления капитализма нажива приобрела другой статус ее как ценности. Лютер и Кальвин произвели революцию в идее государства и власти. Раньше государство приобретало авторитет через божественную Благодать. В нем был монарх, помазанник Божий, и все подданные были в каком-то смысле его детьми. Государство было патерналистским, а не классовым. Впервые Лютер обосновал возникновение классового государства, в котором представителями высшей силы оказываются богатые. Здесь уже не монарх есть представитель Бога, а класс богатых. Равенство перед законом (право субъекта) неизбежно обращается в неравенство личностей перед Богом и перед правдой.

Читаем у Лютера: «Наш Господь Бог очень высок, поэтому он нуждается в этих палачах и слугах – богатых и высокого происхождения, поэтому он желает, чтобы они имели богатства и почестей в изобилии и всем внушали страх. Его божественной воле угодно, чтобы мы называли этих служащих ему палачей милостивыми государями».

Богатые стали носителями власти, направленной против бедных (бедные становятся «плохими»). Раньше палач была страшная должность на службе государевой, а теперь – освященное собственностью право богатых, направленное против бедных. Государство перестало быть «отцом», а народ перестал быть «семьей». Общество стало ареной классовой войны.

3.9. Образ предпринимателя у авторов политэкономии

Важнейшей стороной в учении либерализма был поиск внеэкономических способов ограничить, ввести в рамки права и морали эгоистические поползновения частных предпринимателей. А. Смит в «Богатстве народов» прямо писал, что этот класс «обычно заинтересован в том, чтобы вводить общество в заблуждение и даже угнетать его».

Адам Смит заканчивает первый том своей главной книги «Богатство народов» предостережением о культурных особенностях предпринимателей. Более того, исследователь трудов Смита Т. Линдгрен в книге «Социальная философия Адама Смита» (1973) писал, что главной задачей политэкономии была не проблема эффективности, а совместимость правил социальной практики с принципами справедливости, которые разделяет большинство населения. По словам Линдгрена, «Смит был убежден, что справедливость, а не эффективность является sine qua non любого общества».

«Homo economicus» – абстрактная антропологическая модель именно предпринимателя (да и то уже Дж. С. Милль, придавая строгую форму модели «экономического человека» Адама Смита, особое внимание уделял случаям, когда эта модель не действует). Что же касается рабочих, то они, по мнению Рикардо, следуют не рациональному расчету «экономического человека», а инстинктам.

Но более того, «археология политэкономии» обнаружила, что уже А. Смит предупреждал, что эгоизм homo economicus часто толкает его к иррациональным решениям. Он осуждал их поведение как «грубое пренебрежение и несправедливость» и что они поступают как «рациональные дураки» [51].

Э. Бёрк писал об опыте Французской революции, что финансовые воротилы забирают при буржуазной революции всю власть в свои руки, и, естественно, «эти демократы, когда забываются, относятся к нижестоящим с величайшим презрением, в то же время притворно утверждая, что власть находится в их руках» [52]. Да и относительно более демократическое буржуазное государство США с самого начала декларировало власть собственников, а вовсе не народа. Один из отцов-основателей США Дж. Мэдисон писал в 1792 г., что «все [тогда – кроме женщин и негров] должны иметь равные возможности становиться в конечном итоге более неравными и быть ограждены от поползновений со стороны исповедующих эгалитарные взгляды» (цит.: [53, с. 220]).

Но все же капиталисты-эгоисты не разгромили Запад потому, что западные обществоведы, государство и общество поставили бизнес в рамки жестких ограничений.

Гл. 4. Политэкономия и империализм

Экспансия европейского капитализма сразу приобрела характер империализма. Маркс писал: «Открытие золотых и серебряных приисков в Америке, искоренение, порабощение и погребение заживо туземного населения в рудниках, первые шаги по завоеванию и разграблению Ост-Индии, превращение Африки в заповедное поле охоты на чернокожих – такова была утренняя заря капиталистической эры производства. Эти идиллические процессы суть главные моменты первоначального накопления» [24, с. 760].

Сгон крестьян с общинных земель требовал времени, и свободной рабочей силы пролетариев было недостаточно. Корабли Голландии, Британии и Португалии стали нападать на побережья южных морей, захватывать земли и пригодных для работ людей в рабство. Это быстро стало огромным экономическим промыслом. Локк разработал презумпцию естественного права цивилизованного государства («гражданского общества») вести войну с варварской страной (против тех, кто «не обладает разумом»), захватывать ее территорию, экспроприировать достояние (в уплату за военные расходы) и обращать в рабство ее жителей. Так были легитимированы рабовладение и работорговля в XVI-XIX веках. За XVIII век, за 1701–1810 гг., в Америку было продано 6,2 млн африканцев (в трюмах, как считают, погибло в десять раз больше). И за 1811–1870 гг. европейцы завезли в Америку и продали еще 1,9 млн негров (см. Таблицу 1).

Политэкономия помогла «рационально» подтвердить представления о «варварах» как не вполне людях[15]. Де Токвиль в своей книге «Демократия в Америке» объясняет, как англосаксы исключили индейцев и негров из общества не потому, что усомнились в идее всеобщих прав человека, а потому, что данная идея неприменима к этим «неспособным к рационализму созданиям». Де Токвиль пишет, что речь шла о массовом уничтожении людей с полнейшим и искренним уважением к законам гуманизма.

Численность рабов и свободных африканцев в США

Источник: https://ru.wikiyours.com/статья/

В наиболее чистом и полном виде эта концепция была реализована теми радикалами-протестантами, которые эмигрировали из Европы в будущие США. Эта ветвь европейского империализма отличалась тем, что англо-саксонский либерализм вышел в XVI и XVII вв. из мировоззренческих представлений, которые Вебер назвал «протестантской этикой», под воздействием кальвинизма. Из этих представлений формировались социальная философия и политэкономия, а также юридическая доктрина «право войны» – захват земли, обращение в рабство аборигенов и даже геноцид.

Кредо либерализма – свобода индивида, человек работает и создает стоимость, продавая на свободном рынке свою рабочую силу. Капиталист и пролетарий свободно заключают совместное соглашение. Возникает противоречие: основная масса работников – рабы, они не торгуют на свободном рынке. Философы, включая Локка, создали конструкцию из категорий расизма – «такой жесткой, которой никогда не было раньше». Она совмещала псевдонаучные понятия и патриархальную идеологию, которая представляла африканских рабов «вечными детьми» [38, с. 129–130]. Так было снято противоречие: африканцы – не разумные люди, а вечные дети. Так расизм был укоренен.

Иные отношения сложились у католиков с аборигенами: испанские конкистадоры не были гуманистами и либералами, они воевали с индейцами и убивали их, но как людей. Потому, что прокуроры инквизиции в Америке установили как декрет: «Каждый человек есть образ Божий по самой своей природе. Этого нельзя отрицать в отношении индейцев – ни потому, что они не знают истинной религии, ни потому, что совершают аморальные поступки, ни даже потому, что они неразумны». Раз так, испанцы переженились с индианками, и возникли новые нации – креолов. А в деревнях продолжали крестьяне-индейцы жить своими общинами и говорить на своем языке.

Среди англо-саксонского населения колонистов расизм исчезает медленно. В фундаментальной «Истории технологии» сказано: «Интеллектуальный климат конца XIX в., интенсивно окрашенный социал-дарвинизмом, способствовал европейской экспансии. Социал-дарвинизм основывался на приложении, по аналогии, биологических открытий Чарльза Дарвина к интерпретации общества. Таким образом, общество превратилось в широкую арену, где “более способная” нация или личность “выживала” в неизбежной борьбе за существование. Согласно социал-дарвинизму, эта конкуренция, военная или экономическая, уничтожала слабых и обеспечивала длительное существование лучше приспособленной нации, расы, личности или коммерческой фирмы» [33].

Непрерывно повторяемое приглашение «следовать путем Запада» противоречит и реальной политике самого Запада. Достаточно упомянуть труды историков Индии и Египта, показавших, что именно европейские колонизаторы целенаправленно разрушали структуры местного капитализма, возникавшие в этих странах и весьма сходные с теми структурами, которые сложились в Японии в результате реформы Мэйдзи (Япония сумела их сохранить, создав «железный занавес»).

В Египте эти структуры возникли при активном участии мамелюков начиная с XIV века, достигли зрелости к началу XIX века и были подорваны экспедицией Наполеона, а затем демонтированы после интервенции европейской коалиции в 1840 г. В Индии капитализм был подавлен, а затем систематически ликвидирован английскими колонизаторами.

Ф. Бродель писал: «Капитализм является порождением неравенства в мире; для развития ему необходимо содействие международной экономики… Капитализм вовсе не мог бы развиваться без услужливой помощи чужого труда» [54]. Ф. Бродель сделал этот вывод после подсчета притока ресурсов из колоний в Англию: слово «развиваться» равноценно понятию «существовать». То есть «услужливая помощь чужого труда» есть условие выживания капитализма. В промежутке между 1750 и 1800 г. Англия только из Индии извлекала ежегодно доход в 2 млн ф. ст., в то время как все инвестиции в Англии оценивались в 6 млн ф. ст. и в 1820 г. в 19 млн ф. ст. [55]. Таким образом, если учесть доход от всех обширных колоний Англии, то выйдет, что за их счет делались и практически все инвестиции, и поддерживался уровень жизни англичан, включая образование, культуру, науку, спорт и т. д. К. Леви-Стросс высказался так: «Запад построил себя из материала колоний».

Наше образование умалчивало, что еще в XVIII веке Китай был первой экономической державой и в 1750 г. производил 32,8 % мировой промышленной продукции, а к концу XIX века оказался высосанным, как лимон. Англия посредством военной силы заставила Китай раскрыть его хозяйство. Но и другие державы Европы прогнозировали организовать промышленный персонал Китая, чтобы использовать как «внешний пролетариат».

Вот что писал духовный авторитет западной интеллектуальной элиты конца XIX века философ Эрнест Ренан: «Природа создала расу рабочих – это китайская раса, с ее чудесной ловкостью рук при почти полном отсутствии чувства собственного достоинства. Управляйте ею справедливо, получайте от нее за такое управление обильные плоды ее трудов на благо расы-завоевательницы – она [китайская раса] останется довольна. Раса земледельцев – черная раса. Будьте с нею добрыми и человечными, и порядок будет обеспечен. Раса хозяев и солдат – европейская раса… Пусть каждый занимается тем, для чего он создан, и все пойдет хорошо» [56]. Но тогда началась Великая революция Китая.

Точно так же стоит подумать, почему Индия «в конце XVIII века производила столько же стали, сколько вся Европа, и британские инженеры в 1820 г. изучали более передовые методы индийских сталелитейных заводов» [57], а уже к середине XIX века тяжелая промышленность Индии была ликвидирована?

В 1750 г. Индия производила 25 % мировой промышленной продукции – больше, чем вся Европа (доля Англии составляла 1,9 %). А к 1900 г. доля Индии уменьшилась до 1,7 %. И дело не в том, что резко выросло производство на Западе. В самой Индии за это время производство промышленной продукции на душу населения сократилось в 7 раз – вот в чем дело! Колонизация и насильственное раскрытие индийского рынка привели к быстрой деиндустриализации Индии. Абсолютное сокращение промышленного производства в Индии произошло скачкообразно – в 2 раза с 1830 по 1860 г. [58].

Период между 1840-ми и 1860-ми годами ознаменовался переходом от «колониального гуманизма» к «эпохе империализма»; на место альтруизма противников рабства пришел цинизм строителей империи. У историков много цитат из трактатов и установлений политиков и чиновников. Англичане, установившие жесткую власть над Индией, считали индусов и русских «упадочными», слабыми народами. Такого же представления англичане придерживались и в отношении кельтской нации. Таким образом, и русских, и кельтов следовало исключить из Европейской федерации, о чем говорил Роберт Нокс, утверждая, что «кельтская и русская нации… презирающие… труд и порядок… стоят на низшей ступени человечества». А Томас Карлейль (во время Великого голода 1847 г.) советовал выкрасить два миллиона ленивых ирландских попрошаек в черный цвет и продать их в Бразилию под видом негров [59].

Раньше социал-дарвинистский расизм ассоциировался с апологетикой капитализма манчестерского типа, а позже с расистским империализмом. В действительности развитие «туземного» капитализма пресекалось Западом уже на первой стадии колониальных захватов, ибо он изъял и частично вывез из колоний тот «материал», из которого мог быть построен местный капитализм. Однако и в 1916 г. констатация этого факта была делом очень важным – ведь либеральная интеллигенция всего мира не признает его до сих пор. Нам всем следовало бы прочитать небольшую книжку В.И. Ленина «Империализм как высшая стадия капитализма» (на материалах английских экономистов) [60]. Она объяснила населению России, что такое периферийный капитализм, в который втягивала Февральская революция.

Уже в XIX веке земельная собственность в Африке, Полинезии и Австралии была присвоена западными колониальными державами практически полностью, а в Азии – на 57 %. А без земельной собственности национального производственного капитализма возникнуть не могло. Присвоение земельной собственности в колониях происходило еще до стадии империализма, а завершилось в эпоху империализма. Это значит, что уже в начале XX века всякая возможность индустриализации и модернизации на путях капитализма для тех стран, которые не попали в состав метрополии, была утрачена. Их уделом стала слаборазвитость.

В своей «Структурной антропологии» К. Леви-Стросс пишет: «Общества, которые мы сегодня называем “слаборазвитыми”, являются таковыми не в силу своих собственных действий, и было бы ошибочно воображать их внешними или индифферентными по отношению к развитию Запада. Сказать по правде, именно эти общества посредством их прямого или косвенного разрушения в период между XVI и XIX в. сделали возможным развитие западного мира [выделение наше].

Между этими двумя мирами существуют отношения комплементарности (дополнительности). Само развитие с его ненасытными потребностями сделало эти общества такими, какими мы их видим сегодня. Поэтому речь не идет о схождении двух процессов, каждый из которых развивался изолированно своим курсом. Отношение ревнивой враждебности между так называемыми слаборазвитыми обществами и механистической цивилизацией связано с тем, что в них эта механистическая цивилизация вновь открывает для себя творение своих собственных рук, или, точнее, кореллят тех разрушений, которые она произвела в этих обществах, чтобы воздвигнуть свою собственную реальность» [13, с. 296].

Итак, развитие хозяйства капиталистического Запада стало возможным «посредством прямого или косвенного разрушения» хозяйства третьего мира (в период между XVI и XIX в.). Но это не было включено в политэкономию ни А. Смита, ни К. Маркса. Если из модели исключен принципиальный фактор, эту модель нельзя считать научной и тем более считать теорией. Это внутренний идеологический документ, который фальсифицирует реальность рынка и картину мира населения и Запада, и разрушенных стран, и образованных слоев незападных стран, принявших европейское образование. Как же можно было в России, а потом в СССР, учить студентов, исходя из этой политэкономии как научной теории? А ведь и сейчас российских студентов обучают с такими же учебниками.

Нельзя забывать, что кроме «прямого или косвенного разрушения» хозяйства третьего мира из-за изъятия природных ресурсов и рабочей силы для Запада еще более важным приобретением была территория. Самир Амин пишет: «Евроцентризм просто забыл, что демографический взрыв в Европе, вызванный, как и в нынешнем третьем мире, возникновением капитализма, был компенсирован эмиграцией, которая населила обе Америки и другие части мира. Без этой массовой завоевательной эмиграции (население потомков европейцев вдвое превышает сегодня население регионов, откуда происходила миграция) [выделение наше] Европа была бы вынуждена осуществлять свою аграрную и промышленную революцию в условиях такого же демографического давления, которое испытывает сегодня третий мир. И заводимый на каждом шагу гимн спасительному действию рынка обрывается на этой ноте: принять, что вследствие интеграции мира человеческие существа – так же, как товары и капиталы, – всюду чувствовали бы себя как дома, просто невозможно. Самые фанатичные сторонники рынка находят в этом пункте аргументы в пользу протекционизма, который в остальном отвергают в принципе» [22, с. 108].

Этот фактор также игнорировала политэкономия. Более того, авторы марксистской политэкономии считали справедливым и прогрессивным экспроприацию земель. Например, Энгельс даже мысли не допускает, что кто-то может бросить упрек США за захватническую войну против Мексики с отторжением ее самых богатых территорий: «И бросит ли Бакунин американцам упрек в “завоевательной войне”, которая хотя и наносит сильный удар его теории, опирающейся на “справедливость и человечность”, велась тем не менее исключительно в интересах цивилизации? И что за беда, если богатая Калифорния вырвана из рук ленивых мексиканцев, которые ничего не сумели с ней сделать? И что плохого, если энергичные янки быстрой разработкой тамошних золотых россыпей умножат средства обращения, в короткое время сконцентрируют в наиболее подходящих местах тихоокеанского побережья густое население, создадут большие города…? Конечно, “независимость” некоторого числа калифорнийских и техасских испанцев может при этом пострадать; “справедливость” и другие моральные принципы, может быть, кое-где будут нарушены; но какое значение имеет это по сравнению с такими всемирно-историческими фактами?» [61, с. 292–293][16].

Единственной возможностью обеспечить условия для своего экономического и социального развития для таких стран могла дать только большая (по сути дела, именно мировая) антикапиталистическая революция. Как показала практика, плодами такой революции, которая и прокатилась по миру в первой половине XX века, смогли воспользоваться и некоторые страны, оставшиеся в «лоне капитализма». Запад был вынужден дать им такую возможность в условиях холодной войны из политических соображений.

В XIX веке империализм развил политэкономию А. Смита: изъятия ресурсов из стран периферийного капитализма позволили предпринимателям и государствам делиться доходами с рабочими. Это уже не просто свободный рынок рабочей силы, а с дележом добычи от колоний и полуколоний. Западные экономисты много писали о перемещении основной массы физического труда, в том числе промышленного, из Западной Европы «на плечи темнокожего человечества». Известный английский экономист Дж. А. Гобсон писал: «Господствующее государство использует свои провинции, колонии и зависимые страны для обогащения своего правящего класса и для подкупа своих низших классов, чтобы они оставались спокойными». Это – важный элемент политэкономии капитализма. Долго ли в России с такой политэкономией хватит нефти «для подкупа своих низших классов, чтобы они оставались спокойными»?

Исключительно красноречивы рассуждения идеологов империализма, что разрешение социальных проблем в самой метрополии было едва ли не важнейшей целью эксплуатации зависимых стран: «Если вы не хотите гражданской войны, вы должны стать империалистами» (С. Родс). Эту проблему Запад успешно решил – его «низшие классы» оказались подкупленными в достаточной мере, чтобы оставаться спокойными, что подтверждается цитатами из текстов как буржуазных экономистов, так и западных социал-демократов. (Не забудем, что в 1918 г. империалисты Запада организовали в России Гражданскую войну, но тогда она кончилась социализмом.)

Вот приведенные Лениным высказывания Энгельса в письме Марксу 7 октября 1858 г.: «Английский пролетариат фактически все более и более обуржуазивается, так что эта самая буржуазная из всех наций хочет, по-видимому, довести дело в конце концов до того, чтобы иметь буржуазную аристократию и буржуазный пролетариат рядом с буржуазией. Разумеется, со стороны такой нации, которая эксплуатирует весь мир, это до известной степени правомерно» [62, с. 293][17]. Но российским пролетариям западный капитализм такой подачки не давал и не даст. Или наше общество все еще на это надеется?

Насколько велики масштабы развития хозяйства Запада за счет чужих ресурсов, можно видеть на простейших примерах. Когда во Франции в начале XIX века возник кризис аграрного перенаселения, она колонизовала соседние страны той же «средиземноморской цивилизации» (Магриб). В Алжире, например, французским колонистам была просто передана половина (!) издавна культивируемых земель. Напротив, когда в США при избытке земли возникла острая нехватка рабочей силы, в Африке были захвачены и обращены в рабство миллионы самых сильных и здоровых молодых мужчин.

Итак, империализм предоставил западному капитализму огромные массивы плодородной земли, с которой были согнаны или уничтожены общины крестьян на всех континентах. Но как тщательно замалчивается знание, опровергающее всю конструкцию политэкономии. Второй главный ресурс экономики – рабочая сила, которую капитализм получал не на свободном рынке, а посредством насилия. Речь идет об эффективности рабского труда в США. Исследования этой проблемы обобщены в большой книге Fogel R., Engerman S. Time on the Cross: The Economics of American Negro Slavery. N.Y., 1974, vol. 1–2. Этот труд был удостоен Нобелевской премии в 1993 г.

Скандал в США она вызвала страшный. Эту книгу упомянул журнал «Вопросы экономики» [63], в статье говорится: «После скандально известных исследований рабского труда в южных штатах США… совершенно иной видится взаимосвязь понятий “архаичность” и “эффективность”. Ранее a priori считалось, что архаичные, унаследованные от предшествующих эпох экономические структуры обязательно менее эффективны, чем новые, рожденные более высокоразвитым общественным строем».

Речь была о том, что негры-рабы в США, которые сами создавали сложно организованное предприятие плантации (плантаторы не вмешивались в организацию их быта и труда; управляющими почти всегда были сами рабы), были эффективнее белых фермеров. Во время уборки хлопка рабов не хватало, и обычно на сезон нанимали белых рабочих. У них в среднем выработка была вдвое ниже, чем у рабов (и, что покажется странным для наших обществоведов, у таких белых наемных рабочих и зарплата была вдвое меньше, чем у рабов). Как пишут авторы исследования, белые протестанты были неспособны освоить сложную организацию коллективного труда, которая была у негров. В целом же душевая выработка негра была на 40 % выше, чем у фермера.

Иногда хозяева отпускали артели рабов на оброк на фабрики (как и в России артели крестьян брали на подряд целые цеха на заводах). И там рабы оказывались очень успешными. Это не практиковалось широко только потому, что плантации были более рентабельными. Живя общинами, негры поддерживали высокий уровень морали (например, перепись проституток в США обнаружила почти полное отсутствие среди них негритянок). Разложение началось именно после отмены рабства, когда рынок рабочей силы разрушил общину. Надеюсь, меня не обвинят в том, что я апологет рабства, я говорю лишь об одной стороне дела. Для нас важно, что в южных штатах США рабы из Африки организовали сложное производство, намного более эффективное, чем у белых фермеров, – и капиталисты это разумно использовали, и в большей части США экономика в сфере производства и организации следовала не за политэкономией Адама Смита, а действовала согласно принципами системы коллективного труда африканской общины.

В 2003 г. Ю.В. Латов написал большую статью, хотя для всех студентов и преподавателей экономистов было бы необходимо прочитать книгу Р. Фогеля и С. Энгермана «Время на кресте». Приведем несколько фрагментов из статьи Ю.В. Латова:

«В капиталистической мир-системе первой половины XIX в. рабовладельческая экономика Юга обеспечивала производство хлопка гораздо эффективнее, чем какой-либо иной регион мира, – в 1860 г. Соединенные Штаты обеспечивали 2/3 мирового сбора хлопка. Доход от этого экспортно-ориентированного сектора стал одним из главных стимулов хозяйственного роста не только для Юга, но и для других регионов страны. Северные коммерсанты делали бизнес, организуя экспорт хлопка за границу (главным образом в Великобританию) и доставляя южанам произведенные на Севере и импортные товары потребления. Низкая цена хлопка, произведенного рабочей силой рабов, позволяла текстильным фабрикантам – и в Соединенных Штатах, и в Англии – расширять производство и обеспечивать потребителям дешевые товары…

Противоборство между международным патрулем и работорговцами-неформалами вызвало рост издержек риска, а как следствие – сильный рост цен на невольников и увеличение числа нелегальных работорговцев, готовых поставить на кон свою жизнь, чтобы заработать за удачный рейс целое состояние [В 1807 г. в Европе запретили работорговлю. – Прим. ред.]. Начался настоящий “бум”: ежегодный оборот работорговцев-контрабандистов, соблазненных нормой прибыли порядка 1000–2000 %, заметно превзошел легальный оборот XVIII в…В последние десятилетия трансатлантической работорговли из Африки было нелегально вывезено вдвое-втрое больше негров-рабов, чем за предшествующие 350 лет легальной работорговли…

Авторы “Времени на кресте” также вычислили, что довоенные южные фермы были на 35 % более эффективны, чем северные, а рабовладельческие фермы на Новом Юге – на 53 % эффективнее нерабовладельческой фермы на Севере. Это значит, что рабовладельческая ферма, которая была бы идентичной свободной ферме (по количеству земли, домашнего скота, машин и используемой рабочей силы), производила бы продукцию, стоящую на 53 % больше, чем продукция аналогичной нерабовладельческой фермы…

Одной из важнейших причин более высокой производительности труда на плантациях следует считать бригадную организацию труда рабов, основанную на кооперации и специализации. Например, при посеве “черные бригады”, состоящие из пяти работников, трудились так: первый раб (plowman – пахарь) взрыхлял землю; второй (harrower) разбивал комья; третий (driller – бурильщик) делал лунки для семян хлопка; четвертый (dropper – высаживатель) сажал семена; пятый человек (raker) прикрывал лунки» [64].

Здесь надо сделать отступление к понятиям, потому что часто возникает недоразумение в методологии. Понятно, почему в США книга «Время на кресте» вызвала скандал, хотя это был один из первых трудов на основе клиометрического подхода – количественного исследования в экономической истории. Странно то, что в кругах экономистов России и на экономических факультетах как будто никто эту книгу не читал и никому им не интересно. А ведь история самоорганизации африканских рабов в США, которые на плантациях соединялись в общины и становились трудовыми коллективами, очень важна для понимания культуры общинных структур незападных народов. В том числе и культуры крестьянских общин России.

Рабы в критических условиях и в чуждой культурной среде создали самобытную технологию, опираясь на опыт, навыки и нормы своей культуры. Они примирились с условиями и стали ценными работниками, а затем большой и важной общностью, почти большим особым народом в нации США. Для нашей темы можно сказать, что их организация, уклад труда и быта три века влияли на специфическую политэкономию Юга США. Это был опыт создания общественного строя, непохожего на «современный капитализм».

Можно вспомнить, что общая ошибка марксистов до революции 1905 г. заключалась в том, что они ставили знак равенства между докапиталистическими формами и некапиталистическими. Если видеть в общине только ее формационное содержание, то она, будучи «докапиталистической» формой, в конце XIX века выглядела как пережиток и архаика. Если же рассматривать общину как продукт культуры, то в ней виден гибкий и содержательный уклад, совместимый с самыми разными социально-экономическими базисами.

Инерция этой ошибки очень велика. Многие экономисты продолжают исходить из догмы абстракции формационного подхода, согласно которой рабы и крепостные крестьяне соединяются со свободными людьми как неорганическое условие производства. Как писал Маркс, разрыв такой связи происходит только в форме отношения наемного труда и капитала. В реальности в течение многих тысяч лет и рабы, и крепостные существовали в поле культуры и в отношениях с этносом и другими группами, везде, кроме производства. Достаточно вспомнить и религии, и личные отношения людей.

Вот формулировка Маркса: «В объяснении нуждается не единство живых и деятельных людей с природными, неорганическими условиями их обмена веществ с природой и в силу этого присвоение ими природы, а разрыв между этими неорганическими условиями человеческого существования и самим этим деятельным существованием, разрыв, впервые полностью развившийся лишь в форме отношения наемного труда и капитала.

В отношениях рабства и крепостной зависимости этого разрыва нет; но здесь одна часть общества обращается с другой его частью просто как с неорганическим и природным условием своего собственного воспроизводства. Раб не находится в каком-либо отношении к объективным условиям своего труда; напротив, сам работник, и в форме раба, и в форме крепостного, ставится в качестве неорганического условия производства в один ряд с прочими существами природы, рядом со скотом, или является придатком к земле» [65, с. 276].

Можно сказать, что версии политэкономии XVIII-XIX вв., которые игнорируют аборигенов, рабов и крепостных крестьян и ставят их как «условия производства в один ряд с прочими существами природы», – тупиковое направление экономической науки.

В приложение этой главе представляем фрагмент из литературы об империализме уже современного капитализма (XIX-XX вв.).

Приложение. Парагвай: разгром первого социализма

Прокси-война Англии

«Чтобы определить, был ли политический режим инков социалистическим или тоталитарным, было исписано море чернил. В любом случае, этот режим выражался через самые современные формулы и на несколько веков опередил европейские феномены того же типа».

К. Леви-Стросс. «Структурная антропология»

Эдуардо Галеано. Вскрытые вены Латинской Америки [66]

(Фрагмент. Война Тройственного союза против Парагвая: как искореняли опыт независимого развития)

Парагвай и Боливия – наиболее отсталые и бедные из южноамериканских государств. Парагвайцы до сих пор страдают от последствий опустошительной войны, вошедшей в историю Латинской Америки как самая постыдная ее глава. Она известна как война Тройственного союза. Бразилия, Аргентина и Уругвай устроили тогда настоящий геноцид. Они не оставили здесь камня на камне и практически покончили с мужским населением в Парагвае. Хотя Англия не приняла непосредственного участия в свершении этого чудовищного «подвига», на нем нажились именно британские торговцы, банкиры и промышленники. Агрессия была финансирована от начала до конца Лондонским банком, банкирским домом «Бэринг бразерс» и банками Ротшильда на условиях, которые в последующем закабалили и страны-победительницы[18].

До того как его превратили в руины, Парагвай представлял собой исключение среди латиноамериканских стран: парагвайцы были единственной нацией, не изуродованной иностранным капиталом. Долгие годы (с 1814 по 1840), железной рукой поддерживая порядок, диктатор Гаспар Родригес де Франсиа растил, словно в инкубаторе, независимую и устойчивую экономику, развивавшуюся в полной изоляции от мира. Государство, имевшее неограниченную власть и проводившее политику патернализма, вытеснило национальную буржуазию, заняло ее место и взяло на себя ее роль: сформировать нацию, распределить ее ресурсы и распорядиться ее судьбой. Выполняя задачу подавления парагвайской олигархии, Франсиа опирался на крестьянские массы. Он добился мира внутри страны, установив жесткий «санитарный кордон» между Парагваем и остальными странами, образовавшимися на территории бывшего вице-королевства Ла-Плата. Экспроприация, ссылки, тюрьмы, преследования и денежные штрафы – все это было пущено в ход не для того, чтобы упрочить господство землевладельцев и торговцев в стране, а, наоборот, для его ликвидации.

В Парагвае отсутствовали, да и потом не появились, какие бы то ни было политические свободы и оппозиции, но в тот исторический период только те, кто потерял былые привилегии, тосковали по демократии. Когда Франсиа умер, в стране не было крупных частных состояний, и Парагвай был единственным государством в Латинской Америке, не знавшим нищенства, голода, воровства[19]; путешественники находили здесь оазис спокойной жизни посреди континента, сотрясаемого бесконечными войнами. Побывавший здесь североамериканский агент Гопкинс в 1845 г. информировал свое правительство о том, что в Парагвае «нет ни одного ребенка, не умеющего читать и писать…».

Это была единственная страна, взор которой не был прикован к заморским берегам. Внешняя торговля не стала здесь стержнем национальной жизни; доктрине либерализма, которая идеологически соответствовала потребности в создании мирового капиталистического рынка, нечем было ответить на вызов Парагвая, брошенный им в начале прошлого века, – страны, вынужденной развиваться в изоляции от других наций. Уничтожение олигархии позволило государству взять в свои руки основные рычаги экономики и последовательно проводить политику автаркии, замкнувшись в своих границах.

После Франсиа правительства Карлоса Антонио Лопеса и его сына Франсиско Солано Лопеса продолжили и развили дело своего предшественника. Страна переживала экономический подъем. Когда в 1865 г. на горизонте появились агрессоры, в Парагвае уже имелась телеграфная связь, железная дорога и немалое число фабрик по производству строительных материалов, тканей, пончо, бумаги, красок, фаянса, пороха. Двести иностранных специалистов, получавших хорошее жалованье из государственной казны, оказывали стране активную помощь. С 1850 г. на литейном заводе в Ибикуе производились пушки, мортиры и ядра всех калибров; в арсенал города Асунсьон поступали бронзовые пушки, гаубицы и ядра. Черная металлургия, так же как и другие основные отрасли промышленности, находилась в руках государства. Страна располагала собственным торговым флотом, а некоторые из тех кораблей, что ходили под парагвайским флагом по реке Парана, через Атлантику или по Средиземному морю, были построены на судоверфи в Асунсьоне.

Государство монополизировало внешнюю торговлю: юг континента снабжался мате и табаком, а в Европу экспортировались ценные породы древесины. Положительное сальдо торгового баланса было неизменным. Парагвай имел устойчивую национальную валюту и располагал достаточным богатством, чтобы делать крупные капиталовложения, не прибегая к иностранной помощи. У страны не было ни одного сентаво иностранного долга, однако она была в состоянии содержать лучшую армию в Южной Америке, заключать контракты с английскими специалистами, которые предоставляли стране свои услуги, вместо того чтобы заставлять ее служить им, англичанам, а также посылать в Европу учиться и совершенствовать свои знания парагвайских студентов. Прибыль, которую давало сельскохозяйственное производство, не проматывалась попусту и не тратилась на бессмысленную роскошь, не попадала ни в карман посредников, ни в цепкие лапы ростовщиков, ни в графу прихода британского бюджета – графу, которая за счет фрахта и пропусков подкармливала Британскую империю.

Империализм, как губка впитывавший богатства других латиноамериканских стран, здесь был лишен такой возможности. В Парагвае 98 % территории составляло общественную собственность: государство предоставило крестьянам наделы земли в обмен на обязательство обживать их и постоянно обрабатывать эти участки без права продажи. Существовали к тому же «поместья родины», то есть хозяйства, которыми непосредственно управляло государство. Ирригационные работы, строительство плотин и каналов, новых мостов и дорог во многом способствовали подъему сельскохозяйственного производства. Вновь, как в былые доколониальные времена, здесь стали собирать по два урожая в год. Всему этому творческому процессу, без сомнения, способствовали традиции, оставленные деятельностью иезуитов[20].

Парагвайское государство проводило политику протекционизма по отношению к национальной промышленности и внутреннему рынку самым ревностным образом, особенно с 1864 г.; реки страны были закрыты для британских судов, заваливших изделиями манчестерских и ливерпульских мануфактур все остальные страны Латинской Америки. Торговые круги Англии испытывали беспокойство не только потому, что в самом центре континента оказался неуязвимым этот последний очаг национальной независимости, но особенно по той причине, что парагвайский опыт был убедительным и опасным примером для соседей. Самая передовая страна Латинской Америки строила свое будущее без иностранных капиталовложений, без займов английского банка и не прося благословения у жрецов свободной торговли.

Но по мере того, как Парагвай шел вперед по избранному им пути, все острее становилась необходимость выйти из добровольного заточения. Промышленное развитие требовало более широких и прямых контактов с мировым рынком, особенно со странами, производящими передовую технику. Парагвай был зажат между Аргентиной и Бразилией, которые вполне могли задушить его, сдавив горло его рек и наложив любую непосильную пошлину на транзит его товаров. Именно так и сделали Ривадавиа и Росас. С другой стороны, стремление упрочить власть олигархии в этих государствах вызвало острую необходимость покончить с опасным соседством со страной, которая умудрялась сама себя обеспечивать и не желала преклонять колени перед британскими торговцами.

Во время пребывания в Буэнос-Айресе английский министр Эдвард Торнтон принял активное участие в подготовке войны. Накануне ее он присутствовал в качестве советника на заседаниях правительственного кабинета, сидя рядом с президентом Бартоломе Митре. Под его неусыпным надзором плелась сеть провокаций и клеветы; кульминацией явилось подписание аргентино-бразильского пакта, это был смертный приговор Парагваю. Венансио Флорес вторгся в Уругвай, поддержанный обоими сильными соседями, и после бойни в Пайсанду создал в Монтевидео свое правительство, которое стало действовать по указке Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айреса. Так был образован Тройственный союз.

До этого президент Парагвая Солано Лопес угрожал начать войну, если будет организовано вторжение в Уругвай. Он хорошо знал, что в таком случае на горле его страны, загнанной в угол самой географией и врагами, сомкнутся железные клещи. Правда, историк либерального толка Эфраим Кардосо считает, что Лопес бросил вызов Бразилии просто потому, что обиделся: он, мол, просил руки одной из дочерей императора, а тот ему отказал. Началась война. И была она делом рук вовсе не Купидона, а Меркурия.

Печать Буэнос-Айреса называла парагвайского президента «Аттилой Америки». «Нужно раздавить его, как гадину!» – призывали газеты в редакционных статьях. В сентябре 1864 г. Торнтон послал в Лондон подробное секретное донесение. Оно было отправлено из Асунсьона. Он описывал Парагвай, как Данте – ад, однако не забыл расставить нужные акценты: «Ввозные пошлины почти на все товары составляют от 20 до 25 % ad valorem; но поскольку эта стоимость определяется исходя из текущих цен на товары, размеры пошлины достигают 40–45 % цены по накладной. Вывозные пошлины составляют от 10 до 20 % стоимости…».

В апреле 1865 г. английская газета «Стандард», выходившая в Буэнос-Айресе, уже праздновала объявление Аргентиной войны Парагваю, президент которого «нарушил все общепринятые нормы цивилизованных стран», и заявляла, что шпагу президента Аргентины Митре «в ее победном марше за правое дело осенит не только былая слава, но и могучая поддержка общественною мнения». Союз с Бразилией и Уругваем был заключен 10 мая 1865 г.; условия этого соглашения были опубликованы в печати годом позже – их изложила британская «Таймс»; эти данные газета получила от банкиров, предоставлявших кредиты Аргентине и Бразилии. В договоре будущие победители заранее делили добычу. Аргентина прибирала к рукам всю территорию Мисьонес и огромную провинцию Чако; Бразилия присваивала огромные пространства к западу от своих границ. А Уругваю, находившемуся под властью марионетки этих двух держав, ничего не перепало. Митре заявил, что войдет в Асунсьон через 3 месяца.

Но война продолжалась 5 лет. Это была настоящая резня. Парагвайцы упорно защищали свои позиции, цепляясь за каждую пядь земли у реки Парагвай. «Ненавистный тиран» Франсиско Солано Лопес повел себя героически и выражал народную волю, призывая к защите родины; парагвайский народ, полвека не знавший войн, боролся под его знаменами не на жизнь, а на смерть. Мужчины и женщины, дети и старики – все сражались как львы. Раненые, попадавшие в плен, срывали с себя бинты, чтобы их не заставили воевать против братьев. В 1870 г. Лопес повел свое войско, похожее уже на сонмище призраков, – стариков и мальчишек, надевавших фальшивые бороды, чтобы издали казаться врагам старше, – в глубь сельвы. Захватчики, готовые всех вырезать, штурмовали развалины Асунсьона.

Парагвайского президента сначала ранили из пистолета, а затем добили ударом копья в лесной чаще на горе Кора. Перед смертью он воскликнул: «Я умираю вместе с моей родиной!» Это была чистая правда. Парагвай умирал вместе с ним. Незадолго до этого Лопес приказал расстрелять собственного брата и епископа, которые шли с ним в этом караване смерти, лишь бы они не попали в руки врагов. Захватчики, пришедшие «освободить» парагвайский народ, просто истребили его. В начале войны население Парагвая было почти таким же, как и население Аргентины. В 1870 г. в живых осталось 250 тыс. парагвайцев, то есть меньше одной седьмой. Таким был триумф цивилизации.

Победители, разоренные расходами, которые им пришлось понести, чтобы довести до конца это преступление, оказались в полной зависимости у английских банкиров, финансировавших кровавую авантюру. Рабовладельческая империя Педру II, армия которой пополнялась за счет рабов и пленных, все же захватила более 60 тыс. кв. км территории Парагвая, а также получила большое количество рабочей силы – множество пленных с клеймом рабов были отправлены на кофейные плантации в Сан-Паулу. Аргентина, в которой президент Митре расправился с собственными федеральными предводителями, присвоила себе 94 тыс. кв. км чужой земли и другие трофеи. Сам Митре так писал об этом: «Пленных и другую военную добычу мы поделим согласно договору».

Уругвай, где уже исчезли или пребывали в опале последователи Артигаса и где властвовала олигархия, участвовал в войне как младший партнер, не получив какого-либо вознаграждения. Многим уругвайским солдатам вынуждены были связывать руки, когда их сажали на корабли, направлявшиеся на войну против Парагвая. Все три страны потерпели финансовый крах, усиливший их зависимость от Великобритании. Кровавая расправа с Парагваем наложила несмываемую печать на дальнейшую судьбу этих стран[21].

Бразилия выполняла роль, которую Британская империя отвела ей еще в те времена, когда англичане перенесли португальский трон в Рио-де-Жанейро. В начале XIX в. Каннинг дал своему послу, лорду Стренгфорду, недвусмысленные инструкции: «Превратить Бразилию в основную базу для реализации продукции английских мануфактур в Латинской Америке». Незадолго до начала войны президент Аргентины открыл новую железную дорогу, оборудованную англичанами, и произнес по этому поводу пламенную речь: «Какова движущая сила этого прогресса? Господа, это английский капитал!»

Мало того что разгромленный Парагвай обезлюдел: исчезли таможенные пошлины, погасли плавильные печи, реки открылись для свободной торговли, страна потеряла экономическую независимость и огромные территории. А на тех землях, что остались Парагваю, победители ввели право на беспошлинную торговлю и учреждение латифундий. Все было разграблено и распродано: земли и леса, шахты, плантации мате, здания школ. Марионеточные правительства, подчинявшиеся оккупантам, сменяли в Асунсьоне друг друга.

Нe успела закончиться война, как Парагвай, в котором еще дымились руины, получил первый в его истории иностранный заем. Он был британский, разумеется. Заем был в миллион фунтов стерлингов, но Парагваю досталось меньше половины; а в последующие годы благодаря финансовым перерасчетам размеры внешнего долга страны уже перевалили за 3 млн. Когда в Китае в 1842 г. закончилась «опиумная» война, тут же в Панкине был подписан договор о свободной торговле, обеспечивший британским коммерсантам право свободного ввоза наркотиков на китайскую территорию. Введение свободной торговли в Парагвае также было навязано сразу же после его разгрома. Были заброшены посевы хлопчатника, а Манчестер добил текстильную промышленность страны – ей уже никогда не суждено было подняться.

Раздел II

Гл. 5. Представление народного хозяйства Российской империи

Мы можем лишь чуть-чуть коснуться развития хозяйства Руси и России – история экономики вообще была очень сложной, и лучше признать (хоть про себя), что надежного и широкого знания до XIX века у нас нет, включая и историков. На Западе понятие «политэкономия» появилось в конце XVIII века. Были летописи, трактаты деятелей церкви, приближенных государей, купцов и путешественников. В России тоже появлялись трактаты о хозяйстве. Известна была «Книга о скудости и богатстве» И.Т. Посошкова (1724 г.), но по своему типу эти рассуждения относились к натурфилософии, а становление трудов политической экономии означало сдвиг к научному методу, хотя до норм науки не дошли.

Развитие хозяйства России опиралось на природные, культурные, религиозные и этнические устои. По Евразии прошли массы народов, оставили следы своих культур, своих империй и войн – со всех сторон. Все они оставили нам багаж памяти и навыков. Но мы еще не добрались к литературе Древнего Востока, да и мало знаем античность Юга и Севера.

Вот, например, в Японии в 645 г. был издан «манифест Тайка», в котором были объявлены радикальные экономические реформы прежней системы, такие как отмена частной собственности на землю и введение надельной системы землепользования, ликвидация личной зависимости, в которой находились некоторые категории населения. Сеть библиотек и книгохранилищ, большой контингент образованных чиновников в древней Японии «обеспечили высокий уровень культурной гомогенности, не достигнутый ни в одной из крупных стран современного мира». Наше представление о Монголии сложилось на основе знаний XIX-XX веков, через четыре века после ее упадка. А ведь в XIII-XIV веках это государство было объектом внимательного изучения китайских и арабских исследователей. Уже сочинения 1233–1236 годов содержали ценные сведения о государственном аппарате, правовой системе, экономике и военном деле. Таков более поздний труд Марко Поло, который и сегодня актуален для нас как источник знания об империи монголов на территории будущей России.

Странно, что Русь и Россия много почерпнули из культур Евразии, а для реформирования нашего хозяйства в XX веке пригласили «чикагских мальчиков». Вот и удивлялись: «Мы не знаем общества, в котором живем».

С конца XIX в. разные варианты политэкономии разошлись, и ее стали называть «экономическая наука», но в России продолжали спорить в рамках политэкономии и тяготели к марксизму. Как говорят, марксисты никогда не отказывались от понятия «политическая экономия». Но российские экономисты изучали западные концепции, литература была доступна. Вот крупные и уже известные труды западных экономистов:

Курс политической экономии: Производство и распределение богатств. Ч. 1 / Г. Молинари; ред. пер. Я.А. Ростовцев. СПб.: Тип. Н. Тиблена и Ко, 1860. 397 c.

История политической экономии в Европе с древнейшего до настоящего времени: С приложением критической библиографии политической экономии. От восемнадцатого века до нашего времени. Т. 2 / А. Бланки; пер. П.А. Бибиков. СПб.: Тип. И.И. Глазунова, 1869. 432 с.

Курс политической экономии / Э. Вреден. 2-е изд., перераб. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1880. 612 c.

Главные течения в современной политической экономии: Историко-критическое исследование / пер. с 4-го нем. издания / М. Мейер, д-р. СПб.: Типо-лит. А.Е. Ландау, 1891. 391 с.

Национальная система политической экономии / пер. с нем. / Ф. Лист, д-р.; пер. под ред. К.В. Трубникова. СПб.: А.Э. Мартенс, 1891. 486 c.

И были уже учебники русских экономистов – часто революционеров, как А.А. Карелин, или консерваторов, противников марксизма, как П.И. Георгиевский[22]:

Краткое изложение политической экономии / А.А. Карелин. СПб.: Л.Ф. Пантелеев, 1894. 311 c.

Краткий учебник по политической экономии / П.И. Георгиевский. 2-е изд., испр. и доп. СПб.: Тип. Мор. м-ва, 1903. 268 c.

Но история сообщества дореволюционных российских экономистов имеет академический интерес. Главные противоречия обнаружились после реформы 1861 г., когда на политическую арену вышло крестьянство и ее «русское гражданское общество» – община. Главное столкновение вызрело по двум векторам: первый – преобразовать земельные отношения с помещиками в уравнительное трудовое право землепользования; второй – не дать разрушить общину и не допустить господство капитализма. Основная масса населения полвека обдумывала и обсуждала свою политэкономию, и в начале XX века процесс построения образа благой жизни резко ускорился.

Сделаем короткие вводные данные о народном хозяйстве Российской империи. Сначала изложим вспомогательное представление – промышленности, там определились проблемы с капитализмом.

5.1. Промышленность

До промышленной революции в Европе Россия по типу производства мало чем отличалась от других стран – мануфактуры ремесленного типа с традиционными технологиями. Заводы строились в лесах около рек и озер, двигателем служило водяное колесо, топливом – древесный уголь. Как отрасль промышленность оформилась при Петре I, когда для армии и флота было построено около 100 крупных по тем временам заводов и фабрик. Часть их была казенной, но их охотно продавали или передавали частным хозяевам (тогда еще не научились бороться с коррупцией и казнокрадством). Но эти заводы, став частными, были обязаны выполнять казенные заказы по согласованным ценам. В 1718 г. казенные заводы произвели около 15 % меди и чугуна. Промышленность защищалась протекционистскими мерами (как и во всех других странах, начавших индустриализацию)[23].

Военно-политические проблемы уже рано потребовали создать государственный военно-промышленный комплекс, а народное хозяйство стало мобилизационным. Даже в мирное время Московское царство держало в войске 8 % всего мужского населения. В период Петра I на военные нужды расходовались около ¾ государственного бюджета. Для поддержания мобилизационного потенциала требовалась государственная экономика – не только военного характера, но и для защиты внутреннего рынка в условиях экспансии западного капитала, а также для освоения природных ресурсов.

Реально, с самого начала и до существования Российской империи развитие промышленности происходило в тесном взаимодействии с государством, и классическая английская политэкономия с ее принципом laissez faire, laissez passer была совершенно чужда доктринам российской промышленности. Слово капитализм имело в России иной смысл.

Каков был характер собственности в промышленности? Вот данные истории: «До 1861 г. все неказенные промышленные предприятия, исключая вотчинные, функционировали на посессионном праве… Условность посессионного землевладения переходила и на объекты, располагавшиеся на этой земле, поэтому условием владения и пользования имуществом становилось жесткое регламентирование хозяйственной деятельности. В результате настоящим хозяином промышленных объектов была Мануфактур-коллегия, а позже ряд других государственных ведомств. Они давали разрешение на открытие предприятий, осуществляли контроль за их деятельностью, могли использовать секвестр и конфискацию. Фактически государство рассматривало объекты промышленности как имущество казны. Путем посессионного владения государственный сектор расширял свои границы, включая в них даже объекты, не являвшиеся казенной собственностью и исключая возможность возникновения “вечной” и независимой от государства собственности. С 1861 г. впервые законодательно проводится деление промышленных заведений на казенные и частные» [67, с. 697–698][24].

В конце XIX – начале XX века большую роль в промышленности играли государственные монополии. Они и в докапиталистический период преобладали в экономике [16, с. 347–352]. Историк К.Ф. Шацилло объяснял, как действовали казенные заводы: «Совершенно ясно, что в крупнейшей промышленности, на таких казенных заводах, как Обуховский, Балтийский, Адмиралтейский, Ижорский, заводах военного ведомства, горных заводах Урала капитализмом не пахло, не было абсолютно ни одного элемента, который свойствен политэкономии капитализма. Что такое цена, на заводах не знали; что такое прибыль – не знали, что такое себестоимость, амортизация и т. д. и т. п. – не знали. А что было? Был административно-командный метод» [70].

Эти представления и практика управленцев экономических ведомств царского правительства позволили советскому правительству сразу начать проектировать хозяйственные планы, смягчая травмы преобразования.

Вообще, в отличие от западного капитализма, где представители крупной буржуазии начинали как предприниматели, российский капитализм с самого начала складывался в основном как акционерный. Крупные капиталисты современного толка происходили не из предпринимателей, а из числа управленцев – директоров акционерных обществ и банков, чиновников, поначалу не имевших больших личных капиталов. Крупные московские («старорусские») капиталисты вроде Рябушинских, Морозовых или Мамонтовых начинали часто как распорядители денег старообрядческих общин. По своему типу мышления и те, и другие не походили на западных буржуа-индивидуалистов.

Вернемся к истокам. Вольнонаемных работников найти было нельзя, и в 1721 г. Петр разрешил купцам покупать крепостных крестьян целыми деревнями, «дабы те деревни были уже при заводах неотлучно». На ремесленном производстве специализировались и деревни, не приписанные к заводам, крестьянский труд в этих сельских поселениях совмещался с промышленным.

К началу XIX века Россия в машиностроении отставала от Англии на 10–15 лет. В 1792 г. был пущен первый машиностроительный завод, чуть позже казенная прядильная фабрика – оба с паровой машиной. Быстро развивалось текстильное производство – с 1812 по 1860 г. импорт хлопка вырос в 52 раза. К концу века эта отрасль заняла первое место по объему продукции и численности персонала.

Большой стимул для развития промышленности дало строительство транспортной системы России. В 1813 г. на Волге стал работать первый пароход, а к началу XX века их в России было более 2,5 тыс., 56 % их работало в бассейне Волги. Развитие морского торгового флота задержалось, в 1898 г. имелось 604 парохода, они обеспечивали лишь 8 % внешнеторговых перевозок. Судостроение было загружено заказами на военные корабли.

С середины XIX века началось быстрое строительство железных дорог. К 1860 г. общая протяженность линий была 1,6 тыс. км, к 1890 г. – 30,6 тыс. км. К 1914 г. капиталовложения в строительство ЖД составили 7,7 млрд золотых руб., из них 5,6 млрд (73 %) – государственных. С начала 1890-х годов государство почти полностью взяло на себя расходы по строительству ЖД. Доля казны в финансовом обеспечении эксплуатации частных дорог составляла в 1873 г. 63,8 %, в 1883 г. 90,2 %, в 1893 г. 80,4 %. Частные дороги выкупались в казну, и их доля снизилась с 93 % в 1883 г. до 32 % в 1913 г. Это позволяло эффективно управлять всей сетью и не допускать завышения тарифов. Российские ЖД были огромной системой современного промышленного типа.

Развитие промышленности вплоть до конца XIX века было подготовительным периодом для рывка 1891–1899 годов. Перед этим было несколько спадов. Первый – после реформы 1861 года – крестьяне, приписанные к заводам, стали в массовом масштабе возвращаться к земле, даже переселяясь в другие губернии. М.И. Туган-Барановский писал: «Бывших заводских рабочих так тянуло бросить постылые заводы, что усадьбы, дома и огороды продавались совершенно за бесценок, а иногда и отдавались даром». Некоторые предприятия потеряли половину рабочих. Второй – из-за резкого сокращения импорта хлопка из США (гражданская война). В 1860–1863 гг. в России было закрыто около 40 % прядильных и ткацких предприятий.

Самый глубокий кризис возник в начале 1880-х годов, когда после Русско-турецкой войны резко сократились казенные заказы. Кризис закончился в 1887 г., а с 1891 г. начался быстрый рост. В 1899 г. относительно 1890 года объем продукции вырос на 88 %, а число занятых – на 46 %. Этот период завершился кризисом, вызванным биржевыми спекуляциями и накоплением огромного фиктивного капитала. В 1899 г. лопнула Петербургская биржа, и произошел трехлетний сбой в производстве. За 1900–1903 гг. остановили производство до 3 тысяч крупных и средних предприятий. Резко сократилось строительство железных дорог и спрос на металл, выросли ставки по иностранным кредитам, а застой в сельском хозяйстве сократил платежеспособный спрос на текстиль и машины.

Рост в 1900–1913 гг. тоже прерывался моментами нестабильности. Частично они были вызваны колебаниями на финансовых рынках Европы, от которых сильно зависел российский капитал, частично коррупцией и биржевыми спекуляциями и мошенничествами. Финансовые затруднения возникли в результате войны с Японией и революционных событий 1905 г., которые вызвали отток денег за рубеж. Напряженность, вызванная реформой Столыпина, вызвала сбой 1908 года.

В абсолютных показателях производства и в социальной организации промышленности Россия сильно уступала промышленно развитым странам. Отметим лишь, что в 1913 г. в промышленности России было занято 3 млн рабочих, причем 8,8 % из них были подростки и 2,8 % малолетние. 60 % рабочих относились к категории малоквалифицированных. Социальные условия труда были исключительно тяжелыми.

В 1913 г. Россия уступала Германии в добыче угля в 5,3 раза, выплавке стали в 3,5 раз, в машиностроении в 11,4 раза. Добыча угля находилась в большой мере под контролем иностранного капитала (синдикат «Продуголь»), который завышал цены и ограничивал добычу, что обусловило «угольный голод». При наличии больших запасов угля Россия была вынуждена покрывать до 20 % своих потребностей импортом угля (в основном из Англии). В 1908 г. 40 % потребностей промышленности в топливе покрывались дровами, древесным углем и торфом.

Финансовое положение государства было крайне неустойчивым. При сумме государственных доходов России в 1906 г. 2,03 млрд руб. государственный долг составил 7,68 млрд, причем на 3/4 это был внешний долг. Дефицит госбюджета в России составлял почти 1/4 доходов и покрывался займами.

В марте 1906 г. Председатель Совета министров С.Ю. Витте писал министру иностранных дел В.Н. Ламздорфу: «Мы находимся на волоске от денежного (а следовательно, и общего) кризиса. Перебиваемся с недели на неделю, но всему есть предел». В апреле 1906 г. правительству удалось получить у западных банкиров заем в 843 млн руб. (за вычетом процентов было получено 677 млн чистыми). Как писал Витте, «заем этот дал императорскому правительству возможность пережить все перипетии 1906–1910 годов, дав правительству запас денег, которые вместе с войском, возвращенным из Забайкалья, восстановили порядок и самоуверенность в действиях власти».

Западные банкиры спасли тогда царизм от финансового краха. Но уже в начале сентября 1906 г. министр финансов В.Н. Коковцов жаловался П.А. Столыпину на нехватку 155 млн руб. Европейские банки при таком положении продолжили экспансию в Россию, полностью ставя под контроль ее экономику.

Вот выдержка из письма синдика фондовых маклеров Парижа В. Вернейля Коковцову от 13.12.1906: «Я предполагаю образовать здесь, с помощью друзей, разделяющих мой образ мыслей, мощную финансовую группу, которая была бы готова изучить существующие уже в России коммерческие и промышленные предприятия, способные, с помощью французских капиталов, к широкому развитию… Само собой разумеется, речь идет только о предприятиях вполне солидных, на полном ходу и предоставляемых французской публике по ценам, которые позволяли бы широко вознаграждать капиталы, которые ими заинтересуются». Из ответа Коковцова от 21.12.1906 сказано: «Я принимаю вашу мысль вполне и обещаю вам самую широкую поддержку, как и поддержку правительства… Я разделяю также вашу мысль присоединить к французским капиталам главнейшие русские банки».

Вот каково было положение к 1910 г. В металлургии банки владели 88 % акций, 67 % из этой доли принадлежало парижскому консорциуму из трех банков, а на все банки с участием (только участием!) русского капитала приходилось 18 % акций. В паровозостроении 100 % акций находилось в собственности двух банковских групп – парижской и немецкой. В судостроении 96 % капитала принадлежало банкам, в том числе 77 % – парижским. В нефтяной промышленности 80 % капитала было в собственности у групп «Ойл», «Шелл» и «Нобель». В руках этих корпораций было 60 % всей добычи нефти в России и 3/4 ее торговли.

В дальнейшем захват российской промышленности и торговли иностранным капиталом не ослабевал, а усиливался. В 1912 г. у иностранцев было 70 % добычи угля в Донбассе, 90 % добычи всей платины, 90 % акций электрических и электротехнических предприятий, все трамвайные компании и т. д.

Потребность России в народно-хозяйственном планировании осознавалась и государством, и промышленниками. В 1907 г. Министерство путей сообщения составило первый пятилетний план строительства и развития железных дорог. Деловые круги «горячо приветствовали этот почин». В 1909–1912 гг. работала Междуведомственная комиссия для составления плана работ по улучшению и развитию водных путей сообщения. Она применяла при разработке плановых документов широкий комплексный подход. В качестве главного критерия Комиссия приняла «внутренние потребности государства». Таким образом, за основу перспективных пятилетних планов развития бралась не система электрификации, а система путей сообщения. Была разработана программа на 1911–1915 гг., а затем пятилетний план капитальных работ на 1912–1916 гг. [71]. Реализации этих «первых пятилеток» помешала Первая мировая война, однако изначально большие ограничения накладывались отношениями собственности в хозяйстве Российской империи.

К началу мировой войны уже стало почти очевидно, что такой уровень присутствия иностранного капитала уже лишает Россию и политической независимости. Вот документ, который нам сегодня очень близок и понятен. Это выдержка из рапорта прокурора Харьковской судебной палаты на имя министра юстиции от 10 мая 1914 г., № 3942:

«В дополнение к рапорту от 25 апреля с.г. за № 3470 имею честь донести вашему высокопревосходительству, что в настоящее время продолжается осмотр документов, отобранных в правлении и харьковском отделении общества “Продуголь”, причем выясняется, между прочим, что это общество, являясь распорядительным органом синдиката каменноугольных предприятий Донецкого бассейна, находится в полном подчинении особой заграничной организации названных предприятий – парижскому комитету».

Далее в письме прокурора приводятся выдержки из документов, которые показывают, что парижский комитет диктует предприятиям объемы производства угля и цены, по которым уголь продается на российском рынке. К началу войны в России был искусственно организован «угольный голод» и повышены цены на уголь.

А вот справка из книги М. Галицкого «Иностранные капиталы в русской промышленности перед войной» (М., 1922): «Добыча угля в 1912 г. на рудниках 36 акционерных обществ Донбасса составляла 806,78 млн пудов. 25 АО имели почти исключительно иностранный капитал, они добывали 95,4 % угля от добычи АО. Правления 19 АО из этих 25 находились в Бельгии и Франции. В руках иностранных обществ было свыше 70 % общей добычи угля в Донбассе… Около 90 % добычи платины в России находится в руках иностранных компаний… Помимо концентрации свыше 3/4 торговли нефтью в России, иностранные финансовые синдикаты располагали в 1914 г. собственной добычей нефти в размере около 60 % общеимперской добычи» и т. д. по всем отраслям.

С этим положением царское правительство справиться не смогло. В России при активном участии западного капитала, теневых предпринимателей и коррумпированных чиновников формировалась специфическая экономика периферийного капитализма. Но известно, что когда западный капитализм вторгается в иную культуру и превращает ее в свою периферию, происходит резкий разрыв между хозяйственной и социальной структурами общества – и ни о каком здоровом национальном развитии при этом не может быть и речи.

В.В. Крылов пишет: «В экономической сфере традиционные уклады развивающихся стран исчезают так же, как это было и в Европе XIX века, но в сфере социальной происходит нечто иное. Разоряемые трудящиеся не вбираются во всей своей массе в современные сектора, но продолжают существовать рядом с ними теперь уже в виде все возрастающего сектора бедности, незанятости, пауперизма, социального распада. И это нечто более грозное, нежели обычная резервная армия безработных в бывших метрополиях.

В перспективе капиталистический путь развития должен привести развивающиеся страны не к такому состоянию, когда капиталистические порядки, вытеснив прочие уклады, покроют собою все общество в целом, как это случилось в прошлом в нынешних эпицентрах капитала, но к такому, когда могучий по доле в национальной экономике, но незначительный по охвату населения капиталистический уклад окажется окруженным морем пауперизма, незанятости, бедности.

Такого взаимодействия капиталистического уклада с докапиталистическими и таких его результатов европейская история в прошлом не знала. Это специфический продукт капиталоемкого, позднего, перезрелого капитализма» [14, с. 144].

Именно такой капитализм развивался в России. Западные «инвесторы» прибавочного продукта получали немного, но в России имелась огромная «буферная емкость», из которой добывали средства для содержания анклавов промышленности, практически бесплатно. Эта «емкость» – крестьяне, они производили большое количество зерна. Выколачивали из них зерно податями и денежными налогами и рентой арендаторов-помещиков. Примерно половина хлеба крестьян шла на экспорт, превращаясь в твердую валюту (при этом сами крестьяне получали от экспорта в среднем около 10 руб. в год на двор). При этом хлеботорговлей из России занимались банки, в основном с западным капиталом (точнее, доля иностранного банкового капитала в экспорте хлеба составляла 35–40 %).

Что промышленные анклавы «питались» за счет крестьянства, видно из таких данных. Средняя зарплата рабочего в Петрограде в 1916 г. составляла 809 руб. (у металлистов 1262 руб., у текстильщиков 613 руб.) за год, а все пропитание крестьянина в начале XX века обходилось, при переводе в рыночные цены, в 20–25 руб. в год на члена семьи.

Достоверная информация о жизни крестьян доходила от военных. Они забили тревогу, что наступление капитализма привело к резкому ухудшению питания призывников в армию из крестьян. Генерал А.Д. Нечволодов (разведка) приводит данные из статьи академика И.Р. Тарханова «Нужды народного питания» в «Литературном медицинском журнале» (март 1906), согласно которым русские крестьяне в среднем на душу населения потребляли продовольствия на 20,44 руб. в год, а английские – на 101,25 руб.

Вкладывая деньги в развитие в России промышленного капитализма, иностранный капитал одновременно создавал рынок для продукции своих отечественных заводов. Импорт машин всегда превышал производства машин на территории России ([72]).

Промышленность, которая находилась под контролем западного капитала, не стала двигателем всего народного хозяйства, не вступила в кооперативное взаимодействие с крестьянством. Прежде всего она не дала селу средства, которые позволили бы интенсифицировать хозяйство и повысить его продуктивность (машины и минеральные удобрения). С другой стороны, она не предоставила крестьянству рабочих мест, чтобы разрешить проблему аграрного перенаселения, которое все сильнее определяло положение в европейской части России.

Для нас важно, что система промышленности периферийного капитализма принципиально отличалась от той промышленности XIX века, парадигмой которой была классическая политэкономия – от А. Смита и до «Капитала» Маркса. Учебники политэкономии и постулаты истмата и трудов Маркса были неадекватны структуре народного хозяйства России.

Возможность русской общины встроиться в индустриальную цивилизацию еще до народников предвидели славянофилы. А.С. Хомяков видел в общине именно цивилизационное явление – «уцелевшее гражданское учреждение всей русской истории» – и считал, что община крестьянская может и должна развиться в общину промышленную. О значении общины как учреждения для России он писал: «Отними его, не останется ничего; из его развития может развиться целый гражданский мир».

Еще более определенно высказывался Д.И. Менделеев, размышляя о выборе для России такого пути индустриализации, при котором она не попала бы в зависимость от Запада: «В общинном и артельном началах, свойственных нашему народу, я вижу зародыши возможности правильного решения в будущем многих из тех задач, которые предстоят на пути при развитии промышленности и должны затруднять те страны, в которых индивидуализму отдано окончательное предпочтение» [19, с. 169, 343–344].

В этой структуре и произошла частично индустриализация Российской империи и полностью – советская.

5.2. Сельское хозяйство

Выберем главные факторы состояния сельского хозяйства России в короткой вводной. Сравним факторы нашей деревни с аналогичными факторами – элементами политэкономии западного капитализма.

Описанное в истории время с Х по XIX века показывает, что практически все богатство России создавалось сельскохозяйственным трудом крестьянства. Запад с XVI века начал уже эксплуатацию колоний, но и там сельское хозяйство играло огромную роль. Так давайте сравним условия земледелия.

В XIV веке в Англии и Франции поле вспахивали три-четыре раза, в XVII веке четыре-пять раз, в XVIII веке рекомендовалось производить до семи вспашек. Главными условиями для такого возделывания почвы был мягкий климат и стальной плуг, введенный в оборот в XIV веке. Возможность пасти скот практически круглый год и высокая биологическая продуктивность лугов позволяли держать большое количество скота и обильно удобрять пашню.

Вот доклад академика Л.В. Милова в Президиуме РАН «Особенности исторического процесса в России» (1992): «Главным же и весьма неблагоприятным следствием нашего климата является короткий рабочий сезон земледельческого производства. Так называемый беспашенный период, когда в поле нельзя вести никакие работы, длится в средней полосе России семь месяцев. В таких европейских странах, как Англия и Франция, “беспашенный” период охватывал всего два месяца (декабрь и январь).

Столетиями русский крестьянин для выполнения земледельческих работ (с учетом запрета на труд по воскресеньям) располагал примерно 130 сутками в год. Из них около 30 суток уходило на сенокос. В итоге однотягловый хозяин с семьей из четырех человек имел для всех видов работ на пашне (исключая обмолот снопов) лишь около 100 суток. В расчете на десятину (около 1 га) обычного крестьянского надела это составляло 22–23 рабочих дня (а если он выполнял полевую барщину, то почти вдвое меньше).

Налицо колоссальное различие с Западом. Возможность интенсификации земледелия и сам размер обрабатываемой пашни на Западе были неизмеримо больше, чем в России. Это и 4-6-кратная пахота, и многократное боронование, и длительные “перепарки”, что позволяло обеспечить чистоту всходов от сорняков, достигать почти идеальной рыхлости почвы и т. д.

В Парижском регионе затраты труда на десятину поля под пшеницу составляли около 70 человеко-дней. В условиях российского Нечерноземья земледелец мог затратить на обработку земли в расчете на десятину всего 22–23 дня (а барщинный крестьянин – вдвое меньше). Значит, если он стремился получить урожай на уровне господского, то должен был выполнить за 22–23 дня объем работ, равный 40 человеко-дням, что было невозможно даже путем чрезвычайного напряжения сил всей семьи, включая стариков и детей…

По нормам XIX в. для ежегодного удобрения парового клина нужно было иметь 6 голов крупного скота на десятину пара [То есть 12 голов на средний двор. – С.К-М.]. Поскольку стойловое содержание скота на основной территории России было необычайно долгим (198–212 суток), то, по данным XVIII–XIX вв., запас сена должен был составлять на лошадь – 160 пудов, на корову – около 108 пудов, на овцу – около 54 пудов… Однако заготовить за 20–30 суток сенокоса 1244 пуда сена для однотяглового крестьянина пустая фантазия… Факты свидетельствуют, что крестьянская лошадь в сезон стойлового содержания получала около 75 пудов сена, корова, наравне с овцой, – 38 пудов. Таким образом, вместо 13 кг в сутки лошади давали 6 кг, корове вместо 8 или 9 кг – 3 кг и столько же овце. А чтобы скот не сдох, его кормили соломой. При такой кормежке удобрений получалось мало, да и скот часто болел и издыхал» [73].

Сравним урожайность на Западе и в России. Ф. Бродель приводит множество документальных сведений. В имениях Тевтонского ордена в Пруссии урожайность пшеницы с 1550 по 1695 г. доходила до 8,7 ц/га, во Франции с 1319 по 1327 г. пшеница давала урожаи от 12 до 17 ц/га (средний урожай сам-восемь) [43, с. 135]. В целом по Англии дается такая сводка урожайности зерновых: 1500–1700 гг. 7:1; 1750–1820 гг. 10,6:1. Такие же урожаи были в Ирландии и Нидерландах, чуть ниже во Франции, Германии и Скандинавии. Итак, с XVI по XIX век они выросли от сам-пять до сам-десять (мера измерения – «сам», во сколько раз собрал больше, чем посеял).

Какие же урожаи были в России? Читаем у Милова: «В конце XVII в. на основной территории России преобладали очень низкие урожаи. В Ярославском уезде рожь давала от сам-1,0 до сам-2,2. В Костромском уезде урожайность ржи колебалась от сам-1,0 до сам-2,5. Более надежные сведения об урожайности имеются по отдельным годам конца XVIII в.: это сводные погубернские показатели. В Московской губернии в 1788, 1789, 1793 гг. средняя по всем культурам урожайность составляла сам-2,4; в Костромской (1788, 1796) – сам-2,2; в Тверской (1788–1792) средняя по ржи сам-2,1; в Новгородской – сам-2,8».

Разница колоссальная! Эта разница, из которой и складывалось «собственное» богатство Запада, накапливалась в течение тысячи лет. А ведь и крестьянин, и лошадь работали впроголодь. Как пишет Милов, в Древнем Риме, по свидетельству Катона Старшего, рабу давали в пищу на день 1,6 кг хлеба (т. е. 1 кг зерна). У русского крестьянина суточная норма собранного зерна составляла 762 г. Но из этого количества он должен был выделить зерно «на прикорм скота, на продажу части зерна с целью получения денег на уплату налогов и податей, покупку одежды, покрытие хозяйственных нужд».

У России колоний не было, источником инвестиций было то, что удавалось выжать из крестьян. Насколько прибыльным было их хозяйство? Милов пишет: «На этот счет есть весьма выразительные и уникальные данные о себестоимости зерновой продукции производства, ведущегося в середине XVIII века в порядке исключения с помощью вольнонаемного (а не крепостного) труда. Средневзвешенная оценка всех работ на десятине (га) в двух полях и рассчитанная на массиве пашни более тысячи десятин (данные по Вологодской, Ярославской и Московской губерниям) на середину века составляла 7 руб. 60 коп. Между тем в Вологодской губернии в это время доход достигал в среднем 5 руб. с десятины при условии очень высокой урожайности. Следовательно, затраты труда в полтора раза превышали доходность земли… Взяв же обычную для этих мест скудную урожайность (рожь сам-2,5, овес сам-2), мы столкнемся с уровнем затрат труда, почти в 6 раз превышающим доход» [74].

После реформы крестьяне стали арендовать и покупать землю у помещиков. Вот факт: если принять площади, полученные частными землевладельцами при реформе 1861 г., за 100 %, то к 1877 г. у них осталось 87 %, к 1887 г. – 76 %, к 1897 г. – 65 %, к 1905 г. – 52 %. При этом 41 %, из которых 2/3 этой земли использовалось крестьянами через аренду. То есть за время «развития капитализма» к крестьянам как землепользователям перетекло 86 % частных земель.

А.В. Чаянов пишет на основании строгих исследований: «В России в период начиная с освобождения крестьян (1861 г.) и до революции 1917 г. в аграрном секторе существовало рядом с крупным капиталистическим крестьянское семейное хозяйство, что и привело к разрушению первого, ибо малоземельные крестьяне платили за землю больше, чем давала рента капиталистического сельского хозяйства, что неизбежно вело к распродаже крупной земельной собственности крестьянам… Арендные цены, уплачиваемые крестьянами за снимаемую у владельцев пашню, значительно выше той чистой прибыли, которую с этих земель можно получить при капиталистической их эксплуатации» [75, с. 143].

Традиционное общество России (община и кооперация) создало гораздо более эффективные социальные формы хозяйства, чем импортированные с Запада симулякры фермерских хозяйств. Чаянов дает к этому такой комментарий: «Наоборот, экономическая история, например, Англии дает нам примеры, когда крупное капиталистическое хозяйство… оказывается способным реализовать исключительные ренты и платить за землю выше трудового хозяйства, разлагая и уничтожая последнее» [75, с. 409].

Знаток прусского сельского хозяйства Гакстгаузен в 40-х годах XIX века изучал в России доходность хозяйств в Верхнем Поволжье. Он советовал немцам: «Если вам подарят поместье в Северной России при условии, чтобы вы вели в нем хозяйство так же, как на ферме в Центральной Европе, – лучше всего будет отказаться от него, так как год за годом в него придется только вкладывать деньги».

В этих условиях ни о каком капитализме речи и быть не могло. Организация хозяйства (политэкономия) могла быть только крепостной, общинной, а затем колхозно-совхозной. Реформа Столыпина была обречена на неудачу по причине непреодолимых объективных ограничений. А вести хозяйство «не так, как на ферме в Центральной Европе», а как в России, можно было прекрасно. И помещики были счастливы, получив поместье в наследство.

Вот факт, который прямо показывает различие тех институтов и традиций, на которых собираются народы при разных типах хозяйства: в России после реформы 1861 г. крестьяне арендовали землю по цене, намного превышающей доход от предмета аренды. Чаянов пишет: «Многочисленные исследования русских аренд и цен на землю установили теоретически выясненный нами случай в огромном количестве районов и с несомненной ясностью показали, что русский крестьянин перенаселенных губерний платил до войны аренду выше всего чистого дохода земледельческого предприятия» [75, с. 407].

Расхождения между доходом от хозяйства и арендной платой у крестьян были очень велики. Чаянов приводит данные для 1904 г. по Воронежской губернии. В среднем по всей губернии арендная плата за десятину озимого клина составляла 16,8 руб., а чистая доходность одной десятины озимого при экономичном посеве была 5,3 руб. В некоторых уездах разница была еще больше. Так, в Коротоякском уезде средняя арендная плата была 19,4 руб., а чистая доходность десятины 2,7 руб.

За полвека количество крупного рогатого скота на душу населения и единицу площади сократилось в 2,5–3 раза и опустилось до уровня в 3–4 раза ниже, чем в странах Западной Европы. За 1870–1900 гг. площадь сельскохозяйственных угодий в Европейской России выросла на 20,5 %, площадь пашни – на 40,5 %, сельское население – на 56,9 %, а количество скота – всего на 9,5 %. Таким образом, на душу населения стало существенно меньше пашни и намного меньше скота.

Вторжение капитализма наглядно показало результаты этой формации в России. Вот что говорил историк В.В. Кондрашин на международном семинаре в 1995 г.: «К концу XIX века масштабы неурожаев и голодных бедствий в России возросли… В 1872–1873 и 1891–1892 гг. крестьяне безропотно переносили ужасы голода, не поддерживали революционные партии. В начале XX века ситуация резко изменилась. Обнищание крестьянства в пореформенный период вследствие непомерных государственных платежей, резкого увеличения в конце 90х годов арендных цен на землю… – все это поставило массу крестьян перед реальной угрозой пауперизации, раскрестьянивания… Государственная политика по отношению к деревне в пореформенный период… оказывала самое непосредственное влияние на материальное положение крестьянства и наступление голодных бедствий» [76].

Прокормиться людям было все труднее. В 1877 г. менее 8 десятин на двор имели 28,6 % крестьянских хозяйств, а в 1905 г. – уже 50 %. На Западе промышленность развивалась таким образом, что город вбирал из села рабочую силу и численность сельского населения сокращалась. Село не беднело, а богатело. В 1897 г. при численности населения России 128 млн человек лишь 12,8 % жили в городах. В Германии в 1895 г. сельское население составляло 35,7 %. А главное, уменьшалась и его абсолютная численность вследствие оттока его в промышленность. В Англии и Франции абсолютное сокращение сельского населения началось еще раньше (в 1851 и 1876 гг.). В США размер обрабатываемой площади земли в расчете на одного занятого был в 5 раз больше, чем в России. При примерно одинаковом уровне урожайности это означало получение в 5 раз больше продукции на одного занятого.

Исследования уклада трудового крестьянского хозяйства привели к важному выводу для политэкономии, но который прошло мимо городское общество и даже советское образование: вопреки поверхностным представлениям, крестьяне в России использовали землю гораздо бережнее и рачительнее, нежели частный собственник.

В России же быстро росло именно сельское население: 71,7 млн в 1885 г., 81,4 в 1897 г. и 103,2 млн в 1914 г. Свыше половины прироста сельского населения не поглощалось промышленностью и оставалось в деревне. В начале XX века увеличение численности рабочей силы в промышленности стало почти полностью обеспечиваться за счет естественного прироста самого городского населения. В 1900–1908 гг. общая численность рабочих возрастала ежегодно на 1,7 %, что равно естественному приросту населения. Ни о каком бурном росте не было и речи, промышленный город стал анклавом капитализма, окруженным морем беднеющего крестьянства.

В 1913 г. в Киеве прошел I Всероссийский сельскохозяйственный съезд, в решении которого было сказано: «Группы мельчайших хозяйств включают в себя главную по численности часть сельскохозяйственного населения… Создание устойчивости в материальном положении этих групп составляет вопрос первейшей государственной важности, развитие же обрабатывающей промышленности не дает надежды на безболезненное поглощение обезземеливающегося населения» [77].

С.В. Онищук, опираясь на данные А. Финн-Енотаевского (Современное хозяйство России. СПб., 1911), пишет: «В России возникает невиданное в странах индустриального мира явление – секторный разрыв между промышленностью и сельским хозяйством. Данный феномен выражается в долговременном прекращении перекачки рабочей силы из сельского хозяйства в промышленность вследствие снижения производства в расчете на одного занятого в земледелии… Возникновение секторного разрыва между промышленностью и сельским хозяйством явилось решающим фактором, обусловившим буржуазно-крестьянскую революцию 1905–1907 гг… Производство зерна на душу населения сократилось с 25 пудов в 1900–1904 гг. до 22 пудов в 1905–1909 гг. Катастрофические масштабы приобрел процесс абсолютного обнищания крестьянства перенаселенного центра страны» [78].

После революции 1905–1907 г. правительство решилось на крайний эксперимент (experimentum crucis) – реформу Столыпина, «прусский путь развития капитализма в сельском хозяйстве». Задумано было так: если принудить крестьянина к выходу из общины с наделом, то произойдет быстрое расслоение крестьян, богатые скупят все наделы и станут фермерами, а остальные – батраками. Получится капитализм на селе, как называли, «опора строя».

Советники соединяли части английской и прусской политэкономий. Многие из правых считали, что идея реформы не отвечала реальности. Разрушительная идея программы Столыпина пугала даже либералов – поборников модернизации по западному типу. Е.Н. Трубецкой писал в 1906 г., что Столыпин, «содействуя образованию мелкой частной собственности, вкрапленной в общинные владения…, ставит крестьянское хозяйство в совершенно невозможные условия». Он предвидел, что в политическом плане это ведет «к возбуждению одной части крестьянского населения против другой» и предлагал не поддерживать реформу именно из-за того, что она вызовет «раздор и междоусобье в крестьянской среде».

Аграрное перенаселение создало порочные круги столь фундаментального характера, что их никак не могла разорвать реформа, не предполагавшая крупных вложений ресурсов в сельское хозяйство. Но группа московских («прогрессивных») миллионеров выступила в 1906 г. в поддержку Столыпинской реформы и заявила: «Дифференциации мы нисколько не боимся… Из 100 полуголодных будет 20 хороших хозяев, а 80 батраков. Мы сентиментальностью не страдаем. Наши идеалы – англосаксонские. Помогать в первую очередь нужно сильным людям. А слабеньких да нытиков мы жалеть не умеем» [79].

Главным в опыте реформы было то, что трудовые крестьянские хозяйства, выйдя из общины и даже приобретя, с большими лишениями, дополнительные наделы, быстро теряли землю. Кто же ее скупал? Газеты того времени писали, что землю покупают в основном «те деревенские богатеи, которые до того времени не вели собственного сельского хозяйства и занимались торговлей или мелким ростовщичеством».

Столыпин, по типу образования и мышления ученый, проверил очень важную альтернативу, на которую возлагали надежды и марксисты. Он вел свою неудавшуюся реформу почти как научный эксперимент, регулярно «выкладывал» эмпирические результаты, так что за реформой можно было следить по надежным фактическим данным (в отличие от аграрной реформы 90-х годов XX в.).

В 1911 г. газета «Речь» писала: «добрая половина крестьянских посевных земель находится в руках городских кулаков, скупивших по 30 и более наделов». В Ставропольской губернии земля скупалась в больших размерах «торговцами и другими лицами некрестьянского звания. Сплошь и рядом землеустроитель вынужден отводить участки посторонним лицам в размере 100, 200, 300 и более дес.»[25]. Зачем скупали землю кулаки? Прежде всего в целях сдачи ее в аренду – за отработки (бесплатный труд) или исполу (за половину урожая). Переход земли из наделов в аренду означал обогащение сельских паразитов-рантье за счет регресса хозяйства и страданий крестьянина.

Банк покупал у выходящих из общины крестьян землю в среднем по 45 руб. за десятину, а продавал землю по цене до 150 руб. Вот вывод ученых того времени: «Продавая земельные участки по невероятно вздутой цене и в то же время беспощадно взыскивая платежи, банк в конце концов приводил к разорению своих наименее имущих и состоятельных покупателей, и последние нередко или оказывались вынужденными добровольно продавать свои участки и оставаться совсем без земли, или насильственно удалялись, “сгонялись” самим банком за неисправный взнос платежей».

Россия в начале XX в. могла обеспечить средствами для интенсивного хозяйства лишь кучку капиталистических хозяйств помещиков (на производство 20 % товарного хлеба), но не более. Остальное – горбом крестьян. В 1910 г. в России в работе было 8 млн деревянных сох, более 3 млн деревянных плугов и 5,5 млн железных плугов. Соха дополняла плуг, а не воевала с ним.

Обещанной помощи от государства крестьяне, выделявшиеся на хутора, не получили. Историк А.В. Ефременко пишет на основании отчетов о реформе и исследований 1914–1915 гг.: «Переход к хуторскому землевладению, при всей его экономической выгоде и агрономической целесообразности, не мог не ухудшить материальное положение новых собственников, так как все денежные средства их в начальный период шли главным образом на самые неотложные расходы, связанные с возделыванием земли или переносом построек. Тем не менее с 1907 по 1913 г. денежное вспомоществование получили лишь 307 365 таких домохозяйств, или 27,6 % всех перешедших к единоличному землевладению. Общая же сумма выданных им за семь лет пособий и ссуд составила 26,8 млн руб., или в среднем 87,2 руб. на один двор… Такими деньгами никого на хутор заманить было нельзя, тем более что почти 95 % общей суммы материального содействия при землеустройстве выдавались в виде ссуд, а безвозвратные пособия составляли только 5 %» [80].

В приговорах и наказах 1905–1907 гг. крестьяне отвергали реформу Столыпина принципиально и непримиримо. Л.Т. Сенчакова подчеркивает, что в приговорах и наказах нет ни одного, в котором выражалась бы поддержка этой реформы [81].

Т. Шанин делает обзор выступлений делегатов двух съездов 1905 г., на которых было достигнуто общее согласие относительно идеального будущего. Он пишет: «Крестьянские делегаты продемонстрировали высокую степень ясности своих целей. Идеальная Россия их выбора была страной, в которой вся земля принадлежала крестьянам, была разделена между ними и обрабатывалась членами их семей без использования наемной рабочей силы. Все земли России, пригодные для сельскохозяйственного использования, должны были быть переданы крестьянским общинам, которые установили бы уравнительное землепользование в соответствии с размером семьи или “трудовой нормой”, т. е. числом работников в каждой семье. Продажу земли следовало запретить, а частную собственность на землю – отменить» [82, с. 204].

Приговоры и наказы крестьянских общин в 1905–1907 гг. в совокупности – это и была низовая политэкономия. Она влияла на все остальные институты крестьянского жизнеустройства. В России уже было много грамотных крестьян и рабочих, а также много студентов и интеллигентов, которые пересказывали представления западных интеллектуалов, их образ современного капитализма. Этот образ для большинства населения России был неприемлем – по очень важным признакам. Так, крестьяне в общине не боялись иметь детей, ибо те, подрастая, получали доступ к земле, пусть в бедности. Чаянов заметил о крестьянской семье на Западе: «Немало демографических исследований европейских ученых отмечало факт зависимости рождаемости и смертности от материальных условий существования и ясно выраженный пониженный прирост в малообеспеченных слоях населения. С другой стороны, известно также, что во Франции практическое мальтузианство наиболее развито в зажиточных крестьянских кругах» [75, с. 225].

Американский историк России Р.Г. Суни изучал, каково было отношение к западному капитализму в среде и славянофилов, и левых западников. Он пишет: «Для Константина Аксакова и других славянофилов не только православное христианство, но и крестьянская община составляли суть славянской натуры. Община представлялась в качестве союза людей, которые смогли освободиться от собственного эгоизма и индивидуальности ради общественного согласия. Будучи критически настроенными по отношению к одержавшему на Западе триумф капитализму, славянофилы опасались обезличивания человеческих отношений, преобладания материальной культуры над человеком, которое привносилось частной собственностью. В своем глубоком анализе истории русской мысли Анджей Валицкий охарактеризовал славянофильство как “консервативную утопию”, защищавшую общинность и противостоявшую фрагментирующему эффекту общественных отношений…

Идеи русской исключительности, преодоления гнета западного капитализма и прямого перехода к новому общинному строю были господствовавшими в левом крыле русской интеллигенции, начиная с герценовской доктрины “русского социализма” и прославления крестьянской общины до революционного народничества 1870-х годов. В равной мере влияние этих идей испытали на себе более консервативные фигуры, такие как Ф.М. Достоевский и В.С. Соловьев» [83].

Как ни труден был этот процесс, он воссоединил промышленность и сельское хозяйство в единое народное хозяйство СССР, ликвидировал угрозу голода, поднял сельский труд на совершенно новый технологический уровень и предоставил уходящим из деревни молодым людям рабочее место в современном производстве.

Проект либералов и буржуазии, основанный на западной политэкономии, не прошел.

5.3. Состояние российской экономической науки перед 1917 г.

Структура мышления образованного слоя и привилегированных сословий второй половины XIX в. опиралась на набор понятий Запада и на его авторитет. Для них это означало, что и в России должен быть капитализм, что Россия сильно отстала, в ней много еще было крепостничества и «азиатчины», но сейчас она наверстывала упущенное. Из этого широкого течения выбивались наследники славянофилов – и консерваторы, и революционеры (народники). Против них встали либералы и марксисты. Молодой Ленин в работе 1897 г. «От какого наследства мы отказываемся» так определил суть народничества, две его главные черты: «признание капитализма в России упадком, регрессом» и «вера в самобытность России, идеализация крестьянина, общины и т. п.».

В 80-е годы экономисты-народники развили концепцию некапиталистического («неподражательного») пути развития хозяйства России. Один из них, В.П. Воронцов, писал: «Капиталистическое производство есть лишь одна из форм осуществления промышленного прогресса, между тем как мы его приняли чуть не за самую сущность». Это была сложная концепция, соединяющая формационный и цивилизационный подходы к изучению истории. Народники прекрасно знали марксизм, многие из них были лично знакомы с Марксом или находились с ним и Энгельсом в оживленной переписке.

Важнейшим понятием в концепции «неподражательного» пути развития было народное производство, представленное прежде всего крестьянским трудовым хозяйством. В конце 70-х годов лишь 10 % использовалось в рамках капиталистического производства. Иногда проект народников называли «общинно-государственным социализмом».

Н.А. Бердяев отмечает важную особенность: «Русские суждения о собственности и воровстве определяются не отношением к собственности как социальному институту, а отношением к человеку… С этим связана и русская борьба против буржуазности, русское неприятие буржуазного мира… Для России характерно и очень отличает ее от Запада, что у нас не было и не будет значительной и влиятельной буржуазной идеологии» [84]. Развитие капитализма в России побудило крестьянство и значительную часть всех других сословий искать альтернативный проект будущего – не только из-за угрозы социальных бедствий, но и по духовным (даже религиозным) причинам.

Критики народников сходились между собой в отрицании самобытности цивилизационного пути России и соответствующих особенностей ее хозяйственного строя. Ошибочными были и представления о России социал-демократов, которые следовали установкам ортодоксального марксизма. Легальный марксист П. Струве утверждал, что капитализм есть «единственно возможная» форма развития для России, и весь ее старый хозяйственный строй, ядром которого было общинное землепользование крестьянами, есть лишь продукт отсталости: «Привить этому строю культуру – значит его разрушить».

Распространенным было и убеждение, что разрушение (разложение) этого строя капитализмом западного типа уже быстро идет в России. Плеханов считал, что оно уже состоялось. Туган-Барановский (легальный марксист, а затем кадет) в своей известной книге «Основы политической экономии» признавал, что при крепостном праве «русский социальный строй существенно отличался от западноевропейского», но с ликвидацией крепостного права «самое существенное отличие нашего хозяйственного строя от строя Запада исчезает… И в настоящее время в России господствует тот же хозяйственный строй, что и на Западе» (см. [19, с. 303]).

Исходя из марксистской политэкономии, Ленин в 1899 г. был уверен, что освобождение крестьян от оков общины – благо для них, и так определял позицию социал-демократов: «Мы стоим за отмену всех стеснений права крестьян на свободное распоряжение землей, на отказ от надела, на выход из общины. Судьей того, выгоднее ли быть батраком с наделом или батраком без надела, может быть только сам крестьянин. Поэтому подобные стеснения ни в каком случае и ничем не могут быть оправданы» [85, с. 162][26].

Общинное право запрещало продавать и даже закладывать землю – это, конечно, стеснение. Крестьяне его поддерживали потому, что знали: в их тяжелой жизни чуть ли не каждый попадет в положение, когда отдать землю за долги или пропить ее будет казаться наилучшим выходом. И потерянное не вернешь. Не вполне распоряжаться своим урожаем, а сдавать в общину часть его для создания неприкосновенного запаса на случай недорода – стеснение. Но в каждой крестьянской семье была жива память о голодном годе, когда этот запас спасал жизнь. И это общинное правило, гарантирующее выживание, ценилось крестьянами выше глотка свободы.

В предисловии к книге «Развитие капитализма в России» Ленин выражает особую солидарность с Каутским в «признании прогрессивности капиталистических отношений в земледелии сравнительно с докапиталистическими». Для нас этот тезис важен и актуален сегодня, поскольку он стал повторяться в несколько расширенной форме: «капитализм в земледелии прогрессивнее некапитализма». Методологическое обоснование этого тезиса у Ленина было отсылкой к авторитету Маркса, который был абсолютно непререкаемым.

Ленин даже делает радикальный вывод: «Доброму народнику и в голову не приходило, что, покуда сочинялись и опровергались всяческие проекты, капитализм шел своим путем, и общинная деревня превращалась и превратилась в деревню мелких аграриев» [15, с. 321].

Марксистская политэкономия была как большевикам, так и «легальным» неадекватна в принципе, не в мелочах, а в самой своей сути. Из нее были изъяты непреодолимые объективные факторы, которых не учитывали ни Маркс, ни Ленин, – структурные и природные. Но эта модель становилась главенствующей в России. Никоим образом не мог в России «господствовать тот же хозяйственный строй, что и на Западе».

Общинное крестьянство было исключено капиталистической экономикой из политэкономии. Но значение этой стороны так велико, что без нее политэкономия как теория неадекватна реальности, она превращается в идеологию.

Русский ученый М.М. Ковалевский опубликовал книгу «Общинное землевладение. Причины, ход и последствия его разложения» (Москва,1879 г.)[27]. Маркс внимательно изучил эту книгу и даже сделал ее конспект, очень полезный выборками и комментариями. Составленный им подробный конспект этой книги с замечаниями и добавлениями относится к числу его важных трудов. В этой книге дана история общинного землевладения, начиная от первобытного строя, у разных племен и народов (в Америке, Индии, Северной Африке и др.). Здесь для нас интересна сделанная Марксом выписка из книги, посвященная политике колониального режима Франции в отношении общинной собственности на землю в Алжире. Эта выписка показывает, что даже для колониальной администрации в Алжире было очевидным, что общинная собственность на землю предопределяла коммунистические установки крестьян. Соответственно, экспроприация общинных землель и приватизация их французскими колонистами никак не отвечает политэкономии. Свободный рынок по соглашению несовместим с грабежом.

Ковалевский пишет, ссылаясь на французские документы: «Установление частной земельной собственности – необходимое условие всякого прогресса в экономической и социальной сфере (Дебаты Национального собрания, 1873). Дальнейшее сохранение общинной собственности «как формы, поддерживающей в умах коммунистические тенденции», опасно как для колонии, так и для метрополии; раздел родового владения поощряется, даже предписывается, во-первых, как средство к ослаблению всегда готовых к восстанию порабощенных племен, во-вторых, как единственный путь к дальнейшему переходу земельной собственности из рук туземцев в руки колонистов. Эта политика неизменно проводится французами при всех свергающих друг друга режимах, начиная с 1830 г. до настоящего времени. Средства иногда меняются, цель всегда одна и та же: уничтожение туземной общинной собственности и превращение ее в предмет свободной купли-продажи и тем самым облегчение конечного перехода ее в руки французских колонистов» [86].

Таким образом, интерес скупщиков земли, спекулянтов и колонизаторов, изымающих «земельную собственность из рук туземцев», идет рука об руку с прославлением частной собственности и ненавистью к «грубому крестьянскому коммунизму».

Ленин, следуя за устаревшей политэкономией Маркса, ошибался относительно прогрессивной роли капитализма в целом, в глобальном масштабе. В реальности капитализм был системой «центр-периферия». Создавая на периферии анклавы современного производства, господствующий извне капитализм метрополии обязательно производил «демодернизацию» остальной части производственной системы, даже уничтожая структуры местного капитализма.

В свете взаимодействия капитализма метрополий с периферией становится более понятным, почему Ленин в 1890-е годы считал, что в сельском хозяйстве России растет товарность и укрепляются капиталистические отношения, а через десять лет он изменил это представление. Вторжение западного финансового капитала и развитие капитализма в городе (как «метрополии» российского капитализма) после 1900 г. привело к сужению свободного рынка для крестьянства.

Видный экономист-аграрник П. Лященко в книге «Русское зерновое хозяйство в системе мирового хозяйства» (М., 1927) объясняет, что до конца 90-х годов XIX века основная масса зерна отправлялась на внутренний рынок, тесно связанный с мукомольной промышленностью. Это был децентрализованный рынок с большим числом мелких агентов. Зерно у крестьян скупали кулаки, базарные скупщики и приказчики мукомолов. В начале XX века произошла быстрая переориентация зернового рынка на экспорт.

П. Лященко пишет: «Иностранный капитал шел в Россию в виде финансового капитала банков для обоснования здесь промышленных предприятий, но тот же иностранный банковский капитал захватывал и все отрасли нашей торговли, в особенности сельскохозяйственными продуктами… Он начинает приливать в хлебную торговлю и руководить ею, или непосредственно основывая у нас свои экспортные ссыпки, конторы и специальные экспортные общества, или субсидируя и кредитуя те же операции через сложную систему кредита, находившуюся также в руках иностранного капитала…

Но вследствие особых условий банковских покупок – прежде всего полной зависимости всей нашей банковской системы от иностранного капитала – положительных для народного хозяйства сторон в этом приливе крупного капитала к хлебной торговле было мало… Таким образом “частный” банковский капитал не менее как на три четверти обслуживал финансирование нашей хлебной торговли» [72, с. 122].

Таким образом, само по себе увеличение объема продаж продукции крестьянами на рынке еще не говорит о том, что их хозяйство становится капиталистическим. Крестьянское хозяйство может быть вполне рыночным – и в то же время не капиталистическим. Этого не мог знать Маркс, потому что в Англии уже не было крестьян.

Достаточно сказать, что в России из-за обширности территории и низкой плотности населения транспортные издержки в цене продукта составляли 50 %, а, например, транспортные издержки во внешней торговле были в 6 раз выше, чем в США. На внутреннем рынке России торговля всегда была торговлей на «дальние расстояния». В 1896 г. средние пробеги важнейших массовых грузов по внутренним водным путям превышали 1000 км. Средний пробег по железной дороге в тот год составил: по зерну 638 км, по углю – 360 и по керосину – 945 км [19, с. 317].

Как это влияло на категории политэкономии – цену, рентабельность, зарплату, стоимость кредита и пр.? По сути, один лишь географический фактор заставлял в России принять хозяйственный строй, очень отличный от западного.

Когда писалась книга Ленина, он сделал важный вывод: «Строй экономических отношений в “общинной” деревне отнюдь не представляет из себя особого уклада, а обыкновенный мелкобуржуазный уклад… Русское общинное крестьянство – не антагонист капитализма, а, напротив, самая глубокая и самая прочная основа его» [85, с. 165]. Но в реальности расслоение крестьянства по имущественному уровню и по образу жизни не привело к его разделению на два класса – пролетариат и буржуазию. Сами крестьяне делили себя на «сознательных» – работящих, непьющих, политически активных, – и «хулиганов». Разницу между ними они объясняли как отличие крестьян в заплатанной одежде от крестьян в дырявой одежде.

Отметим важную проблему, которая встала при изучении трудового хозяйства, действующего в рамках господствующего капиталистического способа производства. Именно эта проблема в 1899 г. затруднила Ленину анализ крестьянского хозяйства в России. В рамках марксизма в то время дать иной диагноз было трудно. Взгляды же народников еще были в большой мере интуитивными и не могли конкурировать с марксизмом, который опирался на огромный опыт Запада.

Теоретическое понимание трудового крестьянского хозяйства пришло намного позднее. Во многих местах Чаянов подчеркивает тот факт, что семейное трудовое хозяйство, обладая особенным и устойчивым внутренним укладом, во внешней среде приспосабливается к господствующим экономическим отношениям, так что его внутренний («субъективный») уклад вообще не виден при поверхностном взгляде. Он пишет: «Всякого рода субъективные оценки и равновесия, проанализированные нами как таковые, из недр семейного хозяйства на поверхность не покажутся, и вовне оно будет представлено такими же объективными величинами, как и всякое иное» [75, с. 392].

Здесь – источник столкновения Чаянова не только с марксистами, но и с современными ему буржуазными западными экономистами, которые склонялись к рассмотрению трудового хозяйства как разновидности капиталистического. В России, в отличие от Западной Европы, капитализм в сельском хозяйстве и в целом в стране не мог вытеснить общину. И не только не мог вытеснить и заменить ее, но даже нуждался в ее укреплении. Иными словами, чтобы в какой-то части России мог возникнуть сектор современного капиталистического производства, другая часть должна была «отступить» к общине, претерпеть «архаизацию», стать более традиционной, нежели раньше. Образно говоря, капитализм не может существовать без более или менее крупной буферной «архаической» части, соками которой он питается.

В.В. Крылов констатирует важную вещь, которая объясняет закономерный характер сохранения и укрепления крестьянской общины в России: «Одно дело, когда частная капиталистическая собственность приходит на смену тоже частной, но мелкокрестьянской собственности, как это было в европейских странах; иное дело, когда частная капиталистическая собственность идет на смену общинным порядкам, как это было в пореформенной России» [14, с. 170].

В крестьянской поземельной общине сложилась стройная система нравственных норм и своя система права, которые к началу XX века соединили всю сеть общин на территории Российской империи в дееспособное гражданское общество, собранное на иных основаниях, нежели на Западе. Отрицание индивидуализма было одним из важнейших культурных устоев России как цивилизации, что и предопределило общий духовный кризис, возникший при вторжении западного капитализма в конце XIX – начале XX в.

Бердяев в книге «Самопознание (Опыт философской автобиографии)» писал: «У нас совсем не было индивидуализма, характерного для европейской истории и европейского гуманизма, хотя для нас же характерна острая постановка проблемы столкновения личности с мировой гармонией (Белинский, Достоевский). Но коллективизм есть в русском народничестве – левом и правом, в русских религиозных и социальных течениях, в типе русского христианства. Хомяков и славянофилы, Вл. Соловьев, Достоевский, народные социалисты, религиозно-общественные течения XX века, Н. Федоров, В. Розанов, В. Иванов, А. Белый, П. Флоренский – все против индивидуалистической культуры, все ищут культуры коллективной, органической, “соборной”, хотя и по-разному понимаемой» (cм. [87]).

Даже те многие иностранцы, которые долго жили и работали в России, не понимали, как организованы общины и артели. А.Н. Энгельгардт в «Письмах из деревни» рассказывает: «Один немец – настоящий немец из Мекленбурга – управитель соседнего имения, говорил мне как-то: “У вас в России совсем хозяйничать нельзя, потому что у вас нет порядка, у вас каждый мужик сам хозяйничает – как же тут хозяйничать барину. Хозяйничать в России будет возможно только тогда, когда крестьяне выкупят земли и поделят их, потому что тогда богатые скупят земли, а бедные будут безземельными батраками. Тогда у вас будет порядок и можно будет хозяйничать, а до тех пор нет”» [88, с. 341].

Но и русские либералы после революции 1905 г. совсем перестали понимать крестьянство. Видный либеральный деятель Е. Трубецкой писал в 1911 г. в газете «Русская мысль»: «В других странах наиболее утопическими справедливо признаются наиболее крайние проекты преобразований общественных и политических. У нас наоборот: чем проект умереннее, тем он утопичнее, неосуществимее. При данных исторических условиях, например, у нас легче, возможнее осуществить “неограниченное народное самодержавие”, чем манифест 17 октября. Уродливый по существу проект “передачи всей земли народу” безо всякого вознаграждения землевладельцев менее утопичен, т. е. легче осуществим, нежели умеренно-радикальный проект “принудительного отчуждения за справедливое вознаграждение”» (цит. в [89]).

Со времен народников вплоть до коллективизации тема общины была важной – она была институтом, который был основой политэкономии России. Историк экономики России Н.П. Дроздова пишет: «Общинная форма собственности в том, как она сложилась в России, является аналогом государственной формы собственности на микроуровне. Она повторяет и воспроизводит ее основные черты. Община – микромодель государства, возникшего в ходе общественного договора. Функционирование общины соответствовало логике первоначального общественного договора, что вполне объяснимо, так как внутренняя жизнь общины практически не регулировалась никакими законами сверху, а подчинялась действию обычного права. С точки зрения контрактной теории это была рационально построенная система… Община была наделена властью устанавливать и перераспределять права собственности. Установление прав собственности шло в интересах членов общины…

Устойчивость общины можно объяснить рядом факторам. С одной стороны, ее существование удовлетворяло фискальные потребности государства и минимизировало его затраты на сбор налогов и охрану прав собственности членов общины. С другой стороны, обеспечивало потребности членов общины в состоянии земельных наделов и их охрану… Такая структура прав собственности была более эффективной, нежели в крепостном праве» [67, с. 702–703].

В картине мира марксистов было противоречие: они отвергали индивидуализм и в то же время считали главной задачу, породившую назревающую русскую революцию, сопротивление прогрессивному капитализму со стороны традиционных укладов (под которыми понимались община, крепостничество – в общем, «азиатчина»). Для них целями революции были разрушение структур «азиатчины» и создание, в любом варианте, «чисто капиталистического» хозяйства. Социал-демократы были уверены, что трудящиеся заинтересованы в том, чтобы это произошло быстрее, и желательно, чтобы революция пошла по радикальному пути, с превращением крестьян в фермеров и рабочих («американский путь»).

Но все более становилось видно, что «азиатчина» уже была не только противником, но и продуктом капитализма: капитализм был возможен в России лишь в симбиозе с этой «азиатчиной». Было две альтернативы: или прусский, или американский путь. Но предвидения не сбылись. Революция 1905 г. свершилась, а капиталистического хозяйства как господствующего уклада не сложилось ни в одном из ее течений. Тезис о том, что революция была буржуазной, не подтвердился практикой.

Капиталистическая модернизация, что предложил Столыпин, была разрушительной и вела к пауперизации большой части крестьянства. Это была историческая ловушка, осознание которой оказывало на крестьян революционизирующее действие. Сама община превратилась в организатора сопротивления и борьбы. «Земля и воля!» – этот лозунг неожиданно стал знаменем русской крестьянской общины. Это оказалось полной неожиданностью и для помещиков, и для царского правительства, и даже для марксистов.

Уже в ходе революции 1905–1907 гг. в части левой интеллигенции начинает меняться представление о крестьянстве и его отношении к капитализму. Ленин постепенно отходит от политэкономии Маркса и западной социал-демократии. На IV (объединительном) съезде РСДРП он предлагает принять крестьянский лозунг революции 1905 г. – требование о «национализации всей земли». Это было несовместимо с принятыми догмами.

Плеханов верно понял поворот: «Ленин смотрит на национализацию [земли] глазами социалиста-революционера. Он начинает даже усваивать их терминологию – так, например, он распространяется о пресловутом народном творчестве. Приятно встретить старых знакомых, но неприятно видеть, что социал-демократы становятся на народническую точку зрения» [90].

После 1908 г. Ленин уже по-иному представляет смысл спора марксистов с народниками. Он пишет: «Воюя с народничеством как с неверной доктриной социализма, меньшевики доктринерски просмотрели, прозевали исторически реальное и прогрессивное историческое содержание народничества… Отсюда их чудовищная, идиотская, ренегатская идея, что крестьянское движение реакционно, что кадет прогрессивнее трудовика, что “диктатура пролетариата и крестьянства” (классическая постановка) противоречит “всему ходу хозяйственного развития”. “Противоречит всему ходу хозяйственного развития” – это ли не реакционность?!» [91].

Это – развитие неявной политэкономии первой фазы Советской России.

Поддержка Лениным крестьянского взгляда на земельный вопрос означала серьезный разрыв с западным марксизмом. Т. Шанин пишет: «В европейском марксистском движении укоренился страх перед уступкой крестьянским собственническим тенденциям и вера в то, что уравнительное распределение земли экономически регрессивно и поэтому политически неприемлемо. В 1918 г. Роза Люксембург назвала уравнительное распределение земель в 1917 г. как создающее “новый мощный слой врагов народа в деревне”» [82, с. 512].

Сейчас нам надо разобраться с такой неопределенностью. Мы мало вникали в роль монархического государства России в народном хозяйстве. Было непросто понять смысл такого суждения Вебера об историческом фоне революционного процесса в России: «Власть в течение столетий и в последнее время делала все возможное, чтобы еще больше укрепить коммунистические настроения. Представление, что земельная собственность подлежит суверенному распоряжению государственной власти,… было глубоко укоренено исторически еще в московском государстве, точно так же как и община» (см. [92]).

Кустарев (Донде) поясняет это суждение: «Негативное отношение власти и ее подданных к частной собственности не было привнесено в русское общество большевиками, на чем так упорно настаивали и сами большевики, и антикоммунистическое обыденное сознание, имеющее очень хорошо оформленную “академическую” ипостась. Можно думать, что эта особенность есть типологический определитель “русской системы”, а не свидетельство ее “формационной” или “цивилизационной” отсталости» [93].

Исторически в ходе собирания земель в процессе превращения «удельной Руси в Московскую» шел процесс упразднения зачатков частной собственности. Некоторые историки именно в этом видят главный результат опричнины Ивана Грозного: владение землей стало государственной платой за обязательную службу. Современный историк Р. Пайпс пишет: «Введение обязательной службы для всех землевладельцев означало… упразднение частной собственности на землю. Это произошло как раз в то время, когда Западная Европа двигалась в противоположном направлении. После опричнины частная собственность на землю больше не играла в Московской Руси сколько-нибудь значительной роли» (см. [94]).

Соответственно, с этими процессами изменялись уклады и структуры хозяйства, нормы и институты. Ряд объективных факторов определял условия хозяйства России, и государство должно было к ним приспособиться. Важным фактором были размеры пространства территории и возможности транспорта, второй фактор – разнообразие климатических зон и ландшафтов. Третий фактор – сложная структура национальных и этнических общностей. Все это делало народное хозяйство многоукладным, с большим разнообразием признаков.

В такой системе государственная власть была вынуждена стать абсолютистской, а с другой стороны, должна была делегировать многие функции управления на места. Гражданское общество западного типа возникнуть не могло – все социальные группы и ассоциации становились «огосударствленными». Пример: казаки, которые организовались из тех, кто бежали от власти на окраины, стали важной государственной силой.

Государство Российской империи, а потом и СССР, имело важную особенность формирования правящего сословия или персонала. Костяк этой общности во время реформ Петра I составило дворянство, которое к началу XVIII в. насчитывало около 30 тыс. человек. В отличие от Запада, оно было Петром «открыто снизу» – в него автоматически включались все, достигшие по службе определенного чина. Уже в начале 1720-х годов имели недворянское происхождение до 30 % офицеров, а в конце XIX в. 50–60 %. Так же обстояло дело и с чиновничеством – в конце XIX в. недворянское происхождение имели 70 %.

Служилый слой России был, по сравнению с Западом, немногочисленным – дворяне и классные чиновники вместе с членами семей составляли 1,5 % населения. Хотя и в царское, и в советское время нашим западникам удалось внедрить в массовое сознание миф о колоссальной по масштабам российской бюрократии (всегда уходя от прямых сравнений с Западом), реальность прямо противоположна этому мифу. На «душу населения» в России во все времена приходилось в 5–8 раз меньше чиновников, чем в любой европейской стране. О США и говорить нечего – в начале XX века в Российской империи было 161 тыс. чиновников (с канцеляристами 385 тыс.), а в США в 1900 г. было 1275 тыс. чиновников при населении, в 1,5 раза меньшем [95].

Это потому, что община была в ряде функций «государственной формой на микроуровне». Конфликт вызрел между крестьянством и помещиками, а уже затем также с государством. Произошел ценностный разрыв в отношении земли. Официальная политэкономия и низовая крестьянская «политэкономия» были непримиримы.

Экономист-аграрник П. Вихляев в книге «Право на землю» (1906) писал: «Частной собственности на землю не должно существовать, земля должна перейти в общую собственность всего народа – вот основное требование русского трудового крестьянства».

Но эти требования крестьян выглядели в глазах помещиков и буржуазии преступными и отвратительными посягательствами на чужую собственность. Консервативный экономист-аграрник А. Салтыков писал: «Само понятие права состоит в непримиримом противоречии с мыслью о принудительном отчуждении. Это отчуждение есть прямое и решительное отрицание права собственности, того права, на котором стоит вся современная жизнь и вся мировая культура».

Этот конфликт не находил рационального разрешения через общественный компромисс во многом потому, что две части общества существовали в разных системах права и не понимали друг друга, считая право другой стороны «бесправием». Такое «двоеправие» было важной своеобразной чертой России, до сих пор не изжитой. Как говорят юристы, на Западе издавна сложилась двойственная структура «право – бесправие», в ее рамках мыслил и культурный слой России начала XX века. Но рядом с этим в России жила более сложная система: «официальное право – обычное право – бесправие».

Сведение социальных отношений на селе к экономическим было глубокой ошибкой. Эту ошибку в начале века в равной степени совершали и марксисты, и либералы, и консерваторы. В 1900 г. урожайность на земле помещиков была на 12–18 % выше, чем у крестьян. Это не такая уж большая разница, но в целом, за счет всех факторов, экономическая эффективность хозяйства поместий была, по расчетам министра земледелия в 1894–1905 гг. А.С. Ермолова, выше, чем у крестьян. Но Чаянов показал, что сам этот показатель («экономическая эффективность») применять к крестьянскому хозяйству можно лишь условно, ибо по своей природе и внутренней структуре он адекватен именно и только капиталистическому хозяйству.

Для нас здесь важнее, что, работая батраком у помещика, крестьянин с десятины обрабатываемой им земли получал, по данным Ермолова, 17 руб. заработка, в то время как десятина своей надельной земли давала ему 3 руб. 92 коп. чистого дохода. Верно, что у батраков доходы были значительно выше чистого дохода от крестьянского труда, и тем не менее крестьяне упорно боролись за землю и против помещиков.

Все теоретики начала XX века, кроме ученых народнического толка, видели причину этого в косности архаического мышления крестьян. Как верно заметили экономисты-правоведы С. Ковалев и Ю. Латов, «ожесточенная борьба крестьян за снижение своего жизненного уровня должна представляться экономисту затяжным приступом коллективного помешательства» [63]. А. Салтыков даже издал в 1906 г. книгу «Голодная смерть под формой дополнительного надела. К критике аграрного вопроса», где доказывал невыгодность для крестьян требовать у помещиков землю, вместо того чтобы наниматься в батраки.

На деле батрак и хозяин крестьянского двора – не просто разные статусы, а фигуры разных мироустройств. И все теории, исходящие из модели «человека экономического», к крестьянину были просто неприложимы и его поведения не объясняли.

Чаянов утверждал, что принятые в политэкономии типы научной абстракции и эконометрический подход не позволяют понять природу крестьянского двора – в своих внешних проявлениях он подлаживается под господствующие рыночные формы. Чаянов высказывает такое методологическое положение: «Мы только тогда поймем до конца основы и природу крестьянского хозяйства, когда превратим его в наших построениях из объекта наблюдения в субъект, творящий свое бытие, и постараемся уяснить себе те внутренние соображения и причины, по которым слагает оно организационный план своего производства и осуществляет его в жизни» [75, с. 283].

Из своего анализа взаимодействия трудового хозяйства с внешней экономической средой Чаянов делает важный вывод. Суть такова: хозяйства такого типа сохраняют свою внутреннюю природу в самых разных народно-хозяйственных системах, но в то же время они в своих внешних проявлениях приспосабливаются к среде по типу «мимикрии». Экономист, упрощая, трактует их внутреннюю природу в категориях макросистемы, хотя эти категории неадекватны внутреннему укладу предприятия и затрудняют ее понимание.

Чаянов признавал, что работа по выявлению природы укладов, внешне приспособившихся к господствующей системе (как, например, крестьянского хозяйства), еще далеко не завершена, поскольку их субъекты далеки от самопознания. На Западе крестьянское хозяйство было замаскировано еще глубже, поскольку капитализм там господствовал почти полностью, а на селе в большой степени крестьянин был вытеснен фермером. В России же крестьянство составляло 85 % населения, и на селе хозяйственная жизнь определялась обыденным знанием. На этом «неявном знании» СССР просуществовал до 1950-х годов, потом начались сбои.

К этим соображениям следовало бы только добавить, что здесь понятия «докапиталистические» формы и «регресс» являются лишь данью линейному представлению о ходе исторического процесса, свойственного истмату. О тех же формах Чаянов говорил «некапиталистические». Взаимодействие капитализма с общиной на периферии вряд ли можно было считать и «регрессом», поскольку это был именно симбиоз, позволяющий капитализму эффективно эксплуатировать периферии, а периферии – выжить в условиях огромного по масштабам изъятия из нее ресурсов.

В специальной главе Чаянов разбирает категорию капитала, как она проявляется в трудовом хозяйстве, и считает эту проблему самой важной для его исследования: «Развивая теорию крестьянского хозяйства как хозяйства, в корне отличного по своей природе от хозяйства капиталистического, мы можем считать свою задачу выполненной только тогда, когда окажемся в состоянии вполне отчетливо установить, что капитал как таковой в трудовом хозяйстве подчиняется иным законам кругообращения и играет иную роль в сложении хозяйства, чем на капиталистических предприятиях» [75, с. 365].

Но главный разрыв двух политэкономий был с отношением к капитализму. В.П. Рябушинский говорил, что на рубеже XIX-XX вв. в России появился феномен «кающегося купца», испытывавшего раздвоенность души: «Старый идеал “благочестивого богача” кажется наивным: быть богачом неблагочестивым, сухим, жестким, как учит Запад, душа не принимает». Вместе с тем в России возник тип «западного» капиталиста, чуждого внутренней рефлексии: «Его не мучит вопрос, почему я богат, для чего я богат? Богат – и дело с концом, мое счастье (а для защиты от недовольных есть полиция и войска)» (см. [96, с. 62]).

Лидером «молодых» московских капиталистов был П.П. Рябушинский. Их проект был ясен, он его сформулировал так: «Нам, очевидно, не миновать того пути, каким шел Запад, может быть, с небольшими уклонениями. Несомненно одно, что в недалеком будущем выступит и возьмет в руки руководство государственной жизнью состоятельно-деятельный класс населения».

Раскол произошел и в среде либералов.

Экономист и легальный марксист С.Н. Булгаков защитил в 1900 г. магистерскую диссертацию «Капитализм и земледелие», в которой критикует политэкономию Маркса в отношении аграрной проблемы, а затем стал сдвигаться к идеализму, философии и религии и заложил основы новой области – философии хозяйства. Эта философия – синтез социализма, христианства, культуры и экономики.

В статье «Душа социализма» Булгаков категорически отвергает отношения хозяйства с природой, постулированные в политэкономии капитализма: «В хозяйственном отношении к миру дивным образом открывается и величие призвания человека, и глубина его падения. Оно есть действенное отношение к миру, в котором человек овладевает природой, ее очеловечивая, дела ее своим периферическим телом… В хозяйстве, как в труде, осуществляется полнота действенности человека не только как физического работника (“серп и молот”), как это суживается в материалистическом экономизме, но и как разумной воли в мире… Поэтому изживание материалистического экономизма само собой совершается на пути дальнейшего хозяйственного же развития, которое все более сокращает область материи, превращая ее в человеческие энергии» [97].

Уже в предреволюционном периоде в представлении о российском хозяйстве в среде экономистов начался хаос. К началу XX века Россия оставалась огромной страной, недостаточно изученной в географическом, геологическом и этнографическом плане. Большим проектом российского научного сообщества перед революцией была институционализация систематического и комплексного изучения природных ресурсов России, потенциала труда и культуры.

Гл. 6. Столкновение двух политэкономий между двух революций

Кратко рассмотрим борьбу двух различных доктрин развития народного хозяйства России в период с Февральской революции до Октябрьской.

Каковы были принципиальные позиции двух лагерей? Вспомним критерии двух великих западных мыслителей – Маркса и Вебера – и их суждения относительно русской революции.

Одно из оснований, по которому российские либералы и социал-демократы отвергали советский проект, было прогнозом Маркса о том, каким будет тот уравнительный «казарменный коммунизм», если произойдет революция не пролетарская западная, а рабоче-крестьянская. «Грубому» общинному коммунизму, в котором русские народники видели культурное основание назревающей революции, Маркс уделял большое внимание с самых ранних этапов разработки его доктрины.

Он так представлял «преждевременный» коммунизм, который возникает «без наличия развитого движения частной собственности», как это и было в России в начале XX века: «Коммунизм в его первой форме… имеет двоякий вид: во-первых, господство вещественной собственности над ним так велико, что он стремится уничтожить все то, чем, на началах частной собственности, не могут обладать все;… категория рабочего не отменяется, а распространяется на всех людей…

Этот коммунизм, отрицающий повсюду личность человека, есть лишь последовательное выражение частной собственности, являющейся этим отрицанием. Всеобщая и конституирующаяся как власть зависть представляет собой ту скрытую форму, которую принимает стяжательство и в которой оно себя лишь иным способом удовлетворяет. Всякая частная собственность как таковая ощущает – по крайней мере по отношению к более богатой частной собственности – зависть и жажду нивелирования, так что эти последние составляют даже сущность конкуренции. Грубый коммунизм есть лишь завершение этой зависти и этого нивелирования, исходящее из представления о некоем минимуме…

Что такое упразднение частной собственности отнюдь не является подлинным освоением ее, видно как раз из абстрактного отрицания всего мира культуры и цивилизации, из возврата к неестественной простоте бедного, грубого и не имеющего потребностей человека, который не только не возвысился над уровнем частной собственности, но даже и не дорос еще до нее.

Для такого рода коммунизма общность есть лишь общность труда и равенство заработнойплаты, выплачиваемой общинным капиталом, общиной как всеобщим капиталистом… Таким образом, первое положительное упразднение частной собственности, грубый коммунизм, есть только форма проявления гнусности частной собственности» [98, с. 114–115].

Русский коммунизм был объявлен выражением зависти и жажды нивелирования и якобы отрицанием мира культуры и цивилизации, возвращения нас к неестественной простоте бедного, грубого человека, который не дорос еще до частной собственности. Этот постулат был принят либералами, меньшевиками и (временно) даже эсерами. Ни большевики, ни подавляющее большинство это не приняли.

Развивая свою теорию пролетарской революции, Маркс много раз подчеркивал постулат глобализации капитализма, согласно которому капитализм должен реализовать свой потенциал во всемирном масштабе – так, чтобы весь мир стал бы подобием одной нации. Но Ленин изучал историю и актуальную реальность, а из них вытекали другие выводы. И так еще в августе 1915 г. высказал вывод: «Неравномерность экономического и политического развития есть безусловный закон капитализма. Отсюда следует, что возможна победа социализма первоначально в немногих, или даже в одной, отдельно взятой капиталистической стране. Победивший пролетариат этой страны, экспроприировав капиталистов и организовав у себя социалистическое производство, встал бы против остального, капиталистического мира, привлекая к себе угнетенные классы других стран» [99].

Тезис Ленина о возможности победы социализма в одной стране не был туманным пророчеством. Он вытекал из анализа реального развития капитализма не как равномерного распространения во всемирном масштабе, а как неравновесной системы центр-периферия. В одной из последних работ он пишет: «Нам наши противники не раз говорили, что мы предпринимаем безрассудное дело насаждения социализма в недостаточной культурной стране. Но они ошиблись в том, что мы начали не с того конца, как полагалось по теории (всяких педантов), и что у нас политический и социальный переворот оказался предшественником тому культурному перевороту, той культурной революции, перед лицом которой мы все-таки теперь стоим. Для нас достаточно теперь этой культурной революции, чтобы оказаться вполне социалистической страной» [100].

Совсем иначе, чем Маркс, видел Вебер состояние и капитализма, и России. Совсем иначе, чем Маркс, видел Вебер состояние и капитализма, и России, и коренное отличие русской революции от буржуазных революций в Западной Европе. А. Кустарев пишет: «Самое, кажется, интересное в анализе Вебера – то, что он обнаружил драматический парадокс новейшей истории России. Русское общество в начале XX века оказалось в положении, когда оно было вынуждено одновременно “догонять” капитализм и “убегать” от него. Такое впечатление, что русские марксисты (особенно Ленин) вполне понимали это обстоятельство и принимали его во внимание в своих политических расчетах, а также в своей зачаточной теории социалистического общества. Их анализ ситуации во многих отношениях напоминает анализ Вебера» [101].

Октябрьская революция союза рабочих и крестьян была направлена на то, чтобы избежать капитализма. Для ее успеха не было необходимости (да и возможности) дожидаться, чтобы капитализм в России исчерпал свой потенциал как двигатель в развитии производительных сил. А главное, в конкретных исторических условиях России на пути либерально-буржуазной государственности грозила верная катастрофа.

На деле и большинство российских либеральных интеллигентов вовсе не желали для России западного капитализма. Вот выдержка из дореволюционного (хотя и издания 1917 г.) российского учебника (автор – либеральный профессор): «Юридическая возможность нищеты и голодной смерти в нашем нынешнем строе составляет вопиющее не только этическое, но и экономическое противоречие. Хозяйственная жизнь всех отдельных единиц при нынешней всеобщей сцепленности условий находится в теснейшей зависимости от правильного функционирования всего общественного организма. Каждый живет и дышит только благодаря наличности известной общественной атмосферы, вне которой никакое существование, никакое богатство немыслимы…

Конечно, осуществление права на существование представляет громадные трудности, но иного пути нет: растущая этическая невозможность мириться с тем, что рядом с нами наши собратья гибнут от голода, не будет давать нам покоя до тех пор, пока мы не признаем нашей общей солидарности и не возьмем на себя соответственной реальной обязанности» [102].

Очевидно, что этика английской политэкономии сильно отличалась от этики российской интеллигенции. Представления о будущем типе народного хозяйства, которые излагал Ленин в предреволюционный период, шли по иной траектории, чем политэкономия А. Смита и Маркса. Это важное расхождение и важный элемент образа будущего.

А. Грамши в июле 1918 г. в статье «Утопия» жестко спорил с утверждениями, будто в России буржуазия должна была завершить необходимый этап буржуазной революции: «Где была в России буржуазия, способная осуществить эту задачу? И если господство буржуазии есть закон природы, то почему этот закон не сработал?… Истина в том, что эта формула ни в коей мере не выражает никакого закона природы… То, что прямо определяет политическое действие, есть не экономическая система, а восприятие этой системы и так называемых законов ее развития. Эти законы не имеют ничего общего с законами природы, хотя и законы природы также в действительности не являются объективными, а представляют собой мыслительные конструкции, полезные для практики схемы, удобные для исследования и преподавания» [103].

Другой узел противоречий относительно образа будущего России был связан с выбором цивилизационной траектории. Речь шла об отношении к крестьянству и их требовании национализации земли. За этим расколом стояли разные представления о модернизации – или с опорой на структуры традиционного общества и культуры, или через демонтаж этих структур. Перед социал-демократами стоял вопрос: принять их или следовать за установками марксизма? Именно представления о мироощущении подавляющего большинства людей России в тот период, а не социальная теория, породили русскую революцию и предопределили вектор экономического развития и ядро вызревающей политэкономии.

Это было первое крупномасштабное столкновение крестьянского общества с наступающим на него современным капитализмом. Такое столкновение давало очень ценное знание как о капитализме, так и о его противнике – традиционном обществе. Вебер даже изучил русский язык, чтобы следить за ходом событий.

Апрельские тезисы – доктрина, смысл которой нам становится ясен только сегодня. В них сказано, что Россия после Февраля пошла не по пути Запада. Речь шла о двух разных траекториях. На уровне государства Советы были новый тип, но на уровне всего жизнеустройства это был именно традиционный тип, характерный для аграрной цивилизации – тип военной, ремесленной и крестьянской демократии доиндустриального общества и хозяйства.

Таким образом, в Апрельских тезисах содержался цивилизационный выбор, прикрытый срочной политической и экономической задачей, но опирающийся на мироощущение и культуру подавляющего большинства населения. Главная мысль была в том, что путь к социализму в России лежит не через полное развитие и исчерпание возможностей капитализма, а прямо из состояния того времени с опорой не на буржуазную демократию, а на новый тип государства – Советы. Сила их была в том, что они были реально связаны с массами и действовали вне рамок старых норм и условностей. А ведь в тот момент большевики не только не были влиятельной силой в Советах, но почти не были в них представлены.

Главное противоречие: революция союза рабочих и крестьян была мотивирована стремлением не пойти по капиталистическому пути развития, а либералы и ортодоксальные марксисты (меньшевики) приняли классическую политэкономию. Таким образом, в России созревали две не просто разные, но враждебные друг другу революции. Одна – революция западническая, имевшая целью установление демократии западного типа и свободного капиталистического рынка. Другая – рабоче-крестьянская (советская), имевшая целью закрыть Россию от западной демократии и свободного рынка, национализировать землю помещиков и общинную землю, не допустить «раскрестьянивания» посредством разделения крестьян на классы сельской буржуазии и сельского пролетариата. К этой революции примкнули рабочие с их еще крестьянским общинным мировоззрением и образом действия. Можно даже сказать, что крестьянская революция была более антибуржуазной, нежели пролетарская, ибо крестьянство и капитализм несовместимы, а капитал и труд пролетария, в принципе, должны были быть партнерами на рынке, спорящими о цене.

Ортодоксальные марксисты выступили против Октябрьской революции потому, что она прерывала «правильный» процесс смены экономических формаций и угрожала не дать капитализму в России развиться вплоть до исчерпания его возможностей в развитии производительных сил. Сразу после революции, 28 октября 1917 г., Плеханов опубликовал открытое письмо петроградским рабочим, в котором предрекал поражение Октябрьской революции:

«В течение последних месяцев нам, русским социал-демократам, очень часто приходилось вспоминать замечание Энгельса о том, что для рабочего класса не может быть большего исторического несчастья, как захват политической власти в такое время, когда он к этому еще не готов. Теперь, после недавних событий в Петрограде, сознательные элементы нашего пролетариата обязаны отнестись к этому замечанию более внимательно, чем когда бы то ни было.

Они обязаны спросить себя: готов ли наш рабочий класс к тому, чтобы теперь же провозгласить свою диктатуру? Всякий, кто хоть отчасти понимает, какие экономические условия предполагаются диктатурой пролетариата, не колеблясь, ответит на этот вопрос решительным отрицанием.

Нет, наш рабочий класс еще далеко не может, с пользой для себя и для страны, взять в свои руки всю полноту политической власти. Навязать ему такую власть – значит толкать его на путь величайшего исторического несчастия, которое было бы в то же время величайшим несчастьем и для всей России» [104].

Ленин осторожно выдвигал кардинально новую для марксизма идею о революциях, движущей силой которых является не устранение препятствий для господства «прогрессивных» производственных отношений – капитализма, а именно предотвращение этого господства. То есть к революции подошел протест против надвигающегося капитализма  – стремление не пойти по капиталистическому пути развития. Такую революцию никак нельзя было назвать буржуазной.

Часть буржуазных деятелей Февральской революции пытались создать правую диктатуру. Группа Рябушинского опубликовала обращение к Временному правительству: «Только радикальный разрыв власти с диктатурой Советов, толкающей на путь разложения, может вывести Россию на путь спасения. Россия погибнет, если этого не произойдет, и никакие перестановки министров уже не помогут». Затем был организован Корниловский мятеж, неудачный. Выборы в Учредительное собрание только подтвердили непопулярность предпринимателей: по Москве они получили 0,35 % голосов по сравнению с 48 % у большевиков и 34 % у кадетов.

Так произошел окончательный раскол в левых силах. Надо почувствовать драму этого раскола с близкими товарищами и друзьями, а также с уважаемыми наставниками и героями: Г.В. Плеханова, В.И. Засулич, «бабушки русской революции» Е.К. Брешко-Брешковской, П.Б. Аксельрода, М. Мартова…

В современной среде историков витает вопрос: «Исследователи, обращающиеся к истории отечественного либерализма, неизменно оказываются перед необходимостью объяснить следующий исторический парадокс: почему либеральные партии в России, так быстро набравшие политический вес в годы первой российской революции и фактически сформировавшие Временное правительство в марте 1917 года, уже к концу 1917 года потерпели столь быстрое и сокрушительное поражение? Почему либеральная альтернатива не смогла пробить себе дорогу в ходе революции и Гражданской войны?… Что было тому причиной – неготовность или невосприимчивость населения России к усвоению либеральных идей, отсутствие у либералов широкой социальной базы, политические ошибки самих либералов или же стратегическое мастерство их противников – большевиков?» [105].

Казалось бы, что было ясное объяснение от большинства населения. Наступление капитализма создало в России кризис, несовместимый с жизнеобеспечением[28]. За 60 дореволюционных лет самым урожайным в России был 1909 г. В этот год в 35 губерниях с общим населением 60 млн человек (что составляло почти половину населения России) было произведено зерна, за вычетом посевного материала, ровно по 15 пудов на человека, что составляло официальный физиологический минимум. То есть никакой товарной продукции село этой части России в среднем не производило. А значит, и ресурсов для строительства капитализма не возникало. Лошадь стоила в то время 80–90 руб., а зерно оптовики скупали по цене 20–50 коп. за пуд. Значит, за лошадь надо было отдать самое меньшее 160 пудов зерна.

Вот краткая выжимка из статьи известных экономистов-аграриев Н. Якушкина и Д. Литошенко (1913 г.) в самом распространенном в России энциклопедическом словаре:

«Голод в России…После голода 1891 г., охватывающего громадный район в 29 губерний, нижнее Поволжье постоянно страдает от голода… В XX в. голод 1901 г. в 17 губерниях центра, юга и востока, голодовка 1905 г. (22 губернии, в том числе четыре нечерноземные: Псковская, Новгородская, Витебская, Костромская), открывающая собой целый ряд голодовок: 1906, 1907, 1908 и 1911 гг. (по преимуществу восточные, центральные губернии, Новороссия)…

Общая совокупность неблагоприятных экономических условий заставляет прибегать к ней все более широкие и менее обеспеченные собственным хлебом группы крестьянских хозяйств, постольку возрастает возможность возникновения острой продовольственной нужды. Еще важнее общее значение перехода крестьянского хозяйства от натурального строя к денежно-меновым отношениям. Прежде всего сокращается значение натуральных хлебных запасов, которые раньше, переходя от урожайных годов к неурожайным, ослабляли силу продовольственной нужды… Подводя итоги, можно сказать, что русские голодовки являются следствием неблагоприятного сочетания общественных, экономических и климатических условий» [106].

От Февральской революции население ждало изменения политэкономии царской власти и элиты, но этого изменения Временное правительство не приняло.

Сравним тезисы и решения двух противостоящих доктрин Февральской и Октябрьской революций, которые были черновиками их политэкономий – образов будущего народного хозяйства.

Исходная ситуация была такой. Во время войны частные банки в России резко разбогатели и усилились при сильном ослаблении Госбанка (обеспечение золотом его кредитных билетов упало за годы войны в 10,5 раза). В 1917 г. банки занялись спекуляцией продовольствием, скупили и арендовали склады и взвинчивали цены. Таким образом, они стали большой политической силой.

В начале 1917 г. возникли перебои в снабжении хлебом Петрограда и ряда крупных городов. Вероятно, они были созданы искусственно, ибо запасы хлеба в России были даже избыточными. На заводах были случаи самоубийств на почве голода. Подвоз продуктов в Петроград в январе составил половину от минимальной потребности. Контроль иностранного капитала над продовольственными запасами позволил быстро активизировать Февральскую революцию.

Все отдельные партии, готовившие и осуществившие Февральскую революцию, имели свои кредо, в разной степени разработанные. Им пришлось корректировать свои доктрины, передвигаться в идеологическом спектре от левого терроризма до реакционных правых позиций. Меньшевики штудировали «Капитал», кадетов убедила диалектическая логика: «Чем сильнее капитал, тем ближе, следовательно, конец господства капиталистов»! Кадеты-интеллектуалы были носителями идеалов западной демократии и буржуазного строя. Эсеры придерживались такого прогноза: цели революции – достижение политической свободы, которая позволит произвести социально-экономический переворот, «закладку кирпичей в фундамент будущего здания социализированного труда и собственности».

Правые (предприниматели) были люди дела и действия. Лидер октябристов Гучков так изложил свои убеждения: «Я никогда не разделял взглядов старых славянофилов и не разделяю взглядов современных социалистов, которые ждали и ждут от России какого-то спасительного слова, какого-то откровения миру. Я думал, что и мы пойдем обычным путем экономического, политического и социального развития, как это делается в других странах» (см. [96, с. 69]).

Таким образом, в коалиции Февральской революции слились деятели различных партий и движений, выступавших разрозненно. Понятно, что такой конъюнктурный политический союз партий с разными целями и векторами движения не мог иметь стратегического проекта, в том числе политэкономии. Странно, как могла интеллектуальная партия кадетов оставить без внимания урок первой революции. Еще более наглядным был провал Столыпинской реформы. Он подал отчетливые признаки того, что молодые крестьяне и рабочие из нового поколения будут более радикальными, чем в 1905 году, а огромная армия будет еще более антибуржуазной, чем в 1905 г. Какие основания были предполагать, что Февральская революция вдруг приобретет либерально-буржуазный характер и предложит обществу свою политэкономию и начнет строительство капитализма? У массы крестьян и рабочих уже был готов проект своей политэкономии, а коалиция Февральского правительства была вынуждена договориться о непредрешенчестве.

Вот эпизод из воспоминаний видного деятеля Февраля В.Б. Станкевича: «Ярчайшим примером полного бессилия властей стали, пожалуй, события, происходящие в нескольких десятках верст от столицы – в Шлиссельбурге, городской совет которого 17 апреля выразил недоверие правительству, создал свой революционный комитет, объявленный высшим органом власти в городе. Земля в уезде была экспроприирована, причем это решение проводила в жизнь городская милиция. Город также обратился ко всей России с призывом немедленно установить рабочий контроль на предприятиях и ликвидировать частную собственность на землю» (см. [107]).

Население сразу поняло смысл туманной политэкономии Временного правительства. В своей первой Декларации от 2 марта правительство ни единым словом не упоминает о земельном вопросе. Лишь телеграммы с мест о начавшихся в деревне беспорядках заставляют его заявить 19 марта, что земельная реформа «несомненно станет на очередь в предстоящем Учредительном собрании», предупредив: «Земельный вопрос не может быть проведен в жизнь путем какого-либо захвата».

С самых первых дней революции крестьянство выдвинуло требование издать закон, запрещающий земельные сделки в условиях острой нестабильности. Всероссийский съезд крестьянских депутатов – сторонник Временного правительства – потребовал немедленно запретить куплю-продажу земли[29]. Декларация правительства от 5 мая обещала начать преобразование землепользования «в интересах народного хозяйства и трудящегося населения», но правительство так и не издало ни одного законодательного акта во исполнение этой Декларации.

Товарищ министра земледелия писал: «Неоднократно мы вносили на обсуждение законопроекты, но как только внесем, кабинет трещит и разлетается». В результате помещики организовались для борьбы с земельными комитетами, начались массовые аресты их членов и предание их суду. «Если так будет продолжаться, – заявил министр-эсер Чернов, – то придется посадить на скамью подсудимых три четверти России». С августа начались крестьянские восстания с требованием национализации земли.

К осени 1917 г. крестьянскими беспорядками был охвачен 91 % уездов России. Для крестьян (и даже для помещиков) национализация земли стала единственным средством прекратить войны на меже при переделе земли явочным порядком. Пойти на национализацию земли Временное правительство не могло, поскольку уже в 1916 г. половина всех землевладений была заложена и национализация земли разорила бы банки (почти все банки были иностранными).

В начале 1917 г. возникли перебои в снабжении хлебом Петрограда и ряда крупных городов. Пробным камнем были три требования почти от всего населения: «Земли! Мира! Хлеба!» Все эти требования взаимосвязаны, они назывались «триединой программой революции». Это была кризисная политэкономия после Февральской революции. Земли и мира правительство не дало. Но и обеспечение хлебом в условиях либерально-буржуазной доктрины организовать правительство не смогло.

Министр продовольствия С.Н. Прокопович (меньшевик) заявил, что «хлебная монополия, несмотря на удвоение цен, в условиях бестоварья оказывается недействительной, и… при данном положении дел для хлебных заготовок придется употреблять военную силу». 20 августа 1917 года Министерство земледелия выпустило инструкцию, которая предписывала применять вооруженную силу к тем, кто утаивал хлеб. Силу не применили. Временное правительство за все его существование собрало по продразверстке ничтожное количество – 30 млн пудов зерна.

Выявился важный фактор, который показал критерии политэкономии «Февраля». На Государственном совещании в Москве Прокопович, отвечая на недовольство Рябушинского отстранением предпринимателей от хлебной торговли, прямо заявил, что для привлечения к продовольственному делу частного торгового предпринимательства нет препятствий в законе. А дело в том, пояснил он, что местные продовольственные органы в большинстве случаев не допускают частных предпринимателей из-за резко недоверчивого и даже прямо враждебного отношения к торговому классу со стороны местного населения. Это отношение объясняется «тою ненавистью, какую особенно во время войны торговцы в лице спекулянтов и мародеров пробудили к себе в населении» (см. [96, с. 78]).

Поскольку частные предприниматели и торговый класс являются главными субъектами экономики, эта ненависть населения была признаком отказа принципов буржуазной политэкономии.

За период с февраля по октябрь 1917 г. крестьяне могли составить для себя четкое представление об отношении буржуазно-либерального государства (даже в коалиции с социалистами) к главным вопросам России.

Потом в Советах стала расти роль большевиков (работали «будущие декреты»). В поединке Временного правительства и Петроградского совета, за которым наблюдали все те, до кого доходила информация, Совет все время «набирал очки». И здесь пробным камнем стал вопрос о земле. Уже 9 апреля Петроградский совет признал «запашку всех пустующих земель делом государственной важности» и потребовал создания на местах земельных комитетов.

В промышленности произошли важные изменения. Важно также, что из деревни на заводы теперь пришел середняк, составлявший костяк сельской общины, и большое число крестьянской грамотной молодежи. В 1916 г. 60 % рабочих-металлистов и 92 % строительных рабочих имели в деревне дом и землю. Эта новая общность обеспечила в среде городских рабочих авторитет общинного крестьянского мировоззрения, общинной самоорганизации и солидарности. На промышленных предприятиях сразу стала складываться система трудового самоуправления. Ее ячейкой был фабрично-заводской комитет (фабзавком). Фабзавкомы вырастали из традиций крестьянской общины на основе нового поколения.

Появление фабзавкомов вызвало весьма острый мировоззренческий конфликт в среде социал-демократов. Меньшевики, ориентированные ортодоксальным марксизмом на опыт рабочего движения Запада, сразу же резко отрицательно отнеслись к фабзавкомам как «патриархальным» и «заскорузлым» органам. Они стремились «европеизировать» русское рабочее движение по образцу западноевропейских профсоюзов. Реально это был конфликт разных политэкономий.

Поначалу фабзавкомы (в 90 % случаев) помогали организовать профсоюзы, но затем стали им сопротивляться. Например, фабзавкомы стремились создать трудовой коллектив, включающий в себя всех работников предприятия, в том числе инженеров, управленцев и даже самих владельцев. Профсоюзы же разделяли этот коллектив по профессиям, так что на предприятии возникали организации десятка разных профсоюзов из трех-четырех человек. Часто рабочие считали профсоюзы чужеродным телом в связке фабзавкомы-Советы. Говорилось даже, что «профсоюзы – это детище буржуазии, завкомы – это детище революции».

Важной деформацией предреволюциционной политэкономии было развитие мощной теневой экономики, связанной с иностранными банками и предпринимателями. Саботаж крупных предприятий и спекуляция продукцией, заготовленной для обороны, начались еще до Февральской революции. Царское правительство справиться не могло – «теневые» тресты организовали систему сбыта в масштабах страны, внедрили своих агентов на заводы и в государственные учреждения. Но после Февральской революции коррупция и преступность расширились в режиме взрыва. Вот выдержка из доклада министра юстиции Временного правительства В.Н. Переверзева на III съезде военно-промышленных комитетов в мае 1917 г.:

«Спекуляция и самое беззастенчивое хищничество в области купли-продажи заготовленного для обороны страны металла приняли у нас такие широкие размеры, проникли настолько глубоко в толщу нашей металлургической промышленности и родственных ей организаций, что борьба с этим злом, которое сделалось уже бытовым явлением, будет не под силу одному обновленному комитету металлоснабжения.

Хищники действовали смело и почти совершенно открыто. В металлургических районах спекуляция создала свои собственные прекрасно организованные комитеты металлоснабжения и местных своих агентов на заводах, в канцеляриях районных уполномоченных и во всех тех учреждениях, где вообще нужно было совершать те или иные формальности для незаконного получения с завода металла. Новый строй здесь еще ничего не изменил…, организованные хищники так же легко и свободно обделывают свои миллионные дела, как и при прежней монархии… При желании можно было бы привести целый ряд очень ярких иллюстраций, показывающих, с каким откровенным цинизмом все эти мародеры тыла, уверенные в полнейшей безнаказанности, спекулируют с металлом, предназначенным для обороны страны» [72, с. 359].

Переходим к становлению политэкономии на траектории Октябрьской революции.

Напор страстей в столкновении двух антагонистических политэкономий был краткосрочным (4 месяца), с июля Россия пошла по своему пути. Историки объясняют изменение массового сознания: «Все это стало приобретать осознанный характер и глубокую убежденность в условиях революции, когда партии обнародовали программы и определили средства борьбы за массы. Антибуржуазная пропаганда леворадикальных партий заняла в них ведущее место и легла на благодатную почву. Ненависть к капиталистам усилилась из-за политики Временного правительства, которое не стало выполнять “триединую программу революции” и тем самым оттолкнуло от себя большинство населения. По мере нарастания революции и углубления кризиса ненависть к капиталистам и помещикам быстро нарастала» [108].

История прекрасно показывает этот процесс: власть совершенно бескровно и почти незаметно «перетекла» в руки Петроградского совета, который передал ее II съезду Советов. Тот сразу принял Декреты новой политэкономии – главные предусмотренные Лениным источники легитимности нового порядка в момент его возникновения. Именно эти декреты нейтрализовали потенциальный источник легитимности Учредительного собрания.

Под идеей власти Советов лежал большой пласт традиционного знания. Оно было выражено в тысячах наказов и приговоров сельских сходов в 1904–1907 гг. Это был уникальный опыт формализации традиционного знания, которое было актуализировано и обрело политический характер во время Февральской революции. Традиционное знание русского крестьянства о власти было включено в теоретический багаж политической и экономической мысли.

Так было с Декретом о земле. II съезд Советов полностью принял крестьянские наказы 1905–1907 гг. о национализации земли. Декрет ликвидировал частную собственность на землю: все помещичьи, монастырские, церковные и удельные земли передавались «в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов». В Декрет был без изменений включен «Примерный наказ», составленный из 242 наказов, поданных депутатами I съезда. «Примерный наказ» был выдвинут эсерами в августе 1917 г., и при представлении Декрета из зала возмущенно кричали, что он написан эсерами[30].

По этому декрету крестьяне получили 150 млн десятин земли, автоматически были устранены арендные платежи (на сумму 700 млн золотых рублей), и крестьянам списали задолженность в Крестьянский банк в размере 1,4 млрд золотых рублей. Это сразу улучшило положение основной массы крестьян-середняков, которые были главными арендаторами. Из конфискованной по Декрету земли 86 % было распределено среди крестьян, 11 % перешло государству (в основном в форме подобия совхозов) и 3 % – коллективным хозяйствам.

Завоевания крестьянства благодаря новым институтам были настолько велики, что хозяйство крестьян не потерпело краха и даже поправлялось в условиях Гражданской войны – явление в истории беспрецедентное. Вследствие резкого снижения товарности сельского хозяйства крестьяне стали сами лучше питаться и смогли увеличить количество скота. Хозяйство села обнаружило в эти годы поразительную устойчивость, и крестьяне понимали, что она обусловлена аграрной политикой советской власти.

Поэтому Советы за два сезона получили по продразверстке 370 млн пудов. Во время Гражданской войны советская власть обеспечила пайками практически все городское население и часть сельских кустарей (всего 34 млн человек), а также пенсиями и пособиями (в натуре, продовольствием) были обеспечены 9 млн семей военнослужащих. В 1927 г. в РСФСР 91 % крестьянских земель находился в общинном землепользовании.

Важным событием была национализация банков по декрету ВЦИК от 14 декабря 1917 г. В России банки контролировались иностранным капиталом. Из 8 больших частных банков лишь один (Волжско-Вятский) мог считаться русским, но он был блокирован «семеркой», и капитал его рос медленно. Иностранцам принадлежало 34 % акционерного капитала банков. Поэтому национализация была актом и внешней политики государства. Через банки иностранный капитал установил контроль над промышленностью России, поэтому, затронув банки, советское правительство начинало огромный процесс изменения отношений собственности.

Через три недели саботажа и бесплодных переговоров, 14 ноября, вооруженные отряды заняли все основные частные банки в столице. Декретом ВЦИК была объявлена монополия банковского дела, и частные банки влились в Государственный (отныне Народный) банк. Банковские служащие объявили забастовку, и только в середине января банки возобновили работу, уже в системе Народного банка. Крупные вклады были конфискованы. Аннулировались все внешние и внутренние займы, которые заключило как царское, так и Временное правительство. За годы войны только внешние займы составили 6 млрд руб. (чтобы понять величину этой суммы, скажем, что в лучшие годы весь хлебный экспорт России составлял около 0,5 млрд руб. в год).

Сложной проблемой оказалось представление о национализации промышленности. Причины и ход национализации промышленных предприятий после Октября 1917 г. в официальной советской истории были искажены ради упрощения. Они были представлены как закономерный, вытекающий из марксизма процесс. На деле этот шаг Советского государства был сделан вопреки намерениям правительства и совершенно вопреки теории. Взяв власть при полном распаде и саботаже госаппарата, советское правительство и помыслить не могло взвалить на себя функцию управления всей промышленностью.

Эта проблема имела и важное международное измерение. Основной капитал главных отраслей промышленности принадлежал иностранным банкам. Был выбран умеренный вариант, и в основу политики ВСНХ была положена ленинская концепция «государственного капитализма». Готовились переговоры с промышленными магнатами о создании крупных трестов с половиной государственного капитала (были проекты с крупным участием американского капитала). Спор о месте государства в организации промышленности перерос в одну из самых острых дискуссий в партии.

Ленин всеми силами стремился избежать «обвальной» национализации, остаться в рамках государственного капитализма, чтобы не допустить развала производства. На это не пошли капиталисты, и с этим не согласились рабочие. Ленин требовал налаживать производство и нормальные условия жизни, контроль и дисциплину, требовал от рабочих технологического подчинения «буржуазным специалистам».

Требуя национализации, обращаясь в Совет, в профсоюз или в правительство, рабочие стремились прежде всего сохранить производство (в 70 % случаев эти решения принимались собраниями рабочих, потому что предприниматели не закупили сырье и перестали выплачивать зарплату, а то и покинули предприятие). Реальная причина была в том, что многие владельцы крупных предприятий повели дело к распродаже основного капитала и ликвидации производства.

После Брестского мира положение кардинально изменилось. Было снято предложение о «государственном капитализме», и одновременно отвергнута идея «левых» об автономизации предприятий под рабочим контролем. Был взят курс на немедленную планомерную и полную национализацию. Кроме того, немецкие компании начали массовую скупку акций главных промышленных предприятий России, а буржуазия «старалась всеми мерами продать свои акции немецким гражданам, старалась получить защиту немецкого права путем всяких подделок, всяких фиктивных сделок». Возникла угроза утраты всей базы российской промышленности. СНК принял решение о национализации всех важных отраслей промышленности, о чем и был издан декрет.

В декрете было сказано, что до того, как ВСНХ сможет наладить управление производством, национализированные предприятия передаются в безвозмездное арендное пользование прежним владельцам, которые по-прежнему осуществляют финансирование производства и извлекают из него доход. То есть, юридически закрепляя предприятия в собственности РСФСР, декрет не влек никаких практических последствий в финансовых отношениях с бывшими собственниками. Декрет лишь в спешном порядке отвел угрозу германского вмешательства в хозяйство России.

С весны 1918 г. ВСНХ, в случае если не удавалось договориться с предпринимателями о продолжении производства и поставках продукции, ставил вопрос о национализации. Невыплата зарплаты рабочим за один месяц уже была основанием для постановки вопроса о национализации, а случаи невыплаты за два месяца подряд считались чрезвычайными. Первыми национализированными отраслями были сахарная промышленность (май 1918 г.) и нефтяная (июнь). Это было связано с почти полной остановкой нефтепромыслов и бурения, брошенных предпринимателями, а также с катастрофическим состоянием сахарной промышленности из-за оккупации Украины немецкими войсками.

Вскоре, однако, гражданская война заставила установить реальный контроль над промышленностью.

В функции революции Ленин включал срочные программы инвентаризации производительных сил России, на всей территории – огромная миссия. Уже это привлекло к советскому строительству большую часть старых ученых. Для примера можно привести работы по исследованию Курской магнитной аномалии. Функция проектирования и изучения новых форм жизнеустройства присутствует во всех программах 1918 г. и потом в 1920-х годов: в ГОЭЛРО, во внедрении метрической меры и стандартизации, в Госплане и создании сети научных НИИ как национальной системы. Особенно важны были крупномасштабные инновации: массовая профилактическая медицина и программы ликвидации массовых инфекционных болезней (средняя продолжительность жизни в Европейской России выросла к 1926 г. на 12 лет), срочное развитие авиации и др.

Нелинейная парадигма Октябрьской революции была полна инноваций такого типа. Дж. Кейнс, работавший в 20-е годы в России, писал из Англии: «Ленинизм – странная комбинация двух вещей, которые европейцы на протяжении нескольких столетий помещают в разных уголках своей души, – религии и бизнеса… Чувствуется, что здесь – лаборатория жизни» [109].

Раздел III

Гл. 7. Политэкономия Маркса

Введение

Как сказано выше, в разработках политэкономий были впереди Англия и Франция, первым лидером был Адам Смит, вершиной этой программы (XVIII–XIX вв.) был труд Карла Маркса. В Российской империи образованный слой склонялся к классической английской политэкономии. Вспомним Евгения Онегина:

Бранил Гомера, Феокрита;

Зато читал Адама Смита

И был глубокий эконом,

То есть умел судить о том,

Как государство богатеет,

И чем живет, и почему не нужно золота ему,

Когда простой продукт имеет.

Отец понять его не мог…

К концу XIX в. образованные прогрессивные деятели в России быстро обратились к «Капиталу» Маркса. Но тогда происходила смена картины мира, перехода к «нелинейной» парадигме – к необратимости и несоизмеримости, к кризисам и катастрофам. И прежняя классическая политэкономия, которую завершил Маркс, стала слишком ограниченной[31].

После Гражданской войны философы-марксисты, в том числе коммунисты, и молодые экономисты стали разрабатывать проект создания политэкономии социализма. Основой этого проекта была политэкономия Маркса, и этот проект продолжался до конца 1980-х годов. Данный труд произвел огромное воздействие на картину мира советского общества и продолжает влиять на массовое сознание постсоветского общества[32]. Чтобы разобраться с этими проблемами, необходимо представить основу этого проекта советских философов и экономистов – политэкономию Маркса. Данная попытка изложена в этой большой главе.

В 1912 г. С.Н. Булгаков писал в «Философии хозяйства»: «Политическая экономия исходит в своей научной работе или из эмпирических обобщений и наблюдений ограниченного и специального характера, или же, насколько она восходит к более общим точкам зрения, она сознательно или бессознательно впадает в русло экономизма, притом в наивно-догматической его форме. Между политической экономией и экономизмом как мировоззрением существует тесная, неразрывная связь. Фактически экономический материализм есть господствующая философия политической экономии. Практически экономисты суть марксисты, хотя бы даже ненавидели марксизм» [111, с. 40].

В России экономисты склонялись к классической политэкономии, но единого выбора не было. В предчувствии революции многие видели, что в рамках прежней парадигмы уже не соединить отдельные системы, чтобы освоить представление новых сложных интегральных сфер: как экономики, политики и культуры. Например, без такого синтеза нельзя было понять империализм нового капитализма.

Важным фактором было то, что в России прежде всех был издан перевод «Капитал» Маркса. Интеллигенция погрузилась в изучение марксизма, но понять политэкономию – и классическую, и марксистскую (тоже английскую) – было очень сложно. В.И. Ленин, заканчивая первый большой труд «Развитие капитализма в России», надолго углубился в это учение. Он написал в 1898 г. большую рецензию на учебник политэкономии А.А. Богданова («Краткий курс экономической науки». 1897) и сделал замечания, изложив свои интерпретации.

Он писал: «Автор с самого начала дает ясное и точное определение политической экономии как “науки, изучающей общественные отношения производства и распределения в их развитии” и нигде не отступает от такого взгляда, нередко весьма плохо понимаемого учеными профессорами политической экономии… Воззрение на политическую экономию как на науку о развивающихся исторически укладах общественного производства положено в основу порядка изложения этой науки в “курсе” г-на Богданова… Автор излагает содержание науки… в форме характеристики последовательных периодов экономического развития, именно: периода первобытного родового коммунизма, периода рабства, периода феодализма и цехов и, наконец, капитализма. Именно так и следует излагать политическую экономию…

Выдающееся достоинство “курса” г-на Богданова и состоит в том, что автор последовательно держится исторического материализма» [112].

Кажется странным, что «ученые профессора плохо понимали политическую экономию». Книги были доступны, они бывали в Европе, общались с авторитетными учеными. Почему же они не могли понять «ясное и точное определение политической экономии»? «Держаться исторического материализма» недостаточно для внятного объяснения «содержания науки». Более того, если рядом выложить «ясные и точные определения политической экономии» трех главных авторитетов – К. Маркса, Ф. Энгельса и В.И. Ленина, – их определения окажутся противоречивыми. Причем противоречивыми у каждого и в текстах трех авторов.

Многие отмечали, что соединение логики Гегеля с «Капиталом» делает ряд проблем трудно понимаемыми. А Булгаков написал просто: «Только по философскому недоразумению школа Маркса берет себе в крестные отцы идеалистического интеллектуалиста Гегеля, не замечая, что для ее целей несравненно пригоднее натурфилософ Шеллинг» [111, с. 110].

Ф. Энгельс в своем объяснении в трактате «Политическая экономия. Предмет и метод» дает свое «ясное и точное определение политической экономии»: «Кто пожелал бы подвести под одни и те же законы политическую экономию Огненной Земли и политическую экономию современной Англии, тот, очевидно, не дал бы ничего, кроме самых банальных общих мест. Таким образом, политическая экономия по своему существу – историческая наука. Она имеет дело с историческим, т. е. постоянно изменяющимся, материалом… При этом, однако, само собой разумеется, что законы, имеющие силу для определенных способов производства и форм обмена, имеют также силу для всех исторических периодов, которым общи эти способы производства и формы обмена» [113, с. 150–151].

Какие законы «имеют силу для всех исторических периодов»? Почему это «само собой разумеется»? Ведь только что сказано: «Кто пожелал бы подвести под одни и те же законы политическую экономию Огненной Земли и политическую экономию современной Англии, тот, очевидно, не дал бы ничего».

Энгельс утверждает, что «политическая экономия по своему существу – историческая наука. Она имеет дело с историческим, т. е. постоянно изменяющимся, материалом». А дальше оказывается, что политэкономия «еще только должна быть создана» и «ограничивается почти исключительно генезисом и развитием капиталистического способа». Можно пожалеть русских ученых профессоров, плохо понимавших политическую экономию.

Энгельс объясняет: «Политическая экономия как наука об условиях и формах, при которых происходит производство и обмен в различных человеческих обществах и при которых, соответственно этому, в каждом данном обществе совершается распределение продуктов, – политическая экономия в этом широком смысле еще только должна быть создана. То, что дает нам до сих пор экономическая наука, ограничивается почти исключительно генезисом и развитием капиталистического способа производства [отмечено С.К-М.]: она начинает с критики пережитков феодальных форм производства и обмена, доказывает необходимость их замены капиталистическими формами, развивает затем законы капиталистического способа производства и соответствующих ему форм обмена с положительной стороны, т. е. поскольку они идут на пользу общим целям общества» [113, с. 153–154].

Виднейший американский экономист В. Леонтьев писал: «Маркс был великим знатоком природы капиталистической системы… Если, перед тем как пытаться дать какое-либо объяснение экономического развития, некто захочет узнать, что в действительности представляют собой прибыль, заработная плата, капиталистическое предприятие, он может получить в трех томах “Капитала” более реалистическую и качественную информацию из первоисточника, чем та, которую он мог бы найти в десяти последовательных выпусках “Цензов США”, в дюжине учебников по современной экономике» (см. [114]).

Такая оценка общего значения труда Маркса для экономистов, работающих в капиталистической экономике, сохраняется и поныне. Другой американский Нобелевский лауреат по экономике, П. Самуэльсон, говорил, что марксизм «представляет собой призму, через которую основная масса экономистов может – для собственной пользы – пропустить свой анализ для проверки» (см. [115]).

А дальше у Энгельса говорится, что классическая политэкономия – не актуальное изучение хозяйства, а «выражение вечного разума»: «Новая наука была для них [тогдашних экономистов] не выражением отношений и потребностей их эпохи, а выражением вечного разума; открытые ею законы производства и обмена были не законами исторически определенной формы экономической деятельности, а вечными законами природы: их выводили из природы человека. Но при внимательном рассмотрении оказывается, что этот человек был просто средним бюргером того времени, находившимся в процессе своего превращения в буржуа, а его природа заключалась в том, что он занимался производством и торговлей на почве тогдашних, исторически определенных отношений» [113, с. 155].

И надо учесть суровое предупреждение Маркса о том, что на каждом этапе развития политэкономии капитализма их авторы искажали реальность хозяйства прежних этапов. Он писал: «Буржуазная политическая экономия лишь тогда подошла к пониманию феодальной, античной, восточной экономики, когда началась самокритика буржуазного общества. В той мере, в какой буржуазная политическая экономия целиком не отождествляет себя на мифологический манер с экономикой минувших времен, ее критика прежних общественных форм, особенно феодализма, с которым ей еще непосредственно приходилось бороться, походила на ту критику, с которой христианство выступало против язычества или протестантизм – против католицизма» [16, с. 39].

Это – предупреждение о том, что над политэкономией довлела идеология. Что же относительно «политической экономии как науки об условиях и формах, при которых происходит производство и обмен в различных человеческих обществах», это противоречит здравому смыслу. Даже общности одного этноса или народа имеют разные представления хозяйства и действуют согласно совершенно разных ценностей и табу. Это мы сегодня наблюдаем в Российской Федерации. А, например, в начале XX века в России произошел цивилизационный разрыв крестьян с помещиками и буржуазии.

Европейски образованные помещики и политики исходили из западных представлений о частной собственности (из политэкономии), требования крестьян о переделе земли выглядели в их глазах преступными и отвратительными посягательствами на чужую собственность. Две части общества существовали в разных системах права и не понимали друг друга, считая право другой стороны «бесправием». На Западе издавна сложилась двойственная структура «право – бесправие», в ее рамках мыслил и культурный слой России начала XX века. Но рядом с этим в России была более сложная система: «официальное право – обычное право – бесправие». Обычное право для «западника» казалось или бесправием, или полной нелепицей. Конфликт двух производственных укладов и почти двух миров – крестьянства и помещичьего хозяйства – привел к революции.

7.1. Начала политэкономии Маркса

Эта глава – самая большая и сложная. И даже тяжелая. Причина этого в том, что с середины XIX века русские (шире – российские) интеллигенты, участники в политической борьбе, мыслители и экономисты, стали внимательно следить за трудами и деятельностью Маркса и его соратников. Многие деятели оппозиции России в эмиграции познакомились с Марксом и Энгельсом, другие вели переписку с ними, некоторые стали друзьями и помощниками, переводили на русский язык важнейшие их труды[33]. Вокруг них складывались группы и будущие партии. Энгельс писал в 1885 г.: «Я горжусь тем, что среди русской молодежи существует партия, которая искренне и без оговорок приняла великие экономические и исторические теории Маркса и решительно порвала со всеми анархическими и несколько славянофильскими традициями своих предшественников» [116].

В Женеве была основана первая российская социально-демократическая организация «Группа освобождения труда» (группой Плеханова, Игнатова, Засулич, Дейча и Аксельрода). Они принимали участие в деятельности II Интернационала, были на его конгрессах. Из них вышли лидеры партии (РСДРП и эсеры). Первые меньшевики, эсеры и либералы мировоззренчески выросли в этой атмосфере, где выросла политэкономия А. Смита и Маркса, а также исторический материализм с марксистской теорией революции и формационным подходом. Эти когорты были ядром Февральской революции, а вокруг него общались ведущие ученые обществоведы.

Следующее поколение российских марксистов («10 знаменитых большевиков») было примерно на 30 лет моложе первой группы. Самым «старым» из них был Ленин (на 20 лет моложе меньшевиков). Как раз в это же время в науке происходили сдвиги, сменялись парадигмы. Большевики видели мир по-иному, многое в политэкономии Маркса уже устарело. Об этом не говорили и, кажется, об этом не думали, а в действительности большевики «пошли путем другим». Среди русских революционеров возник мировоззренческий конфликт, но все тянулись к Марксу. А политэкономия была его главной темой.

Энгельс пишет в важной работе: «По крайней мере, для новейшей истории доказано, что всякая политическая борьба есть борьба классовая и что всякая борьба классов за свое освобождение, невзирая на ее неизбежно политическую форму, – ибо всякая классовая борьба есть борьба политическая, – ведется в конечном счете из-за освобождения экономического» [61, с. 310].

Но экономика, народное хозяйство, при наличии борьбы в сфере экономики (даже классовой, хоть и не всегда), связана с отношениями внутри этноса и с отношениями культур и цивилизаций. Профессора и учебники истмата и либерализма открыли и открывают нам лишь один, «верхний» слой обществоведческих представлений основателей политэкономии и Смита, и марксизма. Считать, что классики марксизма действительно рассматривали любую политическую борьбу как борьбу классов, неправильно. Это была всего лишь идеологическая установка – для «партийной работы», для превращения пролетариата из инертной массы («класса в себе») в сплоченный политический субъект («класс для себя»), выступающий под знаменем марксизма.

Когда речь шла о крупных столкновениях, в которых затрагивался интерес Запада как цивилизации, в фокусе марксизма оказывались вовсе не классы, а народы (иногда их называли нациями). Это кардинально меняло методологию анализа. По своему характеру и формам этнические противоречия очень сильно отличаются от классовых.

Для многих людей, воспитанных на советском истмате, думаю, будет неожиданностью узнать, что народы в учении Маркса делились на прогрессивные и реакционные. Народ, представляющий Запад, являлся по определению прогрессивным, даже если он выступал как угнетатель. Народ-«варвар», который боролся против угнетения со стороны прогрессивного народа, являлся для классиков марксизма врагом и подлежал усмирению вплоть до уничтожения.

Вот слова лидера Второго Интернационала, идеолога социал-демократов Бернштейна: «Народы, враждебные цивилизации и неспособные подняться на высшие уровни культуры, не имеют никакого права рассчитывать на наши симпатии, когда они восстают против цивилизации. Мы не перестанем критиковать некоторые методы, посредством которых закабаляют дикарей, но не ставим под сомнение и не возражаем против их подчинения и против господства над ними прав цивилизации… Свобода какой-либо незначительной нации вне Европы или в Центральной Европе не может быть поставлена на одну доску с развитием больших и цивилизованных народов Европы» [117].

Надо ли нам сегодня знать эту главу марксизма, которую в СССР умалчивали? Да, знать необходимо, хотя овладение этим знанием очень болезненно для всех, кому дороги идеалы, которые мы воспринимали в формулировках марксизма. Сейчас нам надо разобраться, какое воздействие оказали взгляды основоположников марксизма на процессы в дореволюционной России и на судьбу советского строя, да и на переходный период сегодня.

Это трудно, потому что марксизм стал восприниматься советскими людьми как что-то вроде религиозного освящения советского строя. Имена Маркса и Энгельса связаны с нашей историей, многие их страстные формулы замечательно выражали идеалы этих поколений и обладают магической силой. Беда в том, что многие спорят о марксизме как о теории, а в действительности относятся к марксизму как Откровению.

Но теория – не более чем инструмент. К одному объекту он приложим, к другому нет, вчера он годится, а через десять лет устарел. Если кто-то согласен с тем, что теория Маркса оказалась неприложима к России или СССР, то говорить «я подхожу к проблемам России как марксист» – бессмыслица, если, конечно, речь идет о рациональном изучении проблем России.

Маркс и Энгельс совершили невероятный по масштабу интеллектуальный труд и оставили нам целый арсенал инструментов высокого качества и эффективности для того времени. Мне и моим товарищам их труды дали огромный массив знаний и умений, идей и образов, норм и опыта в сложном обществе. Эти труды полезно знать и с помощью их инструментов «прокатывать в уме» любые проблемы общества, откладывая в свой багаж «марксистскую модель» этих проблем. Даже если мы их модели отрицаем, учесть их полезно – труды Маркса и Энгельса обладают креативным потенциалом. Спорить с ними – полезная работа.

Даже неправильная теория создает порядок, каркас, который позволяет задавать вопросы и ставить эксперименты. Таким образом, неправильная теория обладает эвристическим потенциалом. Поэтому неправильная теория флогистона сыграла большую роль в становлении химии как науки. Лавуазье на ее основании поставил вопросы, провел эксперименты и «вывернул» теорию флогистона, создав правильную теорию окисления.

С.Н. Булгаков писал в конце XIX века: «После томительного удушья 80-х годов марксизм явился источником бодрости и деятельного оптимизма… Он усвоил и с настойчивой энергией пропагандировал определенный, освященный вековым опытом Запада практический способ действия, а вместе с тем он оживил упавшую было в русском обществе веру в близость национального возрождения, указывая в экономической европеизации России верный путь к этому возрождению… Если при оценке общественного значения различных социальных групп марксизмом и была действительно проявлена известная прямолинейность и чрезмерная исключительность, то все-таки не нужно забывать, что именно успехами практического марксизма определяется начало поворота в общественном настроении» [118].

А. Грамши в 1930-х гг. пишет о созидательной силе марксистского догматизма, хотя считал многое устаревшим: «То, что механистическая концепция являлась своеобразной религией подчиненных, явствует из анализа развития христианской религии, которая в известный исторический период и в определенных исторических условиях была и продолжает оставаться “необходимостью”, необходимой разновидностью воли народных масс, определенной формой рациональности мира и жизни и дала главные кадры для реальной практической деятельности» [119].

Все это было очень важно для России. Как писал Г. Флоровский, Маркс задал рациональную «повестку дня», потому марксизм был и воспринят в России конца XIX века как мировоззрение, что была важна «не догма марксизма, а его проблематика». Это была первая мировоззренческая система, в которой на современном уровне ставились основные проблемы бытия, свободы и необходимости. Н. Бердяев отмечал в «Вехах», что марксизм требовал непривычной для российской интеллигенции интеллектуальной дисциплины, последовательности, системности и строгости логического мышления. По консолидирующей и объяснительной силе никакое учение не могло в течение целого века конкурировать с марксизмом.

Русскому революционному движению марксизм сослужил большую службу тем, что он, создав яркий образ капитализма, в то же время придал ему, вопреки своей универсалистской риторике, национальные черты как порождения Запада. Тем самым для русской революции была задана цивилизационная цель, которая придала русской революции большую дополнительную силу. Более того, сложные и туманные пророчества Маркса притягивали трудящихся, и он стал иконой – и в то же время надо было понять его постулаты и прогнозы рационально и трезво. В этом отношении к Марксу возникали тяжелые противоречия.

Социолог Г.С. Батыгин, умный и глубокий (и сложный) наблюдатель писал: «Аутентичный марксизм создан не столько его великим автором и интеллектуалами-интерпретаторами, сколько неискушенной аудиторией. Б.Н. Чичерин объяснял популярность марксизма человеческой глупостью…

Парадоксальность ситуации заключается в том, что изощренный, гегелевской пробы, марксистский интеллектуализм предрасположен к профанному бытованию и превращению в бездумную революционную “силу”, то есть “олитературенное” насилие. Для этого текст аутентичного марксизма уже должен содержать в себе элементы релевантной концептосферы – заготовки революционной эмфатической речи» [120, с. 40].

С другой стороны, А.С. Панарин подчеркивал эту роль марксизма как советской идеологии: «По-марксистски выстроенная классовая идентичность делала советского человека личностью всемирно-исторической, умеющей всюду находить деятельных единомышленников – “братьев по классу”…

Русский коммунизм по-своему блестяще решил эту проблему. С одной стороны, он наделил Россию колоссальным “символическим капиталом” в глазах левых сил Запада – тех самых, что тогда осуществляли неформальную, но непреодолимую власть над умами – власть символическую… На языке марксизма, делающем упор не на уровне жизни и других критериях потребительского сознания, обреченного в России быть “несчастным”, а на формационных сопоставлениях, Россия впервые осознавала себя как самая передовая страна и при этом – без всяких изъянов и фобий, свойственных чисто националистическому сознанию» [121].

Но, тем не менее, глупо делать вид, что нам неизвестно враждебное отношение Маркса и Энгельса к России, к ее населению и культуре, исходя из идеологии – уже устаревшей. Россия для них была «империя зла». Интеллигенция России пережила это отношение потому, что образованный слой и сам считал государственное устройство Российской империи реакционным, а народ угнетенным. Если интеллигенту попадал текст с антирусскими суждениями, он часто воспринимался как жест солидарности с прогрессивной страдающей частью.

Но главное, методология детерминизма Маркса к концу XIX века стала устаревшей и ограниченной. Булгаков, при всем уважении к Марксу, так сформулировал состояние классической политэкономии, начав с ключевой сущности – труда: «Политическая экономия может для себя удовлетвориться таким представлением о труде, какое мы находим, например, у Ад. Смита, Рикардо, Родбертуса или Маркса. Хозяйственный труд здесь есть труд, направленный на производство только материальных благ, или меновых ценностей (почему и философия хозяйства безо всяких разговоров именуется экономическим материализмом, хотя в действительности она вовсе не есть непременно материализм, так как и само хозяйство есть процесс столько же материальный, сколько духовный). При этом политическая экономия может вовсе и не задаваться общим вопросом о том, как возможен труд (подобно тому, как каждая специальная наука не спрашивает, как вообще возможно познание) или каковы отношения человека к природе, какие общие возможности ими намечаются. Политическая экономия остается чужда философской антропологии и еще более далека от всякой натурфилософии – природа без дальних рассуждений рассматривается в ней как мастерская или кладовая для сырых материалов, словом, только как возможность хозяйственного труда. Этот труд она считает главным, даже практически единственным фактором производства, имеющим значение с точки зрения человеческого хозяйства: отсюда смитовское определение богатства как годового труда, отсюда необыкновенная живучесть априорно принимаемых “трудовых” теорий ценности, труда, капитала, прибыли. Политическая экономия рассуждает здесь столь же условно и прагматически, как тот земледелец, который связывает свой урожай только с фактом своего посева, хотя очевидно, насколько недостаточно этого представления для понимания всего процесса произрастания растений» [111, с. 349–350].

После этого вступления, считаю, надо сказать, что тексты Маркса и Энгельса сложны и во многих местах противоречивы. Разбирать их трудно, лучше эти места обдумать, но идти по главному маршруту.

Говорят, что марксизм – это прежде всего метод. Энгельс это часто повторял. Так, он писал в 1880 г.: «Наше понимание истории есть прежде всего руководство к изучению, а не рычаг для конструирования на манер гегельянства». В 1890 г. он писал: «Материалистический метод превращается в свою противоположность, когда им пользуются не как руководящей нитью при историческом исследовании, а как готовым шаблоном, по которому кроят и перекраивают исторические факты» [122]. То есть этот метод не просто может стать бесполезным, но и превращается в свою противоположность, а значит, приводит к ложным выводам. И тем более нельзя из истмата делать выводов для практической политики или предсказывать ход событий.

Но превращение метода в доктрину шло в немецкой социал-демократии так быстро, что буквально накануне смерти, в марте 1895 г., Энгельс пишет в письме В. Зомбарту: «Все миропонимание Маркса есть не доктрина, а метод. Оно дает не готовые догмы, а отправные пункты для дальнейшего исследования и метод для этого исследования» [123].

С этими утверждениями трудно согласиться. Марксизм имел и до сих пор имеет жесткий нормативный характер, он именно задает «модель прогресса», а также выставляет оценки всем тем укладам и культурам, которые не проварились в котле капитализма. Потому-то никак не могли принять на свой счет советские марксисты и обходили многие характеристики некапиталистического хозяйства, данные Марксом в «Капитале».

Маркс писал в 1868 г.: «Чертовщина заключается в том, что практически интересное и теоретически необходимое в политической экономии так далеко расходятся друг с другом, что здесь, в отличие от других наук, не находишь нужного материала» [124].

Следуя по этому же пути, мы сталкиваем два фундаментальных постулата марксизма: что практика  – критерий истины; что сам марксизм – это прежде всего метод («Оно дает не готовые догмы, а отправные пункты для дальнейшего исследования и метод для этого исследования»).

Маркс квалифицирует политэкономию как «чертовщину», это эмоциональное выражение, но и серьезные критерии бывают неубедительны. Он пишет: «Только в том случае, если вместо противоречащих друг другу догм рассматривать противоречащие друг другу факты и действительные противоречия, являющиеся скрытой подоплекой этих догм, только в этом случае политическую экономию можно превратить в положительную науку» [125].

Правильнее было бы назвать конкретную политэкономию не «положительной наукой», и тем более не теорией, а доктриной или программой с «черным ящиком», в котором собраны изобретения и эмпирические наблюдения. И тогда не надо было бы принижать другие действенные доктрины и программы, которые были изобретены в другом месте или в другом времени. Напротив, Маркс, в частности, писал: «Вульгарные экономисты… фактически переводят [на язык политической экономии] представления, мотивы и т. д. находящихся в плену у капиталистического производства носителей его, представления и мотивы, в которых капиталистическое производство отражается лишь в своей поверхностной видимости» [126].

Очевидно, что политэкономия А. Смита и К. Маркса, в которой «практически интересное и теоретически необходимое далеко расходятся друг с другом» и в которой, «в отличие от других наук, не находишь нужного материала», не была теорией. Тем более она не могла быть универсальной теорией, подобной теориям естественных наук. Эта политэкономия была конструкцией, которая описывала экономику и политику конкретной страны (Великобритании) с конкретным историческим периодом.

Однако Маркс писал в предисловии к первому изданию «Капитала»: «Предметом моего исследования в настоящей работе является капиталистический способ производства и соответствующие ему отношения производства и обмена. Классической страной капитализма является до сих пор Англия. В этом причина, почему она служит главной иллюстрацией для моих теоретических выводов… Существенна здесь, сама по себе, не более или менее высокая ступень развития тех общественных антагонизмов, которые вытекают из единственных законов капиталистического производства. Существенны сами эти законы, сами эти тенденции, действующие и осуществляющиеся с железной необходимостью. Страна, промышленно более развитая, показывает менее развитой стране лишь картину ее собственного будущего» [24, с. 9].

Это предисловие к «Капиталу» не обосновано, главный его тезис противоречит реальности. Капитализм не распространялся на весь остальной мир, а превращал слабые страны в свою периферию. Глава 25 «Капитала» («Современная теория колонизации») прямо противоречит постулату, сделанному из предисловия.

Маркс пишет о странах Запада: «Они насильственно искореняли всякую промышленность в зависимых от них соседних странах, как, например, была искоренена англичанами шерстяная мануфактура в Ирландии» [24, с. 767]. Или, ссылаясь на Кэри: «[Англия] стремится превратить все остальные страны в исключительно земледельческие, а сама хочет стать их фабрикантом… Таким путем была разорена Турция, ибо там “собственникам земли и земледельцам никогда не разрешалось” (Англией) “укрепить свое положение путем естественного союза плуга с ткацким станком, бороны с молотом”» [24, с. 759].

Приведем важные методологические выводы В.В. Крылова, которые он сформулировал на основании изучения взаимодействия капитализма с традиционными укладами Африки, но вскользь и об их применимости и к России начала XX века. Прежде всего он утверждает принципиальную несхожесть процессов разложения феодального общества с зарождением капитализма в Западной Европе и на периферии, где зрелый уже «внешний» капитализм сталкивается с общиной.

Он пишет: «Особенность Тропической Африки состояла в том, что здесь мировому капитализму с момента установления его колониального господства противостояли традиционные порядки, среди которых преобладающее значение имели начавшие разлагаться общинные отношения…

Исторический тип традиционных укладов, с самого начала противостоявших капитализму в его периферийных обществах, существеннейшим образом отличается от тех традиционных укладов, которые противостояли ему когда-то в Европе. Подгонять все имеющие место в развивающихся странах традиционные отношения под “феодальную мерку”, как это до сих пор делают некоторые западные и советские исследователи, значит игнорировать не только исторические различия в судьбах африканских и европейских народов в доколониальный период, но и существенное несходство зависимого капиталистического развития бывших колоний и капиталистического саморазвития метрополий» [14, с. 168, 169].

Исторический факт, что развитие капитализма и столкновение его с некапиталистическими укладами на Западе в XVII–XVIII веках, а два века спустя в России – принципиально разные процессы. Да и из истории Индии было видно, что невозможно было строить капитализм, имея по соседству агрессивную капиталистическую цивилизацию, ибо Запад старался превратить все лежащее за его пределами пространство в зону «дополняющей экономики». Периферия мирового капитализма – это особая формация.

Роза Люксембург в работе «Накопление капитала» (1908) обращает внимание на такое условие анализа, которое ввел Маркс в «Капитале» (гл. 22): «Для того чтобы предмет нашего исследования был в его чистом виде, без мешающих побочных обстоятельств, мы должны весь торгующий мир рассматривать как одну нацию и предположить, что капиталистическое производство закрепилось повсеместно и овладело всеми отраслями производства» [24, с. 595][34].

Это предположение, введенное в политэкономию, как отмечает Р. Люксембург, не просто противоречит действительности (что очевидно), оно неприемлемо для самой модели Маркса и ведет к ложным заключениям. То есть, вводя его, Маркс исключает из модели фактор, который является принципиально необходимым для существования той системы, которую описывает модель. Ибо оказывается, что цикл расширенного воспроизводства не может быть замкнут только благодаря труду занятых в нем рабочих, за счет их прибавочной стоимости. Для него необходимо непрерывное привлечение ресурсов извне капиталистической системы (из деревни, колоний и «третьего мира»). Дело никак не ограничивается «первоначальным накоплением», оно не может быть «первоначальным» и должно идти постоянно.

Внутренние противоречия в тезисах Маркса замечали и сто лет назад, замечают и сейчас. Булгаков писал: «В теории экономического материализма даже у Маркса и Энгельса (не говоря уже об их последователях) можно заметить несколько различных порядков мысли, которые плохо между собой мирятся, но постоянно перекрещиваются. Прежде всего сюда относится мнимая научность экономического материализма, которою он так кичится, которую так старательно подчеркивает в сумбурной идее научного социализма, или социализма как науки… Нельзя, провозглашая свою научность, в то же время попирать ее элементарные требования» [111, с. 342, 343].

В своей книге Р. Люксембург показывает, во-первых, что для превращения прибавочной стоимости в ресурсы для расширенного воспроизводства необходимы покупатели вне зоны капитализма. Ведь рабочие производят прибавочную стоимость, которую присваивает капиталист, в виде товаров, а не денег. Эти товары надо еще продать. Очевидно, что работники, занятые в капиталистическом производстве, могут купить только такую массу товаров, которая по стоимости равна стоимости их совокупной рабочей силы. А товары, в которых овеществлена прибавочная стоимость, должен купить кто-то другой. Только так капиталист может реализовать прибавочную стоимость, обменяв ее на средства для расширенного воспроизводства. Этой торговлей занимается компрадорская буржуазия вне зоны капитализма. Таким образом, сделанное Марксом предположение, что капитализм охватит весь мир, попросту невыполнимо – такого капитализма не может существовать.

Р. Люксембург пишет: «Маркс приписывает ограбление колониальных стран европейскому капиталу. Но все это рассматривается под углом зрения так называемого “первоначального накопления”. Названные процессы иллюстрируют у Маркса лишь генезис, час рождения капитала; они изображают муки родов при выходе капиталистического способа производства из недр феодального общества. Когда он дает теоретический анализ процесса капитала – производства и обращения, – он постоянно возвращается к своей предпосылке, к общему и исключительному господству капиталистического производства.

Мы видим, однако, что капитализм даже в полной зрелости связан во всех отношениях с одновременным существованием некапиталистических слоев и обществ… Процесс накопления капитала всеми своими отношениями стоимости и вещественными отношениями – своим постоянным капиталом, переменным капиталом и прибавочной стоимостью – связан с некапиталистическими формами производства. Последние образуют данную историческую среду для процесса накопления капитала. Накопление капитала не может быть представлено, если предположить исключительное и абсолютное господство капиталистического способа производства; более того, оно без некапиталистической среды ни в каком отношении не мыслимо…

Капитал не может обойтись без средств производства и рабочих сил всего земного шара: для беспрепятственного развития процесса своего накопления он нуждается в природных богатствах и рабочих силах всех поясов земли. Но так как последние в подавляющем большинстве случаев фактически находятся под властью докапиталистических способов производства, – а последние являются исторической средой накопления капитала, – то отсюда вытекает неудержимое стремление капитала к завоеванию соответствующих стран и обществ… При этом первобытные отношения последних делают возможными такие исключительно быстрые и насильственные приемы накопления, которые были бы совершенно не мыслимы при чисто капиталистических общественных отношениях…

Следовательно, существование некапиталистических покупателей прибавочной стоимости является прямым условием существования капитала и его накопления, а потому и решающим вопросом проблемы накопления капитала. Капиталистическое накопление как общественный процесс так или иначе фактически во всех отношениях связано с некапиталистическими общественными слоями и формами» [128].

Таким образом, противоречие первоначального накопления с постоянным производством разрешалось вовсе не путем распространения капитализма из центра на весь остальной мир, а путем превращения слабых стран в свою периферию, в дополняющую экономику. Эта ошибка тем более примечательна, что Маркс владел достаточным объемом эмпирических данных, для того чтобы сделать правильный вывод. «Капитал» прямо противоречит постулату, сделанному во введении.

Р. Люксембург сформулировала свой вывод жестко: «Начиная с момента своего зарождения капитал стремился привлечь все производственные ресурсы всего мира. В своем стремлении завладеть годными к эксплуатации производительными силами капитал обшаривает весь земной шар, извлекает средства производства из всех уголков Земли, добывая их по собственной воле, силой, из обществ самых разных типов, находящихся на всех уровнях цивилизации» [128].

Мы все это как будто знали, но на это не обращали внимания. А истмат постепенно, но эффективно отвлекал нас от этого очевидного факта, убеждал нас, что это несущественно, что все народы и общества идут одной «столбовой дорогой», проходят те же самые этапы-формации. Что это извлечение ресурсов извне столь несущественно, что в политэкономии это можно не учитывать.

Р. Люксембург – видный теоретик марксизма. Мы о ней много слышали, но не читали. Однако тему неразрывной связи капитализма с зонами некапиталистического хозяйства развивали виднейшие ученые вне истмата (например, А. Грамши подробно разобрал книгу Р. Люксембург). Мы их, правда, тоже не читали. Теперь историк Ф. Бродель с точными данными показал факты. Но и его почти никто не читает – ни в школе, ни в вузах.

Интенсивное изучение в вузах марксистской политэкономии началось в середине 1950-х годов, хотя учебника политэкономии не было до 1954 г. Эта дисциплина была сложной и темной, она выпадала из всех других курсов. Небольшая часть студентов попыталась ее понять, немало их проникло в эти силлогизмы курса, но растолковать товарищам у них не получалось.

Вообще, когда много читали Маркса, то создавалось ощущение, что читаешь тексты не научные, а мистические. Как будто он записывал свои видения и полученные свыше откровения. В «Капитале» он оспаривает суждения множества авторов – без развертывания их доводов и указания на источник ошибки. Но почему же они так ошибались? Говорилось: потому, что они сикофанты, буржуазные профессора и поповские прихвостни. Мало научного в таких доводах. И не понятно, почему сикофантам было выгодно делать выводы, противоречащие реальности? Разве буржуазия была в этом заинтересована, чтобы платить за это деньги?

Некоторые упорные ученые читали философов – интересно, но бесполезно. Они не знали язык философов. Было, например, такое объяснение: чтобы избежать придирок, Маркс ввел понятие «сознание простака». Это о тех, кто пытается применить к рассуждениям Маркса здравый смысл, в то время как он говорит о «сущностных образованиях», которые нельзя сводить к частным конкретным случаям. Но это устраняло возможность приложить к таким рассуждениям научные нормы. Как тут совершить восхождение от абстрактного к конкретному? И диалектика не помогала, потому что условием ее применения является «мастерское владение» ею и «правильные отношения» между тем-то и тем-то. А методов нащупать эти правильные отношения в самой диалектике не предусмотрено.

Например, мы с товарищами так и не разрешили противоречие между капиталистическим воспроизводством и глобализацией капитализма. Маркс, за А. Смитом, представлял «машину» воспроизводства как равновесную ньютоновскую механическую систему, в которой вместо «первоначального толчка» (Бога-часовщика, который завел часы мироздания) служило первоначальное накопление. Дальше, мол, капитализм использует производимую «внутри себя» прибавочную стоимость, что и снимает проблему периферии, колоний и пр. – модель капитализма работает как «одной мировой нацией».

Однако, описывая ужасы капиталистического производства, Маркс использовал эмпирические данные, показывающие исключительно процесс непрерывного первоначального накопления. Во всех примерах мы видим, как капиталист вводит в процесс воспроизводства «силы природы» в виде «детей и жен как рабов», выжимает их как лимон – и выбрасывает. Никакой купли-продажи рабочей силы по ее стоимости и в помине нет. И речь шла о второй половине XIX века! У самого Маркса первоначальное накопление предстает как необходимая операция в каждом цикле воспроизводства, так что никакой равновесной машиной накопление не является, а черпать ресурсы приходится из некапиталистического хозяйства.

Но это – первые противоречия политэкономии «Капитала». Далее постараемся собрать из главных для нас блоков грубый образ этой политэкономии.

7.2. Категории труда и стоимость

Уильям Петти уже в XVII веке утверждал, что образование богатства происходит не в торговле и не в природе, а в производстве, двигатель которого – труд. Формулу Петти «Труд – отец богатства, а земля – его мать» повторяли больше века. Так была создана трудовая теория стоимости, фундаментальный блок политэкономии.

Маркс разработал целую область политэкономии на том факте, что далеко не всякий наемный труд отвечает капиталистическим производственным отношениям. В очень многих случаях наем, по его выражению, есть «отношение простого обращения» – обмен одной потребительной стоимости на другую. Живой труд как услуга обменивается на жизненные средства в их денежной или натуральной форме. Например, именно так и нанимались батраки в России. Даже широкое развитие найма батраков для Маркса еще не означало возникновения капитализма. Он писал: «Обмен овеществленного труда на живой труд еще не конституирует ни капитала на одной стороне, ни наемного труда – на другой. Весь класс так называемых слуг, начиная с чистильщика сапог и кончая королем, относится к этой категории. Сюда же относится и свободный поденщик, которого мы спорадически встречаем повсюду, где либо азиатская община, либо западная община, состоящая из свободных собственников земли, распадается на отдельные элементы» [129, с. 454][35].

Таким образом, капиталистических отношений не возникает при живом труде независимо от того, участвуют в этом обмене деньги или нет. Маркс это объясняет так: «Обмен денег как дохода, как всего лишь средства обращения, на живой труд никак не может превратить деньги в капитал, а следовательно, никак не может превратить труд в наемный труд в экономическом смысле» [129, с. 456].

Даже работу на заказ, которая производится по соглашению на свободном рынке, Маркс не считает отношением с капитала: «Работа на заказ, т. е. соответствие предложения предшествующему спросу, как общее или преобладающее положение не соответствует крупной промышленности и никоим образом не вытекает как условие из природы капитала» [130, с. 26–27].

Таким образом, читая «Капитал», надо учитывать, что труд, о котором идет речь в политэкономии, – это совсем другой труд: нельзя смешивать смыслы разных понятий слова «труд».

На эту проблему обратил внимание Булгаков: «[Идея труда] понимается в высшей степени узко, лишь в применении к объяснению механизма цен, к учению о меновой ценности товаров. Благодаря этому и самое понятие труда суживается в политической экономии до смитовского определения производственного труда, т. е. труда, выражающегося лишь в материальных продуктах. Например, Маркс определяет ценности как сгустки или кристаллы труда, труд же как затрату человеческой энергии, а последняя с грубым и наивным материализмом определяется им как трата нервов, мускулов, костей, физиологической энергии. Но можно возразить против столь узкого понимания труда – ведь и сама трудовая теория ценности есть тоже трудовой и в этом смысле хозяйственный продукт, ведь выработка и усвоение ее тоже предполагают затрату интеллектуального труда или, на языке Маркса, затраты нервной и мозговой энергии…

Очевидно, однако, что ее творцы в стремлении возвеличить труд (отчасти по мотивам социалистического человекобожия) совершенно затемняют свою идею, придают ей мелочное, уродливое выражение, которое оказывается не защитимым и в специально научном смысле. Цены товаров, даже по признанию самих творцов трудовой теории ценности (Рикардо, Родбертуса и Маркса), не соответствуют трудовым ценностям, им приписывается почетная роль идеального, теоретического мерила ценностей – вовсе лишить труд этого значения они, очевидно, не считали возможным… Но в действительности для оценки значения труда в хозяйстве как его основы совершенно несущественно и, пожалуй, даже неинтересно, в каком отношении рыночные цены стоят к трудовым ценностям. Цены могут никогда не соответствовать трудовым ценностям (последние, впрочем, и не допускают даже теоретического исчисления иначе, как путем логических скачков и неразрешимых уравнений со многими неизвестными), и тем не менее значение труда как основы хозяйства останется в полной силе» [111, с. 140, 141–142].

Действительно, «цены могут никогда не соответствовать трудовым ценностям». Эти ценности иногда бывают смыслами человека – и в рабстве, и в капитализме, и в коммунизме. Как можно было ликвидировать из политэкономии такой аспект труда! Ведь такой труд был представлен еще в самых древних мифах.

Кейнс, наверное, не читал Булгакова, однако написал похожую сентенцию, но для капитализма – и для предпринимателей и рабочих: «Одно из качеств человеческого ума состоит в том, что большая часть наших действий зависит от спонтанного оптимизма, а не математического расчета. Предприятие… существует на основе точного расчета выгоды, может сказать, чуть больше, чем экспедиции в Южный полюс… Так что если угасло пламя и покачнулся спонтанный оптимизм, и осталась только основа математического расчета, “предприятие” увядает и умирает» (это сказано Кейнсомв «Общей теории занятости, процента и денег», см. [46, с. 65–66]). Эти «трудовые ценности» бывают социальные и асоциальные, гуманные и разрушительные – не об этом речь, политэкономия не должна была игнорировать мотивы действий за рамками экономических выгод. Понятие труда было ограничено трудовой теорией стоимости Маркса, у него стоимости определяли тип труда.

Вот сильное суждение Маркса, его не понимали советские люди, включая экономистов. Он пишет: «Труд в том виде, как он в противоположность капиталу существует в рабочем сам по себе, т. е. труд в своем непосредственном бытии, труд, отделенный от капитала, является непроизводительным. Как деятельность рабочего труд не становится производительным также и оттого только, что он входит в простой процесс обращения, вызывающий всего лишь формальные изменения…

Здесь, уже не говоря о капитале, заложена такая связь, такое отношение рабочего к своей собственной деятельности, которое отнюдь не является “естественным”, а само уже содержит некое специфическое экономическое определение…

Суть дела заключается в том, что [в капиталистическом процессе производства] порождается более высокая меновая стоимость» [16, с. 262, 263, 264].

Это мудрое рассуждение только показывало советским экономистам, что система хозяйства в России и в СССР была иной, чем в английском капитализме. Зачем надо было брать за основу доктрины советской экономики политэкономию Маркса! Ведь даже понятия и язык их политэкономии мы не понимали.

Вот, в последних томах Маркса сказано, что «рабочий сам по себе, т. е. труд в своем непосредственном бытии, труд, отделенный от капитала, является непроизводительным». Что значит, что труд рабочего – непроизводителен? И на Западе ученые над этим думали, и пришли к выводу, что правильнее сказать «непродуктивен», поскольку рабочий на производстве (на заводе, у станка и пр.) делает свое дело, делает вещь, а капиталист ее превращает в свой особый продукт – прибыль. Поэтому рабочий непродуктивен [46, с. 101].

Вся эта конструкция очень сложна, и погружаться в нее нет смысла – уже в периоде капиталистического империализма эти системы изменились. Но чтобы понять историю и провалы советской политэкономии, продолжаем сравнивать образы разных систем.

Что же такое стоимость, которую Маркс назвал субстанцией? Ясного объяснения для большинства не дали, а те, кто поняли смысл субстанции, молчат. Философский словарь (1991 г., 6-е изд.) дает такое определение: «Субстанция (лат. substantia – сущность) – объективная реальность в аспекте внутреннего единства всех форм всех форм ее саморазвития… Марксистская философия критически перерабатывает эти идеи с т. зр. материализма. С. понимается здесь как материя, как субъект всех своих изменений… Отказ от категории С…представляет, по выражению Маркса, “могилу науки”» [132].

Сам Маркс в предисловии к первому изданию «Капитала» сразу начал со стоимости: «Что касается особенно анализа субстанции стоимости и величины стоимости, то я сделал его популярным, насколько это возможно… Но товарная форма продукта труда, или форма стоимости товара, есть форма экономической клеточки буржуазного общества» [24, с. 5–6].

В этом и проблема! Стоимость – это субстанция (т. е. материя) и в то же время абстракция. При этом производительность труда относится только к конкретному труду, а не труду абстрактному: «Следовательно, один и тот же труд в равные промежутки времени создает всегда равные по величине стоимости, как бы ни изменялась его производительная сила» [24, с. 55].

Но Маркс предупредил, что субстанция стоимости – это «форма экономической клеточки буржуазного общества»! Именно буржуазного общества! Даже в советском словаря «Политическая экономия» (1990) в статье «Стоимость» ясно излагает: «Стоимостью обладают лишь продукты, предназначенные для обмена… В рыночном хозяйстве, где обособленные товаропроизводители вступают во взаимоотношения между собой как хозяйствующие и социальные субъекты, С. играет центральную роль» [133]. Зачем надо было советским экономистам 30 лет спорить о смысле этой субстанции, а затем загружать ею мозги советских студентов? Более того, элита наших экономистов утвердила «закон стоимости» в социалистической системе хозяйства.

Поэтому нам придется на несколько минут отойти от субстанции стоимости Маркса и учесть состояние представлений наших знаний.

В учебнике для вузов «Политическая экономия» (1990 г.) было сказано: «Законом товарного производства и при социализме остается закон стоимости. Он и здесь выполняет все присущие функции… Стоимостные рычаги активно воздействуют и на повышение эффективности производства» [134, с. 372][36].

Что это значит? Почему «и при социализме остается закон стоимости»? Кто утвердил и объяснил этот закон? На какой скрижали высекли этот закон? Как надо понимать смысл понятия стоимость в советском хозяйстве – ведь Маркс говорил совсем о другой стоимости, для буржуазного общества? Почему в учебнике для советских вузов сказано два слова о законе стоимости и больше о нем ничего не сказали?

Возьмем учебник «Политической экономии» 1977 года (рук. академик АН СССР А.М. Румянцев). Там есть маленький § 4 «Закон стоимости при социализме» [135, с. 139]. Его смысл авторы объяснили так: «Закон стоимости есть закон цен». Но это можно принять за шутку: ведь в «Капитале» субстанция стоимости – ключевое понятие политэкономии Маркса. Наш «закон цен» не имеет никого отношения к стоимости Маркса. Можно было бы начать дискуссии о смысле стоимости, но для нашей темы это не нужно, это нужно для авторов учебников «Политэкономия». Кстати, в учебнике «Политическая политэкономия» проф. С.С. Дзарасова (1988 года) сказано: «Известно, что цены не совпадают со стоимостью», и это очевидно.

В этом учебнике в разделе «Социалистическая система хозяйства» есть параграф «Закон стоимости». Для нас полезен фрагмент с названием «В чем состоит действие закона стоимости при социализме». Там сказано: «Чтобы ответить на поставленный вопрос, вначале надо отрешиться от фетишистского представления о законе стоимости как загадочном сфинксе, действующем по непонятным человеку законам. Ничего подобного! Практически каждый из нас повседневно сталкивается с этим законом, хотя его теоретическое понимание связано с некоторыми трудностями». Это ничего не говорит.

Дальше идет небольшой непонятный текст, а потом для объяснения дается якобы понятный пример, как действует закон стоимости: «Когда вы даете своей дочери деньги, чтобы она купила себе красивую модную вещь, то в таких отношениях нет того, что составляет непременное условие действия закона стоимости – встречного движения товара и денег. Но когда на полученные деньги она покупает нужный товар, то налицо обмен, товарное отношение двух сторон, регулируемое законом стоимости» [136, с. 250, 251]. Это очень туманный пример.

Вернемся к Марксу. Он сразу сказал, что стоимость – сложная конструкция, даже инновация. Он написал в начале «Капитала»: «Стоимость товаров тем отличается от вдовицы Куикли, что не знаешь, как за нее взяться. В прямую противоположность чувственно грубой предметности товарных тел, в стоимость не входит ни одного атома вещества природы. Вы можете ощупывать и разглядывать каждый отдельный товар, делать с ним что вам угодно, он как стоимость остается неуловимым. Но если мы припомним, что товары обладают стоимостью лишь постольку, поскольку они суть выражения одного и того же общественного единства – человеческого труда, что их стоимость имеет поэтому чисто общественный характер, то для нас станет само собой понятным, что и проявляться она может лишь в общественном отношении одного товара к другому. В самом деле мы исходим из меновой стоимости, или менового отношения товаров, чтобы напасть на след скрывающейся в них стоимости…

Каждый знает – если он даже ничего более не знает, – что товары обладают общей им всем формой стоимости, резко контрастирующей с пестрыми натуральными формами их потребительных стоимостей, а именно: обладают денежной формой стоимости. Нам предстоит здесь совершить то, чего буржуазная политическая экономия даже и не пыталась сделать, – именно показать происхождение этой денежной формы, т. е. проследить развитие выражения стоимости, заключающегося в стоимостном отношении товаров, от простейшего, едва заметного образа и вплоть до ослепительной денежной формы. Вместе с тем исчезнет и загадочность денег.

Простейшее стоимостное отношение есть, очевидно, стоимостное отношение товара к какому-нибудь одному товару другого рода – все равно, какого именно. Стоимостное отношение двух товаров дает, таким образом, наиболее простое выражение стоимости данного товара…

Когда мы говорим: как стоимости, товары суть простые сгустки человеческого труда, то наш анализ сводит товары к абстрактной стоимости, но не дает им формы стоимости, отличной от их натуральной формы. Не то в стоимостном отношении одного товара к другому. Стоимостный характер товара обнаруживается здесь в его собственном отношении к другому товару» [24, с. 56, 57, 59–60].

Маркс представляет много форм стоимости, и смыслы всех этих форм на практике могли в какой-то мере понять капиталисты, пусть на обыденном языке. Мы в России и в СССР этого не знали и не понимали. Читая и перечитывая «Капитал», у некоторых читателей, думаю, возникает образ бизнеса, похожего на картины климата и погод. Это – движение стихий, их затишье, ураганы и грозы. Изменения неопределенны, прогнозы полезны, но не надежны, предприниматели и власти создают метеостанции, резервы, защитные системы. И всем капиталистам надо было непрерывно видеть и даже чувствовать векторы, силы и скорость движения стоимостей, хотя бы их главных типов.

Маркс начинает с простых форм: «Чтобы выяснить, каким образом простое выражение стоимости одного товара содержится в стоимостном отношении двух товаров, необходимо прежде всего рассмотреть это последнее независимо от его количественной стороны. Обыкновенно же поступают как раз наоборот и видят в стоимостном отношении только пропорцию, в которой приравниваются друг к другу определенные количества двух различных сортов товара. При этом забывают, что различные вещи становятся количественно сравнимыми лишь после того, как они сведены к одному и тому же единству. Только как выражения одного и того же единства они являются одноименными, а следовательно, соизмеримыми величинами» [24, с. 58–59].

К этому добавляется комментарий: «Те немногие экономисты, которые, как, например, С. Бейли, занимались анализом формы стоимости, не могли прийти ни к какому результату, с одной стороны, потому что они смешивают форму стоимости и самую стоимость, с другой стороны, потому что, находясь под влиянием грубого практичного буржуа, они с самого начала обращают внимание исключительно на количественную определенность менового отношения» [24, с. 59].

Мы не можем и не будем разбирать формы стоимости, которые представил Маркс, но хотя бы перечислим формы, данные «Капитала». Большая книга «Комментарии к “Капиталу” К. Маркса», выпущенная в 1930-х годах, затем в 1961 г. и в 1984 г. [137, с. 50]. Мы перечислим главки раздела III «Форма стоимости, или меновая стоимость».

А. Простая, отдельная или случайная форма стоимости.

1) Два полюса выражения стоимости: относительная форма стоимости и эквивалентная форма.

2) Относительная форма стоимости.

а) Качественная определенность относительной формы стоимости.

б) Количественная определенность относительной формы стоимости.

3) Эквивалентная форма.

Иллюзии, возникающие в связи с этой формой.

4) Простая форма стоимости в целом.

Б. Полная, или развернутая, форма стоимости.

В. Всеобщая форма стоимости.

Г. Денежная форма.

Общее резюме.

О прибавочной стоимости в СССР начали говорить уже после «оттепели» Хрущева. Об этом мы скажем позже.

7.3. Рабский труд и стоимость

Политэкономия Маркса была адекватна капитализму, который был исключительно сложной культурой. В этом российские либералы, экономисты и буржуазия глубоко ошиблись (а советские экономисты и наши современные «буржуа» тоже ошиблись). Теперь мы начнем выбирать из учения Маркса относительно ясные и понятные тезисы, постулаты и утверждения, главные для нас – экономистов Российской империи и СССР.

Маркс начал со второй общественно-экономической формации (и первой главы исторического материализма) – с рабовладельческой, хотя в очень многих текстах Маркса присутствует образ первобытно-общинной формации. Отсылки к первобытно-общинному строю использовались для контраста с формациями, в которых уже были частная собственность, производственные отношения, а значит, уже была политэкономия. А в первобытном строе был примитивный коммунизм, собственность коллективная, всеобщий труд, стоимости нет и т. д. Все это было похоже на образ общинного уклада России.

При этом было сделано предупреждение, о котором Энгельс пишет в «Анти-Дюринге»: «Рабство было открыто. Оно скоро сделалось господствующей формой производства у всех народов, которые в своем развитии пошли дальше древней общины… Мы вправе сказать: без античного рабства не было бы и современного социализма» [113, с. 185, 186].

Это было жесткое утверждение для России. Из него прямо вытекало, что Россия, не пройдя через рабство, не сможет освоить «современного социализма». Тем не менее Советская энциклопедия (1979) отметила: «Народы Средней, Северной и Восточной Европы (германцы, славяне и др.), средневековые государства тропической Африки (и др.) миновали рабовладельческий строй, перейдя непосредственно от первобытно-общинного строя к феодализму»[37]. Надо учесть эти различные представления, они появляются в марксистской политэкономии во множестве.

Для нас тема труда раба была актуальна в становлении советской политэкономии потому, что для Маркса «раб» представлял обобщенного носителя рабочей силы, который действует под давлением неэкономической силы. Нередко Маркс перечисляет работников в одной категории – раб, крепостной крестьянин, артель с круговой порукой (и позже назвал бы рабочего советского завода и узника ГУЛАГа).

Что же такое раб по Марксу? Это – «непосредственное орудие производства». В «Критике политической экономии» сказано: «В условиях рабства работник принадлежит отдельному особому собственнику, являясь его рабочей машиной. Как совокупность проявлений силы, как рабочая сила, он является вещью, принадлежащей другому, и поэтому он относится к особому проявлению своей силы, т. е. к своей живой трудовой деятельности, не как субъект» [16, с. 453–454]. Это важный постулат.

Второй постулат таков: труд раба, не вступающий в процесс обмена с капиталом, является непроизводительным – он не производит стоимости. И даже не только труд раба, но и рабочего. При этом напоминают, что отношение работника к капиталу возникает только со свободным рынком рабочей силы. Вводится такая формула: «Непосредственному принудительному труду [рабству] богатство противостоит не как капитал, а как отношение господства; поэтому на основе непосредственного принудительного труда и воспроизводится только отношение господства» [16, с. 281].

Поэтому Маркс делает такое замечание к определению Мальтуса («Производительный работник – тот, кто непосредственно увеличивает богатство своего хозяина»): «Это положение слишком абстрактно, так как в такой формулировке оно применимо и к рабу» [16, с. 258]. Таким образом, рабовладелец может, продав продукт, получить доход, но не самовозрастающую стоимость (капитал). Это утверждение, думаю, для многих остается непонятным.

Маркс пишет: «При производстве, основанном на рабстве, точно так же, как и при патриархальном сельском хозяйстве, включавшем в себя и домашнюю промышленность,… круг обращения и обмена весьма сужен, и, в частности, в условиях рабства раб вовсе не фигурирует как участник обмена. При производстве же, основанном на капитале, потребление во всех пунктах опосредствовано обменом, а труд никогда не имеет непосредственной потребительной стоимости для того, кто трудится…

В отличие от раба. наемный рабочий сам является самостоятельным центром обращения, он участник обмена, человек, создающий меновую стоимость и получающий ее посредством обмена» [16, с. 397].

Это представление надо принимать как научную абстракцию. На деле и рабы, и патриархальное крестьянство участвовали в обмене. Крестьяне были вынуждены продавать значительную часть своих продуктов и продавать свою рабочую силу в отхожих промыслах – чтобы выплатить подати и налоги. Сам Маркс знал, что в России 70-х годов XIX в. средний доход крестьян с десятины в европейской части России составлял 163 коп., а все платежи и налоги с этой десятины составляли 164,1 коп. Почему продажа крестьянами большинства урожая – не участие в обмене? Только потому, что они не пролетарии и не капиталисты? Но ведь в США в южных штатах 4 млн рабов производили огромное количество ценного продукта (хлопка), который продавали в Европу капиталисты.

Так что же рабский труд? Начнем с того, что само словосочетание рабский труд противоречиво. Раб – лишь орудие труда, он не может производить стоимость. Маркс сказал в «Капитале»: «Когда Галиани говорит: стоимость есть отношение между двумя лицами…, то ему следовало бы добавить: отношение, прикрытое вещной оболочкой» [24, с. 84]. Стоимость – порождение общественных отношений. Но общественных отношений между рабовладельцем и рабом не существует, это отношения человека и вещи. Рабочая сила раба отчуждена у него посредством отчуждения личности.

Если раб – орудие труда, то кто же работник? Рабовладелец! Он со «своим» продуктом и вступает в общественные отношения – с другими рабовладельцами (шире – свободными индивидами). Даже классовой борьбы между рабовладельцами и рабами не могло быть, как указывал Маркс. Он считал стержнем всей истории Рима борьбу мелких и крупных землевладельцев.

В чем же заключается труд рабовладельца? В принуждении раба к труду. Работа эксплуататора как труд! Дело чести, совести и геройства! Такое изображение общественной формы производства (в широком смысле слова), когда работником является эксплуататор, Маркс называет «негативным изображением действительного процесса производства». Так что при негативном изображении раб исчезает, и о том, чтобы он производил стоимость, и речи быть не может. Но ведь и труд рабовладельца превращается в нечто противоположное подлинному труду. Что же он производит – стоимость? В общем, насчет стоимости – загадочное молчание. Какое тут общественно необходимое рабочее время, как происходит эквивалентный обмен? Разве разбойник, отнявший у ехавшего на рынок крестьянина бушель пшеницы, производит стоимость?

Но Маркс негативом не ограничивается. В.В. Крылов пишет в «Теории формаций»: «Но как только мы взглянем на процесс общественного производства как на отношение типа “люди-природа”, чары рассеиваются и все встает на свое место: человек остается человеком и не превращается в орудие, раб становится работающим субъектом, а “труд” рабовладельца оказывается ничем не прикрытой эксплуатацией трудящегося раба. Это “позитивное изображение” совокупного процесса производства» [14, с. 45].

Видимо, чтобы от негатива перейти к позитиву, приходится употреблять те же самые понятия уже не в функциональном смысле слова, а в субстанциальном («люди-природа»). Это понятно – в негативе одни чары, в позитиве другие. Совместить негатив и позитив не удается, просто надо, как в спектроскопии, просвечивать объект световыми волнами разной природы, получая много образов. Но в данном случае ни в каком образе не выходит, что раб производит стоимость. К понятию раба в плане политэкономии нельзя подобраться, прежде чем определишься с понятием «орудие труда». Когда речь идет о производственных отношениях, Маркс применяет это понятие в функциональном смысле. Например, плодородие земли является орудием труда.

Не менее важно для нашей темы и понятие «производство». Маркс понимает его в широком смысле, включая в него и обмен, и потребление. Не так прост и «продукт», как кажется иным марксистам и антимарксистам, и они начинают спорить, стоимость это или не стоимость, но что это продукт – все согласны. Маркс поясняет для тугодумов: производство – это потребление. Он пишет: «Это – потребительное производство. Однако, говорит политическая экономия, это идентичное с потреблением производство есть второй вид производства, вытекающий из уничтожения продукта первого…

Только в потреблении продукт становится действительным продуктом. Например, платье становится действительным платьем лишь тогда, когда его носят; дом, в котором не живут, не является действительным домом» [138].

При этом ясное, реалистичное видение отношений в их целостности (в том числе включающих отношение человека к природе) оказывается у Маркса продуктом «недоразвитости» человека и общества: «Эти древние общественно-производственные организмы несравненно более просты и ясны, чем буржуазный, но они покоятся или на незрелости индивидуального человека, еще не оторвавшегося от пуповины естественно-родовых связей с другими людьми, или на непосредственных отношениях господства и подчинения. Условие их существования – низкая ступень развития производительных сил труда и соответственная ограниченность отношений людей рамками материального процесса производства жизни, а значит, ограниченность всех их отношений друг к другу и к природе. Эта действительная ограниченность отражается идеально в древних религиях, обожествляющих природу, и народных верованиях» [24, с. 89–90].

Так что надо еще различать, использует Маркс то или иное понятие в действительном смысле или недействительном.

К трактовке рабского труда Маркс подходит и с другой стороны – помещая раба в категорию «природных агентов»: «Работник и в форме раба, и в форме крепостного ставится в качестве неорганического условия производства в один ряд с прочими существами природы, рядом со скотом, или является придатком к земле» [139, с. 478].

В другом месте пишет: «При рабстве, при крепостной зависимости и т. д. сам работник выступает как одно из природных условий производства» [139, с. 485]. Но о роли природных агентов он в ряде мест пишет следующее: «Так как эти природные агенты ничего не стоят, они входят в процесс труда, не входя в процесс образования стоимости» [139, c. 553].

Природные агенты (включая людей как части природы) и природные ресурсы для условий жизни человечества, создания мира техники и в целом культуры, были и есть особенная ипостась народного хозяйства.

7.4. Природные агенты и ресурсы

Соответственно, любая политэкономия определяет роль и место всех этих природных агентов и ресурсов в образе хозяйства и взвешивает их ценность, меру усилий для их воспроизводства и развития. Индикаторы и критерии оценки этих сущностей, представленные в политэкономии Маркса, – это очень важная ее часть. Кратко рассмотрим её.

Весь XIX век осуществлялась интенсивная разработка идеологии капитализма в рамках одной общей платформы – индустриализма, основанного на вере в прогресс и законы общественного развития. Важнейшее условие для возникновения идеи прогресса и производных от нее идеологических конструкций либерализма – неисчерпаемость природных ресурсов. Американский философ и социолог Р. Нисбет сказал, что «на протяжении почти трех тысячелетий ни одна идея не была более важной или даже столь же важной, как идея прогресса в западной цивилизации».

Капитализм впервые породил способ производства, обладающий самоподдерживающейся способностью к росту и экспансии. Стремление к расширению производства и повышению производительности труда не было естественным, вечным мотивом в деятельности людей. Традиционное производство было ориентировано на потребление (а если производство приносило прибыль, то она была лишь источником наслаждений), и дух капитализма, ставящий высшей целью именно наживу, то есть возрастание достояния, был совершенно новым явлением. Это новое качество, ставшее важным элементом социального порядка, требовало идеологического обоснования и нашло его в идее прогресса, которая приобрела силу естественного закона. Страстный идеолог прогресса Ницше поставил вопрос о замене этики «любви к ближнему» этикой «любви к дальнему» («Чужды и презренны мне люди настоящего, к которым еще так недавно влекло меня мое сердце; изгнан я из страны отцов и матерей моих…»). Становление общества потребления резко усилило эксплуатацию идеи прогресса.

Дж. Грей пишет: «Идею прогресса, воплощенную в проекте Просвещения, можно рассматривать как диахроническое повторение классической концепции естественного закона. Это современная концепция общественного развития, совершающегося через последовательно сменяющие друг друга дискретные стадии, не везде одинаковые, но схожие в том, что все они воплощают одну-единственную форму жизни – единую цивилизацию, рациональную и космополитическую. Современный либерализм во всех его известных формах – от Локка до Канта и от Джона Стюарта Милля до позднего Ролза – неразрывно связан с философией истории и с идеей прогресса, выраженных в проекте Просвещения» [21, с. 132].

В политэкономии идея прогресса соединилась с алхимией. Трудно выявить истоки этого синтеза. Вероятно, влияние оказала идущая от натурфилософии вера в трансмутацию элементов и в то, что минералы (например, металлы) растут в земле («рождаются Матерью-Землей»). Алхимики, представляя богоборческую ветвь западной культуры, верили, что посредством человеческого труда можно изменять природу. Эта вера, воспринятая физиократами и еще присутствующая у А. Смита, была изжита в научном мышлении, но чудесным образом сохранилась в политэкономии в виде, очищенном от явной мистики.

Мирча Элиаде так пишет об этой вере: «В то время как алхимия была вытеснена и осуждена как научная “ересь” новой идеологией, эта вера была включена в идеологию в форме мифа о неограниченном прогрессе. И получилось так, что впервые в истории все общество поверило в осуществимость того, что в иные времена было лишь милленаристской мечтой алхимика. Можно сказать, что алхимики, в своем желании заменить собой время, предвосхитили самую суть идеологии современного мира. Химия восприняла лишь незначительные крохи наследия алхимии. Основная часть этого наследия сосредоточилась в другом месте – в литературной идеологии Бальзака и Виктора Гюго, у натуралистов, в системах капиталистической экономики (и либеральной, и марксистской), в секуляризованных теологиях материализма и позитивизма, в идеологии бесконечного прогресса» (цит. по [46, с. 37]).

В XVII в. считалось, что минералы растут в земле, и поэтому истощенную шахту надо оставить отдыхать на 10–15 лет, чтобы минералы снова нарастали.

От представления о Матери-Земле, рождающей («производящей») минералы, в политэкономию пришло противоречащее здравому смыслу понятие о «производстве» материалов для промышленности. Это сформулировал философ зарождающегося буржуазного общества Гоббс в «Левиафане»: минералы «Бог предоставил свободно, расположив их на поверхности лица Земли; поэтому для их получения необходимы лишь работа и трудолюбие [industria]. Иными словами, изобилие зависит только от работы и трудолюбия людей (с милостью Божьей)».

Эта философия стала господствующей. Попытки развить в рамках немеханистического мировоззрения (холизма) начала «экологической экономики», предпринятые в XVIII веке Линнеем и его предшественниками (Oeconomia naturae – «экономика природы», «баланс природы»), были подавлены всем идеологическим контекстом. В XIX веке так же не имел успеха и холизм натурфилософии Гёте. Можно сказать, что политэкономия стала радикально картезианской, разделив экономику и природу так же, как Декарт разделил дух и тело. В фундаментальной модели политэкономии роль природы была просто исключена из рассмотрения как пренебрежимая величина. О металлах, угле, нефти стали говорить, что они «производятся», а не «извлекаются».

Перейдем теперь к вопросу, который нас касается непосредственно: как указанные представления преломились в политэкономии марксизма? Ведь позиция, занятая по этим проблемам Марксом, оказала очень большое влияние на воззрения экономистов и политиков многих народов.

Казалось бы, можно было ожидать, что присущие марксизму универсализм и идея справедливости сделают его политэкономию открытой для понимания нужд человечества в целом, включая будущие поколения. К тому же Ф. Энгельс в «Диалектике природы» признает исторически обусловленный характер «экологической слепоты» человека: «При теперешнем способе производства и в отношении естественных, и в отношении общественных последствий человеческих действий принимается в расчет главным образом только первый, наиболее очевидный результат. И при этом еще удивляются тому, что более отдаленные последствия тех действий, которые направлены на достижение этого результата, оказываются совершенно иными, по большей части совершенно противоположными ему» [131, с. 499].

У Энгельса там же мы видим и отрицание, хотя и нечеткое, самих сложившихся в буржуазном обществе субъект-объектных отношений к природе: «На каждом шагу факты напоминают нам о том, что мы отнюдь не властвуем над природой так, как завоеватель властвует над чужим народом, не властвуем над нею так, как кто-либо находящийся вне природы, – что мы, наоборот, нашей плотью, кровью и мозгом принадлежим ей и находимся внутри нее, что все наше господство над ней состоит в том, что мы, в отличие других существ, умеем познавать ее законы и правильно их применять» [131, с. 496].

Тем не менее эти общие установки не превратились в элементы политэкономической модели Маркса. Даже напротив, все те принципы индустриализма, которые послужили барьером на пути соединения экономики с экологией, в марксизме были доведены до своего логического завершения. Это было сделано при анализе сути политэкономии именно капиталистического способа производства. Но многим сторонам данного способа производства были при этом изложении приданы черты естественного закона.

В «Капитале» Маркса именно рыночная экономика была представлена как нормальная, а натуральное хозяйство, в системе которого жило большинство человечества, считалось дикостью и атавизмом – ему для контраста посвящены обильные примечания. Нерыночное хозяйство было для политэкономии иное – «часть природы».

Перечислим коротко принципы политэкономии Маркса в отношении природы.

Прежде всего природные ресурсы являются неисчерпаемыми и бесплатными. Поэтому они как таковые не являются объектом экономических отношений. Топливо и металлы «производятся» и включаются в экономический оборот как товар именно и только в соответствии с издержками на их производство (в действительности их изъятие из недр). Вот некоторые формулировки Маркса.

«Силы природы не стоят ничего; они входят в процесс труда, не входя в процесс образования стоимости» [139, c. 499].

«Силы природы как таковые ничего не стоят. Они не являются продуктом человеческого труда, не входя в процесс образования стоимости. Но их присвоение происходит лишь при посредстве машин, которые имеют стоимость, сами являются продуктом прошлого труда… Так как эти природные агенты ничего не стоят, то они входят в процесс труда, не входя в процесс образования стоимости. Они делают труд более производительным, не повышая стоимости продукта, не увеличивая стоимости товара» [139, c. 553].

«Производительно эксплуатируемый материал природы, не составляющий элемента стоимости капитала, – земля, море, руды, леса и т. д… В процесс производства могут быть включены в качестве более или менее эффективно действующих агентов силы природы, которые капиталисту ничего не стоят» [140].

«Какому обстоятельству обязан фабрикант в данном случае своей добавочной прибылью… – естественной силе, двигательной силе водопада, который дан природой и этим отличается от угля, который превращает воду в пар и который сам есть продукт труда, поэтому имеет стоимость, который должен быть оплачен эквивалентом, стоит определенных издержек» [141].

«Только в результате обладания капиталом – и особенно в форме системы машин – капиталист может присваивать себе эти даровые производительные силы: как скрытые природные богатства и природные силы, так и все общественные силы труда, развивающиеся вместе с ростом населения и историческим развитием общества» [139, c. 537]).

Повторения этой мысли можно множить и множить – речь идет о совершенно определенной и четкой установке, которая предопределяет всю логику трудовой теории стоимости. Маркс категорически разделяет экономию от физики (т. е. природы).

Эволюционное учение, оказавшее огромное влияние на всю идеологию современного общества Запада, сразу же было включено Марксом в политэкономию как «естественный закон» развития производительных сил. Энгельс так и подытожил труд Маркса: «Чарлз Дарвин открыл закон развития органического мира на нашей планете. Маркс открыл основной закон, определяющий движение и развитие человеческой истории, закон, до такой степени простой и самоочевидный, что почти достаточно простого его изложения, чтобы обеспечить его признание» [142].

В другом письме, Ф. Лассалю, Маркс пишет о сходстве, по его мнению, классовой борьбы с борьбой за существование в животном мире: «Очень значительна работа Дарвина, она годится мне как естественно-научная основа понимания исторической борьбы классов» [143, с. 475].

В XIX веке, перейдя в представлении экономической «машины» от метафоры часов (механика) к метафоре тепловой машины (термодинамика), политэкономия отвергла предложение включить в свою модель «топку и трубу» (невозобновляемые ресурсы энергоносителей и загрязнения) – ибо это означало бы крах всего здания рыночной экономики.

В «Капитале» Маркс заостряет вопрос до предела: «До какой степени фетишизм, присущий товарному миру, или вещная видимость общественных определений труда, вводит в заблуждение некоторых экономистов, показывает, между прочим, скучный и бестолковый спор относительно роли природы в процессе созидания меновой стоимости. Так как меновая стоимость есть лишь определенный общественный способ выражать труд, затраченный на производство вещи, то, само собой разумеется, в меновой стоимости содержится не больше вещества, данного природой, чем, например, в вексельном курсе» [24, с. 92].

Впервые в явной форме проблема расхождения представлений природы и экономики капитализма была раскрыта в книге У.С. Джевонса «Угольный вопрос» (1865), в которой он дал прогноз запасов и потребления угля в Великобритании до конца XIX века. Осознав значение второго начала термодинамики, Джевонс дал ясное понятие невозобновляемого ресурса и указал на принципиальную невозможность неограниченной экспансии промышленного производства при экспоненциальном росте потребления минерального топлива.

Он писал: «Поддержание такого положения физически невозможно. Мы должны сделать критический выбор между кратким периодом изобилия и длительным периодом среднего уровня жизни… Поскольку наше богатство и прогресс строятся на растущей потребности в угле, мы встаем перед необходимостью не только прекратить прогресс, но и начать процесс регресса» (цит. по [144, c. 231]).

Джевонс обратил внимание на тот факт, что другие страны живут за счет ежегодного урожая (то есть потока солнечной энергии), а Великобритания за счет капитала, причем этот капитал не дает процентов: будучи превращенным в тепло, свет и механическую силу, он исчезает в пространстве. Исследователи начали изучать величины запасов угля и сравнивать их с солнечной энергией, вовлекаемой фотосинтезом в экономический оборот. В 1880 г. были подведены оценки исследований в ряде стран. Выводы были такие: возобновимые источники энергии – культурные растения, луга и деревья – составили в этих странах (на душу населения) 19 млн ккал, а ископаемое топливо (уголь) – 9 млн [144, c. 89].

В переписку с Джевонсом вступили Гладстон и патриарх английской науки Дж. Гершель, Дж. С. Милль докладывал о труде в парламенте[38]. Напротив, экономическая литература обошла книгу, которая регулярно переиздавалась в течение целого века, почти полным молчанием. Та проблема, которую поднял Джевонс, оказалась вне сферы экономической науки. Исключая из политэкономической модели проблему природных ресурсов, Маркс и Энгельс не приняли главных современных им достижений термодинамики, и категория невозобновляемого ресурса была игнорирована в политэкономии «Капитала»[39].

В письме Марксу от 21 марта 1869 г. Энгельс называет концепцию энтропии «нелепейшей теорией»: «Я жду теперь только, что попы ухватятся за эту теорию как за последнее слово материализма. Ничего глупее нельзя придумать… И все же теория эта считается тончайшим и высшим завершением материализма. А господа эти скорее сконструируют себе мир, который начинается нелепостью и нелепостью кончается, чем согласятся видеть в этих нелепых выводах доказательство того, что их так называемый закон природы известен им до сих пор лишь наполовину. Но эта теория страшно распространяется в Германии» [146].

Более развернутое отрицание Энгельс сформулировал в «Диалектике природы»: «Клаузиус – если я правильно понял – доказывает, что мир сотворен, следовательно, что материя сотворима, следовательно, что она уничтожима, следовательно, что и сила (соответственно, движение) сотворима и уничтожима, следовательно, что все учение о “сохранении силы” – бессмыслица, следовательно, что и все его выводы из этого учения – тоже бессмыслица… Вопрос о том, что делается с потерянной как будто бы теплотой, поставлен, так сказать, без уверток лишь с 1867 г. (Клаузиус)… Но он будет решен; это так же достоверно, как и то, что в природе не происходит никаких чудес… Вопрос будет окончательно решен лишь в том случае, если будет показано, каким образом излученная в мировое пространство теплота становится снова используемой» [131, с. 599, 600].

Огромный культурный и философский смысл второго начала термодинамики, который либеральная политэкономия просто игнорировала, марксизм отверг активно и сознательно. Необходимо коротко вспомнить роль трудов русского ученого и революционера-народника Сергея Андреевича Подолинского (1850–1891) в развитии российской политэкономии в конце XIX века и в конфликте с политэкономией Маркса.

Поскольку трудовая теория стоимости Маркса исключала из рассмотрения все природные, ресурсные и экологические ограничения для роста общественного богатства, вера в возможность бесконечного прогресса в развитии производительных сил получила в марксизме свое высшее, абсолютное выражение. На деле политэкономия, начиная с Адама Смита, тщательно обходила очевидные источники неравновесности. Гомеостаз, равновесие поддерживается только в ядре системы капитализма, да и то посредством кризисов и периодических войн.

Из этой политэкономии вышла проблема «внешних эффектов» экономики (externalities). Под ними понимаются те социальные последствия экономической деятельности, которые не находят монетарного выражения и исключаются из экономической модели. Об этом говорил Джевонс в 1865 г., а к концу XIX века, в ходе изменения картины мира, произошло явное фундаментальное расхождение политэкономии с наукой. Использование сил природы в капиталистической экономике (атмосфера, недра, вода и леса и пр.), которые якобы «ничего не стоят капиталисту», в действительности порождает множество «внешних эффектов». Они обычно наносят ущерб большинству человечества, а иногда часть ущерба смягчает государство компенсациями.

В результате расхождения с наукой возник концептуальный конфликт с новаторским, но ясным трудом Подолинского. Он, почитатель и лично знакомый Маркса, глубоко изучивший «Капитал» и одновременно освоивший второе начало термодинамики, сделал попытку соединить учение физиократов с трудовой теорией стоимости Маркса, – поставить политэкономию на новую, современную научную основу. Он рассмотрел Землю как открытую систему, которая получает и будет получать (в историческом смысле неограниченное время) поток энергии от Солнца. Никаких оснований для того, чтобы отвергать второе начало, исходя из социальных идеалов прогресса и развития производительных сил, не было.

Подолинский, изучив энергетический баланс сельского хозяйства через фотосинтез, вовлекающий в экономический оборот энергию Солнца, написал в 1880 г. свою главную работу [147] и послал ее Марксу. Подолинский показал, что труд есть деятельность, которая связана с регулированием потоков энергии, и трудовая теория стоимости должна быть дополнена энергетическим балансом – политэкономия должна была соединиться с физикой. По его расчетам, устойчивое развитие общества требует затраты одной калории человеческого труда с вовлеканием в оборот 20 калорий солнечной энергии (это нередко называли «принципом Подолинского»). Этот труд приобрел фундаментальное значение и послужил основой экологии в ее экономическом аспекте (например, он сыграл важную роль в становлении взглядов В.И. Вернадского).

Энгельс изучил работу Подолинского и в двух письмах в 1882 г. изложил свой взгляд Марксу, утверждая, что попытка выразить экономические отношения в физических понятиях невозможна. Он посчитал, что новая, термодинамическая картина мира требовала изменения всей базовой модели политэкономии.

Включив в изучение общественных процессов категорию объективных законов, Маркс сделал свою политэкономию уязвимой для соблазна позитивизма. И «законы», и теории – всего лишь модели реальности, и из их успешного применения вовсе не следует, что реальность «похожа» на модель. Само утверждение, что такие законы существуют, – вера, никаких доказательств их существования нет, и многие заслуживающие уважения ученые считали «законы общественного развития» не более чем полезным методологическим приемом.

Перейдем к другим аспектам политэкономии Маркса.

7.5. Товарный мир, товарный фетишизм и положение рабочих

Политэкономия Маркса рассматривает товары не как вещи, а исключительно как отношения между людьми. Материальная сущность вещей не имеет значения для экономики, потому что посредством отношений достигается полная соизмеримость вещей. Под производством понимается производство стоимости и прибавочной стоимости, а не их материальных, вещественных оболочек.

В «Капитале» (гл. I «Товар») читаем: «Как потребительные стоимости товары различаются прежде всего качественно, как меновые стоимости они могут иметь лишь количественные различия, следовательно, не заключают в себе ни одного атома потребительной стоимости». Маркс доброжелательно ссылается: «Как говорил старик Барбон, “между вещами, имеющими равные меновые стоимости, не существует никакой разницы или различия”» [24, с. 46].

В этой модели политэкономии движение реальных вещей полностью заменено движением меновых стоимостей, выражаемых деньгами, и сама проблема взаимоотношения человека с природой и материальными вещами в его хозяйственной деятельности из модели устранена. Устранена, следовательно, и проблема несоизмеримостей просто игнорируется. А стоит только чуть-чуть «впустить» природу в эту модель, она вся рушится. Допущение о соизмеримости реальных продуктов многие считали слишком сильной абстракцией. Эколог О. Нойрат, видный представитель Венского кружка, приводил такой пример: килограмм груш несоизмерим с книгой в ту же цену, так как при производстве груш энергетические запасы Земли возрастают, а при производстве книги – снижаются [144].

Речь шла не о простом допущении создания полезной, но условной модели, а о положении, родившемся в той борьбе с традиционным взглядом на вещь, на деньги и на природу. Приняв эту философскую абстракцию, ортодоксальный марксизм оказался на той траектории, которая привела к нынешнему монетаризму, когда меновые стоимости, «не заключающие в себе ни одного атома потребительной стоимости», создали свой особый мир, оторванный от реального хозяйства.

В рамках политэкономии (именно хрематистики) Маркс развивает фундаментальную мысль о товарном фетишизме. Прежде всего надо вспомнить предупреждение Маркса: товар – это «вещь, полная причуд, метафизических тонкостей и теологических ухищрений». Тайна товарного фетишизма раскрывается путем полного разделения чувственной и «сверхчувственной» сущности товара (прием, который тоже вполне можно отнести к разряду теологических ухищрений).

Эта глава полна суждений на грани мистики. В 1975 г. известный философ Э. Фромм в одной из своих радиобесед сказал следующее о труде Маркса: «Я много раз доставлял себе удовольствие, когда читал разным людям отрывки из “Экономико-философских рукописей”… Я читал некоторые куски в кругу образованных теологов – и они спорили и гадали, и строили домыслы о каких угодно классических текстах – от Фомы до современных теологов. Но никому не пришло в голову, что это Маркс».

Парадоксальным образом здесь выворачивается наизнанку само обыденное понимание материализма: у Маркса он заключается как раз в полном устранении из экономического всего материального, физического. Вещественное воплощение товара (потребительная стоимость) полностью исключается из рассмотрения: «Товарная форма и то отношение стоимостей продуктов труда, в котором она выражается, не имеют решительно ничего общего с физической природой вещей и вытекающими из нее отношениями вещей. Это – лишь определенное общественное отношение самих людей, которое принимает в их глазах фантастическую форму отношения между вещами» [24, с. 82].

Суть товарного фетишизма, по Марксу, в том и состоит, что люди, как в заколдованном зеркале, видят физические, чувственно воспринимаемые вещи там, где на самом деле есть лишь меновые стоимости. Маркс пишет: «Следовательно, таинственность товарной формы состоит просто в том, что она является зеркалом, которое отражает людям общественный характер их собственного труда как вещный характер самих продуктов труда, как общественные свойства данных вещей, присущие им от природы» [24, с. 82].

Свойство обыденного сознания видеть в товарообмене как раз вещественные отношения (вещь с вещью и человек с вещью) Маркс уподобляет примитивному религиозному сознанию: «Чтобы найти аналогию этому, нам пришлось бы забраться в туманные области религиозного мира. Здесь продукты человеческого мозга представляются самостоятельными существами, одаренными собственной жизнью, стоящими в определенных отношениях с людьми и друг с другом. То же самое происходит в мире товаров с продуктами человеческих рук. Это я называю фетишизмом, который присущ продуктам труда» [24, с. 82].

То есть именно вещественная, физическая ипостась товара и есть, с точки зрения политэкономии, призрак, привидение. Реальна для рыночной экономики только стоимость, скрытая под вещественной оболочкой. Это – хрематистика, из которой вычищены последние пережитки «экономии», взаимоотношения человека с вещами.

Маркс признает, что полностью вытравить естественный взгляд человека на вещи трудно: «Позднее научное открытие, что продукты труда, поскольку они суть стоимости, представляют лишь вещное выражение человеческого труда, затраченного на их производство, составляет эпоху в истории развития человечества, но оно отнюдь не рассеивает вещной видимости общественного характера труда» [24, с. 84].

В нескольких местах Маркс подчеркивает, что «научное понимание» [стоимости] стало возможным лишь при вполне развитом товарном производстве. Почему же именно при этом господстве рынка расцветает товарный фетишизм, то есть видение в товаре материальной вещи?

Маркс объясняет: «Определение величины стоимости рабочим временем есть поэтому тайна, скрывающаяся под видимым для глаз движением относительных товарных стоимостей. Открытие этой тайны устраняет иллюзию, будто величина стоимости продуктов труда определяется чисто случайно, но оно отнюдь не устраняет ее вещной формы определения величины стоимости… Эта законченная форма товарного мира – его денежная форма – скрывает общественный характер частных работ, а следовательно, и общественные отношения частных работников, за вещами, вместо того чтобы раскрыть эти отношения во всей чистоте» [24, с. 85, 86].

Выходит, «весь мистицизм товарного мира, все чудеса и привидения, окутывающие туманом продукты труда при господстве товарного производства» (Маркс), в том и состоят, что люди продолжают видеть физические вещи там, где существуют лишь выражаемые деньгами общественные отношения. Фетишем оказывается именно реальность, а реальностью – сверхчувственная меновая стоимость.

Непосредственная связь проблемы товарного фетишизма с отношением к природе и к людям прекрасно осознавалась Марксом. Он сам на нее указывает как на почти очевидный аргумент: «А возьмите современную политическую экономию, которая свысока смотрит на монетарную систему: разве ее фетишизм не становится совершенно осязательным, как только она начинает исследовать капитал? Давно ли исчезла иллюзия физиократов, что земельная рента вырастает из земли, а не из общества?» [24, с. 92].

Так он и объясняет тот факт, что в «неразвитых» докапиталистических обществах товарного фетишизма не было, поскольку отношения зависимости людей были прозрачными, очевидными – как в производстве, так и в распределении. Там хрематистика занимала небольшое место, господствовало общинное натуральное хозяйство (а «народы торговые в собственном смысле этого слова существуют, как боги Эпикура, лишь в междумировых пространствах древнего мира – или как евреи в порах польского общества»). Капитализм не допускает такой прозрачности.

Таким образом, материальная суть продуктов труда не маскирует общественных отношений: «Именно потому, что отношения личной зависимости составляют основу данного общества, отдельным работам и продуктам не приходится принимать отличную от их реального бытия фантастическую форму. Они входят в общественный круговорот в качестве натуральных служб и натуральных повинностей… Как бы мы ни оценивали те характерные маски, в которых выступают средневековые люди по отношению друг к другу, общественные отношения лиц в их труде проявляются во всяком случае здесь именно как их собственные личные отношения, а не облекаются в костюм общественных отношений вещей, продуктов труда» [24, с. 87].

«Мистицизм товарного мира» и «господство товарного производства» создают столько тумана, тайн и масок в общественных отношениях работников, что они погружаются в отчуждение. Такое состояние среды трудящихся отличается от других социальных проблем (зарплаты, безработицы и др.), речь идет именно о давлении на тонкие струны механизма духовной сферы.

Маркс объясняет, какую роль в этом явлении играет политэкономия. Он пишет: «Согласно законам политической экономии, отчуждение рабочего в его предмете выражается в том, что чем больше рабочий производит, тем меньше он может потреблять; чем больше ценностей он создает, тем больше сам он обесценивается и лишается достоинства; чем лучше оформлен его продукт, тем более изуродован рабочий; чем культурнее созданная им вещь, тем более похож на варвара он сам; чем могущественнее труд, тем немощнее рабочий; чем замысловатее выполняемая им работа, тем большему умственному опустошению и тем большему закабалению природой подвергается сам рабочий» [98, с. 89].

Что же это за такие законы политэкономии? В начале XX в. английский философ Э. Карпентер пишет: «Примечательно, что в течение этой механистической эры последнего столетия мы не только стали рассматривать общество через призму механистического мышления, как множество индивидуумов, изолированных и соединенных простым политэкономическим отношением, но и распространили эту идею на всю Вселенную в целом, видя в ней множество изолированных атомов, соединенных гравитацией или, может быть, взаимными столкновениями» [33].

Видение общества как мира «атомов» вытекает из той научной рациональности, в основе которой лежит детерминизм – уверенность, что поведение любой системы подчиняется законам и его можно точно предсказать и выразить на математическом языке. И движение атомизированного «человеческого материала» поддается в научной политэкономии такому же точному описанию и прогнозированию, как движение атомов идеального газа в классической термодинамике. Солидарные же общественные структуры, в которых идут нелинейные и «иррациональные» процессы самоорганизации, движутся жаром человеческих страстей и во многом непредсказуемы.

Политэкономия, сведя многообразие жизни общества к отношениям собственности и рынку, дала убедительную механистическую модель, в которой условия броуновского движения людей-атомов объясняют состояние общества так же, как температура и давление газа объясняют движение поршня.

Огромные части человечества, многие культуры и способы производства оказались как бы несуществующими – некуда было деть Китай, в котором не существовало феодализма в западном смысле, не поддавался классификации экономический строй Индии – и он был туманно назван «азиатским способом производства» и т. д.

Политэкономия, основанная на механистической модели мира и общества, устарела уже в конце XIX веке. Соответственно, и капитализм, и другие общества изменились, согласно «нелинейной» картине мира. Сказано, что «под нелинейной парадигмой подразумевается систематизация природных, общественных явлений и процессов в качестве нелинейного феномена».

Почему Маркс, пророк глобализации капитализма, всех убеждает пойти по этому старому пути, хотя уже империализм наглядно показал, что это уже другая формация? И почему значительная часть советских интеллигентов, которые изучали законы политэкономии капитализма, так настойчиво уговаривали всех наших студентов и рабочих присоединиться к старому капитализму, которого уже не было? И почему эта часть интеллигенции уже двадцать лет после такого «присоединения» молчит и не желает сказать – куда нас завели? Ведь такое специфическое «присоединение» следует рассматривать на карте этой политэкономии.

Вот более подробные положения и объяснения. Маркс пишет: «В чем же заключается отчуждение труда? Во-первых, в том, что труд является для рабочего чем-то внешним, не принадлежащим к его сущности; в том, что он в своем труде не утверждает себя, а отрицает, чувствует себя не счастливым, а несчастным, не развивает свободно свою физическую и духовную энергию, а изнуряет свою физическую природу и разрушает свои духовные силы. Поэтому рабочий только вне труда чувствует себя самим собой, а в процессе труда он чувствует себя оторванным от самого себя. У себя он тогда, когда он не работает; а когда он работает, он уже не у себя. В силу этого труд его не добровольный, а вынужденный; это – принудительный труд…

Отчужденность труда ясно сказывается в том, что, как только прекращается физическое или иное принуждение к труду, от труда бегут, как от чумы. Внешний труд, труд, в процессе которого человек себя отчуждает, есть принесение себя в жертву, самоистязание. И наконец, внешний характер труда проявляется для рабочего в том, что этот труд принадлежит не ему, а другому, и сам он в процессе труда принадлежит не себе, а другому… Деятельность рабочего не есть его самодеятельность. Она принадлежит другому, она есть утрата рабочим самого себя.

В результате получается такое положение, что человек (рабочий) чувствует себя свободно действующим только при выполнении своих животных функций – при еде, питье, в половом акте, в лучшем случае еще расположась у себя в жилище, украшая себя и т. д., – а в своих человеческих функциях он чувствует себя только лишь животным. То, что присуще животному, становится уделом человека, а человеческое превращается в то, что присуще животному» [98, с. 90–91].

Ну, можно ли всерьез принимать утверждения, что когда рабочий, «расположась у себя в жилище», садится с семьей за стол или обнимает любимую («совершает половой акт»), он «выполняет свои животные функции»? Кстати, надо было отметить, что в первой четверти XIX века в Англии был глубокий социальный кризис, вызванный распространением «технологической безработицы», – тогда возникли фабрики с системами машин. Но к 1850-м гг. ситуация выправилась, и требовалось объяснение социальных рисков со стороны науки и технологии, а не представление этих рисков как злодейства капиталистов. Их вина и так достаточна.

В этом труде «Экономико-философские рукописи 1844 г.», где сформулированы многие постулаты будущей политэкономии, есть такое утверждение: «Подавление потребностей как принцип политической экономии». Это – плод умозрительного рассуждения. Уже в тот период появились признаки сдвига политэкономии Запада к «обществу потребления» – после опыта захвата рынков стран, превращенных в колонии и в зависимые страны.

Маркс и Энгельс сами, почти тогда же, включили в «Коммунистический манифест» такой постулат: «Буржуазия быстрым усовершенствованием всех орудий производства и бесконечным облегчением средств сообщения вовлекает в цивилизацию все, даже самые варварские, нации. Низкие цены ее товаров – вот та тяжелая артиллерия, с помощью которой она разрушает все китайские стены и принуждает к капитуляции самую упорную ненависть варваров к иностранцам. Под страхом гибели заставляет она все нации принять буржуазный способ производства» [148, с. 428].

Постулат о «подавлении потребностей» аргументирует «теорией народонаселения»: «Подавление потребностей как принцип политической экономии с наибольшим блеском обнаруживается в ее теории народонаселения. Существует слишком много людей. Даже существование людей есть чистейшая роскошь, и если рабочий “морален”,…то он будет бережлив по части деторождения. Производство человека выступает как общественное бедствие» [98, с. 133].

Это также умозрительное представление. Европа в XVIII–XIX вв. произвела массовое расселение подданных и граждан по колониям и даже по континентам (по двум Америкам и Австралии). Уже не было «слишком много людей», и постепенно начали завозить рабочую силу из Африки и Азии.

Все эти источники политэкономии кажутся плодом воображения Маркса (а может, даже превращенной формой его воображения). Почему «труд для рабочего не принадлежит к его сущности», и почему он «в своем труде не утверждает себя»? Где это видано, тем более «для рабочего вообще», пусть даже при капитализме и бедности? В Англии рабочие строили корабли и паровозы, телеграф и стальные мосты – почему им все это противно так, что они «от труда бегут, как от чумы»? Кто на заводах и фабриках использовал «физическое или иное принуждение к труду» рабочих? Инженеры? Конструкторы? Когда это было? Ведь все эти работающие люди не могли не изобретать, во всех формациях.

Кроме того, уже в середине XIX века было известно, что «пролетариат все более и более обуржуазивается», и в Англии стараются иметь «буржуазный пролетариат рядом с буржуазией» (Энгельс, 1858). Позже (12 сентября 1882 г.) Энгельс пишет Каутскому, что «рабочие преспокойно пользуются вместе с ними [буржуазией] колониальной монополией Англии и ее монополией на всемирном рынке». Как можно разрабатывать политэкономию из всех этих представлений?

Неужели российские обществоведы действительно включили эту гениальную схоластику в свою когнитивную систему? Неужели наша интеллигенция во все это поверила?

Маркс подчеркивает, что отчуждение возникает не только в процессе производства, оно тотально, вплоть до самоотчуждения: «Мы рассмотрели акт отчуждения практической человеческой деятельности, труда…Это отношение есть отношение рабочего к его собственной деятельности как к чему-то чуждому, ему не принадлежащему. Деятельность выступает здесь как страдание, сила – как бессилие, зачатие – как оскопление, собственная физическая и духовная энергия рабочего, его личная жизнь (ибо что такое жизнь, если она не есть деятельность?) – как повернутая против него самого, от него не зависящая, ему не принадлежащая деятельность. Это есть самоотчуждение, тогда как выше речь шла об отчуждении вещи» [98, с. 93].

Деятельность выступает как страдание, сила – как бессилие, зачатие – как оскопление! И на этой основе строили доктрину разрушения жизнеустройства СССР!

В «Капитале» Маркс сделает фундаментальное утверждение: «Силы природы и наука противостоят рабочему как силы капитала… В машине сама реализованная наука противостоит рабочим в качестве капитала. И в самом деле, все эти основанные на общественном труде применения науки, сил природы и огромных масс продуктов труда выступают только как средстваэксплуатации труда, как средства присвоения прибавочного труда, а следовательно, как силы, принадлежащие капиталу и противостоящие труду. Капитал, конечно, применяет все эти средства лишь для того, чтобы эксплуатировать труд, но для эксплуатации труда капиталу неизбежно приходится применять эти средства в процессе производства. И таким образом развитие общественных производительных сил труда и условия этого развития выступают как такое деяние капитала, которое не только совершается помимо воли отдельного рабочего, но и прямо направлено против него» [149].

Вот обобщенная картина классового общества с особым образом пролетариата в условиях капитализма, которую представил Маркс: «Утонченность потребностей и средств для их удовлетворения, имеющая место на одной стороне, порождает на другой стороне скотское одичание, полнейшее, грубое, абстрактное упрощение потребностей… Свет, воздух и т. д., простейшая, присущая даже животным чистоплотность перестают быть потребностью человека. Грязь, это состояние человека опустившегося, загнивающего, нечистоты (в буквальном смысле этого слова) цивилизации становятся для него жизненным элементом. Полная противоестественная запущенность, гниющая природа становится его жизненным элементом. Ни одно из его чувств не существует больше не только в его человеческом виде, но и в нечеловеческом, следовательно, не существует больше даже в его животном виде… Человек лишается не только человеческих потребностей – он утрачивает даже животные потребности. Ирландец знает только одну потребность – потребность в еде, притом состоящей только из картофеля люмпен-пролетариев, картофеля самого плохого качества» [98, с. 130].

Эти картины с идеологическими пассажами, несовместимыми с реальными процессами и состояниями, превращали фундаментальный труд политэкономии капитализма в спектакль. В состоянии классовой борьбы идеологи вытаскивали именно эти пассажи, сдвигая массовое сознание к иррациональности, не давая достоверного знания о капитализме. А это знание было трудящимся абсолютно необходимо, да и населению Запада, которое также погружается в тяжелый кризис.

Стоит завершить тему политэкономии Англии фрагментом доклада профессора истории экономики Р. Аллена (Оксфорд) о социальной сфере капитализма в XVIII–XIX вв. В аннотации сказано: «Показывается, что введение понятия “экономика с высокой заработной платой” позволяет объяснить причины начавшейся в XVIII столетии промышленной революции, так как произошедшее в ее начале увеличение оплаты труда женщин привело к повышению прибыльности использования прядильных машин. Кроме того, исследуется связь экономики с высокой заработной платой в XVIII в. с неравенством и бедностью в Англии в XIX столетии».

Вот два сюжета из доклада: «В период, непосредственно предшествовавший промышленной революции, заработная плата английских рабочих была одной из самых высоких в мире и оставалась таковой для многих (но не для всех) на протяжении всего революционного периода. На протяжении всего XVIII столетия уровень жизни английских женщин и детей был одним из самых высоких в мире. Строительство механизированных фабрик позволило сократить издержки производства благодаря замещению дорогого труда английских рабочих дешевой энергией и капиталом…

Изучение данных об уровнях заработной платы, росте мужчин и грамотности позволяет нам сделать вывод о высоком качестве жизни детей в Англии в XVIII столетии по сравнению с большинством других частей света. Безусловно, качество детства стало одним из “кирпичиков” промышленной революции, так как по мере взросления детей Англия получала физически сильных людей, обладавших навыками, необходимыми для технологического прогресса и достижения коммерческого успеха. Промышленная революция стала результатом счастливого детства многих и многих англичан.

В XVIII столетии Англия была страной, в экономике которой заработная плата находилась на высоком уровне. Эти высокие заработки стали стимулом к изобретению трудосберегающих машин и механизмов. Вывод, к которому мы приходим, основывается на сравнении не только оплаты труда мужчин, но и заработков женщин и детей, также принимавших участие в экономике с высокой заработной платой» [150].

В заключение сказано: «В кругу английских историков глубоко укоренилась традиция уделять особое внимание проблеме бедности рабочего класса в период промышленной революции. Для ее современников эта тема была главенствующей в социальной критике. Она стала предметом теоретических изысканий экономистов классической школы, по мнению которых заработная плата рабочих обеспечивала лишь прожиточный минимум.

Данной точки зрения придерживались Д. Рикардо, Т. Мальтус и К. Маркс. В то же время следует напомнить, что Адама Смита отличало гораздо более тонкое понимание мира[40]. А. Смит полагал, что английские и голландские рабочие получали самую высокую в мире реальную заработную плату. За ними следуют другие европейцы, а наиболее низкая оплата труда установилась в Китае и Индии.

Интересно, что описание рациона питания представителей рабочего класса Англии, данное Фридрихом Энгельсом, противоречит его собственной теории. По Ф. Энгельсу, все английские рабочие, за исключением наибеднейшей страты, питались относительно дорогими продуктами, такими как хлеб, сыр и мясо[41]. Такой рацион не могли себе позволить ни средний итальянский, ни средний индийский рабочий. Если наши теории промышленной революции не будут основываться на сравнительном анализе, признающем высокий уровень жизни, достигнутый в Англии в XVIII столетии, мы не сможем понять, почему, где и когда она произошла» [150, с. 31].

Если так, во время промышленной революции английские капиталисты делились с рабочими доходами от колоний, и это было выгодно – «английские и голландские рабочие получали самую высокую в мире реальную заработную плату». Это знал Маркс, но представил ужасную картину эксплуатации рабочих Англии в целях укрепления идеологии пролетарской революции. В доктрине этой революции считалось, что она произойдет в условиях капитализма Запада (скорее всего, в Англии), а революции в таких странах, как России, – реакционные. Ее социальные условия можно было оценить по статьи академика Тарханова «Нужды народного питания» в «Литературном медицинском журнале» (март 1906). Согласно этому академику, русские крестьяне в среднем на душу населения потребляли продовольствия на 20,44 руб. в год, а английские – на 101,25 руб.

7.6. Приложение к политэкономии: описание форм докапиталистического хозяйства

Для нас очень важен труд Маркса о формах докапиталистического хозяйства народов крупных цивилизаций. Его исследования должны были показать, развиваются ли этнические хозяйства как самобытные формы или они собираются в общий тренд, согласно объективному естественному закону.

На первой стадии разработки критики политэкономии Марксу приходилось рассматривать античную и германскую производственные системы, порождавшие разные типы земельной собственности, отношений города и деревни. Затем он изучал «азиатский способ производства» с его огосударствлением производительных сил (т. н. «гидравлические цивилизации» Египта, Тигра и Евфрата и др.). В качестве разных целостностей Маркс брал именно цивилизации. Взаимодействие и смена экономических формаций в разных цивилизациях были рассмотрены Марксом в отдельном рабочем материале (в приложении к докапиталистическим формациям), который лежал в стороне от исследования западного капитализма. Этот материал, который Маркс не предполагал публиковать, назывался «Formen die der Kaрitalistischen Рroduktion vorhergehen» («Формы, предшествующие капиталистическому производству»). В западной литературе они так и назывались сокращенно – Formen. Об этом труде сам Маркс с гордостью писал в 1858 г. Лассалю, что он представляет собой «результат исследований пятнадцати лет, лучших лет моей жизни».

Данный материал впервые был опубликован в Москве в 1939–1941 гг. на немецком языке в составе книги «Основания критики политической экономии» («Grundrisse der Kritik der Рolitischen Еkonomie»), а также на русском языке брошюрой. В 1953 г. этот труд вышел в Берлине, затем в 1956 г. в Италии, а потом в других странах – в Лондоне в 1965 г., в 1979 г. в Испании. Formen обсуждались в кругу советских философов в 1970-е годы, и этот труд вошел в 46-й том сочинений Маркса и Энгельса, изданный в 1980 г. Никакого влияния на канонические книги по истмату эти обсуждения не оказали.

Английский историк-марксист Э. Хобсбаум в предисловии к испанскому изданию писал: «можно с уверенностью заявить, что всякое марксистское исследование, проведенное без учета этого труда, то есть практически любое исследование, проведенное до 1941 г., должно быть подвергнуто пересмотру в свете Formen»[42].

Хобсбаум пишет: «В них [Formen] вводится важное нововведение в классификацию исторических периодов – учитывается существование “азиатской”, или “восточной”, системы… В общих чертах, теперь принимается существование трех или четырех альтернативных путей развития от первобытно-общинного строя, каждый из которых представляет различные формы общественного разделения труда, как уже существующие, так и потенциально присущие каждому пути; этими путями являются: восточный, античный, германский (Маркс, разумеется, не ограничивает его принадлежностью к одному только народу) и славянский. Об этом последнем сказано несколько туманно, хотя чувствуется, что он в существенной мере близок к восточному» [152, с. 12, 23].

Маркс четко определил вектор развития Запада в состоянии капитализма и, соответственно, определил, какую уготовал Запад судьбу «отставшим» народам, обязанным вести форсированное насаждение капитализма и ликвидацию общины. Здесь был важен исторический выбор России, и мы выбираем суждения, которые только относятся к нашей теме.

Вот выводы Маркса из его рассуждений об «азиатской форме собственности» и об общинной собственности: «В обеих формах индивиды ведут себя не как рабочие, а как собственники и как члены того или иного коллектива [Gemeinwesen], которые в то же время трудятся. Целью этого труда является не созидание стоимости, – хотя они и могут выполнять прибавочный труд, чтобы выменивать для себя чужие продукты, т. е. прибавочные продукты [других индивидов], – но целью всего их труда является обеспечение существования отдельного собственника и его семьи, а также и всей общины» [153, с. 462].

Об «азиатской форме» сказано: «Земля – вот великая лаборатория, арсенал, доставляющий и средства труда, и материал труда, и место для жительства, т. е. базис коллектива. К земле люди относятся с наивной непосредственностью как к собственности коллектива, притом коллектива, производящего и воспроизводящего себя в живом труде. Каждый отдельный человек является собственником или владельцем только в качестве звена этого коллектива, в качестве его члена» [153, с. 463].

Все это нам знакомо, были на этой основе большие экономики, развивались и имели свои самобытные политэкономии.

Об «античной форме» сказано так: «Община (как государство), с одной стороны, есть взаимное отношение между этими свободными и равными частными собственниками, их объединение против внешнего мира; в то же время она их гарантия…

Для добывания жизненных средств индивид ставился в такие условия, чтобы целью его было не приобретение богатства, а самостоятельное обеспечение своего существования, воспроизводство себя как собственника земельного участка и, в качестве такового, как члена общины» [153, с. 466, 467].

И вот важное для нас обобщение и утверждение (постулат): «Чтобы община как таковая продолжала существовать на прежний лад, необходимо, чтобы воспроизводство ее членов происходило при заранее данных объективных условиях. Само производство, рост населения (а население тоже относится к производству) неизбежно расшатывает мало-помалу эти условия, разрушает их, вместо того чтобы воспроизводить и т. д., и от этого общинный строй гибнет вместе с теми отношениями собственности, на которых он был основан…

Во всех этих формах основой развития является воспроизводство заранее данных (в той или иной степени естественно сложившихся или же исторически возникших, но ставших традиционными) отношений отдельного человека к его общине и определенное, для него предопределенное, объективное существование как в его отношении к условиям труда, так и в его в отношении к своим товарищам по труду, соплеменникам и т. д., – в силу чего эта основа с самого начала имеет ограниченный характер, но с устранением этого ограничения она вызывает упадок и гибель» [153, с. 474, 475].

Этот постулат Маркса – скорее, гипотеза. Согласно этой гипотезе коллективное производство общиной сохраняется только при воспроизводстве исходных условий без развития. Такое представление – продукт механистического детерминизма, так представить общину можно только как стационарную равновесную машину. Но уже во второй половине XIX века стали считать, что общественные процессы не равновесны и что их системы развиваются, а значит, они не воспроизводят заранее данные условия. Эти системы изменяются и адаптируются к новым условиям – и нет для них обязательных ограничений, без которых системы (в данном случае общины) гибнут. В XIX в. уже можно было посредством эмпирического наблюдения рассмотреть такие общины в Японии, Индии, России и в индейских деревнях Латинской Америки. Эта гипотеза Маркса была абстракцией, а в реальности общины разного типа существовали и развивались тысячи лет, хотя и переживая кризисы при неудачных инновациях.

Выведенный из этой абстракции постулат, согласно которому капитализм покроет всю землю и ликвидирует общины и коллективный труд, – утопия, которая неадекватна реальности. Само разнообразие цивилизаций и культур это доказывает[43].

Вот красноречивое описание Марксом того, как освобожденные общинные негры стали жить в свое удовольствие и перестали увеличивать капитал плантатору. Он пишет: «В газете “Times” в ноябре 1857 года помещен прелестный вопль ярости одного вест-индского плантатора. С великим нравственным негодованием этот поборник восстановления рабства негров изображает, как квоши (свободные негры на Ямайке) довольствуются производством только того, что совершенно необходимо для их собственного потребления, а подлинным предметом роскоши рядом с этой “потребительной стоимостью” считают само бездельничанье (распущенность и праздность); как они наплевательски относятся и к сахару, и к вложенному в плантации основному капиталу; как они зато с ироническим злорадством посмеиваются над разоряющимся плантатором и даже христианство, которому их научили, используют только для оправдания этого своего злорадства и своей лени.

Они перестали быть рабами, но не для того, чтобы стать наемными рабочими, а для того, чтобы быть самостоятельными крестьянами, работающими ради своего собственного скудного потребления. По отношению к ним капитал не существует как капитал, потому что обособившееся в виде самостоятельной силы богатство может вообще существовать только благодаря принудительному труду: непосредственному принудительному труду – рабству или опосредствованному принудительному труду – наемному труду. Непосредственному принудительному труду богатство противостоит не как капитал, а как отношение господства; поэтому на основе непосредственного принудительного труда и воспроизводится только отношение господства, для которого само богатство имеет ценность только как наслаждение, а не как богатство само по себе, и которое поэтому никогда и не может создать всеобщее промышленное производство» [153, с. 171].

Строго говоря, начиная с «Манифеста» Маркс подчеркивал неизбежность закона смены формаций – уже из политических целей. Ранее, в исследовании докапиталистических социально-экономических отношений, он исходил именно из разнообразия, альтернативности путей развития. Он писал о том, что античная община-город (полис) развивалась в сторону рабовладельческого строя, но одновременно с этим германская сельская община сразу развивалась к феодальному строю. Таким образом, феодальный строй вовсе не был формацией, выросшей из античного рабовладения. Это были две формации, существовавшие в Европе параллельно, возникшие из первобытно-общинного строя в условиях различной плотности населения у греков и германцев. Но, создавая идеологию для пролетарской революции, марксизм пошел по пути создания простой и убедительной модели истории. Но Россия в эту модель не вписывалась. Отсюда становится понятным особое отношение Маркса к русской революции.

Эту проблему России мы коснемся слегка, в контексте докапиталистических форм хозяйства.

Хобсбаум пишет: «Развитие революционного движения в России заставило Маркса и Энгельса возложить свои надежды на эту страну как на [колыбель] европейской революции… Интересно отметить, что его точка зрения – в известной мере неожиданно – склонилась к поддержке народников, которые отстаивали тот взгляд, что русская крестьянская община могла создать основу для перехода к социализму без необходимости ее предварительного разрушения посредством развития капитализма. Можно сказать, что эта точка зрения Маркса рассматривалась как не вполне соответствующая всему предыдущему развитию взглядов Маркса и русскими марксистами, которые в этом пункте противоречили народникам, и более поздними марксистами. Во всяком случае, эта его точка зрения не получила подтверждения. Сама формулировка этого мнения Маркса отражает определенную долю сомнения, возможно, из-за того, что ему было трудно аргументировать ее теоретически» [152, с. 59–60].

Сомнения Маркса настолько противоречили ортодоксальному марксизму, что и сам он не решился их обнародовать – его теретические мысли остались в трех (!) вариантах его письма В. Засулич, и ни один из этих вариантов он так ей и не послал (Хобсбаум утверждает, что черновиков письма к Засулич было не три, а четыре). Позже, в 1893 г., Энгельс в письме народнику Н.Ф. Даниельсону (переводчику первого тома «Капитала») пошел на попятный, сделав оговорку, что “инициатива подобного преобразования русской общины может исходить не от нее самой, а исключительно от промышленного пролетариата Запада».

Такими обобщениями, которые искажали картину и обедняли смыслы Formen, были полны труды Маркса и Энгельса, и на них воспитывалась советская интеллигенция. Много у них говорилось и о русской общине – одном из важнейших институтов, отличавших русский тип хозяйства. Маркс пишет (1868): «В этой общине все абсолютно, до мельчайших деталей, тождественно с древнегерманской общиной. В добавление к этому у русских…, во-первых, не демократический, а патриархальный характер управления общиной и, во-вторых, круговая порука при уплате государству налогов и т. д… Но вся эта дрянь идет к своему концу» [155].

Однако в момент написания этого письма было известно принципиальное отличие русской общины от древнегерманской. У русских земля была общинной собственностью, так что крестьянин не мог ни продать, ни заложить свой надел (после голода 1891 г. общины по большей части вернулись к переделу земли по едокам), а древнегерманская марка была общиной с долевым разделом земли, так что крестьянин имел свой надел в частной собственности и мог его продать или сдать в аренду.

Ниоткуда не следовало в 1868 г., что русская община, «вся эта дрянь» идет к своему концу. Возможность русской общины встроиться в индустриальную цивилизацию еще до народников предвидели славянофилы. Так оно и произошло – русские крестьяне, вытесненные в город в ходе коллективизации, восстановили общину на стройке и на заводе в виде «трудового коллектива». Именно этот уклад со многими крестьянскими атрибутами (включая штурмовщину) во многом определил эффективную форсированную индустриализацию СССР.

Обществоведение описало советское хозяйство на языке политэкономии марксизма, но этот язык был неадекватен объекту.

Маркс уже с 50-х годов XIX века определенно сконцентрировал свои усилия на анализе именно западного капитализма, оставив все незападные общества в «черном ящике» азиатского способа производства. Он писал для пролетариата Запада и четко об этом предупреждал. В частности, в 1877 г. он написал письмо в редакцию русского журнала «Отечественные записки» в ответ на статью Жуковского (псевдоним народника Н.К. Михайловского) с протестом против превращения русскими марксистами его теории «в историко-философскую теорию о всеобщем пути, по которому роковым образом обречены идти все народы, каковы бы ни были исторические условия, в которых они оказываются, – для того, чтобы прийти в конечном счете к той экономической формации, которая обеспечивает вместе с величайшим расцветом производительных сил общества и наиболее полное развитие человека» [156].

Письмо это, впрочем, не было отправлено по назначению и было опубликовано лишь в 1888 г. Маркс даже обещал издателям переработать первую главу «Капитала» специально для русского читателя. Но этого сделано не было, и нигде Маркс прямо не признал ошибочность «всеобщности» законов исторического развития. В разных цивилизациях формы народного хозяйства развивались согласно системам условий – природных, демографических, культурных и реальных исторических процессов. И в конкретных условиях всем приходится корректировать или даже резко изменять свои экономические доктрины и свои национальные «политэкономии». Конечно, все страны изучают чужие доктрины и концепции, как и технологии. Все используют знания и опыт иных. Но это сложная функция и государства, и общества.

Маркс нам оставил ценное предупреждение: капитализм – сложная система и очень закрытая культура. Он писал: «Так как, далее, буржуазное общество само есть только антагонистическая форма развития, то отношения предшествующих форм [общества] встречаются в нем часто лишь в совершенно захиревшем или даже шаржированном виде, как, например, общинная собственность. Поэтому, если верно, что категории буржуазной экономики заключают в себе какую-то истину для всех других форм общества, то это надо понимать лишь cum grano salis[44]. Они могут содержать в себе эти последние в развитом, в захиревшем, в карикатурном и т. д., во всяком случае в существенно измененном виде. Так называемое историческое развитие покоится вообще на том, что последняя по времени форма рассматривает предыдущие формы как ступени к самой себе и всегда понимает их односторонне» [16, с. 39].

В подобных условиях историки, экономики и социальные философы с середины XX века начали развивать такие новые области, как, например, «структуры повседневности» (Ф. Бродель), «археология знания» (М. Фуко), «клиометрия» (Л.В. Милов, Р. Фогель).

7.7. Диалектика отношения к капитализму в политэкономии Маркса

Возьмем несколько суждений Маркса, которыми он обозначил сущность капитализма и вектор его развития: от «дикого капитализма» по пути прогресса до передачи капитала пролетариату. Эти суждения важны как источники и постулаты для политэкономии, а для нас еще важнее тем, что они создают образ западного капитализма, который для нас очень поучителен. Капитализмы есть разные! Тем, кто хочет представить российский капитализм, надо прочитать несколько книг, помимо Маркса. Прежде всего книгу М. Вебера «Протестантская этика и дух капитализма», тем более что он изучал революцию 1905 г. и особенности России в отношении капитализма.

Можно сказать, что суждения о капитализме у Маркса крайне противоречивы: капитализм – прогресс, и он же античеловеческий тип жизнеустройства. Это, наверное, диалектика (или интервенция идеологии в научный труд).

Первые зачатки собственности, господства, неравного распределения труда и продуктов Маркс и Энгельс представили в книге «Немецкая идеология»[45].

Они видели в отношениях мужчины и женщины в семье зародыш разделения труда – первым его проявлением они считали половой акт. Разделение труда, по их мнению, ведет к появлению частной собственности. Первым предметом собственности и стали в семье женщина и дети, они – рабы мужчины.

Они пишут в «Немецкой идеологии»: «Вместе с разделением труда…, покоящимся на естественно возникшем разделении труда в семье и на распадении общества на отдельные, противостоящие друг другу семьи, – вместе с этим разделением труда дано в то же время и распределение, являющееся притом – как количественно, так и качественно – неравным распределением труда и его продуктов; следовательно, дана и собственность, зародыш и первоначальная форма которой имеется уже в семье, где жена и дети – рабы мужчины. Рабство в семье – правда, еще очень примитивное и скрытое – есть первая собственность, которая, впрочем, уже и в этой форме вполне соответствует определению современных экономистов, согласно которому собственность есть распоряжение чужой рабочей силой. Впрочем, разделение труда и частная собственность – это тождественные выражения» [32, с. 31].

Антропологи, изучавшие «примитивные культуры», считали, что в этой фазе развития человека сохранялся инстинкт бережного отношения к потомству и самке, и уже возникла нравственность и ценности семьи и рода, и это усиливало связи. Такое представление семьи первобытного человека можно принять как умозрительную гипотезу, но на нее опирались как на научный факт.

Продолжая тему «жена и дети – рабы мужчины», Маркс уже в «Капитале» заявил, что в среде рабочих родители – скрытые рабовладельцы. У Маркса это является не метафорой, а рабочим термином: капитализм сбросил покровы с отношений этих рабовладельцев-отцов, очистил их сущность, фарисейски скрытую ранее религией и моралью. Он пишет в «Капитале»: «Машины революционизируют также до основания формальное выражение капиталистического отношения, договор между рабочим и капиталистом. На базисе товарообмена предполагалось прежде всего, что капиталист и рабочий противостоят друг другу как свободные личности, как независимые товаровладельцы: один – как владелец денег и средств производства, другой – как владелец рабочей силы. Но теперь капитал покупает несовершеннолетних или малолетних. Раньше рабочий продавал свою собственную рабочую силу, которой он располагал как формально свободная личность. Теперь он продает жену и детей. Он становится работорговцем… Зарождение [крупной промышленности] ознаменовано колоссальным и родовым похищением детей. Фабрики рекрутируют своих рабочих, как и королевский флот своих матросов, посредством насилия» [24, с. 407, 767].

В сноске Маркс ссылается на то, что «самые недавние отчеты Комиссии по обследованию условий детского труда отмечают поистине возмутительные и вполне достойные работорговцев черты рабочих-родителей в том, что касается торгашества детьми».

Из отчетов трудно оценить, социальное это явление или эксцессы теневых предпринимателей. Но даже если эта практика во второй половине XIX века в Англии была массовой, трудно назвать отца, который погрузился в бедность, работорговцем, да еще сказать, что он «продает жену и детей». Ведь, скорее всего, приходилось работать всей семье и складывать зарплаты в общий котел. Но сами термины в этой сентенции пригодны для нравственного обвинения, соединение идеологического языка с научным текстом вызывает эмоции и отвлекает от объективных выводов[46].

Странно, что далее Маркс говорит, что видит в этом детском труде, несмотря на все невзгоды ребенка, признак общественного прогресса и путь к высшей форме семьи. Он пишет: «Однако не злоупотребление родительской властью создало прямую или косвенную эксплуатацию незрелых рабочих сил капиталом, а наоборот, капиталистический способ эксплуатации, уничтожив экономический базис, соответствующий родительской власти, превратил ее в злоупотребление. Как ни ужасно и ни отвратительно разложение старой семьи при капиталистической системе, тем не менее крупная промышленность, отводя решающую роль в общественно организованном процессе производства вне сферы домашнего очага женщинам, подросткам и детям обоего пола, создает новую экономическую основу для высшей формы семьи и отношения между полами… Очевидно, что составление комбинированного рабочего персонала из лиц обоего пола и различного возраста, будучи в своей стихийной, грубой, капиталистической форме, когда рабочий существует для процесса производства, а не процесс производства для рабочего, зачумленным источником гибели и рабства, при соответствующих условиях должно превратиться, наоборот, в источник гуманного развития» [24, с. 500–501].

Так что за жизнеустройство – капитализм? Уже три века капитализма – «рабочий существует для процесса производства, зачумленным источником гибели и рабства», а «при соответствующих условиях должно превратиться, наоборот, в источник гуманного развития». Почему возникнут эти «соответствующие условия»?

Ведь оценки капитализма как социально-экономической формации Маркса и Энгельса ужасны:

1845 г.: «Цепи рабства, которыми буржуазия сковала пролетариат, нигде не выступают так ясно, как в фабричной системе. Здесь исчезает юридически и фактически всякая свобода… Рабочие обречены на то, чтобы с девятилетнего возраста до самой смерти физически и духовно жить под палкой» [151, с. 405–406]);

1875 г.: «Система наемного труда является системой рабства, и притом рабства тем более сурового, чем больше развиваются общественные производительные силы труда, безразлично, лучше или хуже оплачивается труд рабочего» [157, с. 24].

Но сопротивляться капитализму народ не должен, это сопротивление Маркс квалифицирует как реакционное. Гораздо важнее, по его мнению, «прогресс промышленности, невольным носителем которого является буржуазия». «Невольным носителем»!

Маркс и Энгельс в «Манифесте коммунистической партии» определили: «Средние сословия: мелкий промышленник, мелкий торговец, ремесленник и крестьянин – все они борются с буржуазией для того, чтобы спасти свое существование от гибели, как средних сословий. Они, следовательно, не революционны, а консервативны. Даже более, они реакционны: они стремятся повернуть назад колесо истории» [148, с. 436].

Что это за «колесо истории»? Почему народы, которых оно грозит раздавить, не имеют права попытаться оттолкнуть его от своего дома – пусть бы катилось по другой дорожке? Причем с обвинением в реакционности таких попыток Маркс обращается и к народам, которые вовсе не находятся в колее этого «колеса», – например, к русскому.

Маркс пишет о становлении капитализма: «Итак, к чему сводится первоначальное накопление капитала, т. е. его исторический генезис? Поскольку оно не представляет собой непосредственного превращения рабов и крепостных в наемных рабочих и, следовательно, простой смены формы, оно означает лишь экспроприацию непосредственных производителей, т. е. уничтожение частной собственности, покоящейся на собственном труде» [24, с. 770].

Такими «непосредственными производителями» на Западе были крестьяне в общинах с частной собственностью, ремесленники в цехах и работники в мануфактурах (тоже в общинах). Но в России не было «частной собственности, покоящейся на собственном труде». Для создания таковой надо было сначала разрушить общинную собственность, без частной собственности на участок. На этой стадии в России и произошло столкновение – революция 1905 г. и Столыпинская реформа. В Западной Европе в ходе аналогичного столкновения община потерпела поражение, а в России победила. Никаких «огораживаний» и овец на общинную землю не ворвалось, и на ней не расцвел капитализм.

Это – совершенно иной процесс становления капитализма, нежели на Западе. Формула первоначального накопления капитала, записанная в «Капитале», для России не годится. Значит, это представление из «Капитала» нельзя было включать в условную политэкономию социализма, надо было изложить реальное состояние и вектор движения общности, которая составляла 85 % населения России (и рабочие мыслили в этой сфере как крестьяне).

Маркс говорит о судьбе мелкотоварного частного производства и его уничтожении капитализмом. Это важная часть политэкономии – описание активного периода становления капитализма. Надо учесть, что этот процесс шел в разных странах по-разному. Здесь речь идет о политэкономии англо-саксонского капитализма.

Он пишет: «В недрах общества начинают шевелиться силы и страсти, которые чувствуют себя скованными этим способом производства. Последний должен быть уничтожен, и он уничтожается. Уничтожение его, превращение индивидуальных и раздробленных средств производства в общественно концентрированные, следовательно, превращение карликовой собственности многих в гигантскую собственность немногих, экспроприация у широких народных масс земли, жизненных средств, орудий труда, – эта ужасная и тяжелая экспроприация народной массы образует пролог истории капитала. Она включает в себя целый ряд насильственных методов, из которых мы рассмотрели выше лишь эпохальные методы как методы первоначального накопления. Экспроприация непосредственных производителей совершается с самым беспощадным вандализмом и под давлением самых подлых, самых грязных, самых мелочных и самых бешеных страстей. Частная собственность, добытая трудом собственника, основанная, так сказать, на срастании отдельного независимого работника с его орудиями и средствами труда, вытесняется капиталистической частной собственностью, которая покоится на эксплуатации чужой, но формально свободной рабочей силы» [24, с. 771–772].

Итак, на трудовое население накатывает враг, угрожающий «ужасной экспроприацией народной массы», причем «с самым беспощадным вандализмом и под давлением самых подлых и самых бешеных страстей», но мешать ему нельзя – прогресс!

Однако по России «колесо истории» прокатилось иначе, чем по Западной Европе – так почему же и ей надо класть шею под это «колесо»? Разве нельзя без вандализма и «самых подлых и самых бешеных страстей» наладить прогресс?

В России в 70-х годах XIX века «разрешили» свободное развитие капитализма, в результате чего пришли к тяжелому противостоянию сословий и к революции. М.Е. Салтыков-Щедрин тогда писал: «В последнее время русское общество выделило из себя нечто на манер буржуазии, то есть новый культурный слой, состоящий из кабатчиков, процентщиков, банковых дельцов и прочих казнокрадов и мироедов. В короткий срок эта праздношатающаяся тля успела опутать все наши палестины; в каждом углу она сосет, точит, разоряет и, вдобавок, нахальничает… Это совсем не тот буржуа, которому удалось неслыханным трудолюбием и пристальным изучением профессии (хотя и не без участия кровопивства) завоевать себе положение в обществе; это просто праздный, невежественный и притом ленивый забулдыга, которому, благодаря слепой случайности, удалось уйти от каторги и затем слопать кишащие вокруг него массы “рохлей”, “ротозеев” и “дураков”».

Между прочим, и сейчас у нас в России расплодился «совсем не тот буржуа, которому удалось неслыханным трудолюбием и пристальным изучением профессии (хотя и не без участия кровопивства) завоевать себе положение в обществе».

Надо отметить, что «колесо истории» капитализма давило цивилизованные народы Запада с гораздо меньшей жестокостью, чем жителей «восточных деспотий». Уже на стадии первоначального накопления там создали системы социальной помощи. Но даже небольшие травмы вызывали в Англии несравненно большее сожаление, чем массовая гибель «отсталых». Разве для России это не было сигналом?

Маркс пишет: «Всемирная история не знает более ужасающего зрелища, чем постепенная, затянувшаяся на десятилетия и завершившаяся, наконец, в 1838 г. гибель английских ручных хлопчатобумажных ткачей. Многие из них умерли голодной смертью, многие долго влачили существование со своими семьями на 2,5 пенса в день. Напротив, английские хлопчатобумажные машины произвели острое действие на Ост-Индию, генерал-губернатор которой констатировал в 1834–1835 годах: “Бедствию этому едва ли найдется аналогия в истории торговли. Равнины Индии белеют костями хлопкоткачей”. Конечно, поскольку эти ткачи расстались с сей временной жизнью, постольку машина уготовала им только “временные страдания”» [24, с. 441–442]. (Это – тонкая английская шутка.)

Гибель ткачей в Англии «затянулась на десятилетия», и за эти десятилетия «многие умерли голодной смертью». Хотя им и оказывалась определенная социальная помощь. Как сказано в сноске о слушаниях по этой теме, страдания английских ткачей были смягчены: «До проведения закона о бедных 1833 г. конкуренция между ручным ткачеством и машинным ткачеством затягивалась в Англии из-за того, что вспомоществованиями от приходов пополняли заработную плату, упавшую далеко ниже минимума… Конкуренция между ручным станком и механическим станком фактически поддерживается налогом в пользу бедных». Социальной катастрофы в Англии явно не произошло, а кости миллионов ткачей Индии, умерших от голода всего за один год, представляют собой зрелище, гораздо менее ужасающее.

Ряд историков в России и на Западе считали, что жестокость колонизаторов и их идеологов была продуктом соединения идеологии легитимации захватов (земель, ресурсов и рабов) и важных ценностей капитализма как «Нового мира».

Историк национализма Е.Ю. Ванина пишет: «Английский национализм, как и само развитие капитализма в Англии и других странах Европы, нуждался в негативном фоне, на котором ярче выделялись бы успехи и достижения “цивилизованных и просвещенных” наций. По мнению американского исследователя Р. Индена, этот контрастный фон был необходим, чтобы убедить европейцев, а впоследствии и североамериканцев, в том, “что идеальное общество ими уже построено, а также напомнить им, какими неприятными могут быть альтернативы”. Такое восприятие Индии (как и других восточных обществ) базировалось, подчеркивает Р. Инден, на “иерархизации других [народов] мира путем выстраивания их по пространственной, биологической или временной шкале, на вершине которой всегда стоит Homo Euro-Americanus”, и находило свое выражение как в практике общения с населением колоний, зачастую откровенно расистской, так и в теоретических построениях ученых, призванных описать и систематизировать подвластный человеческий материал» [158].

Нам здесь важнее то, что часть российской интеллигенции воспринимала данные «теоретические построения этих ученых», нередко гениальных, как истину и единственную для всех дорогу к счастью человечества, хотя разумно было бы, при всем уважении к ученым, «отцедить» их евроцентризм и даже расизм.

В важной и тяжелой книге «Английские корни немецкого фашизма» (Саркисянц М., 2003) написано: «Еще в классическом исследовании Тойнби отмечался тот факт, что “расовые предубеждения, порожденные английским протестантством…, к несчастью, стали определяющим фактором в становлении расовых отношений во всем западном мире”. Неоднократно публиковалось и следующее, явно преувеличенное, заявление либерала сэра Чарлза Дилка об уникальности английской практики геноцида: “Англосаксы – единственная истребляющая раса на земле. Никогда еще – вплоть до начала ставшего теперь уже неизбежным уничтожения индейцев… маори и австралийцев [аборигенов] – ни одна столь многочисленная раса не была стерта с лица земли завоевателями”. О том, что уничтожение аборигенов Австралии в значительной степени явилось следствием преобразований в метрополии, первой из стран Европы, ставшей на путь экономического рационализма, писал еще более десяти лет назад Ричард Рубинштейн» [59, с. 6–7][47].

Об отношении капиталистов и чиновников Англии с населением Индии много писали, в том числе в «Капитале». А отношение к ирландцам слегка маскировали – христиане, белые и говорили по-английски. В действительности Ирландия долго была колонией Англии. М. Саркисянц пишет: «Расизм англосаксов не в последнюю очередь был направлен и против кельтов. Так, Томас Карлейль спрашивал: “Разве это не великое благословение – избежать участи родиться кельтом?”; большинство ирландцев были, по его мнению, “свиньями в человеческом обличье” (1849). “В голодные годы 1846–1848 гг. стало ясно, на какие крайние меры готова была пойти Англия, чтобы очистить Ирландию от коренных жителей. Послабления, которые давало ирландцам английское правительство…, осмотрительно сохранялись на уровне, обеспечивавшем соответствующие демографические перемены… приветствуемые лидерами английского общества и правительства: Смертность от голода и эмиграция… очистили земли от нерентабельных производителей и освободили место для более совершенного сельскохозяйственного предприятия”, – напоминал Ричард Рубинштейн. К 1850 г. эдинбургский профессор анатомии Роберт Нокс не только стал приписывать ирландцам целый ряд качеств, несовместимых с чертами среднего класса. Он “научно доказывал”, что “источник всех бед Ирландии кроется в расе, кельтской расе Ирландии… Следует силой изгнать эту расу с земель… они должны уйти. Этого требует безопасность Англии”. Ведь “человеческие качества зависят исключительно от расовой природы”» [59, с. 16].

Обратите внимание: доводы опирались на принятую политэкономию – голодная смерть и эмиграция ирландцев «очистили земли от нерентабельных производителей и освободили место для более совершенного сельскохозяйственного предприятия».

В отношении западного капитализма в представлениях основоположников марксизма был нюанс, важный для незападных народов. Они не имели права противоречить капитализму (его политэкономии) и создавать свой общественный строй. Это право получил пролетариат Запада, как народ-мессия. Именно в России возникла резкая полемика по этой теме (сначала с Бакуниным, затем с народниками, а потом и с Лениным). В советское время и сейчас эта тема предана забвению. Сегодня, в нынешнем состоянии международной и внутренней политики, надо вспомнить.

В 1920 г. один из основоположников концепции евразийства лингвист Н.С. Трубецкой писал в труде «Европа и человечество»: «Социализм, коммунизм, анархизм – все это “светлые идеалы грядущего высшего прогресса”, но только лишь тогда, когда их проповедует современный европеец. Когда же эти “идеалы” оказываются осуществленными в быте дикарей, они сейчас же обозначаются как проявление первобытной дикости» [160].

Его предвидение характера назревающей русской революции (как революции социалистической и совершаемой союзом рабочего класса и крестьянства) Маркс оценил как «ученический вздор». Он увидел в этом реакционную попытку низвести пролетарскую революцию в высокоразвитой Западной Европе на уровень «русских или славянских земледельческих и пастушеских народов»[48].

Стараясь доходчиво объяснить в ответе народнику Ткачеву (1875), почему крестьянская и общинная Россия обязана следовать по пути развития буржуазии с разделением народов по классовому признаку, Энгельс с иронией поясняет эту мысль таким образом: «У дикарей и полудикарей часто тоже нет никаких классовых различий, и через такое состояние прошел каждый народ. Восстанавливать его снова нам и в голову не может прийти» [161].

Вернемся к политэкономии, согласно которой должны были сложиться условия для пролетарской революции. Первым условием был глобальный характер господства капиталистического способа производства. Поступательное развитие капитализма перестанет быть прогрессивным только тогда, когда и капиталистический рынок, и пролетариат станут всемирными явлениями. Революция созреет тогда, когда полного развития достигнет частная собственность.

Смысл ясен: без полного развития частной собственности еще не все трудящиеся Земли станут пролетариями, а развитие капиталистических отношений и соответствующих им производительных сил еще не натолкнется на непреодолимые барьеры. А значит, еще не будет необходимости устранять порожденное частной собственностью отчуждение посредством революции.

Причиной, по которой могильщиком буржуазии должен стать пролетариат, была эксплуатация рабочих посредством изъятия капиталистом прибавочной стоимости. Поэтому именно пролетариат был должен и имел право экспроприировать экспроприаторов. Это – очень важное положение марксистской теории, особенно для тех стран, в которых промышленный пролетариат составлял небольшую часть населения. Но главное для политэкономии – Запад!

В «Коммунистическом Манифесте» (1848) Маркс и Энгельс таким образом характеризовали состояние производительных сил в странах Западной Европы на тот момент: «Производительные силы, находящиеся в его [общества] распоряжении, не служат более развитию буржуазных отношений собственности; напротив, они стали непомерно велики для этих отношений, буржуазные отношения задерживают их развитие; и когда производительные силы начинают преодолевать эти преграды, они приводят в расстройство все буржуазное общество, ставят под угрозу существование буржуазной собственности. Буржуазные отношения стали слишком узкими, чтобы вместить созданное ими богатство» [148, с. 430].

Сказано вполне ясно: противоречие между производительными силами и производственными отношениями в наиболее развитых странах Западной Европы дошлодо своей критической точки. Буржуазные отношения задерживают развитие производительных сил, производительные силы не служат более развитию буржуазных отношений собственности. Однако противоречие созрело, но пролетарской революции не произошло. Час капиталистической частной собственности не пробил, капиталистическая оболочка не взорвалась. Результат марксистского анализа оказался ошибочным – дефект политэкономии, упущены свойства и капитализма, и пролетариата. В таком случае должна была последовать проверка логики и меры для поиска причин ошибки.

Но факты не могли поколебать веру Маркса в «естественные законы». Он пишет Энгельсу (8 октября 1858 г.): «При оптимистическом повороте мировой торговли в данный момент (хотя громадное накопление денег в банках Лондона, Парижа и Нью-Йорка доказывает, что дела далеко еще не могут быть в порядке) утешительно, по крайней мере, что в России началась революция…

Действительная задача буржуазного общества состоит в создании мирового рынка, по крайней мере в его общих чертах, и производства, покоящегося на базисе этого рынка. Поскольку земля кругла, то, по-видимому, с колонизацией Калифорнии и Австралии и открытием дверей Китая и Японии процесс этот завершен. Трудный вопрос заключается для нас в следующем: на континенте революция близка и примет сразу же социалистический характер. Но не будет ли она неизбежно подавлена в этом маленьком уголке, поскольку на неизмеримо большем пространстве буржуазное общество проделывает еще восходящее движение?» [162].

Как понять эту веру в то, что в 1858 г. Запад был близок к социалистической революции, а в России началась революция – так, что главная опасность заключалась лишь в контрреволюционном нашествии индусов и китайцев? Какие для этого были объективные показатели?

Прошло время, и в «Капитале» (1867) Маркс пишет, что такие события должны произойти в другой критической точке: «Монополия капитала становится оковами того способа производства, который вырос при ней и под ней. Централизация средств производства и обобществление труда достигают такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Она взрывается… Капиталистическое производство порождает с необходимостью естественного процесса свое собственное отрицание. Это – отрицание отрицания… Бьет час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют» [24, с. 772–773].

Теперь наверняка грянет час капиталистической частной собственности с необходимостью естественного процесса. И, никак не объясняя, Энгельс (1890 г.) делает поистине фундаментальный вывод – он советует всемерно способствовать развитию капитализма, что и будет наиболее верным средством сделать жизнь трудящихся более счастливой. Он пишет в рабочую газету в Вене: «В настоящее время капитал и наемный труд неразрывно связаны друг с другом. Чем сильнее капитал, тем сильнее класс наемных рабочих, тем ближе, следовательно, конец господства капиталистов. Нашим немцам, а к ним я причисляю и венцев, я желаю поэтому поистине бурного развития капиталистического хозяйства и вовсе не желаю, чтобы оно коснело в состоянии застоя» [163].

Вот и теория революции – нужно всемерно укреплять капитализм, потому что это приближает конец господства капиталистов[49].

Маркс полагал, что бывший у капитализма импульс прогресса близок к исчерпанию, поскольку основанное на частной собственности производство регулируется стихийными механизмами и не приемлет научного планирования в масштабе всего общества. Маркс считал законом давление капитализма, которое создает абсолютное обнищание рабочих. Поэтому капитализм должен будет уступить место более прогрессивной формации, в которой частная собственность заменялась общественной. Исходя из этого, марксизм предъявил капитализму два обвинения, которые в общественном сознании ставили под сомнение законность продолжения жизни этой формации: 1) торможение развития производительных сил; 2) эксплуатация рабочих посредством изъятия капиталистом прибавочной стоимости. Больше претензий, по существу, не было.

На деле второе, нравственное обвинение капитализма является производным от первого, и уже Энгельс предупреждал: «Как отмечает Маркс, в формально-экономическом смысле этот вывод ложен, так как представляет собой просто приложение морали к политической экономии». На этом основании социал-демократ Э. Бернштейн в статье «Возможен ли научный социализм?» резонно отвергал самостоятельное значение понятия прибавочной стоимости как обвинения капитализму.

Он указывал на важные противоречия. Прежде всего Бернштейн воспользовался явным противоречием в политэкономии Маркса: он придавал «Капиталу» статус научного труда, в то время как это был одновременно труд пророка и реформатора. Нормой научности является полное устранение моральных оценок (этических ценностей).

Но и сам Энгельс в 1884 г. признал несоизмеримость между объективной наукой и этикой: «Коль скоро речь идет о “человеке науки”, экономической науки, то у него не должно быть идеала, он вырабатывает научные результаты, а когда он к тому же еще и партийный человек, то он борется за то, чтобы эти результаты были применены на практике. Человек, имеющий идеал, не может быть человеком науки, ибо он исходит из предвзятого мнения» [165].

На деле «Капитал» насыщен этическими ценностями. Поэтому он был легко воспринят в России, ибо все русские философы-экономисты считали, что теория хозяйства не может быть оторвана от этики[50].

Сам Энгельс писал в предисловии к первому изданию работы Маркса «Нищета философии»: «По законам буржуазной политической экономии наибольшая часть продукта не принадлежит рабочим, которые его произвели. Когда же мы говорим: это несправедливо, этого не должно быть, – то до этого политической экономии непосредственно нет никакого дела. Мы говорим лишь, что этот экономический факт противоречит нашему нравственному чувству. Поэтому Маркс никогда не обосновывал свои коммунистические требования такими доводами, а основывался на неизбежном, с каждым днем все более и более совершающемся на наших глазах крушении капиталистического способа производства; Маркс говорит только о том простом факте, что прибавочная стоимость состоит из неоплаченного труда» [166].

Это объяснение Энгельса и является признанием, что законы буржуазной политической экономии – объективный факт реальности капитализма (то, что есть), а нравственное чувство – субъективные ценности Маркса. Энгельс утверждает, что «Маркс никогда не обосновывал свои коммунистические требования», исходя из своих ценностей, но это неверно – «Капитал» соединяет реальность и нравственные ценности, и его великое учение научным признать нельзя. Все время приходится отсевать от объективной реальности идеологию, и массы читателей и политиков все время попадали в ловушки.

Бернштейн писал: «Самым ярким примером в данном отношении могут служить высказывания Энгельса из предисловия к немецкому изданию “Нищеты философии” Маркса, написанного Энгельсом в 1884 г. Именно там Энгельс резко критикует мысль о том, что научность социалистической теории гарантируется признанием факта существования прибавочной стоимости. Подобный взгляд, заявляет он, ссылаясь на Маркса, с точки зрения экономической теории просто неверен, есть не что иное, как простое дополнение политической экономии моральными постулатами…

И если мы сравним учение Маркса с доктринами великих утопистов, то увидим, что марксизм хотя и содержит значительно больше элементов научного знания, так же далек от науки, как и утопический социализм» [167].

В общем, если бы капитализм смог наглядно и убедительно показать свою способность преодолеть эти два дефекта, на которые указал Маркс, то приверженцы марксизма с полным правом одобрили бы продление капитализма еще на исторически неопределенный срок.

Забегая вперед, скажем, что в течение XX века именно это и смог совершить капитализм – и именно в рамках «обвинения от марксизма», от исторического материализма. Напротив, обвинений морального характера («от идеализма») капитализм не может отвести в принципе. Ежегодная гибель от голода 20 млн детей, вовлеченных в систему капитализма, притом что ради поддержания «правильных» цен уничтожаются запасы продовольствия. И эта гибель от голода – не эксцесс, а закономерность, поскольку капитализм принципиально признает только платежеспособный спрос и только движение меновых стоимостей. Дети, не способные заплатить за молоко, для политэкономии не существуют. Об этом писал в «Политэкономии голода» Амартья Сен (Нобелевский лауреат по экономике 1999 г.). Но его «политэкономия» вне рамок истмата.

Однако вернемся в XIX век. Машина экономики, по Марксу, работала на «горючем», в качестве которого служила рабочая сила – товар, оплачиваемый капиталистом по его стоимости. Таким образом, здесь, и только здесь, в описанной Марксом «клеточке капиталистического производства», проверяется стоимость. Если удается поддерживать циклы расширенного воспроизводства, да еще интенсивного (с улучшением технологии), – значит, есть простор для развития производительных сил и капитализм прогрессивен. Законы политэкономии – это как законы физики, а следовательно, обвинение капитализма отпало.

Обвинение в том, что эксплуатация рабочих несправедлива, марксизм подверг анализу логики. Вся политэкономия марксизма, ставшая ядром истмата, жестко исходит из трудовой теории стоимости – ее и разбирали.

Читаем «Капитал» Маркса: «Стоимость рабочей силы и стоимость, создаваемая в процессе ее потребления, суть две различные величины. Капиталист, покупая рабочую силу, имел в виду это различие стоимости. Ее полезное свойство, ее способность производить пряжу или сапоги было только conditio sine qua nоn [необходимым условием], потому что для создания стоимости необходимо затратить труд в полезной форме. Но решающее значение имела специфическая потребительная стоимость этого товара, его свойство быть источником стоимости, притом большей стоимости, чем имеет он сам. Это – та специфическая услуга, которой ожидает от него капиталист…

То обстоятельство, что дневное содержание рабочей силы стоит только половину рабочего дня, между тем как рабочая сила может действовать, работать целый день, что поэтому стоимость, создаваемая потреблением рабочей силы в течение одного дня, вдвое больше, чем ее собственная дневная стоимость, есть лишь особое счастье для покупателя, но не составляет никакой несправедливости по отношению к продавцу… Все условия проблемы соблюдены, и законы товарного обмена нисколько не нарушены. Эквивалент обменивался на эквивалент. Капиталист как покупатель оплачивал каждый товар – хлопок, веретена, рабочую силу – по его стоимости. Потом он сделал то, что делает всякий другой покупатель товаров. Он потребил их потребительную стоимость» [24, с. 204, 206].

Противоречия у Маркса возникали из-за того, что он смешивал абстрактную модель с идеологией, на которой строил учение о пролетарской революции. Понятие «необходимый» труд, который оплачивается по эквиваленту стоимости рабочей силы, противоречит всей идеологии Маркса, когда он говорит как идеолог о реальном положении рабочего класса как идеолог. Вот он пишет в «Капитале» (гл. XIII, 8): «Какую роль в образовании прибавочной стоимости, а следовательно, и в образовании фонда накопления капитала играет в наши дни прямой грабеж из фонда необходимого потребления рабочего, это мы видели» [24, с. 616].

Как можно называть «необходимым» труд, если из его стоимости можно «грабить» большую часть – а рабочая сила все равно воспроизводится? И какая же это «прибавочная» стоимость, если она образуется не как свойство труда производить больше, чем стоимость рабочей силы, а за счет грабежа? Политэкономия неадекватна реальности. Причем здесь трудовая теория стоимости и рабочей силы? Переходя к эмпирической реальности, сам Маркс рисует совсем другую картину, в которой и речи нет об эквивалентном обмене. Эксплуатация пролетария представлена в виде присвоения собственником капитала прибавочной стоимости, производимой при использовании купленной капиталистом рабочей силы.

И на раннем этапе капитализма, и в настоящее время рабочий выступал и выступает (редко) вовсе не против «эксплуатации как изъятия прибавочной стоимости после эквивалентной оплаты стоимости рабочей силы», а именно против «грабежа» – когда этот грабеж становился нестерпимым. Маркс представил пролетарскую революцию как возмущение присвоением капиталистом «чистой» прибавочной стоимости именно в идеологии, а в своих текстах, которые считал научными, никакой несправедливости в изъятии прибавочной стоимости нет. И такое противоречие считается антагонистическим.

Это противоречие представляется надуманным, как и сама категория прибавочного труда. Идем малыми шагами.

Необходимый труд оплачен зарплатой, эквивалентной стоимости рабочей силы на рынке. Тут никаких обид нет.

Прибавочный продукт отчуждается капиталистом. Что с ним происходит?

Часть его стоимости капиталист отдает государству в виде налога. На эти деньги строят школы для детей рабочих, то есть вкладывают в воспроизводство рабочей силы. Следовательно, это стоимость не прибавочного продукта, а необходимого, о чем в другом месте убедительно говорит сам Маркс.

Он объясняет на примере строительства дороги: «Есть прибавочный труд, который индивид обязан выполнить, будь то в форме повинности или опосредованной форме налога, сверх непосредственного труда, необходимого ему для поддержания своего существования. Но поскольку этот труд необходим как для общества, так и для каждого индивида в качестве его члена, то труд по сооружению дороги вовсе не есть выполняемый им прибавочный труд, а есть часть его необходимого труда, труда, который необходим для того, чтобы он воспроизводил себя как члена общества, а тем самым и общество в целом, что само является всеобщим условием производительной деятельности индивида» [130, с. 17].

Сказано ясно: «это есть прибавочный труд…, [но это] вовсе не есть выполняемый им прибавочный труд, а есть часть его необходимого труда».

Другую часть капиталист вкладывает в поддержание, расширение и улучшение производства. Разве это не есть расходы на воспроизводство рабочей силы? Разве она может без них воспроизводиться? Значит, и «этот прибавочный труд вовсе не есть прибавочный труд, а есть часть необходимого труда».

Наконец, какую-то часть капиталист использует на свое потребление. Допустим, он потребляет скромно, как раз в меру своих усилий по организации производства. Но тогда выходит, что он всю прибавочную стоимость возвращает работникам – через государство или свое производство. Чем это хуже полного изъятия прибавочной стоимости государством и его чиновничеством? В чем тут антикапиталистический пафос, «снаряд в голову буржуазии» и т. п.? Выходит, все зависит от нравственности капиталиста?

Почему же речь идет о грабеже? Потому, что категории необходимого и прибавочного труда надуманны, а капиталист платил рабочему в соответствии с балансом сил. И долгое время был кровопийцей, так что это надолго врезалось в память. Причем здесь стоимость рабочей силы? Переходя к эмпирической реальности, Маркс рисует совсем другую картину, в которой и речи нет об эквивалентном обмене. Когда рабочие организовались, а капиталисты научились вытапливать сало из рабочих Юга, они поделились с рабочими метрополии, и «антагонистическое противоречие» испарилось.

Еще важное, но необъясненное предположение Маркса о форме преодоления капиталистического способа производства. Очевидно, что этот сдвиг означал бы кардинальное изменение политэкономии.

Этот процесс Маркс видел так: «Капиталистический способ присвоения, вытекающий из капиталистического способа производства, а следовательно, и капиталистическая частная собственность, есть первое отрицание индивидуальной частной собственности, основанной на собственном труде. Но капиталистическое производство порождает с необходимостью естественного процесса свое собственное отрицание. Это – отрицание отрицания. Оно восстанавливает не частную собственность, а индивидуальную собственность на основе достижений капиталистической эры: на основе кооперации и общего владения землей и произведенными самим трудом средствами производства… Там дело заключалось в экспроприации народной массы немногими узурпаторами, здесь народной массе предстоит экспроприировать немногих узурпаторов» [24, с. 772–773].

Это крайне странный прогноз. Почему надо восстанавливать «индивидуальную собственность на основе достижений капиталистической эры»? Почему не строить сразу общенародную собственность средств крупного производства на основе общинной культуры, достижений науки и индустриализации? Откуда видно, что эта попытка построить уклад общенародной собственности «консервативна, даже более, реакционна»? Почему это значит «повернуть назад колесо истории»? Разве оно катится только вперед или только назад, а изменить его траекторию никому не дано?

Примечательно, что в комментариях к высказанному Марксом представлению о том, что отрицание капитализма «восстанавливает не частную собственность, а индивидуальную собственность на основе достижений капиталистической эры», в канонической книге советской политэкономии («Комментарии к “Капиталу” К. Маркса») эта цитата Маркса прерывается, и далее своими словами говорится: «На смену капиталистической собственности идет общественная собственность» [137, с. 285]. Советскому официальному обществоведению пришлось радикально подправить Маркса, сказав вместо слов «индивидуальная собственность» слова «общественная собственность». Эта поправка показывает, что политэкономия Маркса не могла быть фундаментом разработки политэкономии советской России.

* * *

Эта часть нашей темы завершает период борьбы главных альтернативных политэкономий России – на уровне Февральской и Октябрьской революций.

Н. Бердяев, либерал, в эмиграции написал: «Коммунизм прав в критике капитализма. И не защитникам капитализма обличать неправду коммунизма, они лишь делают более рельефной правду коммунизма. Неправду коммунистического духа, неправду духовного рабства могут обличать лишь те христиане, которые не могут быть заподозрены в защите интересов буржуазно-капиталистического мира. Именно капиталистическая система прежде всего раздавливает личность и дегуманизирует человеческую жизнь, превращает человека в вещь и товар, и не подобает защитникам этой системы обличать коммунистов в отрицании личности и в дегуманизации человеческой жизни» [168, с. 151].

В продолженииеэтой книжки мы обсудим процесс становления народного хозяйства России (СССР), опираясь на общественную собственность средств производства, плановой системы и солидарного социального строя. Но над всем этим витала «тень» нашего народного хозяйства и строя – политической экономии социализма. Реальная экономика и социальный строй использовали свою неформальную «вульгарную» политэкономию. Между ними неявно шел диалог, а с 1960-х годов вызревала холодная война. Победила «тень» с ее конъюнктурным союзом – результат всем известен.

Теперь, чтобы найти приемлемый путь выхода из новой исторической ловушки, надо беспристрастно представить политэкономию Маркса и противоречия советских политэкономий, а также угрозы от политэкономий Запада.

Переходим к советским экономистам.

Раздел IV

Гл. 8. Становление политэкономии социализма в СССР

Этот раздел – самый сложный. Вероятно, многие не примут его утверждения – и патриоты СССР, и те, кто сдвинулись к антисоветизму. Становление политэкономии социализма в умах российского населения, интеллигенции и политиков было подспудным процессом. Образ этой картины благой жизни для России складывался из реальности, религий и мифов, преданий и традиций – все это связывалось отношениями сословий, социокультурных общностей, опыта и нового знания, противоречиями и конфликтами со своими и чужими. Многое в этом образе отбиралось и входило в культуру стихийно, другое высказывалось отечественными или иными прорицателями.

Этот стихийный процесс в конце XIX в. нелинейно, скачкообразно ускорился. Лев Толстой писал в 1895 г.: «В то время как высшие правящие классы так огрубели и нравственно понизились, что ввели в закон сечение и спокойно рассуждают о нем, в крестьянском сословии произошло такое повышение умственного и нравственного уровня, что употребление для этого сословия телесного наказания представляется людям из этого сословия не только физической, но и нравственной пыткой» [169].

Главное было в том, что принципиально менялись представления о справедливости. В прошлом крестьянские бунты и восстания были следствием нарушения помещиками и чиновниками межсословных «договоров», невыполнения их традиционных обязанностей. Крестьяне бунтовали против «злых помещиков» и «злых бояр», но не против самого устройства сословного общества и тем более не против монархии – она была легитимирована Откровением, нападки на царя – это почти нападки на Бога. В 70-80-е годы XIX века крестьяне зачастую сами вязали и сдавали в полицию агитаторов, которые «шли в народ» и пытались объяснить несправедливость всего общественного строя. Теперь, в начале XX века, крестьяне стали считать несправедливым и нетерпимым само социальное неравенство.

Эта проблема во второй половине XX века стала предметом интенсивных исследований. Социолог и культуролог Л.Г. Ионин пишет: «Обратимся к традиционному обществу… В современном обществе по сравнению с простым и традиционным ситуация существенным образом меняется… Многообразные объективные неравенства не только осознаются как таковые, но и интерпретируются с точки зрения идеала равенства. Поэтому они воспринимаются как факты социального неравенства и становятся как предметом общественного дискурса, так и причиной многих классовых и прочих конфликтов. Возникают – в противоположность теориям божественной иерархии или природного порядка – многочисленные теории социальной структуры…

Фактическому неравенству был противопоставлен идеал равенства, и с этого времени – с века Просвещения – борьба за равенство стала одним из основных мотивов современной культуры. Впоследствии, во второй половине XIX века, открытие социального неравенства и требование равенства было осмыслено как часть грандиозного духовного переворота того времени» [170].

Л.Г. Ионин привел исторический пример трансформации традиционного общества, при котором в ходе изменения картины мира изменяются и смыслы ценностей. Конкретно, российское крестьянство в конце XIX в. «переросло» нормы сословного общества, и в его мировоззрении была переосмыслена шкала справедливости, в частности социального равенства. Этот факт, казалось бы, далёкого прошлого сегодня оборачивается для нас жгучим и актуальным смыслом. Советское общество было разрушено, рассыпанные общности и группы уже тридцать лет переживают тяжелые травмы и ценностный раскол. Экономические, социальные и культурные кризисы во многом усугубляются «упразднением» привычной политэкономии СССР и дезинтеграцией связей и систем, огромной страны и цивилизации.

В этой книге пришлось постепенно выкладывать мозаику элементов и связей, чтобы стал отчетливым главный тезис: политэкономия (страны, государства, цивилизации) – это особая – интегральная доктрина, которая соединяет знание, предвидение будущего и идеологию. Это суперсистема, представляющая картину ядра бытия страны и нации. Но поколения советского народа во второй половине XX века с этой задачей не справились. Чтобы вырваться из нынешней исторической ловушки, надо изучить ошибки и провалы, как это произошло. В таком направлении пойдут дальнейшие главы. В них мы не можем изложить структуры разных политэкономий и даже одной политэкономии.

Например, мы не можем рассмотреть системы зарплат и пайков, динамику роста безработицы – все эти меры были очень непопулярны, но это был период бедствия. В то же время население увидело массовое здравоохранение и программу борьбы с алкоголизмом, быстрое создание новой системы законности (эпитет «революционная» был вскоре тихо забыт). К концу 1922 г. было более 4 тысяч опубликованных в Собрании Узаконений нормативных актов. Встала грандиозная задача по кодификации норм советского права, и эта работа была проведена в основном за 1922–1923 годы. Кодексом предусматривалась: государственная, кооперативная, частная собственность. Земля, недра, леса, горы, железные дороги, их подвижной состав и летательные аппараты могли быть исключительно собственностью государства. Земельный кодекс РСФСР 1922 г. подтвердил, что право частной собственности на землю, недра, воды и леса в пределах РСФСР «отменено навсегда». Право на пользование землей для ведения сельского хозяйства имели все граждане РСФСР, желавшие обрабатывать ее своим трудом.

В ранний период советского права идея «классовых судов против буржуазии» почти не оказала никакого влияния на судебную практику (саму идею выяснять на суде классовую принадлежность преступника Ленин назвал «величайшей глупостью»). В УК 1922 г. принцип классового суда не упомянут. Но в 1924 г. видные юристы подняли вопрос о применении классового подхода при назначении наказаний. После периода колебаний Верховный суд РСФСР 29 июня 1925 г. издал инструкцию со специальным предостережением против классовой дискриминации в уголовном судопроизводстве. Общее число лиц во всех местах заключения в СССР составило на 1 января 1925 г. 144 тыс. человек, для сравнения – в 1905 г. в тюрьмах России находилось 719 тыс. заключенных, а в 1906 г. 980 тыс. До срока в середине 20-х годов условно освобождалось около 70 % заключенных.

Но это все и было элементами структур новой политэкономии. При обсуждении каждого элемента соединялись интересы и ценности, традиции и инновации, знание и предрассудки. Противоречия, неопределенность и несоизмеримость интересов и ценностей разных групп требовали сложных прогнозов и соглашений. Новая политэкономия возникала как форум большинства населения, которое создавало советское общество.

А сейчас вернемся в историю русской революции.

Огромную роль в зарождении советской политэкономии сыграла революция 1905–1907 г. В социальном, культурном, мировоззренческом отношении крестьяне и рабочие, которые представляли собой более 90 % жителей России, являлись единым народом, не разделенным сословными и классовыми перегородками и враждой. Этот единый народ рабочих и крестьян и был гражданским обществом России – ядром всего общества, составленного из свободных граждан, имеющих сходные идеалы и интересы. Оно было отлично от западного гражданского общества тем, что представляло из себя Республику трудящихся, в то время как ядро западного общества представляло собой Республику собственников.

Это «русское гражданское общество» было очень развитым и в смысле внутренней организации. Такой структурой, принимавшей множественные и очень гибкие формы, была община, пережившая татарское иго и феодализм, абсолютизм монархии и наступление капитализма. Соединение большинства граждан в общины сразу создавало организационную матрицу и для государственного строительства и самоуправления, и для поиска хозяйственных форм с большим потенциалом развития.

Появление Государственной думы – представительного, хотя и безвластного органа – породило особую форму политической борьбы крестьянства – составления петиций, наказов и приговоров, значительная часть которых направлялась в Думу. В российских законах отсутствовало петиционное право – подача всяческих прошений и проектов была запрещена. Особенно этот запрет был оговорен при учреждении Думы [81].

Составляя наказы и приговоры, крестьяне прекрасно понимали, что коллективно совершают противоправные политические действия, а значит, действия были уже активной формой борьбы. Размах ее был велик. В I Государственную думу поступило свыше 4000 пакетов и телеграмм. Только в Трудовую группу депутатов было подано более 400 приговоров и наказов из 50 губерний. Поскольку наказ или приговор должны были подписывать все участники сельского схода, и это считалось уголовным преступлением, не могло быть и речи о том, чтобы отнестись к составлению текста легковесно.

Под идеей власти Советов лежал большой пласт традиционного знания. Оно было выражено в тысячах наказов и приговоров сельских сходов. Это был уникальный опыт формализации традиционного знания, которое было актуализировано и обрело политический характер во время Февральской революции. Традиционное знание русского крестьянства о власти было включено в теоретический багаж политической и экономической мысли.

Революции в России – 1905 г. и Октябрьская 1917 г. – были отрицанием капитализма и, соответственно, отрицанием политэкономии капитализма. Когда читаешь документы тех лет, странно видеть, что с особой страстью отвергли Октябрьскую революцию именно левые, марксистские партии (меньшевики и Бунд), эсеры и либералы. Эта революция для них была не социальной угрозой, а ересью, нарушением их идеологических догм. Они считали, что такая революция имела право возникнуть только после капитализма как обязательной социально-экономической формации.

В этом конфликте слились воедино деятели различных партий и движений, до этого выступавших разрозненно. Понятно, что такой конъюнктурный политический союз партий с разными целями и векторами движения не мог иметь единого стратегического проекта, в том числе политэкономии. Из отдельных частей политэкономии Маркса смутно можно было предположить, какие приоритеты считались главными в партиях коалиции Временного правительства. А впоследствии совещания советских экономистов, которые готовились к разработке политэкономии социализма, не опирались на экономические концепции Временного правительства.

На первом этапе советского строя решались чрезвычайные проблемы войны и стабилизации хозяйства. Советская власть и госаппарат опирались на опыт и здравый смысл, разработка и объяснения этих решений легли на Ленина. Тогда еще не было времени для теоретических дискуссий – договаривались с приемлемыми соглашениями.

Вот три примера фундаментальных соглашений, ключевых для становления советской политэкономии, – с крестьянами, рабочими и кооператорами.

Сразу после Октября события пошли не так, как задумывалось в доктрине, – и в промышленности, и в модернизации сельского хозяйства. Английский историк Э. Карр пишет о первых месяцах после Октября: «Большевиков ожидал на заводах тот же обескураживающий опыт, что и с землей. Развитие революции принесло с собой не только стихийный захват земель крестьянами, но и стихийный захват промышленных предприятий рабочими. В промышленности, как и в сельском хозяйстве, революционная партия, а позднее и революционное правительство оказались захвачены ходом событий, которые во многих отношениях смущали и обременяли их, но поскольку они [эти события] представляли главную движущую силу революции, они не могли уклониться от того, чтобы оказать им поддержку» [171, с. 449].

О военном коммунизме Э. Карр пишет: «Результаты, достигнутые советским правительством в его системе распределения в период военного коммунизма, объясняются почти полностью его успехом в превращении кооперативного движения в основной инструмент этой политики. Под влиянием гражданской войны ускорился процесс привязки кооперативов к советской административной машине и использования их для ликвидации недостатков этой системы» [171, с. 586].

Так, быстро была налажена разумная коммуникация советской власти с общностями населения, даже с группами противников в Гражданской войне. В начале разработки решения и их объяснения не пересекались с догмами «научной политэкономии» – реальное хозяйство и другие критические проблемы шли своим путем. Тогда стали быстро восстанавливаться традиционные («естественные», по выражению М. Вебера) взгляды на хозяйство и политику. Главными укладами становились трудовая крестьянская семья и вертикальная кооперация на селе, малые предприятия традиционного капитализма (НЭП в городе), создавались первые предприятия социалистического типа в промышленности.

Хозяйство относится к категории больших систем, и оно действует даже в условиях бедствия. Такие системы складываются исторически. Большие массы людей и большое число организаций в течение длительного времени ведут испытание и перебор большого числа вариантов. Этот процесс подвергается непрерывной рефлексии и служит предметом непрерывного диалога на всех уровнях общества. Огромное количество проб и ошибок сопряжено и с применением жестоких «экспериментов» (кризисы, разорение, бедствия, стагнация), из которых извлекаются уроки. Такими экспериментами были в России реформа 1861 года, революция 1905–1907 годов, Столыпинская реформа, Первая мировая война и две альтернативные революции 1917 года с Гражданской войной и военным коммунизмом.

С таким запасом знания молодое советское общество приступило к проектированию структур нового народного хозяйства. Вот краткий перечень принципиальных новшеств, введенных при проектировании советского хозяйства относительно доктрины индустриальной экономики (как либеральной, так и марксистской).

Прежде всего была поставлена под сомнение центральная догма этой доктрины, согласно которой экономическое равновесие достигается путем обменастоимостями. Нужна для этого была даже особая духовная культура, которая и возникла вместе с современным капитализмом, которую М. Вебер назвал «дух расчетливости» (calculating spirit).

Разумеется, из истории мирового хозяйства и из российского опыта было известно, что совместная деятельность и общежитие людей могут быть организованы и без купли-продажи товаров и обмена стоимостями – эти институты вообще возникли очень недавно. Существуют разные способы предоставления друг другу и материальных ценностей, и труда (дарение, услуга, предоставление в пользование, совместная работа, прямой продуктообмен и т. д.). Существуют и типы хозяйства, причем весьма сложно организованного, при которых ценности и усилия складываются, а не обмениваются – так, что все участники пользуются созданным сообща целым.

К такому типу относится, например, семейное хозяйство, которое даже в самой рыночной стране, США, составляет около 1/3 всей хозяйственной деятельности в стране. Этот тип хозяйства экономически исключительно эффективен (при достижении определенного класса целей), а главное – замена его рыночными отношениями невозможна, т. к. оказывается, что ни у одного члена семьи не хватило бы денег расплатиться по рыночным ценам с другими членами семьи за их вклад. Это показали расчеты американских экономистов, проведенные в 70-е годы[51].

Ленин после 1907 г. также сдвигался к установкам экономии – в смысле, который придавал этому термину Аристотель. В его статьях об “очередных задачах советской власти”, о гидроторфе или обводнении нефтяных скважин Баку хозяйство представлено в его материальной фактуре. Здесь нет понятий хрематистики и теории стоимости. Внимательно читая Маркса вместе с примечаниями, в которых он для контраста описывал «нерыночное» хозяйство, можно было понять, что Маркс предвидел, что русская революция пойдет другим путем.

Маркс отмечал кардинальное отличие капиталистического общества (хрематистики) от хозяйства некапиталистического (экономии – на примере античной древности). Вот что он говорил в отношении использования техники в главе «Относительная прибавочная стоимость»: «Единственной руководящей точкой зрения здесь [то есть в экономии, в “натуральном”, естественном хозяйстве] является сбережение труда для самого работника, а не сбережение цены труда».

Маркс приводит стихотворение Антипатера, современника Цицерона, посвященное изобретению водяных мельниц. «Поэт радостно обращается к рабыням, которым поручалось размалывать зерна; теперь они могут долго спать:

Дайте рукам отдохнуть, мукомолки; спокойно дремлите,

Хоть бы про близкий рассвет громко петух голосил:

Нимфам пучины речной ваш труд поручила Деметра;

Как зарезвились они, обод крутя колеса!

Видите? Ось завертелась, а оси крученые спицы

С рокотом кружат глухим тяжесть двух пар жерновов.

Снова нам век наступил золотой: без труда и усилий

Начали снова вкушать дар мы Деметры святой».

Маркс отмечает, что стихотворение Антипатера «вновь свидетельствует об их точке зрения, совершенно отличной от современной [капиталистической]» [139, c. 583].

В главах «Капитала» VIII и XIII («Рабочий день» и «Машины») Маркс показывает, что в условиях капитализма введение машин, напротив, приводит к интенсификации труда и стремлению хозяина удлинить рабочий день, и противодействие этому оказывает лишь сопротивление рабочих. Уже Адам Смит видел смысл разделения труда лишь в том, чтобы рабочий производил больше продукта, а не в сокращении рабочего дня при том же количестве продукта.

А вот как Ленин в статье «Одна из великих побед техники» излагает выгоды предложенного Рамзаем способа подземной газификации угля: «При социализме применение способа Рамсея, “освобождая” труд миллионов горнорабочих, позволит сразу сократить для всех рабочий день с 8 часов, к примеру, до 7, а то и меньше. “Электрификация” всех фабрик и железных дорог сделает условия труда более гигиеничными, избавит миллионы рабочих от дыма, пыли и грязи, ускорит превращение грязных отвратительных мастерских в чистые, светлые, достойные человека лаборатории. Электрическое освещение и электрическое отопление каждого дома избавят миллионы “домашних рабынь” от необходимости убивать три четверти жизни в смрадной кухне» [172].

Это был важный аспект образа будущего хозяйства, актуальный для фундамента экономической доктрины Октябрьской революции. Она опиралась на синтез мировоззрения большинства российского общества с идеей развития в обход капитализма. Эта доктрина была принята и со временем получала все больше поддержки. Доводы Ленина и обыденное сознание большинства населения совместились.

Ленин на митинге 2 мая 1920 г. сказал советским людям: «Мы будем работать, чтобы вытравить проклятое правило: “каждый за себя, один бог за всех”… Мы будем работать, чтобы внедрить в сознание, в привычку, в повседневный обиход масс правило: “все за одного и один за всех”» [173]. Это – ключевой элемент нарождающейся политэкономии социализма, но от частного хозяина предприятия мы вряд ли услышим такой призыв.

Из этих двух сюжетов можно понять, что картина политэкономии для советского социализма несовместима с картиной политэкономии капитализма Маркса. Становление рыночной экономики и классового общества в Европе происходило вслед за колонизацией «диких» народов, а потом вместе с ней. К. Леви-Стросс пишет об этом анализе Маркса: «Из него вытекает, во-первых, что колонизация предшествует капитализму исторически и логически и, далее, что капиталистический порядок заключается в обращении с народами Запада так же, как прежде Запад обращался с местным населением колоний. Для Маркса отношение между капиталистом и пролетарием есть не что иное, как частный случай отношений между колонизатором и колонизуемым» [13, с. 296].

Великий физик Хэмфри Дэви публично оправдывал эксплуатацию в терминах физических понятий: «Неравное распределение собственности и труда, различия в ранге и положении внутри человечества представляют собой источник энергии в цивилизованной жизни, ее движущую силу и даже ее истинную душу».

Вспомним рождение и образ капитализма. О раннем капитализме в Средиземноморье конца XVI в. Ф. Бродель писал: «Особенность средиземноморских обществ: несмотря на их продвинутость, они остаются рабовладельческими как на востоке, так и на западе… Рабовладение было одной из реалий средиземноморского общества с его беспощадностью к бедным… В первой половине XVI века в Сицилии или Неаполе раба можно было купить в среднем за тридцать дукатов; после 1550 года цена удваивается» [174, с. 136, 571–572]. В Лиссабоне в 1633 г. при общей численности населения около 100 тыс. человек только черных рабов насчитывалось более 15 тысяч [175, с. 457].

Влияние расизма и рабовладельчества на формирование европейских народов Нового времени – большая тема. Дело в том, что это представление о людях – не следствие невежества какой-то маргинальной социальной группы, а элемент центральной мировоззренческой основы Запада. Ведь даже Иммануил Кант писал, что «у африканских негров по природе отсутствуют чувства, за исключением самых незначительных», и что фундаментальное различие между людьми белой и черной расы «похоже, гораздо больше касается их ментальных способностей, чем цвета кожи».

Особый всплеск социал-дарвинизма на Западе произошел после Первой мировой войны и кризиса 20-х и начала 30-х годов. Там некоторые ученые в этот момент стали давать политические рекомендации. В Англии виднейший ученый, сэр Джулиан Хаксли, предлагал ввести меры, не допускающие, чтобы «землю унаследовали глупцы, лентяи, неосторожные и никчемные люди». Чтобы сократить рождаемость в среде рабочих, Хаксли предложил давать пособие по безработице только при обязательстве не иметь больше детей. «Нарушение этого приказа, – писал ученый, – могло бы быть наказано коротким периодом изоляции в трудовом лагере. После трех или шести месяцев разлуки с женой нарушитель, быть может, в будущем будет более осмотрительным». Такого не придумали наши академики: ни либералы, ни монархисты, ни марксисты.

Капиталистический Запад сложился с XVI в. как цивилизация, настолько несовместимая с Россией-Евразией, что политэкономии (явные и неявные) этих двух цивилизаций не могли быть созданы и развиваться на одной и той же основе или на похожих основах. Установка на трансплантацию в Россию западной политэкономии и ее учебников была «детской болезнью» части русского либерализма конца XIX – начала XX века. Один из ведущих идеологов евразийства, историк, философ права и государствовед Н.Н. Алексеев писал: «Русские ученые, вышедшие из западных школ, без всяких особых размышлений и без всяких оговорок перенесли построенную на Западе теорию европейского государства на русскую почву и тем самым придали принципам этой теории нормативное значение. Оттого наше государствоведение… являлось не чем иным, как политикой европеизации русского государства» (см. [176]).

Социал-дарвинизм и представление прогресса высшей и универсальной ценностью помогли обеспечить в глазах образованного западного человека легитимацию империализма и эксплуатации колоний и «третьего мира» – так социальный расизм совместился с этническим. Виднейший представитель английского империализма Сесиль Родс писал: «Обширная колонизация есть абсолютная политическая необходимость первого порядка. Нация, которая не завладевает колониями, неотвратимо скатывается к социализму, к войне бедных и богатых. Поэтому нет ничего удивительного в том, что высшая раса завоевывает страну низшей расы и ею управляет» (см. [177, с. 85]).

Русская философия (включая либеральную) отвергала биологизацию человеческого общества. На Западе обсуждалось как явление в истории культуры представление в России эволюционного учения в XIX в.: из него были удалены мотивы мальтузианства[52].

Известно, что значительная часть граждан Запада в душе отвергала нормы их гражданского общества в отношениях людей и пыталась разными способами смягчить эти нормы. Но недаром заметил Гегель, что гражданское общество «напоминает поле боя, где сталкиваются частные интересы, причем чрезмерное развитие одних элементов гражданского общества может привести к подавлению других его элементов». Этого в России не хотели практически все общности.

В образе будущего после революции (в ее крестьянской ветви, соединившейся с «пролетарской» в начале XX века) был приглушен мотив разрушения «мира зла» для строительства Царства добрана руинах. Здесь, скорее, речь идет о нахождении утраченного на время «острова Преображения», об очищении добра от наслоений зла, произведенного «детьми Каина» (богатыми). Таковы были общинный и анархический хилиазм Бакунина и народников, социальные и евразийские «откровения» А. Блока, крестьянские образы будущего земного рая у Есенина и Клюева, поэтические образы Маяковского («через четыре года здесь будет город-сад»).

А во время войны и накануне революции А. Блок писал о XX веке, где растет зло:

Век буржуазного богатства

(Растущего незримо зла!).

Это было время, когда русские философы и поэты обдумывали альтернативы развития России и пытались предвидеть пути, ведущие с этого распутья. И они, и простонародье с разными методами старались представить картину мира западного капитализма. Некоторые наши интеллектуалы изучали и политэкономию Адама Смита и Маркса, а также философию Гегеля. Большая часть их, либералы и социалисты, считали, что культура России несовместима с главными ценностями европейского капитализма. К сожалению, в ходе форсированного советского строительства рассуждения дореволюционных мыслителей ушли в архив. Но из них есть полезные нам старые суждения в политэкономии капитализма. Сейчас собираем их по рефератам[53].

Известно, что А. Смит развил концепции Гоббса и Локка, идеологически обосновал новую экономическую формацию – капитализм. Он приложил к хозяйству принцип научного метода – удалить нравственные ценности. У него центральный хозяйствующий субъект, обладающий частной собственностью, – эгоистический индивид. Он ведет свое дело на чисто экономической, а не «добродетельной» основе посредством рыночных операций (купли-продажи).

Проблему «homo economicus» разрабатывали и другие философы и экономисты. Так, Дж. С. Милль, придавая строгую форму антропологической модели «экономического человека» А. Смита, особое внимание уделял случаям модели именно предпринимателя, когда она не действует (об этом позже говорил Кейнс). С другой стороны, по мнению Риккардо, рабочие следуют не рациональному расчету «экономического человека», а инстинктам. Надо учесть, что реальность шире, чем модели.

Смит разработал главные черты модерна западной цивилизации, а логику добродетели отнес к культурному достижению досовременных обществ (проблему нравственности он изложил в особом трактате «Теория нравственных чувств»). У него общество буржуазных собственников внедобродетельно. Оно обходится без «благонравия» и регулируется посредством новых общественных институтов и законов, об исполнении которых заботится государство. По выражению Гегеля, такие институты относятся к «сфере безнравственной нравственности». Если логика морали пытается преодолеть эгоистический индивидуализм, то своекорыстие собственника не подавляется угрызениями его личной совести, а подчиняется рациональной логике цивилизованного (цивильного – гражданского) общества. Социальные издержки этих отношений минимизируются административной деятельностью государства. Оно, как «ночной сторож», принуждает всех строго соблюдать законы, но не вмешивается непосредственно в экономические сделки.

Идеология этого порядка – либерализм. Вместе с системой права эта идеология должна была охранять профессиональный этос буржуа и компенсировать узость и эгоизм предпринимателя. Либерализм, как выразился сам А. Смит, отвергает «подлую максиму хозяев», которая гласит: «Все для нас и ничего для других». Смит развил английскую версию гражданского общества. «Внедобродетельное буржуазное общество» А. Смита Маркс представил как систему отчуждения, и марксизм стал большим идеологическим учением, альтернативным либерализму. Эти труды до сих пор актуальны как элемент буржуазной идеологии.

Опираясь на принятую с энтузиазмом модель мироздания как машины, которую заботливо подправляет и приводит в равновесие «невидимая рука Провидения», А. Смит постулировал, что экономика может стать рациональной. Источником этой рациональности он видел политику[54]. Более того, у него экономическое становится родом политического – теория этой новой формации называлась «политической экономией». В ее идеологии гражданское общество становится политико-экономическим.

В политэкономии А. Смита в обществе господствует эгоистический индивид, а само общество внедобродетельно. Чисто экономическая деятельность не может быть «добродетельной» (по Гегелю это «безнравственная нравственность»), а у Маркса результат этой деятельности – отчуждение и крах либерализма. В России, при всех достижениях капитализма, общности искали другие векторы развития.

А. Блок писал, что в капитализме растет зло. А вот другой поэт, свидетель и мыслитель революции, патриарх русского символизма и художественный идеолог крупной буржуазии – Валерий Брюсов. Для него революция была именно пропастью, и он тоже разглядел оба ее края. Он написал:

Пусть гнал нас временный ущерб

В тьму, в стужу, в пораженья, в голод:

Нет, не случайно новый герб

Зажжен над миром – Серп и Молот.

Более того, П.П. Рябушинский, руководитель «молодых» капиталистов, который утверждал, что «очевидно, не миновать того пути, каким шел Запад, может быть, с небольшими уклонениями», на совещании русской эмиграции в 1920 г. признал: «Мы понимали роковую неизбежность внутреннего потрясения в России, но мы ошиблись в оценке размаха событий и их глубины, и вместе с нами ошибся весь мир. Русская буржуазия, численно слабая, не в состоянии была выступить той регулирующей силой, которая помешала бы событиям идти по неверному пути… Вся обстановка прошлого не способствовала нашему объединению, и в наступивший роковой момент стихийная волна жизни перекатилась через всех нас, смяла, размела и разбила» (см. [96, с. 80]).

Трудно было бы представить российскому обществу политэкономию, переведенную с английского, хотя бы и от Маркса.

Для становления новой политэкономии важную роль играла инновация в промышленности, еще до Февральской революции на заводах и фабриках возник и развивался образ будущего советского предприятия. Из-за большой убыли рабочих во время мировой войны на фабрики и заводы пришло пополнение из деревни, так что доля «полукрестьян» составляла до 60 % рабочей силы. Они сформировали общинные организации – фабзавкомы, они быстро стали опорой Советов. Прежде всего именно фабзавкомы финансировали деятельность Советов, перечисляя им специально выделенные с предприятий «штрафные деньги», а также 1 % дневного заработка рабочих. Но главное, фабзавкомы обеспечили Советам массовую и прекрасно организованную социальную базу, причем в среде рабочих, охваченных фабзавкомами. Они и Советы рассматривались как безальтернативная форма государственной власти, и они реально стали субъектами становления политической экономики.

На заводах фабзавкомы быстро приобрели авторитет и как организация, поддерживающая и сохраняющая производство (поиск и закупки сырья и топлива, наем рабочих, создание милиции для охраны материалов, заготовки и распределение продовольствия), и как центр жизнеустройства трудового коллектива. В условиях революционной разрухи их деятельность была так очевидно необходима для предприятий, что владельцы шли на сотрудничество (67 % фабзавкомов финансировались самими владельцами предприятий). В Центральной России, где фабзавкомы охватили 87 % средних предприятий и 92 % крупных, рабочие уже с марта 1917 г. считали, что они победили в революции.

Антибуржуазность и органов рабочего самоуправления (фабзавкомов), и сельских советов была порождена не классовой ненавистью, а именно вытекающей из мироощущения общинного человека ненавистью к классовому разделению – категорией не социальной, а культурной. Фабзавкомы, забиравшие после Февраля рычаги управления в свои руки, предлагали владельцам фабрик стать «членами трудового коллектива», войти в «артель» – на правах умелого мастера с большей, чем у других, долей дохода (точно так же, как крестьяне в деревне, ведя передел земли, предлагали и помещику стать членом общины). Ленин писал об организованном в рамках фабзавкома рабочем: «Правильно ли, но он делает дело так, как крестьянин в сельскохозяйственной коммуне» (см. [178, с. 86]).

Другой срез системы политэкономии – национальная культура. Это ценность, которую любая власть оберегает даже в условиях кризисов и потрясений, не допуская разрыва непрерывности. До революции культура России пережила почти вековой подъем апокалиптики, замечательно выраженной в трудах политических и православных философов, в приговорах и наказах крестьян, в литературе Достоевского, Толстого и Горького, в поэтической форме стихов, песен и романсов Серебряного века и 20-х годов. Этот культурный опыт сегодня актуален.

Исключительно важный для предвидения источник знания – откровения художественного творчества, необходимая компонента знания политической власти. Они содержат предчувствия, которые нельзя логически обосновать. Георгий Свиридов писал в своих «Записках»: «Художник различает свет, как бы ни был мал иной раз источник, и возглашает этот свет. Чем ни более он стихийно одарен, тем интенсивней он возглашает о том, что видит этот свет, эту вспышку, протуберанец. Пример тому – великие русские поэты: Горький, Блок, Есенин, Маяковский, видевшие в Революции свет надежды, источник глубоких и благотворных для мира перемен».

Другой узел связей политэкономии возник относительно образа будущего России и выбора цивилизационной траектории. Здесь вначале соглашения не было, точнее, противоречия обострились да раскола, который сначала разделил большевиков и меньшевиков, а затем большевиков и «коммунистов-космополитов». Речь шла об отношении к крестьянству, за которым стояли разные представления о модернизации – или с опорой на структуры традиционного общества, или через демонтаж этих структур. Представления крестьян о благой жизни (образ чаемого царства справедливости) были подробно изложены крестьянами в годы революции, и перед социал-демократами стоял вопрос – принять их или следовать установкам марксизма.

Примечательно резкое неприятие Н.И. Бухариным поэтических образов будущего у Блока и Есенина. Бухарин так определял несовместимость прозрения Блока с антропологией марксизма: «С великой болью Блок угадывал по вечерним кровавым закатам и грозовой атмосфере грядущую катастрофу и надеялся, что революционная купель, быть может, приведет к новой братской соборности…

Но разве эта опоэтизированная идеология, эти образы, эти поиски внутреннего, мистического смысла революции лежат в ее плане?… Это воспевание новой расы, азиатчины, самобытности, скифского мессианства, очень родственное философской позиции Блока, не напоминает ли оно некоторыми своими тонами и запахами цветов евразийства?»

Так же верно оценил Бухарин несовместимость марксистской апокалиптики «производительных сил и производственных отношений» с есенинским образом светлого будущего – где «избы новые, кипарисовым тесом крытые», где «дряхлое время, бродя по лугам, сзывает к мировому столу все племена и народы и обносит их, подавая каждому золотой ковш, сыченою брагой». По словам Бухарина, «этот социализм прямо враждебен пролетарскому социализму» [179, с. 256, 257]. Это был принципиальный спор о выборе цивилизационного пути.

Но в целом уже во второй части XIX века российское общество опасалось экспансии западного капитализма. Было предчувствие, что русская культура и ее картина мира пострадают под давлением железной пяты западной буржуазии. Этот риск был очевиден.

Й. Шумпетер писал: «Буржуазное общество выступает исключительно в экономическом обличье; как его фундаментальные черты, так и его поверхностные признаки – все они сотканы из экономического материала». Напротив, русская интеллигенция – явление исключительно внеэкономическое. Сказано было много раз и вполне ясно: интеллигентность с рыночной экономикой без защиты несовместима. Она могла и может существовать только в «культуре с символами» (Гегель), то есть в небуржуазном сегменте общества.

В заключение этой главы-предисловия можно вспомнить представление западного капитализма в начале XX века С.Н. Булгакова, который был «надеждой русского марксизма» (Г.В. Плеханов), но стал религиозным философом. Он писал (1917): «Капитализм есть организованный эгоизм, который сознательно и принципиально отрицает подчиненность хозяйства высшим началам нравственности и религии; он есть служение маммоне… Если по духовной природе своей капитализм в значительной мере является идолопоклонством, то по своему общественному значению для социальной жизни он покрыт преступлениями, и история капитала есть печальная, жуткая повесть о человеческой бессердечности и себялюбии» [180, с. 225].

Гл. 9. Военный коммунизм: классическая чрезвычайная политэкономия

Сто лет назад история дала нам прекрасный урок: проблемы и конфликты вокруг одной классической кризисной политэкономии, которую обычно называют военным коммунизмом. Эту особую политэкономию в России в период 1916–1921 г. пытались реализовать, по очереди, три разные политические силы: монархическое государство, коалиция Февральской революции с Временным правительством, затем силы Октябрьской революции с советской властью.

Все эти силы исходили из одной и той же кризисной политэкономии, но каждая из них опиралась на разные картины мира, в том числе на разные общности и их системы ценностей, на их разные образы будущего. Структуры, цели и отношения к основным общностям последовательно трех систем власти создали совершенно разные контексты. Соответственно, разными были и результаты. Сравнение этих трех программ – полезный урок, наглядно показывающий, что модель политэкономии как абстракция не действует. Она не действует сама по себе, к ней надо подключить много связей и отношений, которые в совокупности производят синтез и создают уникальную дееспособную систему.

Термин военный коммунизм многих вводит в заблуждение, он не имеет отношения к коммунизму или социализму. Смысл его – существование как в общине воинов, жизнь без производства и без торговли. Главные признаки военного коммунизма – перенос центра тяжести экономической политики с производства на распределение. Это происходит, когда спад производства достигает такого критического уровня, что главным для выживания общества становится распределение того, что имеется в наличии. Поскольку жизненные ресурсы при этом пополняются в малой степени, возникает их резкая нехватка, и при распределении через свободный рынок их цены подскочили бы так высоко, что самые необходимые для жизни продукты стали бы недоступны для большой части населения. Поэтому вводится нерыночное уравнительное распределение.

На нерыночной основе (часто с применением насилия) государство отчуждает продукты, особенно продовольствие. Резко сужается денежное обращение, продукты распределяются по карточкам – по фиксированным низким ценам или бесплатно. Наиболее изученными примерами служит военный коммунизм во время Великой Французской революции, в Германии во время Первой мировой войны, в России в 1918–1921 гг. Тот факт, что в обществах с очень разной культурой и разными идеологиями в чрезвычайных обстоятельствах возникает очень сходный уклад с уравнительным распределением, говорит о том, что это – единственный способ пережить трудности с минимальными потерями человеческих жизней.

Твердые цены, запрет на спекуляцию, реквизиции хлеба – издавна известные меры предотвращения голода, даже без войны. Хлеб как первое жизненное благо уже на исходе Средних веков даже на Западе был выведен из числа других товаров, и торговля им перестала быть свободной. Она стала строго регулироваться властью. А вне Запада так было всегда (о торговле хлебом в империи Чингисхана можно прочитать у Марко Поло – уроки XIV века для нас и сегодня актуальны).

Уже в XVI веке в городах Европы цены жестко контролировала власть, и на это из казны выделялись соответствующие масштабам проблемы средства. В XVI веке в каждом крупном городе была Хлебная палата, которая контролировала движение зерна и муки. Дож Венеции ежедневно получал доклад о запасах зерна в городе. Если их оставалось лишь на 8 месяцев, выполнялась экстренная программа по закупке зерна за любую цену (или даже пиратскому захвату на море любого иностранного корабля с зерном – с оплатой груза). Историк пишет: «Как только возникает малейшая угроза снабжению Венеции, ни один корабль, груженный хлебом, не может чувствовать себя в безопасности в Адриатическом море». Если нехватка зерна становится угрожающей, под звуки труб объявляется запрет на вывоз хлеба, в городе производятся обыски и учитывается все зерно; из города изгоняются чужеземцы, университет закрывается, и студенты разъезжаются по домам. Если купцы запаздывали с поставками, вводился уравнительный минимум. В Венеции около собора Св. Марка каждый горожанин по хлебным карточкам получал в день два каравая хлеба.

Историк Ф. Бродель пишет о контроле за ценами в XVI веке: «Все это было чрезвычайно обременительно, но ни один город не мог избежать подобных тяжелых расходов. В Венеции огромные потери списывались со счетов хлебной палаты, которая должна была, с одной стороны, поощрять крупными выплатами купцов, а с другой – продавать приобретенные таким образом хлеб и муку ниже себестоимости» [175, с. 452].

Кратко опишем общие (структурные) признаки военного коммунизма, которые с той или иной конкретно-исторической спецификой проявились во всех известных в истории периодах этого типа. Ярким примером служит военный коммунизм во время Великой Французской революции. В широких масштабах, как единая и всесторонне рассмотренная государственная программа, он был применен в 1793–1794 гг. во Франции. Этот опыт был хорошо изучен, из него был сделан ряд важных выводов для экономической теории. Он был известен и большевикам. Позднее, в 1928 г., был даже издан перевод книги ведущего историка Французской революции А. Матьеза «Борьба с дороговизной и социальное движение в эпоху террора» – скрупулезное описание французской «продразверстки» [181].

Вот главные ее уроки. Чрезвычайные продовольственные меры во Франции были введены сторонниками экономического либерализма, принципиальными противниками любого государственного регулирования рынка. Значит, дело не в доктринах и не в теориях. Меры были исключительно жесткими. Первым законом предписывалось реквизировать у земледельца лишь излишек урожая. Крестьянину оставляли «семейный запас» (достаточный для пропитания семьи в течение года) и семена для посева.

Позднее Конвент специальным декретом отменил семейный запас, и Продовольственная комиссия «превратила все продовольственные запасы республики в общую собственность». Проводились обыски домов и квартир, изымалось почти все продовольствие. Единой для всей страны нормы оставляемого жителям хлеба установлено не было, но она везде была очень мала. Например, в округе Шомон она составляла 1 пуд, то есть 16 кг на жителя, излишек он должен был сдать на военный склад в течение 5 дней. Реквизиции проводились национальной гвардией и часто сопровождались боями. Были введены хлебные карточки и смертная казнь за спекуляцию. По словам А. Матьеза, результат был таков: «правительство Робеспьера спасло рабочую Францию от голода».

Возможно, в этих крайних ситуациях начинают действовать инстинктивные механизмы, присущие человеку как биологическому виду. Вероятно, выбор делается на уровне культуры, историческая память подсказывает, что общества, отказавшиеся в такие периоды от солидарного распределения хлеба и тягот, просто погибли. Во всяком случае, военный коммунизм как особый уклад хозяйства не имеет ничего общего с коммунистическим учением, тем более с марксизмом. Сами слова «военный коммунизм» просто означают, что в период тяжелой разрухи общество (социум) обращается в общину (коммуну) – как воины.

Во время перестройки ряд авторов, которые бодро порочили советский строй, утверждали, что военный коммунизм в России был попыткой ускоренного построения социализма. Если это говорилось искренне, то они не поняли важного общего явления мировой истории. В России в тот момент взгляды т. н. «максималистов», считающих, что военный коммунизм станет трамплином в социализм, были небольшой группой в среде большевиков. Но в обыденных представлениях, в массах военный коммунизм был не политикой, на время он стал образом жизни, это был чрезвычайный период жизни общества в целом. Он не мог не оказать влияния на последующий период и на какое-то время стал частью той «матрицы», на которой воспроизводился советский строй.

Серьезный анализ всей проблемы военного коммунизма в связи его с капитализмом и социализмом дан в книге видного теоретика РСДРП(б) А.А. Богданова «Вопросы социализма», вышедшей в 1918 г. Он показывает, что военный коммунизм есть следствие регресса производительных сил и социального организма. В мирное время он представлен в армии как обширной авторитарной потребительской коммуне. Однако во время большой войны происходит распространение потребительского коммунизма из армии на все общество. Богданов дает именно структурный анализ явления, взяв как объект даже не Россию, а более чистый случай – Германию. Из этого анализа вытекает важное положение: структура военного коммунизма, возникнув в чрезвычайных условиях, после исчезновения породивших ее условий (окончания войны) сама собой не распадается. Выход из военного коммунизма – особая и сложная задача. В России, как писал Богданов, решить ее будет особенно непросто, поскольку в системе государства очень большую роль играют Советы солдатских депутатов, проникнутые мышлением военного коммунизма. В этом видели угрозы и царское, и Временное правительства, это было одно из препятствий для реализации ими военного коммунизма.

Соглашаясь с марксистом и экономистом В. Базаровым в том, что военный коммунизм – «ублюдочный» хозяйственный уклад, Богданов показывает, что социализм не входит в число его «родителей». Это – порождение потребительского коммунизма как чрезвычайного режима, не имеющего никакой генетической связи с социализмом как прежде всего новым типом сотрудничества в производстве. Богданов указывает и на большую проблему, которая возникает в сфере идеологии: «Военный коммунизм есть все же коммунизм; и его резкое противоречие с обычными формами индивидуального присвоения создает ту атмосферу миража, в которой смутные прообразы социализма принимаются за его осуществление».

К сожалению, уровень рассмотрения проблемы военного коммунизма в России был намного ниже в 1990-е годы, чем в 1918 г. Ниже был и уровень ответственности: ни один автор, критикующий политику военного коммунизма, не сказал, каким образом следовало обеспечить горожан минимумом хлеба, не прибегая к такой мере.

Тяжелым, но предельно показательным экзаменом для двух типов хозяйства – трудового крестьянского и частного – стала Первая мировая война. К концу 1916 г. село в разных местах потеряло от трети до половины рабочей силы. Как же ответило на эти трудности хозяйство – крестьянское и буржуазное? По всей России к 1915 г. посевная площадь крестьян под хлеба выросла на 20 %, а в частновладельческих хозяйствах уменьшилась на 50 %. В 1916 г. у частников вообще осталась лишь четверть тех посевов, что были до войны. В трудных условиях крестьянское хозяйство оказалось несравненно более жизнеспособным.

А вот вывод раздела «Сельское хозяйство» справочного труда «Народное хозяйство в 1916 г.»: «Во всей продовольственной вакханалии за военный период всего больше вытерпел крестьянин. Он сдавал по твердым ценам. Кулак еще умел обходить твердые цены. Землевладельцы же неуклонно выдерживали до хороших вольных цен. Вольные же цены в 3 раза превышали твердые в 1916 г. осенью». Таким образом, общинный крестьянин, трудом стариков и женщин увеличив посевы хлеба для России, еще и сдавал хлеб втрое дешевле, чем буржуазия.

Вот красноречивое расхождение между общинными крестьянами и помещиками. В 1915 г. правительство, чтобы смягчить нехватку рабочей силы, стало распределять по хозяйствам военнопленных (всего 266 тысяч) за небольшую плату. Их охотно брали кулаки и помещики. А крестьяне отказывались, как они говорили, «пользоваться дешевым подневольным трудом военнопленных». В центре России в среднем на 1000 работников у крестьян работало 3 военнопленных, а у частных владельцев – 270!

Большая, мировая война вынудила мобилизовать огромную армию. Впервые в России была собрана армия такого размера и такого типа – в начале 1917 г. в армии и на флоте состояло 11 млн человек. Классовый состав был примерно таков: 60–66 % – крестьяне, 16–20 % – пролетарии (из них 3,5–6 % фабрично-заводских рабочих), около 15 % – из средних городских слоев. Армия стала небывалым для России форумом социального общения, тем более не поддающегося политической цензуре. Долгая и тяжелая война соединила всю эту огромную массу людей в сплоченную организацию, причем организацию коммунистического типа.

Богданов, изучая впоследствии само явление военного коммунизма, большое внимание уделил влиянию этого уравнительного уклада воинской общины, какой является армия, на ход русской революции. Это влияние было большим, и оно к тому же наложилось на общинный крестьянский коммунизм основной массы военнослужащих. Поэтому именно солдаты после Февральской революции стали главной социальной силой, породившей Советы. Солдаты составляли и очень большую часть политических активистов – в тот момент они составляли более половины партии эсеров, треть партии большевиков и около одной пятой меньшевиков. Как могли армия и крестьянство относиться к продразверстке под руководством монархии и помещиков? Такого отношения, как Французская революция, ни монархия, ни Временное правительство не получили.

Известно, что государство царской России было добито нехваткой хлеба в городах в начале 1917 г. Предотвратить этот исход царское правительство пыталось теми же методами, что и во Франции. Когда в 1915 г. был нарушен нормальный товарооборот и, несмотря на высокий урожай, «хлеб не пошел на рынок», были установлены твердые цены и начались реквизиции. Они ударили только по крестьянам. 23 сентября 1916 г. правительство объявило продразверстку и ввело ее с 2 декабря. К 31 декабря она должна была быть доведена до каждого двора. Назначенное количество подлежащего сдаче хлеба составляло 772 млн пудов. Как видим, не имеющие отношения к коммунизму министры царского правительства идут на меру, присущую военному коммунизму.

Объявленная царским правительством на 1917 г. продразверстка провалилась исключительно из-за фундаментальных противоречий крестьянства с властью и сословным обществом, а также слабости госаппарата и коррупции чиновников. В феврале Председатель Госдумы М.В. Родзянко подает Николаю II записку, в которой предупреждает о грядущей катастрофе: «Предполагалось разверстать 772 млн пуд. Из них по 23 января было теоретически разверстано: 1) губернскими земствами 643 млн пуд., 2) уездными земствами 228 млн пуд. и, наконец, 3) волостями только 4 млн пуд. Эти цифры свидетельствуют о полном крахе разверстки… В течение по крайней мере трех месяцев следует ожидать крайнего обострения на рынке продовольствия, граничащего со всероссийской голодовкой». Подвоз продуктов в Петроград в январе составил половину от минимальной потребности. Неспособность правительства осуществить продразверстку погубила Российскую империю. Использовать возможности политэкономии военного коммунизма монархия не смогла.

Произошла Февральская революция, и ответственность легла на Временное правительство, заменившее монархию. Это правительство, будучи буржуазным (либеральным и «рыночным»), также вводит хлебную монополию. Закон о ее введении первый министр земледелия Временного правительства кадет А.И. Шингарев подписывает уже 25 марта 1917 года. Все излишки зерна и фуража были объявлены государственной собственностью. Отныне владельцы продовольствия должны были весь хлеб, за вычетом того, что требуется для собственного потребления и на хозяйственные нужды, передавать в распоряжение государства. Таким образом, Временное правительство вводит хлебную монополию и продразверстку – но тоже, как и царское правительство, не смогло провести ее в жизнь.

В литературе есть сведения, что за 8 месяцев существования Временного правительства на рынок поступило через потребительскую кооперацию 360 млн пудов хлеба, но для большей части населения рыночные цены были недоступны. За 1916 г. (до Февральской революции) цена на ржаной хлеб, главный тогда продукт питания в городах, выросла на 170 %, между Февралем и Октябрем – на 258 %, а между Октябрьской революцией и маем 1918 г. – на 181 %.

20 августа 1917 года Министерство земледелия выпустило инструкцию, которая предписывала применять вооруженную силу к тем, кто утаивал хлеб. Вообще, теоретически Временное правительство было гораздо более радикальным сторонником военного коммунизма, чем впоследствии большевики. Так, в сообщении газеты «Речь» министр труда М.И. Скобелев при вступлении в должность заявил: «Мы должны ввести трудовую повинность для гг. акционеров, банкиров и заводчиков, у которых настроение вялое, вследствие того, что нет стимулов, которые раньше побуждали их работать. Мы должны заставить господ акционеров подчиняться государству, и для них должна быть повинность, трудовая повинность» (см. [182]).

Как пишет Н.Н. Суханов, 16 октября 1917 г. на заседании Предпарламента выступил министр продовольствия С.Н. Прокопович (меньшевик), который заявил, что «хлебная монополия, несмотря на удвоение цен, в условиях бестоварья оказывается недействительной, и… при данном положении дел для хлебных заготовок придется употреблять военную силу».

Таким образом, Временное правительство пришло к выводу о необходимости выполнения введенной еще царским правительством продразверстки уже с помощью продотрядов – но также не может провести продразверстку в жизнь из-за беспомощности государственного аппарата. А главная причина – глубокий конфликт правительства с крестьянством (а также с армией) в процессе земельной политики[55].

Временное правительство за все его существование собрало ничтожное количество – 30 млн пудов – зерна. Но были и другие факторы. Так, на Государственном совещании в Москве Прокопович, отвечая на недовольство правых отстранением предпринимателей от хлебной торговли, прямо заявил, что для привлечения к продовольственному делу частного торгового предпринимательства нет препятствий в законе. Но дело в том, пояснил он, что местные продовольственные органы в большинстве случаев не допускают частных предпринимателей из-за недоверчивого и враждебного отношения к торговому классу со стороны местного населения. Это отношение объясняется «тою ненавистью, какую особенно во время войны торговцы в лице спекулянтов и мародеров пробудили к себе в населении». Но эти рассуждения 16 октября 1917 г. уже были не нужны. Через неделю Временное правительство было заменено советской властью.

Рассмотрим, как была спроектирована и организована кризисная политэкономия военного коммунизма.

В советское и постсоветское время учебники, учителя и преподаватели школьникам и студентам не объяснили, что советская власть в октябре 1917 г. унаследовала катастрофическое состояние жизнеобеспечения городского населения и части сельского (ремесленников) – еще без Гражданской войны. Более того, им не объяснили, почему 23 сентября 1916 г. царское правительство объявило продразверстку, что и называлось «военным коммунизмом». Также не объяснили, почему Временное правительство, будучи по своей философии буржуазным, также ввело хлебную монополию. И вот вопрос: почему правительства, царское и Временное, пытались наладить свой «военный коммунизм», а не объявить типичную буржуазную политэкономию, чтобы «крестьяне и помещики могли свободно производить и продавать свои продукты потребителям»? Ведь это фундаментальная проблема.

Странно, что мало кто помнит: за счет прямого внерыночного распределения («военного коммунизма») городское население получало всего от 20 до 50 % потребляемого продовольствия. Остальное давал черный рынок («мешочничество»), на который власти смотрели сквозь пальцы. Угроза голодной смерти (но не угроза голода) в городах и в армии была устранена. Главной функцией советской власти в программе военного коммунизма были чрезвычайные продовольственные меры. Эти меры были наиболее очевидны и понятны населению.

Декретом ВЦИК 9 мая 1918 г. в стране была введена продовольственная диктатура. Наркому продовольствия были предоставлены чрезвычайные полномочия. Хлебная монополия и твердые цены были введены еще Временным правительством, но не выполнялись. Советский декрет был более суров, он предусматривал применение вооруженной силы в случае оказания противодействия «отбиранию хлеба или продовольственных продуктов». Все организации и учреждения обязывались «безоговорочно и немедленно» исполнять все распоряжения наркома, касающиеся продовольственных вопросов. Крестьянам устанавливались нормы душевого потребления: 12 пудов зерна, 1 пуд крупы на год и т. д. Сверх этого весь хлеб считался излишками и подлежал отчуждению.

Весной 1918 г. началась иностранная военная интервенция. Западные политики считали, что Советская Россия не сможет оказать сопротивления, и раздел России будет произведен без войны. С помощью Запада были организованы и оснащены большие военные антисоветские силы. Во второй половины 1918 г. под властью белых были территории, где производилось 85 % зерна, 75 % чугуна и стали, 85 % каменного угля, 90 % железной руды. У Советского государства не было запасов промышленных товаров, чтобы получить от крестьянства продовольствие. Ленин считал продразверстку своеобразной ссудой со стороны крестьянства, которая будет возвращена после возрождения промышленности [183].

Летом и осенью 1918 г. Наркомпрод посылал в хлебные районы страны рабочие продовольственные отряды. Половина добытого ими зерна поступала предприятию, сформировавшему отряд, половина передавалась Наркомпроду. Был также издан декрет, по которому в хлебных местностях 85 % стоимости товаров, отпущенных кооперативам государством, крестьяне должны были оплачивать не деньгами, а натурой. Была также сделана попытка (30 октября 1918 г.) ввести продналог. Из нее ничего не вышло, поскольку вся система сбора налогов рухнула.

Предприятиям было также дано право получать земельные участки и создавать на них подсобные хозяйства (совхозы) для своих нужд. Но в условиях начавшейся войны такая практика широко применяться не могла. В Европейской части России (без Украины) в 1918 г. имелось 3100 совхозов, в 1919 г. – 3500 и в 1920 г. – 4400. Примерно половина совхозов были подсобными хозяйствами заводов. Но возникла проблема: появление совхозов враждебно встретили крестьяне, которые увидели в этом «восстановление помещиков под советским флагом». Большой роли в снабжении городов совхозы не сыграли.

Докладывая на V Всероссийском съезде Советов, нарком продовольствия Цюрупа заявил, что для получения хлеба были использованы все обычные средства и «только когда ничего не получается, только тогда пускаются отряды». В отряды сначала рабочие посылались по очереди. Например, до января 1919 г. Петроградский Совет направил 189 отрядов общей численностью 72 тыс. человек, и Моссовет примерно столько же. Эти отряды составили затем единую Продармию, которая к декабрю 1918 г. насчитывала 41 тыс. человек. Продармия была включена в состав войск внутренней охраны Республики (ВОХР).

11 января 1919 г. СНК принимает декрет о продовольственной разверстке, согласно которому все количество хлеба и фуража, необходимого для удовлетворения государственных потребностей, разверстывалось между производящими хлеб губерниями и дальше – между уездами, волостями, деревнями и дворами (использовался принцип круговой поруки). Крестьянам оставляли определенное количество продовольствия для питания, фураж для скота и зерно для посева. Все остальное зерно подлежало изъятию за деньги (т. к. деньги потеряли в то время свое значение, фактически у крестьян отбирали излишки хлеба бесплатно).

Эти чрезвычайные меры дали определенные результаты. Если в 1917/18 году было заготовлено только 30 млн пудов хлеба, то в 1918/19 году – 110 млн пудов, а в 1919/20 году – 260 млн пудов. Пайками было обеспечено практически все городское население и часть сельских кустарей (всего 34 млн человек). Пенсиями и пособиями (в натуре, продовольствием) было обеспечено 9 млн семей военнослужащих. Впервые система дифференцированных пайков (три категории) была введена в августе 1918 г. в Москве и Петрограде. В 1920 г. система пайков постепенно была заменена оплатой труда натурой.

В сентябре 1918 г. рабочим было разрешено привозить в город продукты питания в количестве до полутора пудов (мешочники даже стали называться «полуторапудовики»). Эта временная мера продлевалась, а потом негласно была узаконена. Было также разрешено заготавливать продукты заводам и фабрикам для своих работников. Очень большое значение имел и тот факт, что советское правительство сумело наладить сотрудничество с имевшейся в России огромной сетью потребительской кооперации и через нее организовать прямой товарообмен. В целом в течение трех лет военного коммунизма удавалось поддерживать равновесие между изъятием государством хлеба у крестьян и неофициальной торговли, осуществляемой самими крестьянами.

Надо подчеркнуть, что введенная советским правительством продразверстка имела сравнительно небольшие масштабы. Продразверстка 1918–1920 гг. была весьма мягкой по сравнению не только с правительством Робеспьера во Франции, но и с той, что была объявлена царским правительством на 1917 г. (772 млн пудов). В 1919/20 году от крестьян было получено 260 млн пудов.

Продразверстка, введенная советским правительством, была успешной не из-за жестокости продотрядов (хотя реквизициям сопротивлялись, иногда возникали и вооруженные столкновения). Причина в том, что крестьянство, получившее от советской власти землю и освобожденное от долгов, выкупных и арендных платежей, не пошло на конфликт с властью. И все понимали, что минимальное снабжение города через рынок при быстрой инфляции, разрухе в промышленности и отсутствии товарных запасов было невозможно. Реально покупать хлеб на свободном рынке рабочие и горожане не могли.

Фундаментальным фактором было то, что II съезд Советов сразу, 25 октября 1917 г., полностью принял крестьянские наказы 1905–1907 гг. о национализации земли. Декрет о земле ликвидировал частную собственность на землю: все помещичьи, монастырские, церковные и удельные земли передавались «в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов», в Декрет был без изменений включен «Примерный наказ», составленный из 242 наказов, поданных депутатами I съезда[56].

Это было очевидно разумное решение – идея государственного капитализма и создания крупных культурных хозяйств в тот момент была утопией. Практически ни большевики, ни другая какая-либо центральная власть в тот период не могли навязывать свои решения даже в тех районах, которые приняли советскую власть.

По этому декрету крестьяне получили 150 млн десятин земли, автоматически были устранены арендные платежи (на сумму 700 млн золотых рублей) и крестьянам списали задолженность Крестьянскому банку в размере 1,4 млрд золотых рублей. Это сразу улучшило положение основной массы крестьян-середняков, которые были главными арендаторами. Из конфискованной по Декрету земли 86 % было распределено среди крестьян, 11 % перешло государству (в основном в форме подобия совхозов) и 3 % – коллективным хозяйствам.

Завоевания крестьянства благодаря новым институтам были настолько велики, что хозяйство крестьян не потерпело краха и даже поправлялось в условиях Гражданской войны – явление в истории беспрецедентное. Вследствие резкого снижения товарности сельского хозяйства крестьяне стали сами лучше питаться и смогли увеличить количество скота. Хозяйство села обнаружило в эти годы поразительную устойчивость, и крестьяне понимали, что она обусловлена аграрной политикой советской власти. Получив землю, крестьяне повсеместно и по своей инициативе восстановили общину. Как только история дала русским крестьянам короткую передышку, они определенно выбрали общинный тип жизнеустройства.

Во время Гражданской войны крестьяне осознали угрозу «белой» реставрации и потери земли и в массе сознательно подчинились продразверстке. А в городах начатая гражданская война создала чрезвычайную ситуацию и угрозу голода. Оккупация немцами Украины прекратила подвоз зерна в центральные губернии с Украины, Дона и Кубани. Из-за восстания Чехословацкого корпуса прекратился подвоз хлеба из Сибири и районов Поволжья. Тогда советская власть сразу усилила режим военного коммунизма.

Продовольственные и промышленные товары стали распределятся по карточкам – по фиксированным низким ценам или бесплатно (в конце 1920 – начале 1921 года даже отменялась плата за жилье, пользование электроэнергией, топливом, телеграфом, телефоном, почтой, снабжение населения медикаментами, ширпотребом и т. д.). Государство ввело всеобщую трудовую повинность, а в некоторых отраслях (например, на транспорте) военное положение, так что все работники считались мобилизованными.

В 1990 г. в США вышла большая книга профессора Калифорнийского университета Ларса Ли «Хлеб и власть в России. 1914–1921». Он сравнивает продовольственную политику царского, Временного и советского правительств. По мнению Л.Т. Ли, только большевики смогли создать работоспособный аппарат продовольственного снабжения и тем укрепили свою власть. Более того, вопреки созданному нашими новыми идеологами ложному представлению, продразверстка (из которой, а не вопреки которой вырос и продналог) укрепила авторитет большевиков и среди крестьян. Крестьяне, пишет Л.Т. Ли, «поняли, что политическая реконструкция [восстановление государства] – это главное, что необходимо для прекращения смутного времени и что большевики – это единственный серьезный претендент на суверенную власть».

Напротив, действия белых в отношении голода, от которого страдало население России в целом, носили идеологизированный характер. Находившееся в Париже Русское политическое совещание, которое было учреждено Деникиным и провозгласило себя руководящим центром «белого дела», 4 мая 1919 г. выступило с протестом против плана оказания продовольственной и медицинской помощи бедствующему населению России[57].

Военный коммунизм был чрезвычайной программой советской власти, и, начиная эту программу, Ленину пришлось вести сложные дискуссии. «Левые коммунисты» уверяли, что «в течение ближайшей весны и лета должно начаться крушение империалистической системы», а Ленин предупреждал: «Это смешные потуги узнать то, чего узнать нельзя». 5 мая 1918 г. Ленин повторил утверждение, которое он много раз высказывал в разных контекстах: «Выражение социалистическая Советская республика означает решимость советской власти осуществить переход к социализму, а вовсе не признание новых экономических порядков социалистическими» [184]. Иными словами, после окончания Гражданской войны крестьяне не станут поставлять хлеб бесплатно. Политэкономия военного коммунизма краткосрочна, потребуется новая программа.

Так и было: угроза «белой» реставрации для крестьян миновала, и начались вспышки крестьянских мятежей. Промышленное производство в ходе Гражданской войны катастрофически упало, товаров для государственной торговли не было, крестьяне отказывались поставлять хлеб в города. Советское руководство это предвидело, с самого начала 1918 г. разрабатывалась следующая, послевоенная политэкономия.

Гл. 10. Противоречия политэкономий в периоде НЭПа

10.1. Общее состояние главных проблем после Гражданской войны

В нашем образовании история этого периода была смягчена и упрощена. Период Новой экономической политики (НЭП) был едва ли не самым трудным и опасным для Советского государства. НЭП нашим поколениям представлялся логичным, и казалось очевидным, что после окончания Гражданской войны разумно прекратить режим «военного коммунизма», освободить крестьян от тягот продразверстки, чтобы они могли свободно производить и продавать свои продукты потребителям. Наступило мирное время!

В учебниках, литературе и фильмах реальность после войны представлялась «общим делом», а противоречия между общностями трудящихся можно будет справедливо разрешить. Мы не чувствовали масштаба угроз этих противоречий, о них говорили вскользь: началось «отступление» от строительства социализма с возрождением буржуазии и новым социальным расслоением; возник риск конфликта между городом и деревней; солидарность союза рабочих и крестьян лишилась важных факторов – сплачивающих людей бедствий войны и уравнительного разделения тягот.

Мы, например, не задумывались над тем, почему две марксистские революционные социалистические партии, даже, точнее, фракции одной партии – большевики и меньшевики – оказались в той войне по разные стороны фронта. Советские экономисты обучались в Академии народного хозяйства им. Г.В. Плеханова, а Плеханов категорически принял политэкономию Маркса и считал Октябрьскую революцию реакционной. Причины этого надо было понять всем! Но эту проблему замели под ковер, и это было наше слабое место.

Начнем с фактов. К весне 1921 года, когда окончилась Гражданская война и военная интервенция, политика военного коммунизма перестала быть терпимой для большей части крестьянства, разоренного войнами и истощенного неурожаем. Крестьяне начали выступать против советской власти. Естественным ответом на отсутствие рынка, изъятие излишков через продразверстку было сокращение крестьянами площади посевов. Они производили то, что было необходимо для пропитания семьи. В 1920 г. сельское хозяйство давало около половины довоенной продукции. Одной из важных причин этого было, наряду с общей военной разрухой, потерей людей, измельчение наделов и исчезновение крупных хозяйств.

Положение промышленности было еще хуже. В 1920 г. продукция тяжелой промышленности составляла около 15 % довоенной. Производительность труда составляла лишь 39 % от уровня 1913 г. Рабочий класс также был подорван хозяйственной разрухой. Многие фабрики и заводы стояли. Рабочие голодали и уходили в деревню, становились кустарями, мешочниками. Шел процесс деклассирования рабочих. Голод и усталость определили состояние недовольства части рабочих.

Основой экономики и главным источником ресурсов для развития страны в целом было сельское хозяйство. За время после Октября в нем произошло разительное выравнивание размеров хозяйств. Исчезли крупные помещичьи владения, стали резко преобладать крестьянские дворы с небольшими наделами и одной лошадью.

В 1920 г. по сравнению с 1917 г. доля хозяйств с одной лошадью выросла от 49,2 до 63,6 %, а доля хозяйств, имеющих более 2 лошадей, упала с 4,8 до 0,9 %. Безлошадных крестьян было около трети, по официальным данным, с 1916 по 1922 г. общее сокращение тягловой силы составило 39 %, и даже в 1928 г. довоенный уровень не был восстановлен.

После чрезвычайного периода военного коммунизма государство должно было выбрать какой-то вариант нормальной и стабильной аграрной политики. Встряска войны, нарушившей привычные связи, позволяла ставить вопрос о выработке новых вариантов политики.

10.2. Представление новой политэкономии после Гражданской войны: НЭП

Политическое решение о переходе к НЭПу вырабатывалось по типу научной программы. Двум авторитетным экономистам-аграрникам России – Л.Н. Литошенко и А.В. Чаянову – было поручено подготовить два альтернативных программных доклада. Литошенко рассмотрел возможности продолжения, в новых условиях, «реформы Столыпина» – создания фермерства с крупными земельными участками и наемным трудом. Чаянов исходил из развития трудовых крестьянских хозяйств без наемного труда с их постепенной кооперацией.

Доклады обсуждались в июне 1920 г. на комиссии ГОЭЛРО (прообразе планового органа) и в Наркомате земледелия. В основу НЭПа была положена концепция Чаянова. Речь шла именно о новой политике, выработанной на новом уровне понимания происходящих в стране процессов и на основе знания, данного Гражданской войной. Главная идея Чаянова, что крестьянская экономика не является ни капиталистическим, ни докапиталистическим укладом, восторжествовала. Ленин убедил большинство партии, что в России «смычка с крестьянской экономикой» (главный смысл НЭПа) – фундаментальное условие построения социализма. Иными словами, НЭП был вызван не конъюнктурой, а всем типом России как крестьянской страны.

15 марта 1921 года Ленин на Х съезде РКП(б) сделал доклад «О замене разверстки натуральным налогом», его суть состояла «в отношении рабочего класса к крестьянству». Их союз в Октябре и даже в Гражданской войне был понятен, и их главные интересы совмещались. Теперь требовался новый общественный договор и новая основа для союза. Ленин высказался жестко: «Мы должны сказать крестьянам: “Хотите вы назад идти, хотите вы реставрировать частную собственность и свободную торговлю целиком – тогда это значит скатываться под власть помещиков и капиталистов неминуемо и неизбежно… Рассчитывайте и давайте рассчитывать вместе”» [185, с. 59].

А делегатам съезда он напомнил фундаментальный выбор: «Социалистическая революция в такой стране [России] может иметь окончательный успех лишь при двух условиях. Во-первых, при условии поддержки ее своевременно социалистической революцией в одной или нескольких передовых странах. Как вы знаете, для этого условия мы очень много сделали по сравнению с прежним, но далеко недостаточно, чтобы это стало действительностью.

Другое условие – это соглашение между осуществляющим свою диктатуру или держащим в своих руках государственную власть пролетариатом и большинством крестьянского населения… Нам надо – согласно нашему миросозерцанию, нашему революционному опыту в течение десятилетий, урокам нашей революции – ставить вопросы прямиком: интересы этих двух классов различны, мелкий земледелец не хочет того, чего хочет рабочий.

Мы знаем, что только соглашение с крестьянством может спасти социалистическую революцию в России, пока не наступила революция в других странах…

Как ни трудно наше положение в смысле ресурсов, а задача удовлетворить среднее крестьянство должна быть разрешена» [185, с. 58, 59].

Х съезд РКП(б) принял решение о переходе от продразверстки к продналогу – началась «Новая экономическая политика» (НЭП). Речь шла не о продолжении курса 1918 г., а именно о новой политике, выработанной на новом уровне понимания происходящих в стране процессов. Иного и быть не могло после такого колоссального урока, как гражданская война[58].

21 марта 1921 года ВЦИК издал декрет «О замене продовольственной и сырьевой разверстки натуральным налогом». Размеры налога были почти в два раза меньше продразверстки – 240 млн пудов зерновых вместо 423 млн по разверстке 1920 г., из которых реально было собрано около 300 млн; еще предполагалось получить около 160 млн пудов через торговлю. Крестьянин мог свободно распоряжаться оставшимся после сдачи налога урожаем. Декрет был опубликован до начала посевных работ, что побуждало крестьян увеличивать посевы.

Отмена чрезвычайных мер сразу была использована буржуазными слоями и кулаками на селе. Обладая материальными средствами, грамотой и навыками организации, они доминировали в Советах и кооперации. Восстановление рынка создало много противоречий, которые ударили по трудящимся. Это создавало основу для острых дискуссий в партии, доходящих до раскола. Развал партии как объединяющего механизма всей политической системы означал бы крах государства.

Выяснение сути НЭПа породило в партии острые и болезненные дискуссии. Его называли «отступлением», «крестьянским Брестом». Все внимание стало приковано к внутренним делам России, из чего позже выросла концепция «построения социализма в одной стране».

10.3. Аргументы Ленина

17 октября 1921 г. Ленин сделал большой доклад на съезде политпросветов, обобщив опыт восьми месяцев. Это был доклад для политработников и пропагандистов, умеренный и подробный. Этот доклад был бы и сегодня полезным как учебный материал. Приведем фрагменты из данного доклада, самые близкие к нашей теме.

Он сказал: «Наша новая экономическая политика, по сути ее, в том и состоит, что мы в этом пункте потерпели сильное поражение и стали производить стратегическое отступление: “Пока не разбили нас окончательно, давайте-ка отступим и перестроим все заново, но прочнее”. Никакого сомнения в том, что мы понесли весьма тяжелое экономическое поражение на экономическом фронте, у коммунистов быть не может, раз они ставят сознательно вопрос о новой экономической политике. И конечно, неизбежно, что часть людей здесь впадет в состояние весьма кислое, почти паническое, а по случаю отступления эти люди начнут предаваться паническому настроению. Это вещь неизбежная. Ведь когда Красная Армия отступала, она начинала победу свою с того, что бежала перед неприятелем, и каждый раз на каждом фронте этот панический период у некоторых людей переживался. Но каждый раз – и на фронте колчаковском, и на фронте деникинском, и на фронте Юденича, и на польском фронте, и на врангелевском – каждый раз оказывалось, что после того, как нас разочек, а иногда и больше, хорошенечко били, мы оправдывали пословицу, что “за одного битого двух небитых дают”. Бывши один раз битыми, мы начинали наступать медленно, систематически и осторожно…

На экономическом фронте, с попыткой перехода к коммунизму, мы к весне 1921 г. потерпели поражение более серьезное, чем какое бы то ни было поражение, нанесенное нам Колчаком, Деникиным или Пилсудским, поражение, гораздо более серьезное, гораздо более существенное и опасное. Оно выразилось в том, что наша хозяйственная политика в своих верхах оказалась оторванной от низов и не создала того подъема производительных сил, который в программе нашей партии признан основной и неотложной задачей… Позиции были приготовлены заранее, но отступление на эти позиции произошло (а во многих местах провинции происходит и сейчас) в весьма достаточном и даже чрезмерном беспорядке…

Уничтожение разверстки означает для крестьян свободную торговлю сельскохозяйственными излишками, не взятыми налогом, а налог берет лишь небольшую долю продуктов. Крестьяне составляют гигантскую часть всего населения и всей экономики, и поэтому на почве этой свободной торговли капитализм не может не расти… И вопрос коренной состоит, с точки зрения стратегии, в том, кто скорее воспользуется этим новым положением? Весь вопрос, за кем пойдет крестьянство – за пролетариатом, стремящимся построить социалистическое общество, или за капиталистом, который говорит: “Повернем назад, так оно безопаснее, а то еще какой-то социализм выдумали”.

Совершенно бесспорно, и всем очевидно, что, несмотря на такое громадное бедствие, как голод, улучшение положения населения, за вычетом этого бедствия, наступило именно в связи с изменением нашей экономической политики.

С другой стороны, если будет выигрывать капитализм, будет расти и промышленное производство, а вместе с ним будет расти пролетариат. Капиталисты будут выигрывать от нашей политики и будут создавать промышленный пролетариат, который у нас, благодаря войне и отчаянному разорению и разрухе, деклассирован, т. е. выбит из своей классовой колеи и перестал существовать как пролетариат. Пролетариатом называется класс, занятый производством материальных ценностей в предприятиях крупной капиталистической промышленности. Поскольку разрушена крупная капиталистическая промышленность, поскольку фабрики и заводы стали, пролетариат исчез. Он иногда формально числился, но он не был связан экономическими корнями.

Если капитализм восстановится, значит, восстановится и класс пролетариата, занятого производством материальных ценностей, полезных для общества, занятого в крупных машинных фабриках, а не спекуляцией, не выделыванием зажигалок на продажу и прочей “работой”, не очень-то полезной, но весьма неизбежной в обстановке разрухи нашей промышленности.

Весь вопрос – кто кого опередит? Успеют капиталисты раньше сорганизоваться – и тогда они коммунистов прогонят, и уж тут никаких разговоров быть не может. Нужно смотреть на эти вещи трезво: кто кого? Или пролетарская государственная власть окажется способной, опираясь на крестьянство, держать господ капиталистов в надлежащей узде, чтобы направлять капитализм по государственному руслу и создать капитализм, подчиненный государству и служащий ему? Нужно ставить этот вопрос трезво» [186, с. 158–159].

Этот доклад Ленина сильно отличался от выступлений перед руководством партии, в которых он обосновывал программы действий. Здесь он представил картину возможного, даже очень вероятного, разрыва всего процесса революции, катастрофы всего строительства советского строя. Официальная советская пропаганда эту ситуацию обходила, и в массовом сознании данный исторический момент не отложился. Сейчас представляется, что этот провал в историческом знании советского общества стал важным фактором краха СССР – население не имело опыта предвидения подобной ситуации.

Ленин определил главные состояния, которые угрожали развалом советского общества в раннем периоде его становления:

– единственная возможность производства минимума ресурсов жизнеобеспечения – дать крестьянству свободу хозяйственного уклада и торговлю продуктом. В реальных условиях это значило вернуться в «рыночную экономику» и восстановить прежние структуры производственных и распределительных отношений, налаженные до революции, со значительной компонентой капитализма;

– «на почве этой свободной торговли капитализм не может не расти», и есть риск, что «крестьянство пойдет за капиталистом». Признак – множество крестьянских восстаний. Экономических ресурсов, чтобы поддержать крестьянство, нет;

– «если капитализм восстановится, значит, восстановится и класс пролетариата, занятого производством материальных ценностей…Если будет выигрывать капитализм, будет расти и промышленное производство, а вместе с ним будет расти пролетариат». Значит, новое поколение промышленных рабочих, вместо «исчезнувшего пролетариата», на какое-то время будет лояльно к капитализму;

– «кто кого опередит? Успеют капиталисты раньше сорганизоваться – и тогда они коммунистов прогонят, и уж тут никаких разговоров быть не может».

Кроме того, «отступление к капитализму» возмутило не только «левых коммунистов», но и массу демобилизованных красноармейцев, бывших партизан и бедноты. В ряде регионов возникли локальные гражданские войны («красный бандитизм»). Ленин учитывал все эти факторы и не скрывал, что положение страны очень сложно и неопределенно. Чтобы взять его под контроль, требуется непрерывный анализ сил, ресурсов и динамики системы, а также быстрые решения и действия.

В докладе Ленин продолжал: «Теперь буржуазия всего мира поддерживает буржуазию России, оставаясь во много раз более сильной, чем мы… И чтобы тут победить – нужно опереться на последний источник сил. Последний источник сил есть масса рабочих и крестьян, их сознательность, их организованность. Либо пролетарская организованная власть – и передовые рабочие и небольшая часть передовых крестьян эту задачу поймут и сумеют организовать народное движение вокруг себя – и тогда мы выйдем победителями.

Либо мы не сумеем это сделать – и тогда неприятель, имеющий больше сил в смысле техники, неминуемо нас побьет… Войны крестьян с помещиками были в истории не раз, начиная с первых времен рабовладения. Такие войны бывали не раз, но войны государственной власти против буржуазии своей страны и против соединенной буржуазии всех стран – такой войны не бывало никогда… Опыта у народа в таких войнах быть не могло. Мы его должны создавать сами, и опираться в этом опыте мы можем только на сознание рабочих и крестьян. Вот в чем девиз и величайшая трудность этой задачи.

Мы не должны рассчитывать на непосредственно коммунистический переход. Надо строить на личной заинтересованности крестьянина. Нам говорят: “Личная заинтересованность крестьянина – это значит восстановление частной собственности”. Нет, личная собственность на предметы потребления и на орудия – она нами не прерывалась по отношению к крестьянам никогда. Мы уничтожили частную собственность на землю, а крестьянин вел хозяйство без частной собственности на землю, например на земле арендованной. Эта система существовала в очень многих странах. Тут экономически невозможного ничего нет. Трудность в том, чтобы лично заинтересовать. Нужно заинтересовать также каждого специалиста, с тем чтобы он был заинтересован в развитии производства.

Умели ли мы это делать? Нет, не умели! Мы думали, что по коммунистическому велению будет выполняться производство и распределение в стране с деклассированным пролетариатом. Мы должны будем это изменить, потому что иначе мы не можем познакомить пролетариат с этим переходом. Таких задач в истории еще никогда не ставилось. Если мы эту задачу пробовали решить прямиком, так сказать, лобовой атакой, то потерпели неудачу. Такие ошибки бывают во всякой войне, и их не считают ошибками. Не удалась лобовая атака, перейдем в обход, будем действовать осадой и сапой» [186, с. 163, 165].

Известно, что силы советской системы в то время были интеллектуально и организационно на высоте и за три года вывели общество и хозяйство на траекторию развития. Если сравнить кризисные состояния периода НЭПа и периода «перестройки», то эти два образа дадут очень много ценного знания для российского обществоведения, да и для населения. Конечно, после 1917 г. и Гражданской войны население России еще помнило, что такое периферийный капитализм, и соблазнить его было трудно, но и массовое сознание было приспособлено различать добро и зло.

Вернемся в 1921 год. Первый год НЭПа сопровождался катастрофической засухой (из 38 млн десятин, засеянных в европейской России, урожай погиб полностью на 14 млн, так что продналога было собрано лишь 150 млн пудов). Была проведена эвакуация 100 тыс. жителей из пораженных районов в Сибирь, масса людей (около 1,3 млн человек) шла самостоятельно на Украину и в Сибирь. Крестьян из голодающих губерний освободили от натурального налога, всего этого налога было собрано только половина общего сбора 1920–1921 гг. Официальная цифра пострадавших от голода составляла 22 млн человек. Из-за границы была получена помощь в размере 1,6 млн пудов зерна (в основном из США) и 780 тыс. пудов другого продовольствия. Сельскохозяйственные работы 1922 г. были объявлены государственным и общепартийным делом.

В марте 1922 г. продналог был сокращен до 10 % общего производства. Урожай 1922 г. достиг 75 % от уровня 1913 г. – это облегчило ситуацию и было переломным моментом. Был принят закон «о трудовом землепользовании»: одинаково законными были артель, община, владения в виде хуторов, а также комбинации этих форм. В реальности «подпольно существовала аренда».

НЭП восстановил положение в народном хозяйстве. В 1922 г. урожай достиг 75 % от уровня 1913 г., а в 1925 г. посевная площадь достигла довоенного уровня. Выйдя на эти показатели, главная отрасль экономики, сельское хозяйство, стабилизировалась. Однако в нем нарастал тот же самый кризис аграрного перенаселения, что поразил Россию в начале века и побудил к реформе Столыпина.

В ноябре 1922 г. на IV конгрессе Коминтерна Ленин сказал: «Крестьянские восстания, которые раньше, до 1921 года, так сказать, представляли общее явление в России, почти совершенно исчезли. Крестьянство довольно своим настоящим положением… [Оно] находится теперь в таком состоянии, что нам не приходится опасаться с его стороны какого-нибудь движения против нас… Крестьянство может быть недовольно той или другой стороной работы нашей власти, и оно может жаловаться на это,… но какое бы то ни было серьезное недовольство нами со стороны всего крестьянства, во всяком случае, совершенно исключено. Это достигнуто в течение одного года» [187, с. 285].

Однако недовольство вызревало в партии. Во многих местах партийные ячейки указывали, что НЭП поощряет кулака за счет бедных крестьян. Ленин в докладе на Х съезде ответил: «Не надо закрывать глаза на то, что замена разверстки налогом означает, что кулачество из данного строя будет вырастать еще больше, чем до сих пор. Оно будет вырастать там, где оно раньше вырастать не могло» [185, с. 69].

В то время в России было пять общественно-экономических укладов: социалистический, капиталистический, мелкотоварное производство (большинство крестьянских хозяйств, продававших излишки хлеба), госкапитализм, патриархальное хозяйство (не связанное с рынком). Основными являлись: социалистический, капиталистический и мелкотоварное производство. Госкапитализм в сильный экономический уклад развить не удалось. Патриархальное хозяйство, как считалось, не имело большого общеэкономического значения для государства, хотя нерыночные типы хозяйства (патриархального в деревне, домашнего в городе) составляли огромную, хотя и «невидимую», часть народного хозяйства.

Введение в массовое сознание идей собственности и права не могло быть «отступлением» для крестьянской общинной России – это был шаг вперед. Это было освоение категорий собственности и права уже на пути построения развитого и модернизированного хозяйства. Об этой проблеме думали сразу после Февральской революции: неготовность крестьян принять «буржуазные» ценности была препятствием на пути к социализму.

М.М. Пришвин 7 августа 1917 г. записал в дневнике: «Собственность – это кол, вокруг которого гоняют привязанного к нему человека до тех пор, пока он не научится заботиться о вещах мира сего, как о себе самом, потому что завет собственности: люби вещи материальные как самого себя. Эта заповедь о вещах сохраняется равно для мира буржуазного и мира социалистического.

У меня есть прошлогодняя лесная вырубка, всего восемь десятин… Весной наш комитет объявил этот лесок собственностью государственной, и сейчас же из леса потащили сложенные в нем дрова. Когда эти дрова были растащены, бабы стали ходить туда за травой, потом стали траву в лесу косить и скашивать вместе с травой молодые деревца, потом пустили табуны, и молодое все было исковеркано, искусано. Я целое лето боролся с этим, кланялся сходу, просил пожилых мужиков и ничего сделать не мог: все потравили.

Охраняя поросль, я всегда говорил, что эта поросль пусть не моя, я охраняю вашу собственную поросль, но слова эти были на ветер, потому что эти люди, не воспитанные чувством личной собственности, не могли охранять собственность общественную.

В отдельности каждый из них все хорошо понимает и отвечает, что нельзя ничего сделать там, где сорок хозяев.

И все признают, что так быть не может и нужна какая-нибудь власть:

– Друзья товарищи! Власть находится в нас самих.

– Стало быть, – говорят, – не находится»[59].

10.4. Оппозиция в партии и альтернативы политэкономии

Ленин на Х съезде РКП(б) сказал: «Мы знаем, что только соглашение с крестьянством может спасти социалистическую революцию в России». Это утверждение стало с 1905 г. ключевым элементом ленинской доктрины русской революции «союза рабочих и крестьян». Тогда старые марксисты-меньшевики это не приняли, и их раскол с большевиками резко углубился: реакционность крестьян как мелкой буржуазии был одним из важных постулатов Маркса. Вспомним «Манифест Коммунистической партии» (1848): «Средние сословия: мелкий промышленник, мелкий торговец, ремесленник и крестьянин – все они борются с буржуазией для того, чтобы спасти свое существование от гибели как средних сословий. Они, следовательно, не революционны, а консервативны. Даже более, они реакционны: они стремятся повернуть назад колесо истории» [148, с. 436].

Более того, у Маркса было предвидение, что когда произойдет социалистическая революция в развитых капиталистических странах, масса крестьян отсталых народов примкнет к своей отсталой буржуазии, чтобы предотвратить социализм. Маркс верил в «естественные законы», которые он создал. Он написал Энгельсу (8 октября 1858 г.): «Действительная задача буржуазного общества состоит в создании мирового рынка, по крайней мере в его общих чертах, и производства, покоящегося на базисе этого рынка. Поскольку земля кругла, то, по-видимому, с колонизацией Калифорнии и Австралии и открытием дверей Китая и Японии процесс этот завершен. Трудный вопрос заключается для нас в следующем: на континенте революция близка и примет сразу же социалистический характер. Но не будет ли она неизбежно подавлена в этом маленьком уголке, поскольку на неизмеримо большем пространстве буржуазное общество проделывает еще восходящее движение?» [188].

Как понять, что в 1858 г. Запад был близок к социалистической революции, так что главная опасность заключалась лишь в контрреволюционном нашествии индусов и китайцев? Но большая часть революционной интеллигенции верила в это прорицание.

Энгельс продолжал эту линию. Он даже написал в 1894 г. послесловие к работе «О социальном вопросе в России», которое поручил Маркс в 1875 г. Так, Энгельс в вопросе о крестьянстве и о путях русской революции поставил точку над i. Он пишет: «Каким образом может русская община показать миру, как вести крупную промышленность на общественных началах, когда она разучилась уже обрабатывать на общественных началах свои собственные земли?…

Исторически невозможно, чтобы обществу, стоящему на более низкой ступени экономического развития, предстояло разрешить задачи и конфликты, которые возникли и могли возникнуть лишь в обществе, стоящем на гораздо более высокой ступени развития… Каждая данная экономическая формация должна решать свои собственные, из нее самой возникающие задачи; браться за решение задач, стоящих перед другой совершенно чуждой формацией, было бы абсолютной бессмыслицей. И к русской общине это относится не в меньшей мере, чем к южнославянской задруге, к индийской родовой общине или ко всякой иной общественной форме периода дикости или варварства, характеризующейся общим владением средствами производства» [189, с. 444–445].

Это представление о русской крестьянской общине и вообще о крестьянстве укоренилось как догма не только у меньшевиков, но и у части большевиков, а также и у известных попутчиков. Поэтому программа НЭПа вызвала резкую критику. Критиковали не только необходимую уступку крестьянству, но и стали обвинять ВЦИК в том, что руководство наращивало уступки – за счет рабочего класса.

Уже летом 1921 г. Горький поддержал эту критику в беседе с гостем из Франции: «Пока что рабочие являются хозяевами, но они представляют лишь крошечное меньшинство в нашей стране (в лучшем случае – несколько миллионов). Крестьяне же – это целый легион. В борьбе, которая с самого начала революции идет между двумя классами, у крестьян все шансы выйти победителями… В течение четырех лет численность городского пролетариата непрерывно сокращается… В конце концов огромная крестьянская волна поглотит все… Крестьянин станет хозяином России, поскольку он представляет массу. И это будет ужасно для нашего будущего» (см. [171, с. 627]).

В 1922 г. Троцкий писал, что пролетариат, победив в Гражданской войне, «придет во враждебное столкновение не только со всеми группировками буржуазии, которые поддерживали его на первых порах его революционной борьбы, но и с широкими массами крестьянства, при содействии которых он пришел к власти. Противоречия в положении рабочего правительства в отсталой стране, с подавляющим большинством крестьянского населения, смогут найти свое разрешение только… на арене мировой революции пролетариата» (см. [190]).

Источником этого представления был прогноз Маркса, согласно которому против мировой пролетарской революции встанет все мировое крестьянство (см. [188]). Эта тема была предметом полемики 1923 г. в РКП(б). Бухарин так коротко изложил главный тезис: «Когда пролетариат возьмет власть в Англии, то ему придется иметь дело с Индией и др. бывшими английскими колониями. Если пролетариат возьмет власть во Франции, ему придется иметь дело с Африкой. Если пролетариат возьмет власть во всем мире, ему придется иметь дело со всеми другими крестьянскими странами. Мировому пролетариату придется решать проблему, как ужиться с мировым крестьянством… Имеется колоссальное количество крестьян, которые – по Троцкому – “неизбежно” придут в конфликт с пролетариатом. Так как в одном Китае их имеется 400 млн, то “неизбежно” революция обречена на гибель… Вот куда ведет теория оппозиции» [191].

Более того, группы большевиков, сторонников «перманентной революции», считали, что и рабочих следовало превратить в особую армию, в которой не следует материально стимулировать бойцов, так они будут сдвигаться к мелкобуржуазности. Вероятно, повлияла идея Маркса, что не следует повышать зарплату рабочему. Он писал: «Заработнаяплата идентична частнойсобственности, ибо заработная плата, где продукт, предмет труда оплачивает самый труд, есть лишь необходимое следствие отчуждения труда: ведь в заработной плате и самый труд выступает не как самоцель, а как слуга заработка… Насильственное повышение заработной платы (не говоря уже о всех прочих трудностях, не говоря уже о том, что такое повышение как аномалию можно было бы сохранять тоже только насильственно) было бы… не более чем лучшей оплатой раба и не завоевало бы ни рабочему, ни труду их человеческого назначения и достоинства» [98, с. 97–98].

В 1924 г. экономист Е.А. Преображенский развивал идею закона «первоначального социалистического накопления», который требовал неэквивалентного обмена города с крестьянством и «сознательного ограничения рабочего класса». Он писал: «страшная нищета периода войны и революции, огромное снижение привычных потребностей рабочего класса служили и служат одним из факторов социалистического накопления в том смысле, что рабочему классу после такого недавнего прошлого легче удается самоограничение своих потребностей в годы, когда задачи социалистического накопления стоят на первом плане» (см. [192, с. 8]).

Надо отметить роль части народа, которая в силу своей памяти, воспитания и жажды нового знания и новых ценностей поняла и приняла смыслы картины мира русского социализма и коммунизма. Особенно интенсивно этот синтез вызревал в ходе Гражданской войны. Об этой когорте сказано: «В конце Гражданской войны Красная армия, составлявшая 5 млн человек, превратилась в основной канал набора в большевистскую партию. Ветераны Красной армии образовали костяк советской администрации. Представители нового поколения гражданской войны из провинций сформировали новый растущий элемент в партии. Сталин мог уверенно опереться на новое поколение гражданской войны родом из провинций» [193]. Эти молодые грамотные и прошедшие суровый опыт труда и войны большевики победили в полемике с группами оппозиции ленинской доктрины.

Таким образом, развитие новой экономической политики, как политэкономии, происходило в процессе фундаментальных и сложных противоречий между старыми теориями и принципиальными инновациями. Те практические действия, которые были необходимы для разрешения этих проблем, составляли эффективную доктрину. Изучить эту доктрину и разобраться в ее структуре – актуально для нас сегодня.

10.5. Разрыв «военный коммунизм – НЭП»

Большие риски создавала инерция военного коммунизма, продолжить который было невозможно. Выше уже было сказано, что программы, возникнувшие в чрезвычайных условиях, после исчезновения породивших ее условий сами собой не распадаются – демобилизация населения, которое стало «воинской общиной», всегда бывает сложной и болезненной операцией.

Поворот от военного коммунизма к НЭПу был очень непростой задачей. Введение действующих стихийно рыночных механизмов при острой нехватке сырья, оборудования и готовой продукции приводило к тому, что любое неравновесие начинало обостряться, порождая цепную реакцию кризиса.

Переход от военного коммунизма к НЭПу потребовал сложных решений для определения в разных условиях баланса между социальной справедливостью и эффективностью социальных форм. В главном самые острые проблемы удалось разрешить за два года. Советское руководство исходило из «практических политических умозаключений», а не из теоретических истин и групповых нравственных ценностей. В этом было кардинальное различие проектов Октябрьской и Февральской революций.

В разработке программы НЭПа найти верную меру между справедливостью и эффективностью было очень сложно. Критика «рабочей оппозиции» была понятной и опасной. Действительно, промышленность обязали передать запасы готовой продукции, чтобы стимулировать деревню торговать продовольствием.

Промышленные предприятия, переведенные на хозрасчет, столкнулись с отсутствием оборотных средств. Чтобы выплачивать рабочим зарплату, они были вынуждены срочно распродавать готовую продукцию. В конце 1921 года даже возник термин – «разбазаривание». Началась «безудержная конкуренция» предприятий на рынке, так что цены резко упали. 1 января 1921 г. аршин ситца стоил 4 фунта ржаной муки, а 1 мая – 1,68 фунта. В мае 1922 г. хлопчатобумажная ткань продавалась по цене в два с лишним раза ниже себестоимости. Видный экономист писал, что начало НЭПа – время «диктатуры ржи и расточения нашего государственного промышленного капитала».

Шляпников, выступая на XI съезде партии, говорил о положении промышленности: «Конъюнктура рынка такова, что она бьет нас, мы не можем выдержать. Нам сейчас необходимы деньги, и в погоне за ними мы создаем такую анархию даже на голодном металлическом рынке, что продажная цена не окупает себестоимости голодной заработной платы – так низко падают цены на изделия».

Это привело к тому, что в партии возникла «рабочая оппозиция», которая утверждала, что НЭП проводится за счет рабочих. Введение хозрасчета изменило и систему оплаты труда, хотя процесс этот шел очень трудно. К моменту введения НЭПа рабочие на трудных работах, получавшие пайки высшей категории, потребляли всего лишь 1200–1900 вместо 3000 калорий – необходимого минимума для такого труда (например, шахтеры Донбасса).

Так, тяжелое положение сложилось в топливной промышленности. В марте 1921 г. ее перевели на хозрасчет. 959 работающих в Донбассе шахт не имели никакой машинной техники. К сентябрю часть их закрыли, 288 оставили у государства, а 400 сдали в аренду. Добытый уголь теперь продавали на рынке (кроме обязательных поставок для железных дорог), но рабочие лишились государственных поставок продовольствия. А закупки угля частниками начинались в начале осени – шахтеров увольняли из-за отсутствия наличных денег для зарплаты и государственных поставок продовольствия.

На шахтах начался голод, были случаи голодной смерти, и внерыночные поставки продовольствия шахтерам были возобновлены. Но это Донбасс, а во множестве уездов и волостей в глубинке коррекции в разделении тягот дошли только лишь в 1922 г. Ситуации в разных регионах были разными, и не всегда можно было определить критический порог, за которым НЭП действительно поощрял кулака, оставляя бедняков и даже рабочих без средств существования. Быстро произвести тонкую настройку было невозможно – не хватало кадров и времени.

Подумаем: что значили для 34 миллионов человек скудные пайки, которые спасали их от угрозы голодной смерти в условиях военного коммунизма? Что значило бы лишиться этих пайков? НЭП – это свободный рынок. При этом очевидно, что большинство из этих 34 миллионов после прекращения боев с Врангелем не найдет доходов, чтобы купить на рынке продуктов – страна в руинах, промышленность остановилась, массовая безработица, миллионы беспризорников. Если в 1918 г. рабочие голодали, и военный коммунизм именно поэтому вводился в чрезвычайном темпе, то в 1921 г. положение было гораздо более критическим.

В сентябре 1921 г. вышел декрет, который требовал «отделения от предприятия всего, что не связано с производством и что носит характер социального обеспечения». О зарплате было сказано: «Всякая мысль об уравнительности должна быть отброшена». После ноября 1921 г. прекратилось распределение пайков бесплатно или по заниженным ценам – пайки стали частью зарплаты, исходя из их рыночной стоимости. К осени 1921 г. пайки получали 7 млн человек, в основном рабочие. Денежный элемент в зарплате, который в 1921 г. составлял 6 %, в 1922 г. вырос до 32 %. Эти меры были очень непопулярны. Возникла и быстро росла безработица (в октябре 1921 г. было зарегистрировано 150 тыс., в январе 1923 г. – 625 тыс. и в январе 1924 г. – 124 тыс. безработных).

В крупных городах это создавало сложную психологическую обстановку. Меньшевик Дан, выйдя из тюрьмы в январе 1922 г., был удивлен тем, что в Москве было изобилие продуктов по ценам, которые были по карману только новым богатеям, повсюду в глаза бросались спекулянты, официанты и извозчики снова стали употреблять обращение «барин», а на Тверской улице вновь появились проститутки. Ленину приходилось непрерывно выступать в защиту НЭПа.

Здесь требуется небольшое отступление, чтобы прояснить сложность перехода от военного коммунизма к НЭПу – отмены продразверстки (т. е. пайков для рабочих) и замены ее налогом с торговли (для крестьян). Это типичный конфликт ценностей. В сфере общественных отношений это фундаментальная проблема, которую в социальной и политической философии пытаются разрешить со времен трудов Аристотеля. Шкалы ценностей больших общностей – важный элемент политэкономии.

Во время русских революций заниматься этой проблемой не было времени ни у интеллигенции, ни у политиков. Наверное, кто-то слышал о том, что во время Великой Французской революции конфликт между ценностями свободы и равенства разрешили посредством закона, определив: «равенство – в праве, а не в факте». Тех, кто требовал равенства факта, послали на гильотину. Дискуссии в РКП(б) в философию Аристотеля и Руссо не погружались. А в 1921 г. разрешение конфликта ценностей пайка и торговли определяло судьбу проекта Октябрьской революции и советского строя. Можно сказать, что в 1921 г. столкнулись две несовместимые политэкономии, которые были созданы одним и тем же советским правительством – первая (военный коммунизм) в начале 1918 г., а вторая (НЭП) в начале 1921 г. И политэкономия НЭПа была также чрезвычайной настолько, что ей пришлось резко «обрубить» практику военного коммунизма.

Но сейчас надо к фактам Октябрьской революции приложить схему конфликта ценностей – чтобы было проще представить политическую и социальную проблему перехода к НЭПу. Государство должно следовать определенным нравственным принципам, и в то же время оно должно быть эффективно в управлении, в решении задач, которые на него возлагаются. Для народа важно, чтобы руководство выполняло обе эти функции. Бывают нравственные правители, которые ничего не могут сделать и доводят страну и народ до катастрофы. В истории каждого государства есть моменты, когда правители ради эффективности на какое-то время идут против той нравственности, которую они исповедуют.

Сложность конфликта ценностей при осмыслении вариантов решений состоит в том, что приходится искать приемлемый баланс между несоизмеримыми ценностями. Поэтому возникают ситуации, в которых, как говорят, «не существует пристойного, честного и адекватного решения», и это не зависит от воли или наклонностей человека, принимающего решение. Очень часто даже в рамках одной культуры несоизмеримость ценностей двух субкультур (социальных групп) принимает характер антагонизма, так что нет возможности договориться и прийти к согласию. Возникают даже гражданские войны на уничтожение носителей иных ценностей. В случае ситуации перехода к НЭПу возник конфликт двух социальных групп и, можно сказать, двух субкультур.

Дж. Грей писал, что политические доводы зависят от обстоятельств, они не могут быть доказанными, как теорема: «Политические рассуждения являются формой практического умозаключения, и ни один шаг в них логически не следует из другого; намеки на это можно найти еще у Аристотеля. Политическое мышление обращается к концепции политической жизни как к сфере практических рассуждений, чья цель (telos) – это образ жизни (modus vivendi), а также к освященной авторитетом Гоббса концепции политики, понимаемой как сфера стремления к гражданскому миру, а не к истине» [21, с. 150].

В нашем конкретном случае конфликт ценностей союзных общностей (промышленных рабочих и батраков – и сельских крестьян) активизировал сложную и тяжелую угрозу – красный бандитизм. Особенно остро натолкнулся НЭП в Сибири на сопротивление со стороны значительной части населения, которая являлась опорой советской власти: сельских коммунистов, чоновцев, партизан, сотрудников милиции и ВЧК, бедноты.

В отчете Бийского горкома РКП(б) в апреле 1921 г. говорится: «Не отвыкшие еще от партизанских методов борьбы и работы сибирские коммунисты, на которых поднималась вся глухая ненависть кулаков по поводу проведенной разверстки, никак не могут освоиться со взятым в настоящее время курсом нашей партии на середняка и хозяйственного крестьянина. Они не могут понять того, что сейчас необходимо оказывать содействие в хозяйственном отношении тому кулаку, с которым они враждовали всю зиму, и у них еще больше разгорается злоба, и они еще с большим рвением принимаются за реквизиции и конфискации. Местами наблюдается явление, которое можно назвать коммунистическим бандитизмом» [194].

Это широкое явление здесь связано с антагонизмом военного коммунизма и НЭПом. Комиссия Сиббюро представила пленуму ЦК РКП(б) доклад об этой проблеме, где сказано: «С весны 1921 года в красный бандитизм начала вливаться новая струя недовольства политикой Советской власти, имеющая гораздо более глубокие политические и экономические основы. Тот слой деревенского населения, из которого вербуются красные бандиты, – это либо беднота, либо элементы, разоренные Колчаком и отброшенные в ряды бедноты. До весны 1921 г. они экономически поддерживались государством и жили за счет внутреннего перераспределения излишков продовольствия, остающихся после разверстки; вместе с тем они были опорой Советской власти в деревне.

С отменой разверстки они утратили экономический базис, почувствовали себя столь же обездоленными, как были при Колчаке, и почуяли, что новый курс неизбежно ведет к усилению враждебных им элементов и понижает их собственное влияние. Эти обстоятельства все более делают их из просто недовольных – резко политически враждебными Советской власти. Нового курса они не приемлют. На этой стадии красный бандитизм начинает принимать уже другие формы: вместо самочинной расправы с контрреволюционерами те же группы начинают активно срывать новую продполитику; продолжают производить внутреннее перераспределение, конфискуют и реквизируют те продукты, которые отдельными домохозяевами ведутся для целей товарообмена» [194].

Эти тяжелые конфликты интересов и ценностей между рабочими и крестьянами и между промышленностью и сельским хозяйством породили важное противоречие в самой партии большевиков: группы большевиков разошлись в понимании главных смыслов революции. В острой форме оно проявилось в отношении НЭПа.

10.6. Противоречия двух советских политэкономий и представление о классах

Во всех политических партиях России, в том числе и в дореволюционной партии большевиков, в представлениях общества господствовал принцип отношенийклассов, оформленный в теории классов и классовой борьбы Маркса. Эта теория создала в российской революции острые противоречия. Большинство членов партий читали «Манифест Коммунистической партии» и были очарованы не только пророчествами пролетарской революции, но и авторитетным прогнозом классовой войны крестьян против пролетариев.

Надо прочитать этот прогноз: «В таких странах, как Франция, где крестьянство составляет гораздо более половины всего населения, естественно было появление писателей, которые, становясь на сторону пролетариата против буржуазии, в своей критике буржуазного строя прикладывали к нему мелкобуржуазную и мелкокрестьянскую мерку и защищали дело рабочих с мелкобуржуазной точки зрения. Так возник мелкобуржуазный социализм…

Этот социализм прекрасно умел подметить противоречия в современных производственных отношениях. Он разоблачил лицемерную апологетику экономистов. Он неопровержимо доказал разрушительное действие машинного производства и разделения груда, концентрацию капиталов и землевладения, перепроизводство, кризисы, неизбежную гибель мелких буржуа и крестьян, нищету пролетариата, анархию производства, вопиющее неравенство в распределении богатства, истребительную промышленную войну наций между собой, разложение старых нравов, старых семейных отношений и старых национальностей.

Но по своему положительному содержанию этот социализм стремится или восстановить старые средства производства и обмена, а вместе с ними старые отношения собственности и старое общество, или – вновь насильственно втиснуть современные средства производства и обмена в рамки старых отношений собственности, отношений, которые были уже ими взорваны и необходимо должны были быть взорваны. В обоих случаях он одновременно и реакционен, и утопичен» [148, с. 450].

Но в «Манифесте» сказано не только о реакционных крестьянах, но и о других классах (шире – общностях).

В разделе «Пролетарии и коммунисты» сказано: «Политическая власть в собственном смысле слова – это организованное насилие одного класса для подавления другого. Если пролетариат в борьбе против буржуазии непременно объединяется в класс, если путем революции он превращает себя в господствующий класс и в качестве господствующего класса силой упраздняет старые производственные отношения, то вместе с этими производственными отношениями он уничтожает условия существования классовой противоположности, уничтожает классы вообще, а тем самым и свое собственное господство как класса» [148, с. 447].

После 1905 г. Ленин и большинство большевиков отвергли эту устаревшую теорию Маркса – они за десять лет создали сложный, но крепкий союз рабочих и крестьян (о котором еще писал Бакунин). Не будем обсуждать Францию, в России было так.

Но многие марксисты надеялись, что мировая социалистическая революция установит диктатуру пролетариата, а до этого, при капитализме, будет существовать гражданское общество – арена холодной борьбы классов. Они читали Маркса, он, развивая теорию классовой борьбы, сделал такой вывод в «Критике Готской программы» (1875): «Между капиталистическим и коммунистическим обществом лежит период революционного превращения первого во второе. Этому периоду соответствует и политический переходный период, и государство этого периода не может быть ничем иным, кроме как революционной диктатурой пролетариата» [157, с. 27].

Но в России, в доктрине Октябрьской революции большевики не предполагали, а население не приняло бы смысл власти, который был формулирован в «Манифесте»: «Политическая власть – это организованное насилие одного класса для подавления другого». Это формула Гоббса: «война всех против всех». От народников до СССР подавляющая часть населения представляла общество как большую соборную общность, а не как два враждебных класса. Были противоречия и конфликты, но почти все считали, что для жизни в народе необходимо разнообразие (в интеллигенции говорили всечеловечность). Было очевидно, что у возникающей советской политэкономии нет никакого подобия с политэкономией капитализма, конкретно, созданной Марксом.

Н.А. Бердяев в книге «Истоки и смысл русского коммунизма» писал: «В мифе о пролетариате по-новому восстановился миф о русском народе. Произошло как бы отождествление русского народа с пролетариатом, русского мессианизма с пролетарским мессианизмом. Поднялась рабоче-крестьянская, советская Россия. В ней народ-крестьянство соединился с народом-пролетариатом вопреки всему тому, что говорил Маркс, который считал крестьянство мелкобуржуазным, реакционным классом» [168, с. 88–89]. Таким образом, в России под «пролетариатом» понимался не класс, а именно народ, за исключением очень небольшой, неопределенной группы «буржуев».

А что же представляла из себя буржуазия? Была ли она для русских крестьян действительно классом? М.М. Пришвин пишет в дневнике (14 сентября 1917 г.): «Без всякого сомнения, это верно, что виновата в разрухе буржуазия, то есть комплекс “эгоистических побуждений, но кого считать за буржуазию?… Буржуазией называются в деревне неопределенные группы людей, действующие во имя корыстных побуждений». И здесь внешне классовому понятию придается совершенно «неклассовый» смысл, несущий нравственную оценку людям, которые в трудное время ущемляют интересы «общества».

Но между ветеранами и социальной базой партии большевиков возникло расхождение в понятиях государство и диктатура. Ленин в разных формах объяснял марксистам-большевикам, что в реальности общество гетерогенно, оно состоит из разных общностей с их интересами и ценностями, и что в государстве правящая партия не может действовать согласно идеалам и интересам одного класса, что задача власти – разные общности соединить в союз. Актив партии воспринимал это с трудом, хотя различия интересов и ценностей были очевидны тогда (и видны сегодня).

Но в тот момент опровергать догму Маркса и его классовую теорию диктатуры пролетариата было невозможно – для многих эта догма была предметом веры. Теоретический вопрос породил политический конфликт.

В 1918 г. возникла и развивалась проблема, которую поставил Ленин в статье «Очередные задачи Советской власти», где он ее сформулировал: «Революция, и именно в интересах социализма, требует беспрекословного повиновения масс единой воле руководителей трудового процесса». Историк Б.Н. Земцов пишет: «Со стороны одного из членов большевистского правительства – Председателя Высшего Совета народного хозяйства РСФСР Н. Осинского – последовало быстрое и резкое возражение: “Мы стоим на точке зрения строительства пролетарского социализма – классовым творчеством самих рабочих,… мы исходим из доверия к классовому инстинкту, к классовой самодеятельности пролетариата. Иначе и невозможно его ставить. Если сам пролетариат не сумеет создать необходимые предпосылки для социалистической организации труда, – никто за него это не сделает и никто его к этому не принудит”…

В среде большевиков с дооктябрьским стажем это [Заявление Ленина. – Прим. ред.] вызвало сначала недоумение, а затем протест. Диктатура пролетариата воспринималась ими диктатурой по отношению к другим классам и социальным группам, по отношению же к самому пролетариату она представлялась системой самоуправления. Поэтому в 1919 г. вокруг Н. Осинского и его товарищей Т.Б. Сапронова, Б.М. Смирнова в РКП(б) сложилась группа “демократического централизма” (децисты). В декабре 1919 г. на VII съезде Советов РСФСР децисты получили большинство голосов по вопросу о советском строительстве, и съезд принимает их резолюцию, а не Ленина.

После Гражданской войны фракционная борьба разгорелась с новой силой. Помимо децистов, зимой 1920–1921 гг. в РКП(б) возникла группа “рабочая оппозиция”» [195].

Дискуссии между большинством ЦК и «рабочей оппозицией» не получилось, что обернулось фракционной борьбой. В 1922 г. возникла «рабочая группа», возглавляемая старыми большевиками-рабочими (Г.И. Мясниковым и др.).

Недовольство отходом от классового подхода возникло не только в РКП(б) – меньшевики и эсеры называли поддержку «отсталого мелкобуржуазного крестьянства», вместо рабочего класса, капитуляцией. И этот спор был очень длительным и жестким. М. Горький вспоминал «Апрельские тезисы»: «Когда в 17 году Ленин, приехав в Россию, опубликовал свои “тезисы”, я подумал, что этими тезисами он приносит всю ничтожную количественно, героическую качественно рать политически воспитанных рабочих и всю искренно революционную интеллигенцию в жертву русскому крестьянству». Горькому казалось, что «эта единственная в России активная сила будет брошена, как горсть соли, в пресное болото деревни и бесследно растворится, рассосется в ней, ничего не изменив в духе, быте, в истории русского народа» [196].

Даже в открытой дискуссии о литературе сильное «классовое» давление Пролеткульта приходилось сдерживать ссылками на НЭП. Докладчик по этому вопросу М.В. Фрунзе говорил, что «необходимость допущения в известных пределах капиталистического накопления в деревне» предполагает терпимость и к непролетарским элементам в литературе. Похожим образом стоял вопрос в острых спорах в комсомоле, который стал преимущественно крестьянской организацией: если сельские жители, в основном интеллигенция, составляли лишь 1/5 состава партии, в комсомоле 59 % были крестьяне, причем главным образом середняки (доля батраков была 5–8 %). Против этого, как и Пролеткульт в литературе, выступали «классовики», с которыми ЦК партии вел непростую борьбу. По сути, это был вопрос о выборе цивилизационного пути, который даже после победы в гражданской войне не был снят.

Казалось, что суждение Маркса в «Критике Готской программы» можно было принимать только как абстракцию, – даже примитивное общество долго не просуществует под диктатурой одной общности. Но пафос революции у некоторых сужает диапазон мышления. Ленин им писал: «Диктатуру пролетариата через его поголовную организацию осуществить нельзя. Ибо не только у нас, в одной из самых отсталых капиталистических стран, но и во всех других капиталистических странах пролетариат все еще так раздроблен, так принижен, так подкуплен кое-где (именно империализмом в отдельных странах), что поголовная организация пролетариата диктатуры его осуществить непосредственно не может. Диктатуру может осуществлять только тот авангард, который вобрал в себя революционную энергию класса» [197].

10.7. Критические противоречия и конфликты НЭПа ослабевают

Решения и их поправки в процессе восстановления и развития хозяйства и отношений людей становились частью системы новой, самобытной «практической политэкономии».

В марте 1922 г. для укрепления позиции промышленных предприятий на рынке их стали объединять в большие группы (синдикаты), которые давали от 70 до 100 % продукции своих отраслей. Конкуренция между предприятиями была устранена, цены стали сдвигаться в другую сторону, так что снова возникли «ножницы цен» – но теперь уже в ущерб сельскому производителю. Кроме того, в тяжелом кризисе оказывалась крупная промышленность и транспорт. Но все более очевидным для партийного и хозяйственного руководства, и для профсоюзов, было создание системы планирования и государственного финансирования.

Малые и средние предприятия стали сдавать в аренду. В основном их арендовали кооперативы и рабочие артели, частников было намного менее половины (в основном это были прежние владельцы). В марте 1923 г. была проведена перепись предприятий. Выяснилось, что 84,5 % всех промышленных рабочих были заняты на государственных предприятиях, которые давали в стоимостном выражении 92,4 % продукции. На долю частных предприятий приходилось 4,9 % продукции, и на кооперативы – 2,7 %.

Всеобщей тревогой в партии и государстве была нехватка средств для восстановления тяжелой промышленности. На IV конгрессе Коминтерна Ленин сказал: «Положение тяжелой промышленности представляет действительно очень тяжелый вопрос для нашей отсталой страны, так как мы не могли рассчитывать на займы в богатых странах… Мы экономим на всем, даже на школах. Это должно быть, потому что мы знаем, что без спасения тяжелой промышленности, без ее восстановления мы не сможем построить никакой промышленности, а без нее мы вообще погибнем как самостоятельная страна…

Тяжелая индустрия нуждается в государственных субсидиях. Если мы их не найдем, то мы, как цивилизованное государство, – я уже не говорю, как социалистическое, – погибли» [198].

Процесс гармонизации идеологии с институтами государства (как НЭП) шел в СССР постепенно, по множеству направлений образования и культуры, развития экономики и права. Каждое решение вызывало оппозицию и сложные дискуссии – до конца 1930-х годов.

Каждая такая проблема представляла новое и неизученное явление. О них шли дискуссии, и почти всегда первые подходы были экспериментами, многие – методом проб и ошибок. Отладка НЭПа – ценный учебный материал. Часто каждая проблема требовала отменять прежние решения и резолюции, изменять правовые нормы. Изучали теории и практику царского правительства, привлекали старых специалистов. Так, в 1921 г. требовалось быстро создать финансовую систему для новой и малоизученной экономики, и в начале 1922 г. в правление Госбанка был назначен бывший финансист и промышленник Кутлер, министр при Витте, а после 1905 г. кадет. Он сыграл важную роль в стабилизации валюты.

Но даже Ленин с большим трудом убедил и съезд Советов, и XI съезд РКП(б) продолжить программу НЭПа. Уже результаты 1922 г. показали, что прогноз Ленина был верен: «реанимирующее влияние НЭПа распространилось на все области хозяйства».

В экономике вводилось плановое начало. Еще в годы гражданской войны была начата разработка перспективного плана электрификации России. В декабре 1920 г. план ГОЭЛРО был одобрен VIII Всероссийским съездом Советов и через год утвержден IX Всероссийским съездом Советов. Это был первый перспективный план развития народного хозяйства. В 1921 г. для работы по планированию народного хозяйства была создана Государственная плановая комиссия (Госплан).

О Госплане надо сказать особо. Мы в большинстве своем очень упрощенно понимали главную функцию Госплана – это, мол, разработка государственных народно-хозяйственных планов. Планы – лишь инструмент. Проблема в том, что экономика – арена конфликта интересов. Сталкиваются интересы социальных групп населения, интересы отраслей, регионов. Эти интересы воздействуют на соответствующие государственные органы – так возникают объективные противоречия в их политике, иногда конфликты. Разница в том, что при малой степени огосударствления хозяйства разрешение значительной части противоречий и конфликтов (хотя далеко не всех) возлагается на стихийно действующий механизм рынка. А в советском государстве, роль которого в экономике резко возросла, стало необходимым создать авторитетное ведомство без своего особого «интереса». Его задача была находить приемлемый или даже хороший способ удовлетворения многочисленных конкурирующих между собой экономических интересов.

Это и был Госплан. И главной его функцией было изучение и согласование экономических интересов – это была структура, которая координировала разработку политэкономии и анализировала процессы. Разумеется, значимость тех или иных интересов определялась политическими условиями. На первом месте в политэкономии стояла оборона и безопасность, а значит, развитие обеспечивающих ее отраслей промышленности – теперь в других условиях. Но это были осознанные проекты и политические решения, которые Госплан вписывал в общую систему всех других интересов. Советские плановики разработали и главный методологический инструмент – межотраслевой баланс. Госплан рассчитывал баланс потребностей и ресурсов и ставил конкретные экономические задачи без идеологической заданности.

Иногда говорят, что конкретные задания Госплана в количественном выражении часто не выполнялись (хотя, кстати, ГОЭЛРО в своей главной части был выполнен в намеченные сроки). Это чисто формальная оценка значения планирования. Важно, в какой мере решались структурные задачи, поставленные планами.

В.В. Новожилов, автор работ по экономике переходного периода, один из ведущих теоретиков оптимального планирования, в своей статье «Недостаток товаров» в предисловии под названием «Сущность явления» начал с простых и важных определений. Он пишет: «При частнохозяйственном строе сбыт товаров является одной из труднейшей задач. Кажется так, будто размеры производства ограничиваются не размером производительных сил, а возможностями сбыта. И это впечатление не беспочвенно. При частнокапиталистическом строе рынок всегда заполнен товарами, иногда даже переполнен, не покупатель гонится за продавцом, а продавец за покупателем.

Современное состояние народного хозяйства совсем иное. Проблема рынка перевернулась. Не товар ищет покупателей, а покупатели ищут товар. Товаров не хватает для удовлетворения всего спроса. Перед некоторыми магазинами образуются длинные очереди. В частной торговле цены товаров значительно выше продажных цен трестов – по некоторым товарам на 100–200 %. Вводятся ограничения продажи: из государств магазинов и кооперативов ходкие товары отпускаются не всем желающим, а лишь избранным категориям покупателей, например пайщикам, членам профессиональных союзов» [199].

Из этого различия очевидно, что сущности товара в частном хозяйстве ради наживы и в общественных хозяйствах разных типов ради материального обеспечения общества различаются принципиально. Соответственно, политэкономии с разными смыслами производства товара фундаментально различны. И это было видно уже в период НЭПа.

Полезно вспомнить короткую формулу историка Ф. Броделя: «Капитализм является порождением неравенства в мире; для развития ему необходимо содействие международной экономики… Капитализм вовсе не мог бы развиваться без услужливой помощи чужого труда» [200]. Ф. Бродель сделал этот вывод после подсчета притока ресурсов из колоний в Англию, то есть «услужливая помощь чужого труда» есть условие выживания капитализма[60].

Восстановительная программа НЭПа была реализована «без услужливой помощи чужого труда» и без грабежа других народов – и в этом также было различие между политэкономией капитализма и политэкономией НЭПа.

В 1922 г. начали выпускать «червонцы», один был равен десяти золотым рублям. Он был наиболее дорогой валютой на мировом рынке[61]. Эта устойчивая валюта вызвала большой оптимизм. Но и другие виды денег, ходивших в обращении, показывали, что экономика выздоравливала. По курсу 1921 г. сумма денег в обращении на 1 сентября 1921 г. была 3500 млрд, на 1 января 1922 г. – 17 500 млрд., на 1 мая – 130 000 млрд, а к концу 1922 г. – почти 2 квадриллиона руб. Общий вывод был такой: хотя в перспективе НЭП неминуемо должен был породить новые стрессы и неудовольствие, эти опасения затмевались общим чувством удовлетворения ростом благосостояния [171, с. 677].

Как уже упоминалось, в 1921 году был утверждён план ГОЭЛРО и запущена его реализация.

В 1925 г. посевная площадь достигла довоенного уровня, сельское хозяйство стабилизировалось. Во время НЭПа доля экспорта в производстве зерна снизилась по сравнению с 1913 г. в 4,5 раза. Потом экспорт был еще сокращен (в 1932 г. он составил всего 1,8 млн т), а в 1934 г. вообще прекращен.

В.П. Милютин (в 1918–1921 гг. – зам. председатель ВСХН, впоследствии – управляющий ЦСУ, зам. председатель Госплана СССР) пишет о состоянии НЭПа к 1925 г.: «В тяжелой индустрии производственная программа выполнена в первое полугодие на 44,6 %, а по отраслям легкой индустрии – в размере 55 % по отношению к годовой программе. Таким образом, в среднем мы получаем 50 % выполнения производственной годовой программы. Выполнение указанной производственной программы, по данным ВСХН, в среднем дает превышение продукции по сравнению с 1924/25 г. на 35–40 %» [201].

В системе права в период НЭПа были начаты поворот от борьбы с классовым врагом и отмена классового подхода. Сложные проблемы создали при строительстве институтов права представления о классах в сословном обществе в переходном состоянии. Важную роль в дискуссиях по юридическим вопросам занимала концепция «революционной законности», возникшая в 1921–1922 гг. Она была идеологической основой для перехода от «революционного правосознания» к нормальной правовой системе со стабильными юридическими гарантиями, без которых был невозможен НЭП.

Мы говорили о чрезвычайных проблемах, связанных с переходом к НЭПу, но важен и весь контекст этой огромной и стратегической программы. Без фона, на котором сложился образ НЭПа, трудно представить эту программу как большую систему.

Для осуществления НЭПа требовались: обобщение научных концепций модернизации, большие медицинские профилактические программы на обширных территориях, глубокие изменения в системе права и кодификация большого числа законов, создание совершенно новой пенитенциарной системы, «конструирование» комсомола как необычной политической организации «для крестьян», большая философская дискуссия в сфере культуры (преодоление «пролеткульта»). Каждая из этих программ означала проектирование совершенно новых структур и была крупной социально-инженерной разработкой, к которой привлекались все готовые к сотрудничеству научные силы страны. Объем работы, который выполняли тогда российские ученые, по нынешним меркам кажется совершенно невероятным.

Критическим условием для этого была срочная программа ликвидации безграмотности. Она была организована в обществе в состоянии голода и холода, разрухи и гражданской войны. Ко времени II Всероссийского съезда политпросветов (октябрь 1921) было обучено грамоте 4,8 млн человек. В Красной армии число безграмотных было понижено до 5 % (в царской армии процент неграмотности доходил до 65), а во флоте безграмотность была полностью ликвидирована. В стране было 88 534 пункта по ликвидации безграмотности, 427 различных губернских и 21 370 уездных курсов. Сама эта работа скрепляла общество.

Надо учесть, что с самого момента Октябрьской революции советская власть, несмотря на угрозы и неопределенность исхода войны и несмотря на множество противоречий, начала большие и чрезвычайные программы, которые были категорически необходимы для развития и даже самого существования государства и нации – независимо от будущей власти. Можно назвать такие программы: школа, наука, здравоохранение и срочное изучение природных ресурсов страны. В эти программы включилось большинство ученых, учителей и врачей – в том числе монархисты, либералы и другие политические диссиденты.

Во многом благодаря рационально разработанной комплексной программе советская власть за время НЭПа буквально изменила тип общества, ликвидировав «синдром бедняка», что привело к резкому увеличению продолжительности жизни, снижению детской смертности, искоренению массовых социальных болезней.

И.А. Гундаров пишет: «Отсутствие объективных оснований для значительного улучшения здоровья в 1921 г. заставляет предположить действие закона “духовно-демографической детерминации”. Действительно, уровень преступности, подскочивший в 1914–1918 гг. в два раза, затем в начале 20-х годов снизился от этой величины в четыре раза. В последующие годы продолжалось поразительное улучшение духовного состояния общества. Если в 1922 г. коэффициент судимости по РСФСР составлял 2508 на 100 000 жителей, то в 1927 г. он упал до 1080. Уменьшилось число психических заболеваний, что подтверждается сокращением в психиатрических больницах коечного фонда на 31 % по сравнению с 1913 г. Годы НЭПа представляют собой удивительную картину резкого улучшения системы медико-оздоровительной помощи и здоровья населения» [202].

Тот социализм, что строили большевики и весь народ, был эффективен как проект людей, испытавших беду. Это могла быть беда обездоленных и оскорбленных социальных слоев, беда нации, ощущающей угрозу колонизации, беда разрушенной войной страны. Мировоззренческой основой советского строя был тогда общинный крестьянский коммунизм. Западные философы иногда добавляли, что он был лишь «прикрыт тонкой пленкой европейских идей».

Но во второй половине XX в. тот советский проект уже не отвечал запросам благополучного общества – уже пережившего и забывшего беду как тип бытия. В 1960-е годы вышло на арену новое поколение интеллигенции из городского «среднего класса». В ходе индустриализации, урбанизации и смены поколений философия крестьянского коммунизма теряла силу и к 1960-м годам исчерпала свой потенциал, хотя важнейшие ее положения сохраняются и поныне в коллективном бессознательном.

В нашей культуре – в нашей общественной науке и в образовании – был пробел. Заделать этот пробел – срочная задача нашего общества.

Гл. 11. А.В. Чаянов и дискуссия о политэкономии

В июне 1920 г. обсуждались варианты доктрин политики советской власти после Гражданской войны и военного коммунизма. Из двух главных докладов о концепции будущего НЭПа был принят доклад А.В. Чаянова. Он был известным экономистом и историком хозяйства – и в России, и в Западной Европе. Его главные труды были посвящены трудовому крестьянству, в основном российскому, но также и других культур. Его называли «неонародником».

Чаянов хорошо знал классическую политэкономию и труды Маркса о докапиталистических хозяйствах, но при этом подчеркивал, что большинство народов мира в то время культивировали некапиталистические хозяйственные системы. Конкретно в России такое хозяйство было главным сектором народного хозяйства. Чаянов отвергал универсализм той политэкономии как теории хозяйства. Реальность крестьянского мира не втискивалась в категории политэкономии – ни в ее либеральной, ни в ее марксовой версии.

Он писал: «Прежде всего примем бесспорное утверждение, что нынешняя капиталистическая форма хозяйства есть лишь частный случай народно-хозяйственной жизни и что значимость и сущность возникшей на ее почве и посвященной ее теоретическому изучению научной дисциплины – политической экономии в ее современном виде – не могут быть распространены на другие организационные формы экономической жизни. Обобщения, которые делают современные авторы современных политэкономических теорий, порождают лишь фикцию и затемняют понимание сущности некапиталистических формирований как прошлой, так и современной экономической жизни» [203, с. 140–141].

Чаянов, занимаясь экономикой сельского хозяйства, не был прямо вовлечен в теоретическую дискуссию, которая состоялась в январе 1925 г. в Коммунистической академии. Главным был вопрос о предмете политэкономии. Давлению сторонников политэкономии социализма помогало понятное желание иметь свою «законную» теорию хозяйственного строительства. Чаянов считал, что следует разрабатывать частную, особую политэкономию для каждой конкретной страны. Но при этом терялся бы сам смысл политэкономии как общей, абстрактной теории – само название «политэкономия» становилось чисто условным[62].

В этой дискуссии Чаянов не участвовал, но в своих работах он изложил свои представления – без спора с экономистами – о структуре и основе эффективной политэкономии. Он оставил ценные концепции для нашей актуальной методологии. Здесь выберем его суждения, важные для нашей темы.

Он прямо указал на факт, который практически все экономисты обходили: «Теоретически учение о народном хозяйстве от Д. Рикардо и до наших дней строилось дедуктивно, исходя из мотивации и методов хозяйственного расчета homo economicus’a, работающего в качестве капиталиста-предпринимателя, строящего свое предприятие на наемном труде» [204, с. 396–397].

В 1924 г. Чаянов опубликовал на немецком языке работу «К вопросу теории некапиталистических систем хозяйства», в которой объяснил необходимость построить «метатеорию» многоукладных экономических систем. Он писал: «В современной политической экономии стало обычным мыслить все экономические явления исключительно в категориях капиталистического хозяйственного уклада. Основы нашей теории – учение об абсолютной земельной ренте, капитале, цене, а также прочие народно-хозяйственные категории – сформулированы лишь в приложении к экономическому укладу, который зиждется на наемном труде и ставит своей задачей получение максимального чистого дохода…

Все прочие (некапиталистические) типы экономических укладов считаются несущественными или находящимися в стадии отмирания; по крайней мере, им отказывают в праве влиять на основополагающие явления современной экономики, и в результате они утрачивают какой-либо теоретический интерес» [203, с. 114].

Это был категорический и принципиальный тезис, тем более что тогда экономика России стояла на сельском хозяйстве. Разрабатывать политэкономию на основе структуры развитого капитализма Англии было очевидно невозможно, опираясь хоть на Адама Смита, хоть на Маркса.

Чаянов писал: «Одними только категориями капиталистического экономического строя нам в нашем экономическом мышлении не обойтись хотя бы уже по той причине, что обширная область хозяйственной жизни, а именно аграрная сфера производства, в ее большей части строится не на капиталистических, а на совершенно иных, безнаемных основах семейного хозяйства, для которого характерны совершенно иные мотивы хозяйственной деятельности, а также специфическое понятие рентабельности. Известно, что для большей части крестьянских хозяйств России, Китая, Индии и большинства неевропейских и даже многих европейских государств чужды категории наемного труда и заработной платы.

Уже поверхностный теоретический анализ хозяйственной структуры убеждает нас в том, что свойственные крестьянскому хозяйству экономические феномены не всегда вмещаются в рамки классической политэкономической или смыкающейся с ней теории. Мы вынуждены ориентировать наши теоретические интересы на проблемы некапиталистических экономических систем» [203, с. 114–115].

Сравнивая структуры капитализма с хозяйством трудового крестьянства, Чаянов объясняет, что это разные сложные системы: «Экономическая теория современного капиталистического общества представляет собой сложную систему неразрывно связанных между собой категорий (цена, капитал, заработная плата, процент на капитал, земельная рента), которые взаимно детерминируются и находятся в функциональной зависимости друг от друга. И если какое-либо звено из этой системы выпадает, то рушится все здание, ибо в отсутствие хотя бы одной из таких экономических категорий все прочие теряют присущий им смысл и содержание и не поддаются более даже количественному определению» [203, с. 117].

Поэтому не может быть универсальной политэкономии разных культур и разных условий. Изъять из политэкономии одну аксиому и одну категорию – значит обрушить всю систему.

Чаянов пишет: «Такая же катастрофа ожидает обычную теоретическую систему, если из нее выпадает какая-либо иная категория, к примеру категория заработной платы. И даже если из всех возможных народно-хозяйственных систем, которым эта категория чужда, мы сделаем объектом анализа ту, в которой во всей полноте представлены меновые отношения и кредит, а следовательно, категории цены и капитала, например систему крестьянских и ремесленных семейных хозяйств, связанных меновыми и денежными отношениями, то даже и в этом случае мы легко сможем убедиться в том, что структура такого хозяйства лежит вне рамок привычной системы политэкономических понятий, характерных для капиталистического общества» [203, с. 118].

Чаянов понимал значение той новой, немеханистической политэкономии, которую он разрабатывал как общую науку о хозяйстве неевропейских цивилизаций, основанной на новых методологических основаниях. Характерна аналогия, выбранная им для такой политэкономической модели, в которой субъектом хозяйства является не предприниматель, а организатор трудового хозяйства: «Для нас такая система имела бы немалое аналитическое значение и представляла бы в отношении к теперешней теоретической экономии то же, что геометрия Лобачевского к геометрии Евклида. У Лобачевского выпадала аксиома параллельных линий, у нас – категория заработной платы» [204, с. 397][63].

В своих трудах Чаянов, не вступая в спор с экономистами, предупреждал о непригодности категорий политэкономии Маркса для верного описания советского, явно не капиталистического, хозяйства. Более того, его исследования некапиталистических систем хозяйства расширили научные направления по сравнению экономики незападных стран с западным капитализмом. В 1927 г. его самый большой труд «Организация крестьянского хозяйства» был переведен в Японии, а после Второй мировой войны его труды изучались в Азии (особенно в Китае) и в странах Африки.

Эту работу он заканчивает такой мыслью: «Ныне, когда наш мир постепенно перестает быть миром лишь европейским и когда Азия и Африка с их своеобычными экономическими формациями вступают в круг нашей жизни и культуры, мы вынуждены ориентировать наши теоретические интересы на проблемы некапиталистических экономических систем» [203, с. 143].

Чаянов делает важный вывод для дискуссии о политэкономии: хозяйства некапиталистических типов сохраняют свою внутреннюю природу в самых разных народно-хозяйственных системах, но в то же время они в своих внешних проявлениях приспосабливаются к среде по типу «мимикрии», так что возникает соблазн и их внутреннюю природу трактовать в категориях макросистемы (например, в политэкономии капитализма Маркса), хотя эти категории неадекватны внутреннему укладу предприятия и затрудняют ее понимание.

Он пишет: «Концепция крестьянского хозяйства как хозяйства предпринимательского, в котором хозяин нанимает самого себя в качестве рабочего, мыслима только в условиях капиталистического строя, так как вся она состоит из капиталистических категорий. Крестьянское же хозяйство как организационная форма, а в настоящий момент оно нас только так и интересует, вполне мыслимо и в других народно-хозяйственных системах, а именно в условиях крепостнически-феодальных, в условиях крестьянско-ремесленных стран и, наконец, в условиях чисто натурального быта, т. е. в условиях таких народно-хозяйственных систем, в которых совершенно отсутствовали категории наемного труда и заработной платы – если не исторически, то логически» [204, с. 203].

Во многих местах Чаянов подчеркивает тот факт, что семейное трудовое хозяйство, обладая особенным и устойчивым внутренним укладом, во внешней среде приспосабливается к господствующим экономическим отношениям, так что его внутренний («субъективный») уклад вообще не виден при поверхностном взгляде. Он пишет: «Всякого рода субъективные оценки и равновесия, проанализированные нами как таковые, из недр семейного хозяйства на поверхность не покажутся, и вовне оно будет представлено такими же объективными величинами, как и всякое иное» [204, с. 392].

Таким образом, Чаянов утверждает, что принятые в классической политэкономии формы научной абстракции и эконометрический подход не позволяют понять природу того, что западные экономисты назвали «маргинальными формами». А в царской России и СССР эти формы были главными. Да и сейчас в России некапиталистические типы хозяйства (многие из них «спрятанные» советские) приспособились к среде посредством «мимикрии».

Чаянов признавал, что работа по выявлению природы укладов, внешне приспособившихся к господствующей системе (как, например, крестьянского хозяйства), была еще далеко не завершена, поскольку их субъекты далеки от самопознания: «Подобно тому, как мольеровский Журден сорок лет говорил прозой, сам не подозревая этого, наш крестьянин сотни лет ведет свое хозяйство по определенным объективно существующим планам, быть может, субъективно не вполне осознавая их» [204, с. 284].

Принятые общностями формы политэкономии влияют и на ценности, и на культуру, и на отношения между людьми, и на отношения людей с природой. Известно, например, что мальтузианства совершенно не было в русской культуре. Социальные механизмы, препятствующие распространению мальтузианских взглядов, были выработаны крестьянской общиной (наделение землей «по едокам»). Чаянов пишет: «Немало демографических исследований европейских ученых отмечало факт зависимости рождаемости и смертности от материальных условий существования и ясно выраженный пониженный прирост в малообеспеченных слоях населения. С другой стороны, известно также, что во Франции практическое мальтузианство наиболее развито в зажиточных крестьянских кругах» [204, с. 225].

Культура и отношения между людьми в западном капитализме были тесно связаны с классической политэкономией (от А. Смита до Маркса). Очевидно, что эта связь сделала такую политэкономию неприемлемой, чтобы стать понятийной основой для экономической науки для СССР (и даже для большинства незападных стран). Эта опасность стала актуальной с момента представления образа буржуазного общества. Тогда в философии возникла большая область предвидения – утопический социализм. Но и сегодня эта опасность актуальна, так как в основании политэкономии современного буржуазного общества – методологический индивидуализм. Согласно ему, рынок распределяет ограниченные ресурсы в соответствии с выраженными через цену предпочтениями индивидов. Здесь, как говорят, политэкономия наложила на себя онтологическое ограничение: большинство заинтересованных в сделке экономических агентов не могут в данный момент присутствовать на рынке и выразить свои предпочтения – они еще не родились. Строго говоря, торги в этих условиях следовало бы признать незаконными.

Рыночные механизмы в принципе отрицают обмен любыми стоимостями с будущими поколениями, поскольку они, не имея возможности присутствовать на рынке, не обладают свойствами покупателя и не могут гарантировать эквивалентность обмена. При таком акте передачи стоимости будущим поколениям нарушается главная догма политэкономии – принцип равновесия. Отсюда выводится формула, якобы снимающая проблему: «Что сделали будущие поколения для меня?»[64]. То есть, к «сделкам» с будущими поколениями требуют применить принцип эквивалентного обмена.

Но в разных культурах действуют разные ценности. Вот пример их силы. Социолог У.Р. Каттон (США) приводит такую историю: «В 1921 году голодную общину на Волге посетил корреспондент американской газеты, собиравший материалы о России. Почти половина общины уже умерла с голоду. Смертность продолжала возрастать, и у оставшихся в живых не было никаких шансов выжить. На близлежащем поле солдат охранял огромные мешки с зерном. Американский корреспондент спросил у пожилого лидера общины, почему его люди не разоружат часового и не заберут зерно, чтобы утолить голод. Старик с достоинством отвечал, что в мешках находятся зерна для посева на следующий год. “Мы не крадем у будущего”, – сказал он» [205, с. 21].

Картины отношений между людьми и с природой, особенно землей, Чаянов хорошо знал – и в России, и в Европе. Он хорошо знал исследования ученых того времени. А вот пример. Лауреат Нобелевской премии Ф. Содди, автор лекций «Картезианская экономика», прочитанных в 1921 г. в Лондонской экономической школе, в которых объяснил, что монетаристская экономика неизбежно должна время от времени наносить тяжелые удары по реальному (натуральному) хозяйству в форме финансовых кризисов. В 1933 г., вспоминая о подчеркнутых Марксом словах У. Петти о том, что труд – отец богатства, а земля – его мать, Содди предположил, что «скорее всего, именно ученики пророка забыли указание на роль матери, пока им не освежило память упорство русских крестьян» [144, c. 165, 166]. Содди посчитал упорство русских крестьян особенностью русского национального хозяйства, которая высветила конфликт между монетой и природой[65].

Но этот конфликт стал сейчас уже критической проблемой. Говоря о способе производства и потребления Запада как общей модели развития, Я. Тинберген формулирует эту проблему в таких терминах: «Такой мир невозможен и не нужен. Верить в то, что он возможен, – иллюзия, пытаться воплотить его – безумие. Осознавать это – значит признавать необходимость изменения моделей потребления и развития в богатом мире» [206].

Достаточно взглянуть на просочившийся в печать конфиденциальный меморандум главного экономиста Всемирного банка Лоуренса Саммерса, который он разослал своим ближайшим сотрудникам 12 декабря 1992 г.: «Строго между нами. Как ты считаешь, не следует ли Всемирному банку усилить поощрение вывоза грязных производств в наиболее бедные страны? Я считаю, что экономическая логика, побуждающая выбрасывать токсичный мусор в страны с низкими доходами, безупречна, так что мы должны ей следовать» [207].

Л. Саммерс совершенно правильно и честно сформулировал проблему: поведение хозяйственных агентов диктуется определенной логикой политэкономии. К.А. Свасьян приводит слова немецкого философа Р. Штайнера: «В ньютоновской физике мы впервые соприкасаемся с представлениями о природе, полностью оторванными от человека» [208]. Это предопределило саму антропологию современного буржуазного общества. И не только антропологию, но и все мироощущение Запада. М. Хайдеггер в своей работе «Европейский нигилизм» поставил вопрос: «Спросим: каким образом дело дошло до подчеркнутого самоутверждения “субъекта”? Откуда происходит то господство субъективного, которое правит всем новоевропейским человечеством и его миропониманием?» [209].

Исследования антропологов показали, что отношение человека Запада к природе не является естественным, присущим человечеству как виду. Это – продукт специфической идеологии, имеющей религиозные корни. К. Леви-Стросс в «Структурной антропологии» пишет: «Оно [развитие Запада] предполагает безусловный приоритет культуры над природой – соподчиненность, которая не признается почти нигде вне пределов ареала индустриальной цивилизации…

Между народами, называемыми “примитивными”, видение природы всегда имеет двойственный характер: природа есть пре-культура и в то же время над-культура; но прежде всего это та почва, на которой человек может надеяться вступить в контакт с предками, с духами и богами. Поэтому в представлении о природе есть компонент “сверхъестественного”, и это “сверхъестественное” находится настолько безусловно выше культуры, насколько ниже ее находится природа… Например, в случае запрета давать в долг под проценты, наложенного как отцами Церкви, так и исламом, проявляется очень глубокое сопротивление тому, что можно назвать моделирующим наши установки “инструментализмом”, – сопротивление, далеко выходящее за рамки декларированного смысла запрета.

Именно в этом смысле надо интерпретировать отвращение к купле-продаже недвижимости, а не как непосредственное следствие экономического порядка или коллективной собственности на землю. Когда, например, беднейшие индейские общины в Соединенных Штатах, едва насчитывающие несколько десятков семей, бунтуют против планов экспроприации, которая сопровождается компенсацией в сотни тысяч, а то и миллионы долларов, то это, по заявлениям самих заинтересованных в сделке деятелей, происходит потому, что жалкий клочок земли понимается ими как “мать”, от которой нельзя ни избавляться, ни выгодно менять…

В этих случаях речь идет именно о принципиальном превосходстве, которое отдается природе над культурой. Это знала в прошлом и наша цивилизация, и это иногда выходит на поверхность в моменты кризисов или сомнений, но в обществах, называемых «примитивными», это представляет собой очень прочно установленную систему верований и практики» [12, с. 301–302].

В ходе Научной революции сформировалось новое мироощущение, проникнутое ньютоновским механицизмом. Оно предопределило и главные догмы философии хозяйства, и свойственную ей антропологическую модель homo economicus.

В России значительная часть интеллигенции считала (и сейчас многие считают), что российские крестьяне использовали примитивные способы хозяйства. Например, М.М. Пришвин, либерал и замечательный наблюдатель, записал 27 апреля 1918 г. в дневнике: «Я никогда не считал наш народ земледельческим, это один из предрассудков славянофилов, хорошо известный нашей технике агрономии: нет в мире народа менее земледельческого, чем народ русский, нет в мире более варварского обращения с животными, с орудием, с землей, чем у нас. Да им и некогда, и негде было научиться земледелию на своих клочках, культура земледелия, как и армия царская, держалась исключительно помещиками и процветала только в их имениях…

После разрушения армии сила разрушения осталась: там было бегство солдат в тыл, теперь – бегство холопов в безнадежную глубину давно прошедших веков… Теперь иностранец-предприниматель встретит в России огромную массу дешевого труда, жалких людей, сидящих на нищенских наделах.

Самое ужасное, что в этом простом народе совершенно нет сознания своего положения, напротив, большевистская труха в среднем пришлась по душе нашим крестьянам – это торжествующая средина бесхозяйственного крестьянина и обманутого батрака… Вот моя умственная оценка нашего положения, я ошибаюсь лишь в том случае, если грядущий иностранец очутится в нашем положении или если совершится чудо: простой народ все-таки создаст могучую власть».

Это – грубая ошибка, им надо было бы прочитать книгу А.Н. Энгельгардта «Из деревни. 12 писем. 1872–1887. СПб.: Наука, 1999», а также современный труд академика Л.В. Милова «Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М.: РОССПЭН, 1998». Вопреки нашим поверхностным представлениям, крестьянин в России использовал землю гораздо бережнее и рачительнее, нежели частный собственник, – потому что для крестьянина земля означала жизнь, а для собственника лишь прибыль. А по своей важности это разные вещи.

Чаянов пишет: «Очевидно, что для капиталистического хозяйства являются совершенно неосуществимыми мелиорации, дающие прирост ренты ниже обычного капиталистического дохода на требуемый для мелиорации капитал, и столь же очевидно, что все эти соображения неприменимы в отношении мелиораций трудового крестьянского хозяйства уже по одному тому, что оно не знает категории капиталистической ренты… В условиях относительного малоземелья семья, нуждающаяся в расширении объема своей хозяйственной деятельности, будет производить многие мелиорации, невыгодные и недоступные капиталистическому хозяйству, точно так же, как она уплачивает за землю и ее аренду цены, значительно превышающие капиталистическую ренту этих земель» [204, с. 409–410].

Дискуссия 1925 г. о политэкономии обошла важную работу Чаянова «К вопросу о теории некапиталистических систем хозяйства», особенно сравнительное исследование генезиса западного капитализма и трудового общинного крестьянства в России. Хотя бы сейчас полезно было бы вникнуть в эту проблему. В том моменте было трудно понять, как сложились матрицы (структурно и культурно) – капиталистического хозяйства Запада и некапиталистического хозяйства массы трудящихся России. Остались ли в начале XX в. следы истоков этих хозяйственных систем, или эти системы в результате прогресса достаточно сблизились, чтобы трансплантировать смыслы и понятия политэкономии Маркса (для капитализма) в хозяйство СССР (для советского социализма)?

Чаянов показывает, что западное капиталистическое хозяйство, в политэкономическом смысле, генетически родственно рабовладельческому хозяйству Древнего Рима. Напротив, крепостное русское хозяйство имеет совершенно иную природу. Мы можем добавить, что и многие незападные страны, которые называют себя капиталистическими, имеют отличные от Запада уклады их капитализмов (особенно в Азии и Африке).

Оброчное хозяйство организовано в обычной для трудового крестьянского хозяйства форме, хотя и отдает владельцу определенную часть произведенной стоимости как крепостную ренту. Чаянов подчеркивает: «Хозяйство крепостного оброчного крестьянина ни в чем не отличается по своей внутренней частнохозяйственной структуре от обычной и уже известной формы семейного трудового хозяйства» [203, с. 131]. Барщина отличалась от оброка тем, что крепостную ренту крестьянин платил своим трудом на поле помещика в течение определенного времени, но при этом организатором помещичьего хозяйства не являлся и за результаты хозяйствования ответственности не нес.

Он убедительно показал, что почти до конца XIX века капиталистическая экономика США была «гибридом» современного капитализма и рабовладельческой экономики. Эта тема возникла, чтобы представить возникновение и развитие западного капитализма в сравнении с российским трудовым крестьянством.

Чаянов писал: «В странах с абсолютно натуральной хозяйственной структурой мы можем выделить следующие категории социально-экономического характера, определяющие устройство конкретных хозяйств:

1. Неделимый трудовой доход семьи, который определяется: а) плотностью населения, б) традиционным уровнем потребностей, в) рентообразующим воздействием более благоприятных почвенно-климатических условий.

2. Возможность капиталообразования и налогообложения населения, зависящие от уровня благосостояния.

3. Экономические меры, предпринимаемые государственной администрацией, которая регулирует землепользование и миграционные процессы путем внеэкономического воздействия.

Абсолютным антиподом системе семейного хозяйства является другой тип хозяйствования, также не содержащий категории заработной платы, – рабовладельческое хозяйство» [203, с. 127].

Чаянов рассмотрел структуры рабовладельческого хозяйства и отношения между хозяином и работником (без нравственных рассуждений), этого было достаточно, чтобы представить различия двух систем. Он пишет: «Для рабовладельца использование раба имеет смысл лишь постольку, поскольку после покрытия издержек производства и затрат на содержание раба у него остается прибавочный продукт, который, будучи реализован на рынке, дает объективный доход от рабовладения… Изложенные здесь особенности частнохозяйственной организации рабовладельческого предприятия имеют многочисленные и для национальной экономики существенные последствия» [203, с. 128].

Так Чаянов высказал обоснованное утверждение, важное для дискуссии о политэкономии западного капитализма и российского социализма. Он написал: «Таким образом, в теории рабовладельческого хозяйства могут сохраняться все социально-экономические категории капиталистического хозяйства с той только разницей, что категория наемного труда заменяется рабовладельческой рентой. Эта последняя присваивается рабовладельцем, и ее капитализированная стоимость дает цену на раба, которая является объективным рыночным феноменом» [203, с. 129]. Но данное утверждение, видимо, экономисты не обсуждали.

В этом исследовании Чаянов строго соблюдал нормы научного метода – искал беспристрастное (объективное) знание. Эта норма – познать то, что есть, независимо от того, как должно быть. Он пишет: «Следует еще напомнить, что рабовладение (или в более общем определении – подневольность человека в ее экономическом выражении) существует в целом ряде весьма отличных друг от друга вариантов.

Так, например, русское крепостное право в форме оброка является полной противоположностью (выделено С. К-М) описанной выше системе рабовладения. Эта форма есть совершенно особое сочетание семейного трудового хозяйства с рабовладельческим и представляет чрезвычайный теоретический интерес.

Сельскохозяйственное предприятие оброчного крестьянина было организовано в обычной для семейного трудового хозяйства форме. Трудящаяся семья всю свою рабочую силу использовала только в собственном сельскохозяйственном или каком-либо другом промысле. Однако в силу внеэкономического давления такое предприятие было вынуждено отдавать владельцу крепостной семьи определенную сумму произведенной стоимости, которая называлась «оброк» и представляла собой крепостную ренту…

Хозяйство крепостного оброчного крестьянина ни в чем не отличается по своей внутренней частнохозяйственной структуре, как это уже подчеркивалось, от обычной и уже известной формы семейного трудового хозяйства… Сказанного достаточно для морфологической характеристики оброчного крестьянского хозяйства. Противопоставляя эту систему экономическому типу рабовладельческого хозяйства, наглядно убеждаешься в том, что, несмотря на некоторое внешнее сходство правового положения, эти системы принципиально различны и определяются совершенно различными экономическими зависимостями…

В своем понимании рентабельности владелец рабовладельческого хозяйства приближается к несколько видоизмененной формуле капиталистического расчета этого показателя» [203, с. 131, 133, 134].

В результате сравнения структур разных хозяйственных систем Чаянов пришел к категорическому выводу: «Эти явления зачастую игнорируются экономистами-теоретиками и считаются интересными только с точки зрения производственной техники, а ведь они чрезвычайно важны. Среди хаоса послевоенных событий их значение представляется нам особенно четко после того, как сложная конструкция народно-хозяйственного аппарата капиталистического общества надломилась и деньги утратили присущее им свойство быть абстрактным выражением стоимости…

“Стоимостная” система охватывает своими категориями первоначально натуральные производственные процессы и подчиняет все специфическому для себя экономическому стоимостному учету…

Поэтому в теоретической экономике представляется более рациональным для каждого народно-хозяйственного режима разрабатывать частную политическую экономию» [203, с. 142].

В XX веке, особенно после волны революций в незападных странах и ликвидации колониальной системы, разнообразие форм капитализма и социализма расширилось, а проблематика дискуссии о политэкономии в 1920-х гг. в СССР стала еще более сложной. Представления Чаянова на эти темы советские экономисты, к сожалению, не учли. Их дискуссия основывалась на политэкономии Маркса, хотя он предупредил, что разрабатывал свою доктрину для западного капитализма, точнее, конкретно для капитализма Англии.

Гл. 12. Дискуссия о политэкономии социализма среди советских марксистов

Революция в России была отрицанием капитализма в совершенно конкретных исторических условиях, соответственно, и отрицанием политэкономии капитализма. Когда читаешь документы тех лет, странно видеть, что с особой страстью отвергли Октябрьскую революцию именно левые, марксистские партии (меньшевики и Бунд). Дело в том, что это для них была не социальная угроза, а ересь, нарушение их религиозных догм.

В этом конфликте слились воедино деятели различных партий и движений, выступавших разрозненно. Понятно, что такой конъюнктурный политический союз партий с разными целями и векторами движения не мог иметь единого стратегического проекта, в том числе политэкономии. Из отдельных частей политэкономии Маркса смутно можно было предположить, какие приоритеты считали главными в партиях коалиции Временного правительства. Таким образом, совещания советских экономистов, которые готовились к разработке политэкономии социализма, не опирались на экономические концепции Временного правительства.

На первом этапе советского строя решения стабилизации хозяйства опирались на опыт и здравый смысл, а также на описания подобных кризисов у Маркса. Разработка и объяснение этих решений легли на Ленина. Тогда, обобществив средства производства, Советская Россия смогла ввести «бесплатные» деньги, ликвидировать ссудный процент, укротить монетаризм, одновременно оживив производство и торговлю (НЭП). Тогда еще не было времени для теоретических дискуссий.

В начале пути догмы политэкономии и реальное хозяйство не пересекались. Хотя в качестве идеологии большевики приняли марксизм, на начальном этапе становления советской экономики решения были понятны, а взгляды на хозяйство и производственные отношения опирались на очевидные требования. Главными укладами становились трудовая крестьянская семья и вертикальная кооперация на селе (изученные А.В. Чаяновым), малые предприятия традиционного капитализма (НЭП в городе), первые крупные предприятия социалистического типа в промышленности.

Из истории и опыта было известно, что совместная хозяйственная деятельность людей может быть организована без купли-продажи товаров и обмена стоимостями – эти институты в форме рыночной экономики вообще возникли очень недавно. Как возникло само понятие рыночная экономика? Ведь рынок продуктов возник вместе с первым разделением труда и существует сегодня в некапиталистических и даже примитивных обществах. Рыночная экономика возникла, когда в товар превратились вещи, которые для традиционного мышления никак не могли быть товаром: деньги, земля и человек (рабочая сила). Это – глубокий переворот в типе рациональности, в метафизике и даже религии, а отнюдь не только экономике.

В наше время термин «рыночная экономика» стал ширмой, за которой скрывается одиозное название западный капитализм. Но после Гражданской войны маски капитализма упали, и большинство населения СССР на целый период сохранило негативное представление о жизнеустройстве капитализма – несмотря на уважение ко многим качествам культуры народов стран Запада. Историк (эмигрант из СССР) М. Агурский пишет, как воспринимались антибуржуазные представления в самой России: «По существу, капитализм оказывался аутентичным выражением именно западной цивилизации, а борьба с капитализмом стала отрицанием самого Запада. Еще больше эта потенция увеличилась в ленинизме с его учением об империализме. Борьба против агрессивного капитализма, желающего подчинить себе другие страны, превращалась невольно в национальную борьбу. Как только Россия осталась в результате революции одна наедине с враждебным капиталистическим миром, социальная борьба не могла не вырасти в борьбу национальную, ибо социальный конфликт был немедленно локализирован. Россия противостояла западной цивилизации»[210].

Надо отметить, что и в Российской империи, и в СССР была развитая рыночная сфера экономики, и в то время никто не считал, что рынок – изобретение капитализма. Но есть много слов-масок, в которых их реальный смысл скрывается. Так, в начале реформ 1990-х годов политики говорили о «рыночной экономике» и никогда не говорили, что они строили капитализм. В таком случае утверждать, что рыночная экономика и есть капитализм, – это манипуляция понятиями, об этом предупреждали и западные ученые. Американский экономист Р.Л. Хайлбронер писал: «Несомненная важность рыночного механизма заслоняет собой тот факт, что социальным укладом является именно капитализм, а не сам по себе рыночный механизм» (см. [19, с. 310]).

Деформация рыночного механизма в условиях капитализма была и есть проблема культуры Запада. Американский философ К. Лэш пишет: «[Рынок] оказывает почти непреодолимое давление на любую деятельность, с тем чтобы она оправдывала себя на единственно понятном ему языке: становилась деловым предприятием, сама себя окупала, подводила бухгалтерский баланс с прибылью. Он обращает новости в развлечение, ученые занятия в профессиональный карьеризм, социальную работу в научное управление нищетой. Любое установление он неминуемо превращает в свои образ и подобие» [211, с. 79–80].

Это состояние в 1920-1930-е гг. не только укоренилось, но и обострилось в ходе кризиса. Психолог Э. Фромм писал: «Для рыночного мышления все превращается в предмет коммерции – не только вещи, но и сама личность, ее физическая энергия, ее навыки, знания, мнения, чувства и даже ее улыбки. Этот характерологический тип представляет собой исторически новое явление, поскольку является продуктом полностью развитого капитализма, который функционирует посредством рынка – рынка товаров, рынка труда и рынка личностей – и принцип которого заключается в получении прибыли посредством выгодного обмена» [55].

В периоды до революций и после на Западе было много русских – студентов и ученых, предпринимателей и военных, эмигрантов и беженцев. Они много рассказывали о Западе родным и друзьям, коллегам и своим товарищам по идеям. Много глубоких сообщений представили ученые, писатели и философы, например Булгаков, Чаянов и Бердяев. В этой интеллектуальной атмосфере после Гражданской войны масса людей из разных общностей, включая бывших политических противников, «белых» и эмигрантов, занялись становлением доктрины развития уже Советской России – стали разрабатывать новую политэкономию в обновленной цивилизации.

Сталин заявил в 1924 г.: «Мы должны строить наше хозяйство так, чтобы наша страна не превратилась в придаток мировой капиталистической системы, чтобы она не была включена в общую систему капиталистического развития как ее подсобное предприятие, чтобы наше хозяйство развивалось не как подсобное предприятие мировой капиталистической системы, а как самостоятельная экономическая единица, опирающаяся главным образом на внутренний рынок, опирающаяся на смычку нашей индустрии с крестьянским хозяйством нашей страны» (см. [212, с. 235]).

Смысл этой задачи и общий для всех исторический вызов были всем понятны. И этот смысл был отрицанием политэкономии марксизма (поэтому А. Грамши назвал ответ России этому историческому вызову «Революцией против “Капитала”» т. е. «Капитала» Маркса).

Маркс писал: «Общество – каким оно выступает для политэконома – есть буржуазное общество, где каждый индивид представляет собой некоторый замкнутый комплекс потребностей и существует для другого лишь постольку, – а другой существует для него лишь постольку, – поскольку они обоюдно становятся друг для друга средством. Подобно политикам в их рассуждениях о правах человека, и политэконом сводит все к человеку, т. е. к индивиду, у которого он отнимает все определенные свойства, чтобы рассматривать его только как капиталиста или рабочего» [98, с. 140].

Очевидно, что и в народном хозяйстве капитализма даже в самой радикальной рыночной экономике существовали и существуют многие хозяйственные уклады, без которых не может хозяйство и общество. Например, классическая политэкономия, которая «рассматривает людей только как капиталиста или рабочего», отбрасывала такую хозяйственную сферу Британии и США, как работорговля и производство хлопка силами рабов. В коротком американском обзоре сказано: «К 1815 году внутренняя работорговля стала основным видом экономической деятельности в Соединенных Штатах; это продолжалось до 1860-х годов». Хотя были и другие уклады, но расхождение доминирующих политэкономий Запада и РСФСР было принципиально.

Уже в 1917 г. (особенно в Октябре) и в 1918 г. был заложен ряд основ советской политэкономии. Затем в периоде военного коммунизма провели чрезвычайные программы, опираясь уже на новые структуры новой политэкономии, а потом очень сложную программу НЭП, также исходя из мощной инновации. Представить много структур и образов, из которых складывается политэкономия, невозможно, но можно привести примеры, которые показывают картину мира и вектор развития.

Прежде всего о подходах к разрешению противоречий – в первом периоде НЭПа это были главные проблемы. Советская власть унаследовала глубокую застойную бедность огромной массы крестьянства, усугубленную разрухой мировой и гражданской войн. И практически сразу после Октября были начаты большие исследовательские, а затем и практические (в том числе чрезвычайные) программы искоренения бедности.

Первое обследование бюджета и быта семей рабочих было проведено по инициативе С.Г. Струмилина уже в мае-июне 1918 г. в Петрограде. Затем оно охватило 40 городов. Были получены важные результаты, а в 1920–1922 гг. работа по уточненной методике была проведена в самых разных регионах страны. В 1918 г. были сделаны и первые попытки рассчитать прожиточный минимум для установления обязательного минимального уровня заработной платы. Велись исследования фактического потребления и физиологических норм.

В декабре 1922 г. было проведено всесоюзное месячное бюджетное обследование рабочих и служащих. С 1923 по 1928 г. такие месячные обследования проводились в ноябре. Это был большой проект, в ходе которого было накоплено много данных и методический опыт.

Также с 1924 г., в условиях недорода, экономическая власть кулаков на селе стала трансформироваться в политическую. С другой стороны, в условиях НЭПа кулаки и зажиточные крестьяне были заинтересованы в появлении на селе организованной и стабильной власти. В связи с этим встало две задачи: восстановить систему органов местной власти с централизованной дисциплиной и контролем; обеспечить лояльность этой системы к центральной власти.

Для этого был нужен компромисс с массой крестьян, т. к. сильнее всего система была подорвана в уездном и волостном звеньях. На уровне волости реальное влияние в исполкомах было у кулаков, депутаты из бедноты просто боялись присутствовать на заседаниях, да и не имели транспорта. Сельсоветы, по сути, понимались как традиционные сельские сходы. Серьезная попытка определить полномочия низовых Советов была предпринята уже в 1925 г. в связи с введением местных бюджетов, которые давали Советам реальные средства власти.

Важную роль в дискуссиях в тот период НЭПа занимала концепция «революционной законности», возникшая в 1921–1922 гг. Она была идеологической основой для перехода от «революционного правосознания» к нормальной правовой системе со стабильными юридическими гарантиями, без которых был невозможен НЭП и частная хозяйственная деятельность. В результате этих дискуссий резко возросла роль прокурора как стража революционной законности.

В середине 1920-х годов возникла волна культа законности в связи с лозунгом «Лицом к деревне!» и кампанией по «оживлению Советов», которые означали установление правовых гарантий для состоятельного крестьянина – главной фигуры в восстановлении хозяйства. Насколько сильной была массовая тяга к уравнительству по выходе из «военного коммунизма», видно из того, что этот поворот приходилось пояснять такой доходчивой аллегорией: «Если по нашим законам гражданин имеет право владеть комплектом одежды, то никто не имеет права раздевать его на основе принципа равноправия только потому, что ему случилось встретить на улице человека без одежды».

За прошедшие после революции годы накопился значительный нормативный материал. Встала грандиозная задача по кодификации норм советского права. Эта работа была проведена в основном за 1922–1923 годы. Кодексы РСФСР служили образцом для союзных республик, в которых были затем приняты аналогичные кодексы.

Каждый гражданин РСФСР и союзных республик имел право свободно передвигаться и селиться на территории РСФСР, избирать не воспрещенные законом занятия и профессии, приобретать и отчуждать имущество (с ограничениями, указанными в законе), совершать сделки и вступать в обязательства, организовывать промышленные и торговые предприятия с соблюдением всех постановлений, регулировавших промышленную и торговую деятельность и охранявших применение труда.

Кодексом предусматривалась государственная, кооперативная, частная собственность. Земля, недра, леса, горы, железные дороги, их подвижной состав и летательные аппараты могли быть исключительно собственностью государства. На правах частной собственности могли быть: строения, торговые предприятия, предприятия промышленные с числом рабочих не выше установленного законом, орудия производства, ценности, не воспрещенные законом к продаже товары, предметы хозяйства и домашнего обихода и всякое имущество, не изъятое из частного оборота. Предприятия с неограниченным числом работающих могли быть собственностью кооперативных организаций.

Разрешались договоры займа с ограничением взимаемых процентов не свыше 6 % годовых (при этом было запрещено начисление сложных процентов). Сделки, явно наносящие ущерб государству, признавались недействительными. Гражданский кодекс вводил наследование как по закону, так и по завещанию. Однако было оговорено, что передаваемая наследственная масса не должна превышать 10 тысяч золотых рублей (в 1926 г. это ограничение было отменено, но наследство облагалось высоким налогом).

В 1921–1923 гг. упорядочивается налоговая система. Натуральный налог заменяется денежным, вводятся косвенные налоги. В 1921 г. в принципе восстанавливается финансовая автономия местных (губернских) властей, размер их бюджетов постепенно растет, хотя необходимость получения средств из центра сохраняется. Начинают восстанавливаться и уездные бюджеты. Большие усилия, предпринятые для учреждения волостных бюджетов, не увенчались успехом – из-за нехватки местных доходов и квалифицированных кадров. Волостные бюджеты в 1924 г. были установлены лишь на Украине, где и раньше местное самоуправление было более развито. Сравнительно успешно шел этот процесс на Северном Кавказе и на Урале. Был принят ряд решений о передаче в волостной бюджет части сельхозналога, о разрешении учреждать некоторые независимые налоги (но не с населения), о передаче волостям предприятий и имущества (мельниц, кузниц и т. п.).

Идея превратить волость в «финансово-хозяйственную единицу», организующую крестьян и выведенную из системы госаппарата (с исключением местных бюджетов из госбюджета СССР), была реализована далеко не в полном объеме, хотя и обещала резко упростить задачи государства. В 1925 г. 70 % доходов местные власти получали из местных источников, в основном от предприятий, а не от налогов. В ходе кампании по «оживлению Советов» началось движение за введение бюджетов на уровне сельсоветов. Это стимулировало изучение финансового состояния деревни, которое показало очень низкий уровень жизни и невозможность введения денежной экономики на уровне сельсоветов. В целом курс на финансовую децентрализацию проводился настойчиво.

Наряду с Госбанком создавались коммерческие, кооперативные, коммунальные банки, сельскохозяйственные кредитные товарищества. Образование СССР привело к установлению единой для всех республик денежной и кредитной системы. Бюджеты всех союзных республик, кроме РСФСР, получали дотацию из общесоюзного бюджета. К компетенции Союза было отнесено введение внутренних займов. Разграничение бюджетных прав Союза и союзных республик, расширяющее бюджетные права последних, было сделано в 1927 г.

Кодекс законов о труде (КЗоТ) РСФСР 1922 г. принципиально отличался от КЗТ 1918 г. От методов принуждения в регулировании трудовых отношений государство переходит к методам свободного найма рабочей силы с заключением добровольного трудового договора. Договоры, ухудшавшие положение трудящегося сравнительно с условиями, установленными законами о труде, условиями коллективного договора и правилами внутреннего распорядка, распространявшимися на данное предприятие или учреждение, признавались недействительными. Кодекс допускал в исключительных случаях (борьба со стихийными бедствиями, недостаток в рабочей силе для выполнения важнейших государственных заданий) привлечение граждан к труду в порядке трудовой повинности по специальным постановлениям СНК.

КЗоТ 1922 г. вместо социального обеспечения вновь вводил социальное страхование. Оно распространялось на всех лиц наемного труда. Страховые взносы вносились предприятиями, учреждениями, хозяйствами или работодателями без права обложения страхуемого и без вычета взносов из заработной платы. Социальное страхование предусматривало: оказание лечебной помощи, выдачу пособий при временной нетрудоспособности и дополнительных пособий (на кормление ребенка, погребение), выдачу пособий по безработице, инвалидности, членам семей трудящихся в случае смерти кормильца.

Земельный кодекс РСФСР 1922 г. подтвердил, что право частной собственности на землю, недра, воды и леса в пределах РСФСР «отменено навсегда». Запрещалась покупка, продажа, завещание, дарение, залог земли. Такие сделки признавались недействительными, а виновные наказывались в уголовном порядке.

Право пользования землей из единого государственного земельного фонда предоставлялось: трудовым земледельцам и их объединениям, городским поселениям, государственным учреждениям и предприятиям. Право на пользование землей для ведения сельского хозяйства имели все граждане РСФСР, желавшие обрабатывать ее своим трудом. Правда, в 1925 г. бывшие помещики были лишены права землепользования в своих прежних имениях.

Землю крестьяне получали в бессрочное пользование. Допускалась трудовая аренда. Допускались любые способы землепользования – общинный с переделами, хуторской, выделение на отруба, образование коммун и артелей. Самым сложным было определение права двора на выход из общины (мира). 16 мая 1919 г. такое право было подтверждено, но местные власти и сама община чинили препятствия – из-за того, что это вело к дроблению участков. При обсуждении Кодекса было признано, что адекватно решить этот вопрос в общем законодательстве трудно, и губерниям было дано право самим устанавливать нижние пределы для величины земельных наделов. В апреле 1925 г. было разрешено применение подсобного наемного труда в крестьянских хозяйствах (с подробным определением прав батраков). Допускались различные формы землепользования. Кодекс регулировал правовое положение крестьян-землепользователей, крестьянских дворов, обществ.

Дискуссии по уголовному праву в середине 20-х годов носят на себе следы «последействия» идеологической доктрины. В ранний период советского права идея «классовых судов против буржуазии» почти не оказала никакого влияния на судебную практику. Суды просто поддерживали порядок и закон против любых нарушителей. В УК 1922 г. принцип классового суда не упомянут.

Одно из тяжелейших наследий, которое получила советская власть, – сиротство. Вопрос о нем был поставлен на государственном уровне уже во время гражданской войны – на Всероссийском съезде по защите детства, который состоялся в 1919 г. В январе 1921 г. была создана Деткомиссия, которую возглавил Ф.Э. Дзержинский. Изучение вопроса юристами и педагогами привело к выводу, что решение проблемы возможно только при сочетании усилий государства с «молекулярной» инициативой людей, и был взят курс на укрепление семьи. В 1926 г. был отменен запрет на усыновление, установленный в 1918 г.

Здесь требуется небольшое отступление (о котором уже говорилось в разделе 10.5), чтобы прояснить сложность перехода от военного коммунизма к НЭПу, – отмены продразверстки (т. е. пайков для рабочих) и замены ее налогом (для крестьян). Это типичный конфликт ценностей. В сфере общественных отношений это фундаментальная проблема, которую в социальной и политической философии пытаются разрешить с трудов Аристотеля.

Во время революций не было времени заниматься теорией этой проблемы – ни у интеллигенции, ни у политиков. Опирались на здравый смысл, традиции и обсуждения. Неявное знание помогало представить политическую и социальную проблему перехода к НЭПу. Государство должно следовать определенным нравственным принципам, и в то же время оно должно быть эффективно в управлении, в решении задач, которые на него возлагаются. Для народа важно, чтобы руководство выполняло обе эти функции. Бывают нравственные правители, которые ничего не могут сделать и доводят страну и народ до катастрофы. В истории каждого государства есть моменты, когда правители ради эффективности на какое-то время идут против той нравственности, которую они исповедуют.

Английский философ Дж. Грей пишет об этой проблеме: «Рационалистическая и универсалистская традиция либеральной политической философии, как и остальная часть проекта Просвещения, села на мель, столкнувшись с рифами плюрализма ценностей, утверждающего, что ценности, воплощенные в различных способах жизни и человеческой идентичности, и даже в пределах одного и того же способа жизни и идентичности, могут быть рационально несоизмеримыми…

Несоизмеримость не свидетельствует о несовершенстве ни нашего миропонимания, ни мира, скорее, она указывает на непоследовательность идеи совершенства… Несоизмеримыми могут стать блага, которые в принципе сочетаются друг с другом; такая ситуация означает, что эти блага не поддаются сочетанию каким-то наилучшим образом. Несоизмеримость может относиться к благам, которые в принципе не сочетаются друг с другом, или же к тем, что по своей природе не могут быть реализованы одновременно, в таком случае следует сделать вывод, что не существует их “правильной” иерархии.

Как бы то ни было, она означает ограничение рационального выбора и возможность радикального выбора – выбора, который не основан и не может быть основанным на разуме, но состоит в принятии решения или обязательства, не имеющего обоснования. В наибольшей мере понятие несоизмеримости применимо к благам, в принципе несовместимым друг с другом. Такая несоизмеримость может иметь место, если – в противоположность учению Аристотеля о гармонии добродетелей – одно благо или достоинство вытесняет другое» [21, с. 136, 142].

НЭП потребовал сложных решений для нахождения в разных условиях баланса между социальной справедливостью с эффективностью социальных форм. В главном самые острые проблемы удалось разрешить за два года. Советское руководство исходило из «практических политических умозаключений», а не из теоретических истин и групповых нравственных ценностей[66].

Процесс гармонизации идеологии с институтами государства шел в СССР постепенно, по множеству направлений образования и культуры, развития экономики и права. Каждое решение вызывало оппозицию и сложные дискуссии – до конца 1930-х годов.

Одной из малозаметных, но важных черт НЭПа была либерализация производства и продажи спиртного. К 1923 г. государственное производство пищевого спирта упало почти до нуля. Были разрешены частное производство и продажа наливок и настоек (с 1924 г. крепостью до 30°). С 1922 г. борьба с самогоноварением в деревне полностью прекратилась. По данным анкетного опроса Госспирта, летом 1923 г. 10 % крестьянских хозяйств производили самогон. В целом в тот год на самогон было переведено 100 млн пудов хлеба (то есть около 2 % урожая). В условиях кризиса промышленности и неразвитости рынка товаров самогон стал в деревне суррогатом денег, им расплачивались по установленной таксе за работы, транспорт.

После введения в 1925 г. государственной монополии на производство водки началось медленное вытеснение самогона и настоек. В 1925 г. было потреблено спирта заводского изготовления 0,88 л на душу населения, в 1932 г. – 1,04 л, в 194 м – 1,9, в 1950-м – 1,85. Существенно, что в 1913 г., накануне прекращения государственного производства алкоголя (в связи с войной), потребление в пересчете на чистый спирт составляло в России 3,41 л на душу населения.

Государственная монополия на водку имела существенное экономическое значение – доходы стали поступать в бюджет. В 1927/28 финансовом году они составили 12 % доходной части государственного бюджета (заметим, что в царской России эти доходы составляли почти треть госбюджета: 31 % в 1905 г., 30 % – в 1909-м; максимум приходится на 1859 г. – 38 %).

Но главное, контроль за оборотом спиртных напитков позволил начать планомерную антиалкогольную работу, которая развернулась с середины 20-х годов. С осени 1926 г. в школах были введены обязательные занятия по антиалкогольному просвещению. В марте 1927 г. были введены ограничения на продажу спиртного (малолетним, лицам в нетрезвом состоянии, в выходные и праздничные дни, в буфетах заведений культуры и т. д.).

Активное участие в этой кампании приняли видные ученые, в 1927 г. вышла книга В.М. Бехтерева «Алкоголизм и борьба с ним». Он, в частности, писал: «Отрезвление трудящихся есть дело самих трудящихся… Оно возможно только при достаточном культурном уровне широких масс». Именно повышение общего культурного уровня и изменение социальных условий (прежде всего типа питания детей и молодежи) позволили уже к концу 20-х годов значительно снизить уровень пьянства в СССР по сравнению с предреволюционной Россией.

Впоследствии, в ходе урбанизации, уровень потребления алкоголя в СССР быстро рос: 1960-е гг. – 4,82 л, 1970-е – 9,22, 1980-е – 12,63 л. Начиная с 1970-х гг. быстрая урбанизация, влекущая за собой ломку привычных устоев жизни и типа семьи, а также назревающие кризисные явления в духовной сфере вновь сделали актуальной проблему пьянства. Однако по сравнению с началом века было достигнуто одно важнейшее новое качество – алкоголизм «постарел», он перестал быть социальной болезнью молодежи.

В 1907 г. 75,9 % больных алкоголизмом имели возраст менее 30 лет, а 20,3 % были моложе 20 лет. В 1970-е гг. среди алкоголиков было лишь 13,5 % молодых людей в возрасте до 30 лет и 0,3 % моложе 20 лет. В 1980-е гг. большое исследование было проведено сектором социальных проблем алкоголизма и наркомании Института социологии АН СССР. Согласно полученным данным, в 1984 г. среди школьников никогда не пробовали алкоголь 31,9 %, среди учащихся ПТУ – 30 %, после 13 лет – 48,2 % школьников и 40,4 % учащихся ПТУ [213].

Надо упомянуть и роль ученых в изучении проблемы алкоголизма, и программу по его преодолению, которая была частью НЭП. Именно в начале XX века в России была заложена тяжелая традиция семейного пьянства, которая обладала большой инерцией и которую с огромным трудом изживали в 20-30-е гг. В 1907 г. 43,7 % учащихся школ в России регулярно потребляли спиртные напитки. Из пьющих мальчиков 68,3 % распивали спиртное с родителями (отцом, матерью или обоими родителями). В 1926 г. обследование 22 617 деревенских детей показало, что в возрасте семи-восьми лет потребляли спиртное 61,2 % мальчиков и 40,9 % девочек.

С 1900 по 1910 г., как показали повторные обследования, доля числа школьников, которые потребляли спиртное, сильно увеличилась. В Петербурге доля школьников, которые употребляли водку и коньяк, за это время возросла с 22,7 % до 41,5 %. В 1911 г. в городе было 35,1 смертного случая в расчете на 100 тыс. жителей на почве алкогольного отравления (в 1923 г. таких случаев было только 1,7) [214]. Программа преодоления алкоголизма была одной из фундаментальных социальных программ советского проекта.

Для осуществления НЭПа требовались: обобщение научных концепций модернизации, большие медицинские профилактические программы на обширных территориях, глубокие изменения в системе права и кодификация большого числа законов, создание совершенно новой пенитенциарной системы, «конструирование» комсомола как необычной политической организации «для крестьян», большая философская дискуссия в сфере культуры (преодоление «пролеткульта»). Каждая из этих программ означала проектирование совершенно новых структур и была крупной социально-инженерной разработкой, к которой привлекались все готовые к сотрудничеству научные силы страны. Объем работы, который выполняли тогда российские ученые, по нынешним меркам кажется совершенно невероятным.

Критическим условием для этого была срочная программа ликвидации безграмотности. Она была организована в обществе в состоянии голода и холода, разрухи и гражданской войны. Ко времени II Всероссийского съезда политпросветов (октябрь 1921) было обучено грамоте 4,8 млн человек. В Красной армии число безграмотных было понижено до 5 % (в царской армии процент неграмотности доходил до 65), а во флоте безграмотность была полностью ликвидирована. В стране было 88 534 пункта по ликвидации безграмотности, 427 различных губернских и 21 370 уездных курсов. Сама эта работа скрепляла общество на основе советской политэкономии.

Программа преодоления бедности и присущих ей социальных болезней в 20-е годы привела к возникновению того антропологического оптимизма, который предопределил и успехи индустриализации, и массовую тягу к знаниям, и победу в Великой Отечественной войне, и быстрое восстановление после войны. Успех был достигнут благодаря всеобщему «молекулярному» участию населения в этой программе, ясности и фундаментальности поставленных целей и критериев, способу организации действий, созвучному культурным традициям народа.

К концу 1920-х гг. было известно, что противоречия в странах Запада сдвигаются к новой мировой войне. Для СССР это был сигнал форсировать индустриализацию и особенно развитие машиностроения. В 1928 г. в Красной армии было 92 танка и 300 тракторов-тягачей; боевых самолетов почти не было. Для сравнения: ВВС Франции имели 6 тыс. самолетов. И это отставание удалось преодолеть благодаря тому, что в структуре политэкономии СССР была разработана важная и инновационная доктрина. Ее надо обязательно знать, она до сих пор работает.

Но с середины 1920-х годов вместе со становлением советской политэкономии, которое опиралось на здравый смысл, практический опыт и основные ценности, развивалась большая теоретическая дискуссия о доктрине советского хозяйства – в лоне общественной науки и экономики. В конце 20-х годов НЭП стал сворачиваться – хозяйство встало на путь форсированной индустриализации. Усилились административные методы руководства экономикой, действие рыночных механизмов ограничивалось планом. Требовались новые доктрины.

Рассмотрим проблемы этой дискуссии.

Гл. 13. Долгий спор о политэкономии

В 20-30-е годы в СССР стал складываться особый тип хозяйства и жизни людей. Это была разновидность хозяйства, присущего традиционным обществам. Экономическая теория (политэкономия капитализма) принципиально не изучала хозяйства такого типа.

В этот период закладывались главные трудности в саму стратегию органов государства, определяющих социальный и экономический строй, а значит, во многом и политику, – Совмин, Госплан и Госбанк. Была неясной политэкономическая основа их деятельности. Впервые после 1921 г. вновь встал вопрос: что такое советская система хозяйства (она называлась социализмом, но это чисто условное понятие, не отвечающее на вопрос). До окончания Гражданской войны жизнь ставила столь четкие и срочные задачи, что большой потребности в теории не было. Теперь надо было понять смысл плана, товара, денег и рынка в экономике СССР. Но своей теории, доктрины нового народного хозяйства не было, приходилось изучать практику и противоречия, а разрабатывать решения методом проб и ошибок.

В предисловии к «Капиталу» Маркс подчеркнул: «При анализе экономических форм нельзя пользоваться ни микроскопом, ни химическими реактивами. То и другое должна заменить сила абстракции. Но товарная форма продукта труда, или форма стоимости товара, есть форма экономической клеточки буржуазного общества. Для непосвященного анализ ее покажется просто мудрствованием вокруг мелочей» [24, с. 6].

«Сила абстракции» в реальном времени мало помогает – каждая ситуация требовала быстрого разрешения противоречий и конфликтов. Прототипом образа процесса не могла помочь и «форма экономической клеточки буржуазного общества». Более того, даже и образ прежней структуры, от которой надо было начать движение, не указывал путь – абстракции как капитализма, так и социализма не соответствовали конкретной реальности СоветскойРоссии.

С 1918 до 1921 г. советская власть опиралась на кадры «кризисных руководителей», включая Ленина, и только затем среди экономистов началась дискуссия о политэкономии. Ленин уже заканчивал свои труды, в основном о политике и общей системе. Участвовать в спорах экономистов он не мог, а они, видимо, не знали тексты Ленина, написанные до революций. Экономисты, скорее всего, не знали тексты Ленина, написанные до революций. До экономистов, скорее всего, не дошел важный концептуальный вывод Ленина о необходимости разработки своей доктрины политэкономии.

В 1899 г. он написал: «Мы вовсе не смотрим на теорию Маркса как на нечто законченное и неприкосновенное; мы убеждены, напротив, что она положила только краеугольные камни той науки, которую социалисты должны двигать дальше во всех направлениях, если они не хотят отстать от жизни. Мы думаем, что для русских социалистов особенно необходима самостоятельная разработка теории Маркса, ибо эта теория дает лишь общие руководящие положения, которые применяются, в частности, к Англии иначе, чем к Франции, к Франции иначе, чем к Германии, к Германии иначе, чем к России» [215].

Это утверждение было фундаментальным для Ленина, хотя он считал себя марксистом. Главное – для русских социалистов особенно необходима самостоятельная разработка. В этом было начало раскола российских марксистов – вплоть до Гражданской войны.

Более того: даже в примечаниях в «Капитале», составлявших примерно половину текста, Маркс говорил о своеобразии национальных хозяйственных систем. При этом у него был четко очерченный объект исследования – клеточка современного западного капитализма, и у него не было задачи и времени отвлекаться на подробное описание «азиатского способа производства», русского общинного земледелия или, по его собственному выражению, «образцового сельского хозяйства Японии». Эти проблемы были особым срезом труда Маркса, а для нас – важным фактором развития и даже судьбы. Надо сказать, что эта связка была и у самого Маркса ключевой в его практике: основы и развития капитализма – основы и процесс мировой пролетарской революции.

Поскольку политэкономия марксизма не претендовала на знание экономии того типа, который существовал в СССР, термин «марксистская политэкономия социализма», строго говоря, смысла не имел. Однако, придя в России к власти и начав советский проект, интеллигенты-коммунисты приняли в качестве официальной идеологии учение, объясняющее совершенно иной тип общества и хозяйства – западный и капиталистический. Это несоответствие западной теории и российской реальности временно маскировалось бедствиями и перегрузками, которые заставляли действовать, просто исходя из здравого смысла в очень узком коридоре возможностей. Но оно сразу выявилось в благополучный период «застоя».

То хозяйство, которое реально создавалось в СССР, было насильно втиснуто в непригодные для него понятийные структуры хрематистики. Была создана химера «политической экономии социализма». Этот процесс был непростым и длительным. В начале пути стали быстро восстанавливаться и традиционные (особенно крестьянский коммунизм), и формироваться новые – советские взгляды на хозяйство и производственные отношения. Но над этими взглядами уже возникала и довлела «пленка» абстракции политэкономии социализма.

Помимо того что ключевым элементом марксистской политэкономии была «экономическая клеточка буржуазного общества», в этом учении кардинально отвергалось крестьянство. Как же можно было взять за основу эту политэкономию в крестьянской России? Ведь коммунисты-экономисты наверняка знали, что в «Манифесте Коммунистической партии» Марксом предлагался такой образ развития социалистической революции: «Буржуазия подчинила деревню господству города. Она… вырвала значительную часть населения из идиотизма деревенской жизни. Так же как деревню она сделала зависимой от города, так варварские и полуварварские страны она поставила в зависимость от стран цивилизованных, крестьянские народы – от буржуазных народов, Восток – от Запада» [148, с. 428].

Россия для Маркса – Восток. Здесь крестьянство, крестьянские народы и Восток представлены как собирательный образ врага, который должен быть побежден и подчинен буржуазным Западом. Это формула мироустройства – война цивилизаций, оправданная теорией смены общественно-исторических формаций.

Таким образом, после Гражданской войны философы-марксисты и молодые экономисты стали разрабатывать проект создания политэкономии социализма. Разве наши экономисты не знали, что «Капитал» Маркса – огромное учение о западном капитализме XVIII-XIX веков?

После Октябрьской революции будущий лидер компартии Италии А. Грамши в статье под названием «Революция против “Капитала”» написал (5 января 1918 г.): «Это революция против “Капитала” Карла Маркса. “Капитал” Маркса был в России книгой скорее для буржуазии, чем для пролетариата. Он неопровержимо доказывал фатальную необходимость формирования в России буржуазии, наступления эры капитализма и утверждения цивилизации западного типа… Но факты пересилили идеологию. Факты вызвали взрыв, который разнес на куски те схемы, согласно которым история России должна была следовать канонам исторического материализма. Большевики отвергли Маркса. Они доказали делом, своими завоеваниями, что каноны исторического материализма не такие железные, как могло казаться и казалось» [216].

Почему молодой итальянец ясно и четко разглядел процессы русской революции, а наши уважаемые ученые-марксисты (как Плеханов) отвергли Октябрьскую революцию и объявили Советам войну? Все это в нашем образовании смягчали, чтобы быстрее закрыть раны той войны. Но это уже история, и надо спокойно разобраться. В кружках и меньшевики, и большевики изучали «Коммунистический Манифест», ждали воплощения лозунга «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», а лидер меньшевиков (Аксельрод) написал в «Политическом завещании»: «Большевизм зачат в преступлении, и весь его рост отмечен преступлениями против социал-демократии…Где же выход из тупика? Ответом на этот вопрос и явилась мысль об организации интернациональной социалистической интервенции против большевистской политики… и в пользу восстановления политических завоеваний февральско-мартовской революции».

Труд создания политэкономии социализма произвел огромное воздействие на картину мира советских людей и продолжает влиять на массовое сознание постсоветского общества. Чтобы разобраться с этими проблемами, необходимо теперь представить основу этого проекта советских философов и экономистов – политэкономию Маркса.

Простые выводы об этом процессе такие.

На начальном этапе становления советской экономической системы среди экономистов возникла дискуссия о типе этой системы. Основные споры шли именно по вопросу о применимости к ней теории трудовой стоимости. История данной дискуссии подробно изложена в книге Д.В. Валового «Экономика: взгляды разных лет» (1989). Эта книга стала важным источником для данного материала. Это необычная книга – автор не критикует и не доказывает свое мнение, он создал ценную летопись о споре марксистов-экономистов, которые разрабатывали конкретные решения по планированию и прогнозам развития советской экономики, и в то же время они взяли на себя труд представить теоретическую конструкцию политэкономии социализма. С самого начала они поставили перед собой вопрос: возможно ли создать такую политэкономию на основе учения Маркса?

Споры в этой дискуссии шли почти сорок лет и продолжаются сейчас в старшем поколении экономистов. По этой дискуссии читатели не могут определить, кто ошибается и кто прав, – даже в сообществе видных экономистов не было определенности. Для нас главное то, что эти видные экономисты не смогли договориться, – они пытались придать понятиям политэкономии капитализма смыслы реальности советского хозяйства. Можно даже предположить, что все участники полувековой дискуссии ни к чему не пришли. Но сейчас нам очень полезно представить эти споры. Книга Валового содержит много информации, но даже часть ее много даст читателям. Таким образом, мы используем суждения из этой книги (см. [217]).

Проблема политэкономии социализма коснулась Ленина в 1920 г., когда вышла книга Бухарина «Экономика переходного периода», где был сделан вывод: «Итак, политическая экономия изучает товарное хозяйство». Ленин сделал замечание: «Не только!» Валовой пишет: «Все это породило немало дискуссий и путаницы вокруг экономических законов и законов товарного производства в особенности». Бухарин утверждал, что конец капиталистическо-товарного общества будет концом и политической экономии, а существование политической экономии социализма он активно отвергал. Он писал в «Экономике переходного периода» (1920): «Ценность как категория товарно-капиталистической системы в ее равновесии менее всего пригодна в переходный период, где в значительной степени исчезает товарное производство и где нет равновесия». Но ведь переходный период в 1920 г. – состояние чрезвычайное, динамичное и почти неизвестное в хаосе Гражданской войны. Как можно было опираться на труды Маркса середины XIX века?!

Можно сказать, что в то время многие считали политэкономию уникальным интегральным образом жизнеустройства англо-саксонского капитализма: исчезнет капитализм – исчезнет и политэкономия. Но это уже были слишком прямолинейного смысла понятия. И Бухарин, и его сторонники были ограничены авторитетом Маркса. Такие системы были в Китае и Японии, Индии и в цивилизациях инков и ацтеков. А то, что Маркс назвал альтернативные политэкономии в других странах Европы вульгарными, так это, скорее, ревность автора огромной инновации. Уже перед Первой мировой войной были видны мощные политэкономии Германии – и прусский социализм, позже национал-социализм, потом ордолиберализм.

Вот пример конфликта политэкономий Англии и Германии, как их представил Шпенглер: «Английская хозяйственная жизнь фактически тождественна с торговлей, с торговлей постольку, поскольку она представляет культивированную форму разбоя. Согласно этому инстинкту, все превращается в добычу, в товар, на котором богатеют. Вся английская машинная промышленность была создана в интересах торговли. Она явилась средством поставлять дешевый товар. Когда английское сельское хозяйство своими ценами положило предел понижению заработной платы, оно было принесено в жертву торговле. Вся борьба в английской промышленности между предпринимателями и рабочими в 1850 году происходила из-за товара, называемого трудом, который одни хотели дешево приобрести, а другие дорого продать. Все то, о чем с гневным изумлением говорит как о продуктах “капиталистического общества” Маркс, на деле относится лишь к английскому, а не к общечеловеческому хозяйственному инстинкту.

Властное слово “свободная торговля” относится к хозяйственной системе викингов. Прусским и, следовательно, социалистическим лозунгом могло бы быть государственное регулирование товарообмена. Этим торговля во всем народном хозяйстве получает служебную роль вместо господствующей. Становится понятен Адам Смит с его ненавистью к государству и к “коварным животным, которые именуются государственными людьми”. В самом деле на истинного торговца они действуют, как полицейский на взломщика или военное судно на корабль корсаров…

Англичане никогда не были психологами. То, что думали они сами, они считали логически обязательным для всего человечества. Вся современная политическая экономия зиждется на основной ошибке отождествления смысла хозяйственной деятельности всех стран, следуя английскому пониманию, с интересами торговцев; марксизм, как чистое отрицание этого учения, усвоил себе его схему. Этим объясняется полное фиаско всех предсказаний в начале разразившейся мировой войны, когда единогласно предрекалось крушение мирового хозяйства в течение нескольких месяцев» [23, с. 78–80].

Но и в России говорили, что философия хозяйства и политэкономии формируются в национальных культурах. С.Н. Булгаков писал в 1910 г.: «В высшей степени знаменателен тот факт, что государства создаются не договором космополитических общечеловеков и не классовыми или групповыми интересами, но самоутверждающимися национальностями, ищущими самостоятельного исторического бытия. Государства национальны в своем происхождении и в своем ядре – вот факт, на котором неизбежно останавливается мысль… Нельзя уменьшать силы классовой солидарности и объединяющего действия общих экономических интересов и борьбы на этой почве… Не говоря уже о том, что и экономическая жизнь протекает в рамках национального государства, но и самые классы существуют внутри нации, не рассекая ее на части. Последнее если и возможно, то лишь как случай патологический» [218].

К сожалению, серьезно на Западе начали изучать советскую хозяйственную систему не сразу. Американский антрополог Дж. Дальтон пишет, что до 1930-х гг. в США изучали экономику русских лишь с целью обосновать тезис о том, что замена рыночной системы на плановую неминуемо приведет к катастрофе. Но затем, по словам Дальтона, ее стали изучать всерьез, обучаясь методам государственного регулирования (см. [17]).

В 1920-х гг. большая часть советских экономистов склонялась тогда к тому, что «ни ценность, ни стоимость в социалистическом обществе существовать не могут и не будут» (В. Осинский, 1925). О непригодности категорий политэкономии капитализма для описания советского, явно не капиталистического, хозяйства предупреждал А.В. Чаянов (см. главу 11). Достаточно сказать, что фундаментальным фактором рыночной экономики, даже при монополистическом капитализме, является конкуренция. Напротив, в советском хозяйстве плановая деятельность была направлена на «отключение» конкуренции для обеспечения концентрации ресурсов на главных участках хозяйственного развития. Чаянов считал, что следует разрабатывать частную, особую политэкономию для каждой страны. Но при этом явно терялся сам смысл политэкономии как общей, абстрактной теории.

В России до 1917 г. и затем, после хаоса революции, в период сталинизма и вплоть до перестройки Горбачева, индустриализация осуществлялась в рамках традиционного общества и свойственного такому обществу нерыночного, «натурального» хозяйства. На опыте практики считали, что нерыночное хозяйство не может быть описано в понятиях рынка и что к нему неприменима рыночная категория «эффективности». Об этом говорил уже Аристотель, это подразумевал Адам Смит и специально оговаривали Маркс и Вебер. Утрируя, можно сказать, что советская экономика выросла из экономики крестьянского двора, и ее главным теоретиком был Чаянов.

Поразительно, что никто из теоретизирующих экономистов не пытался возразить против этой мысли Чаянова по существу, но и в расчет ее не принимал. А ведь в ней вопрос поставлен очень жестко – категории рыночного хозяйства в приложении к советскому не просто теряют смысл, но даже и не поддаются количественному определению!

Неприемлемо было и сравнение уровня потребления в 1920-х гг. в СССР и на Западе. Ни в плане природных, ни в плане исторических и культурных условий не выполняются минимальные критерии подобия этих двух систем. Имеется большой и прозрачный эмпирический опыт, говорящий о том, что нерыночное хозяйство с прямыми связями при отсутствии большого резерва ресурсов извне гораздо эффективнее рыночного. Речь идет прежде всего о семейном хозяйстве. Политэкономия капитализма не занималась хозяйством ячейки общества – семьи, а ее хозяйство устроено не на купле-продаже или прямом обмене, а на кооперации и взаимопомощи. Это типично плановое хозяйство – с бюджетом, безналичным расчетом и условными ценами.

Были попытки связать экономическую теорию с энергетическими представлениями. В 1920–1921 гг. среди советских экономистов велись дискуссии о введении неденежной меры трудовых затрат. Предлагалось (С. Струмилиным) ввести условную единицу «тред» (трудовая единица). В противовес этому развивалась идея использования как меры стоимости энергетических затрат в калориях или в условных энергетических единицах «энедах». Этот подход был навеян работами «экологического утописта» Отто Нойрата, вышедшими в 1919 и 1920 гг. Оценивая ту дискуссию, Валовой справедливо считает, что предложение меры энергетических затрат было противопоставлением «марксовой трудовой стоимости».

Забегая вперед, скажем, насколько непросто было заставить мыслить советское хозяйство в понятиях трудовой теории стоимости. Об этом говорит тот факт, что первый учебник политэкономии социализма удалось подготовить, после двадцати лет дискуссий, лишь в 1954 году! Академик К. Островитянов писал в 1958 г.: «Трудно назвать другую экономическую проблему, которая вызывала бы столько разногласий и различных точек зрения, как проблема товарного производства и действия закона стоимости при социализме». Это – важное явление! Ведь сообщество теоретиков-экономистов более тридцати лет спорило о «разногласиях и различии точек зрения» о чужих абстракциях – и на чужом языке, которого сообщество не понимало. И сам академик К. Островитянов этого не видел! И до сих пор российские студенты изучают политэкономию капитализма и социализма. Реальность в одной картине мира, а абстракции – в другой картине.

В январе 1925 г. в Коммунистической академии началась дискуссия с докладом «что такое политическая экономия». Докладчиком был И. Скворцов-Степанов, который утверждал, что политэкономия изучает любой вид хозяйственной деятельности и что необходимо разрабатывать «политэкономию социализма». Основными оппонентами признания необходимости создавать политэкономии социализма были Н. Бухарин и Е. Преображенский (последний сказал, что у нас будет социалистическое общество, и тогда не нужна никакая политэкономия). Поддержку докладчику дали только два оратора – историк М. Покровский и А. Богданов, остальные 12 выступавших решительно возражали, утверждая, что политэкономия – наука, изучающая товарное производство и меновые отношения.

В отчете о конференции Скворцов-Степанов выговорил оппонентам строго: «Невыразимая методологическая нелепость подобных разграничений не бьет в глаза ни авторам, ни читателям: установившаяся у нас “предвзятость” делает и авторов, и читателей слепыми к подобной чепухе». Но и сам Скворцов-Степанов не объяснил, что из всего контекста «Капитала» прямо следует, что экономическая часть политэкономии исследует именно и только товарное производство и движение меновых стоимостей. Всякое «натуральное» хозяйство (экономия, а не хрематистика) выводилось за рамки политэкономии, и Маркс брал сведения из натурального хозяйства только для иллюстрации, для контраста с капитализмом[67].

СССР не удалось создать научную методологическую базу для построения адекватной модели советского народного хозяйства. Дискуссия и споры о сути и категориях советской экономики велись с 1921 года вплоть до смерти Сталина. Противоречия между реальностью советского хозяйства и аппаратом марксистской политэкономии в рамках официально принятого исторического материализма разрешить не удавалось. Но отказаться от учения было невозможно и по субъективным причинам (практически вся интеллигенция и элита правящей партии были воспитаны в марксизме), и по соображениям политической целесообразности.

Политэкономия, начиная с А. Смита, продолжала представлять в марксизме хозяйство как равновесную машину, которая гармонизируется посредством купли-продажи. Но были и другие типы хозяйства, при которых ценности и усилия складываются, а не обмениваются – так что все участники пользуются созданным сообща целым. Таковыми являются, например, хозяйство семьи или крестьянского двора. Таким было и советское плановое хозяйство, но обществоведение этого не принимало.

Экономист А.И. Пашков вспоминает: «На совещании в ЦК экономисты договорились о необходимости совместного написания и публикования статьи с такой трактовкой спорных вопросов, которая полностью соответствовала бы методу и теории Маркса, Энгельса, Ленина и объединила бы всех советских экономистов на позиции борьбы на два фронта: и против механистического, и против идеалистического извращения марксизма-ленинизма. Она была опубликована [1930]… Дискуссия 20-х годов по методологическим вопросам политической экономии… была завершена самими экономистами с помощью ЦК партии» [217, с. 40–41].

Смысл этого совещания в ЦК, скорее всего, можно понять так, что экономисты не смогли дать «трактовку спорных вопросов», и дискуссию «по методологическим вопросам политэкономии» закрыли. К.В. Островитянов в 1933 г. опубликовал статью «К вопросу о развитии Лениным марксовой политэкономии капитализма», как будто политэкономия капитализма могла развиться в политэкономию социализма. Сама задача написать совместную статью, «которая полностью соответствовала бы методу и теории Маркса, Энгельса, Ленина», была невозможна.

Вспомним, что Ленин после упорного изучения и написав десять тетрадей конспектов и выписок из книг Маркса и его предшественников («Философские тетради») признал: «Нельзя вполне понять “Капитала” Маркса и особенно его первой главы, не проштудировав и не поняв всей “Логики” Гегеля. Следовательно, никто из марксистов не понял Маркса полвека спустя!!» А молодые советские экономисты тем более не могли понять «Капитала». По словам Пашкова, до 1941 г. «советские экономисты упорно твердили: наш товар – не товар, наши деньги – не деньги». Причем тут «теории Маркса, Энгельса, Ленина»? Маркс и Энгельс занимались капитализмом, а Ленин – революцией.

Главные труды и Маркса («Капитал»), и А. Смита – это политэкономии. Здесь не раз говорили, что эта конструкция – синтез многих теорий и систем. В политэкономии соединялись хозяйство, политика, геополитика, антропология, культура, социология, история и т. д., и во всем этом – идеология. А «советские экономисты упорно твердили» о товаре, да еще он у них оказался не товаром! Ленин сказал: «никто из марксистов не понял Маркса полвека спустя!!» Как это понять – разве он пошутил?

Очевидно, что такую сложную и многогранную конструкцию, как политэкономия капитализма Смита, Рикардо и Маркса, было невозможно создать в короткий срок и в самом начале практики социализма – без адекватного понятийного аппарата и длительного анализа новых форм и фундаментальных инноваций.

Вот пример: видный антрополог М. Сахлинс показывает один только аспект политэкономии США, которым и объясняется весь процесс развития западного капитализма. И сразу видно, что политэкономия Советской России кардинально отличается от политэкономии Маркса, а также эта новая политэкономия будет не менее простой, чем явление капитализма.

Сахлинс пишет: «[Попытка] раскрыть черты общества в целом через биологические понятия… в евро-американском обществе осуществляется в диалектической форме начиная с XVII в. По крайней мере, начиная с Гоббса склонность западного человека к конкуренции и накоплению прибыли смешивалась с природой, а природа, представленная по образу человека, в свою очередь, вновь использовалась для объяснения западного человека. Результатом этой диалектики было оправдание характеристик социальной деятельности человека природой, а природных законов – нашими концепциями социальной деятельности человека. Человеческое общество природно, а природные сообщества любопытным образом человечны. Адам Смит дает социальную версию Гоббса; Чарльз Дарвин – натурализованную версию Адама Смита и т. д.

С XVII века, похоже, мы попали в этот заколдованный круг, поочередно прилагая модель капиталистического общества к животному миру, а затем используя образ этого “буржуазного” животного мира для объяснения человеческого общества… Похоже, что мы не можем вырваться из этого вечного движения взад-вперед между окультуриванием природы и натурализацией культуры, которое подавляет нашу способность понять как общество, так и органический мир… В целом эти колебания отражают, насколько современная наука, культура и жизнь в целом пронизаны господствующей идеологией собственнического индивидуализма» [31, c. 123, 132].

Политэкономия Маркса – суперсистема, ее нельзя пощипывать, чтобы вставить в совсем другую политэкономию. У нас смысл политэкономии проигнорировали.

Для проблемы действия закона стоимости в советской экономике была снова организована дискуссия в Коммунистической академии в 1926 г. С докладом выступил Е. Преображенский. Он представил систему хозяйства так. В системе «действуют одновременно два закона с диаметрально противоположными тенденциями»: первый закон – выражение тенденции будущей экономики, а все то прошлое – стремится повернуть назад колесо истории. И оба закона – регуляторы советской экономики, один – в социалистическом секторе, другой – в частном хозяйстве [217, с. 45].

Ну как эти тенденции можно назвать объективными законами? Что значит закон? Как он «стремится повернуть колесо»? Вл. Соловьев писал: «Никаких самостоятельных экономических законов, никакой экономической необходимости нет и быть не может, потому что явления хозяйственного порядка мыслимы только как деятельность человека – существа нравственного и способного подчинять все свои действия мотивам чистого добра…

Так как не только нет экономического закона, которым бы определялась степень корыстолюбия и сластолюбия для всех людей, но нет и такого закона, в силу которого эти страсти были бы вообще неизбежно присущи человеку, как роковые мотивы его поступков, то, значит, поскольку экономические отношения определяются этими душевными расположениями, они имеют свое основание не в экономической области и никаким “экономическим законам” не подчиняются с необходимостью» [219].

Но «проблемы экономических законов» долго мучили теоретиков. Валовой писал: «К середине 30-х годов догма, согласно которой экономическим законам нет места при социализме, формально была преодолена. Но вместо нее наступила полоса субъективистского толкования экономических законов социализма. Хозяйственные мероприятия социалистического государства “превращались” в экономические законы» [217, с. 42].

Но это – деформация понятий! Понятие закон теряет смысл.

Валовой пишет о статье А. Пашкова «Вопросы политической экономии в широком смысле слова» (1936): «А. Пашков справедливо подчеркивал, что основы политической экономии в широком смысле в трудах основоположников марксизма-ленинизма. Речь должна идти не о создании, а о дальнейшем развитии этой науки» [217, с. 35].

Но это трудно принять: линейная парадигма науки XIX века устарела уже в начале XX века, поэтому так разошлись большевики с меньшевиками. Бесполезно развивать старые представления, когда изменяется картина мира.

В 1936 г. в журнале «Большевик» было сказано, что «преподавание политической экономии поставлено неправильно… Коренной дефект постановки преподавания политической экономии кроется прежде всего в неправильном понимании» [217, с. 36]. Вопрос: а каково было правильное понимание и где оно укрывается?

Конечно, огромные массы людей были еще проникнуты идеей детерминизма, но экономисты, взявшиеся создать совершенно новую политэкономию, должны были уже знать, что основания науки подвергались пересмотру. Вспомним: когда в 1924 г. умер Ленин, Бертран Рассел написал: «Можно полагать, что наш век войдет в историю веком Ленина и Эйнштейна, которым удалось завершить огромную работу синтеза, одному – в области мысли, другому – в действии» [220].

Почему же теоретики-экономисты не пошли за Лениным в общей методологии и не разглядели новаторское, хотя и неявное, знание практиков и в науке, и в строительстве новых форм? Ленин – не экономист, но он после 1905 г. начал строить именно политэкономию (а не экономикс) – именно политэкономию будущей советской России. Все главные грани образа этой политэкономии имели векторы развития принципиально другие, чем в политэкономии Смита-Риккардо-Маркса. Эти векторы Октябрьской революции вели к большим инновациям, можно сказать, это был путь «революции против детерминизма». А вера в экономические законы была «апологией детерминизма». Хотя в среде интеллигенции многие этого не заметили.

Например, Вебер писал о таком экономическом законе: «Современная рациональная организация капиталистического предприятия немыслима без двух важных компонентов: без господствующего в современной экономике отделения предприятия от домашнего хозяйства и без тесно связанной с этим рациональной бухгалтерской отчетности» [4,с. 51]. А в СССР предприятия выполняли функции создания, сохранения и развития домашних хозяйств (социальные системы) – не только для персонала работников, но и хозяйств поселений и даже городов.

Любая компания, фирма, предприятие – это микрокосмос, действующий в соответствии с ценностями и нормами, господствующими в обществе. Традиционное общество строится в соответствии с метафорой семьи, а буржуазное – с метафорой рынка. Из этого общего представления вытекают права и обязанности человека, общества, государства и – предприятия. Но сейчас и в порах капитализма многие предприятия развивают функции домашних хозяйств. Законы устаревают везде, новый найденный закон – скачок или даже революция в системе знания.

Наши экономисты как раз должны были создавать новую политэкономию, рожденную революцией. В процессе ее развития приходилось отодвигать старые догмы и постулаты, теории или «естественные законы». Включив в изучение общества категорию законов, Маркс ограничил всю свою философию рамками линейной парадигмы и детерминизма. Само утверждение, что экономические законы существуют, – вера, никаких доказательств их существования нет, и многие заслуживающие уважения ученые считают «законы общественного развития» не более чем полезным методологическим приемом.

Уже когда вера в эти законы внедрялась в общественную мысль в XX в., экономисты делились на два течения: инструменталисты и реалисты. Более известны были инструменталисты, которые разрабатывали теории, излагающие «объективные законы экономики», принятые властью. Поэтому их концепции тогда обладали статусом научной теории. Инструменталисты использовали методологические подходы механицизма, прежде всего редукционизм – сведение сложной системы и сложного объекта к более простой модели, которой легко манипулировать в уме. Из нее вычищались все, казавшиеся несущественными условия и факторы, оставалась абстрактная модель. В науке это удается благодаря создаваемым искусственными и контролируемыми условиями экспериментам. Инструментами экономиста были расчеты и статистические описания.

А ученые-«реалисты» видели дело иначе. Реалисты отвергали редукционизм и старались описать реальность максимально полно. Они говорили, что в экономике нет «объективных» законов, а есть, самое большее, тенденции. В реальной жизни эти тенденции проявляются по-разному в зависимости от множества обстоятельств.

Они использовали, например, такую метафору: в механике существует закон, согласно которому тело падает вертикально вниз (так, Ньютон видел падение яблока, оно подчиняется этому закону). Они приводили такую аналогию: камень падает вертикально вниз согласно закону гравитации Ньютона, слабые воздействия вроде дуновения ветерка (флуктуации) не в силах заметно повлиять на скорость и направление движения камня. А сухой лист ведет себя иначе: он тоже падает – но вовсе не согласно «закону», а по сложной траектории. В реальной жизни при малейшем дуновении лист кружится, а то и уносится ввысь. В экономике действуют такие тенденции, как падение листа, но не законы, как в падении яблока. Реалисты предвосхищали концепции второй половины XX века: представление о неравновесных процессах, случайных флуктуациях и нестабильности[68]. В жизни общества все эти дуновения не менее важны, чем законы.

Это были разумные рассуждения, но в советском истмате дело пошло по-иному. В декабре 1921 г. вышла книга Н. Бухарина «Теория исторического материализма. Популярный учебник марксистской социологии». Эта книга стала главным и узаконенным учебным пособием по истмату на всех уровнях идеологического образования в СССР – от вузов до рабочих кружков. С 1921 по 1929 г. она выдержала более 10 изданий в СССР. Грамши выбрал именно эту книгу для критического анализа. В ней, по его мнению, было дано наиболее систематическое изложение механистической и «экономистской» версии марксизма. Он напомнил представления «реалистов» о том, что в экономике и общественных процессах нет «объективных» законов. Грамши в труде «Тюремные тетради» уделил книге Бухарина большую главу.

Он писал: «Так называемые социологические законы, которые выдают за причины – такое-то явление происходит по такому-то закону и т. д., – не несут ни малейшей причинной нагрузки, они почти всегда оказываются тавтологиями и паралогизмами. Обычно он и всего лишь дубликат наблюдаемого явления. Описывают факт или ряд фактов, механически, абстрактно обобщая, полученное соотношение сходства возводят в закон и приписывают ему причинную функцию…

Историческая диалектика подменяется законом причинности, поисками правильности, нормальности, единообразия. Но каким образом из представлений подобного типа может вытекать преодоление, «переворачивание практики»?…

Постановка этой проблемы как проблемы поиска законов, поиска какого-то постоянства, регулярности, единообразия связана с требованием, которое выглядит несколько по-детски наивно, – решить раз и навсегда практический вопрос о предсказуемости исторических событий» [221, с. 137, 146, 147].

Грамши отметил, что внеисторичность нарождавшегося советского истмата особенно ярко проявлялась в том, как в «Популярном очерке» представлялись воззрения прошлого. Он пишет: «Оценивать все философское прошлое как бред и помешательство значит не только впадать в ошибку антиисторицизма, поскольку исходит из анахроничной претензии на то, чтобы и в прошлом обязаны были думать так же, как сегодня, – это есть и самый настоящий пережиток метафизики, поскольку предполагает существование догматического сознания, годного для всех времен и народов, с позиций которого и выносится суд над прошлым. Методический антиисторицизм есть не что иное, как метафизика… В “Популярном очерке” прошлое квалифицируется как “иррациональное” и “чудовищное”, и история философии превращается в исторический трактат по тератологии [т. е. науке об уродствах], поскольку исходит из метафизического воззрения»[69].

Далее Грамши показывает, что очернение прошлого вовсе не просвещает трудящихся и не играет никакой мобилизующей роли. Совсем наоборот – оно разоружает их, создавая иллюзию, что они что-то знают только потому, что принадлежат к «настоящему». Развивая представление об идеологии, Грамши особое место уделил доказательству того, что никакая идеология не может быть универсальной.

В ряде мест Грамши объясняет причины, по которым истмат так легко сочетается с обыденным сознанием и получает столь широкое распространение. Особо неблагоприятным был его прогноз в связи с изучением труда Бухарина: «Исторический материализм имеет тенденцию превратиться в идеологию в худшем смысле слова, иными словами, в абсолютную и вечную истину. В особенности это происходит тогда, когда он смешивается с вульгарным материализмом, как это имеет место в “Популярном очерке” [учебнике Бухарина]».

Эта проблема в советском (да и в постсоветском) образовании оставила дефекты в некоторых навыках рационального мышления. Такие противоречия особенно дорого стоили советскому народу, когда в 1960-1970-х годах произошли смены поколений и наше население уже не знало ни голода, ни революции, ни войны.

Вернемся к работе по созданию политэкономии социализма в 1930-х годах. В 1938 г. был разработан макет учебника «Политическая экономия». Как сказал Валовой, «именно с этого макета берет начало отрицание товарного производства и закона стоимости при социализме». В 1939 г. был составлен иной макет, а в 1940 г. были подготовлены два других макета.

Чувствуя, что вопрос сложен и готового ответа в марксизме и в советском обществоведении нет, Сталин, сколько мог, оттягивал издание учебника по политэкономии социализма. Макет учебника обсуждался на больших совещаниях с участием Сталина в 1941 и 1951 гг. Сам он работал над этим макетом несколько лет. Главный смысл его поправок заключался в том, чтобы вывести советское хозяйство из-под диктата «закона стоимости».

В 1941 г. Сталин прочитал макет учебника политэкономии, и у него была беседа с группой экономистов. Он, как и Ленин, не был экономистом, он разрабатывал общий образ жизни и развития страны – для него политэкономия означала интегральный синтез. Он порекомендовал: «Если на все вопросы будете искать ответы у Маркса, то пропадете. Надо самим работать головой, а не заниматься нанизыванием цитат. Маркс не мог предвидеть социализм во всей его конкретности, ныне же существует лаборатория, именуемая СССР. Поэтому мы должны учесть весь наш богатый опыт и теоретически его осмыслить» (см. [217, с. 47]).

Это – второй сигнал о необходимости исходить в исследованиях из реальности системы в конкретный момент. Маркс с его политэкономией не мог быть источником структуры и смыслов политэкономии советского жизнеустройства в 1940-х годах. А первым сигналом было выше от Ленина: «Мы вовсе не смотрим на теорию Маркса как на нечто законченное и неприкосновенное…»

Эти сигналы, как оказалось, не были поняты. И Ленин, и Сталин, и масса практиков – в производстве и в распределении, в армии и в науке – реально создавали политэкономию СССР. Они создавали ее на основе здравого смысла, опыта и неявного знания, и важно, что они следовали совершенно новой парадигме, которая формировалась как сеть инноваций (и, что мы не заметили, с элементом харизмы)[70]. Но эти инновации в состоянии возникновения не были оформлены ни новыми терминами, ни теорией и математическими доказательствами и тем более отшлифованными публикациями. Для такой обработки советского (и большой части досоветского) массива нового знания и идей не было ни образованных кадров, ни времени. Они работали в совсем других условиях, чем описанные у Маркса, – они должны были решать проблему и идти дальше[71].

Соединением всех элементов советской политэкономии занимались структуры разного типа. В основном эта функция ложилась на ЦК партии, правительство, Госплан и другие государственные советы, НКВД (КГБ) и Академию наук. Так это люди представляли в обыденном сознании. Но интегральная система политэкономиив период 1920-1950-х гг. была в состоянии возникновения и в состоянии быстрых изменений. Можно сказать, что советская политэкономия была латентной, как неявное знание, – в отличие от политэкономии Маркса. И фактически «теневая» советская политэкономия действовала под «пленкой» политэкономии социализма, которую разрабатывали на марксистской основе теоретики-экономисты. Такой плюрализм в понятиях и смыслах в 1950-х годах стал все больше разрушительным.

В 1943 г. во всех вузах был введен курс политэкономии, но учебника не было. В редакционной статье говорилось, что преподаватели этого курса не давали «ясного, полного и четкого определения предмета политической экономии». Можно предположить, что преподаватели и не могли (и сейчас не могут) дать «ясного определения политэкономии».

Валовой изучал правки Сталина в макеты 1940 года, а после войны Сталин с 1947 г. продолжил работу с учебником. В ноябре 1951 г. состоялась дискуссия экономистов о макете учебника, материалы были направлены Сталину, а он сделал свои замечания. В феврале 1952 г. он встретился с группой экономистов, а затем опубликовал работу «Экономические проблемы социализма в СССР» [223].

Можно предположить, что почти в течение 30-х лет объясниться Сталину с экономистами не удалось, и их беседа закончилась компромиссом. Сталин не был экономистом, он делал свои замечания из здравого смысла и из представления о капитализме. Основной экономический закон социализма он изложил почти как у Аристотеля: есть хрематистика (хозяйство для наживы), и есть экономия (хозяйство для удовлетворения потребностей – семьи, народа и страны). Закон социализма СССР таков: «Обеспечение максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей всего общества путем непрерывного роста и совершенствования социалистического производства на базе высшей техники» [223, с. 253].

В неявном виде, дав в «Экономических проблемах социализма в СССР» определение Аристотеля, Сталин предупредил о непригодности трудовой теории стоимости для объяснения советского хозяйственного космоса в целом. Он осторожно, не вступая в полемику с марксизмом, дал понимание советской экономики как нерыночного хозяйства отличной от Запада («капитализма») цивилизации. Так, Сталин сказал несколько туманно, но все же достаточно определенно: «Не может быть сомнения, что при наших нынешних социалистических условиях производства закон стоимости не может быть “регулятором пропорций” в деле распределения труда между различными отраслями производства».

Но эти формулы – самые общие законы политэкономии социализма, настолько, что это даже не конкретные законы, а цели или векторы развития. Однако главное, что Сталин принял и подтвердил представление Маркса об экономических законах как объективных и даже как законах естествознания. Это представление было догмой, хотя эта догма стала устаревшей уже в начале XX в. Выше мы уже мы уже слышали рассуждения об этой проблеме у А. Грамши и у Кейнса. Известно, что основатели и последователи исторического материализма заявляли, что «законы политической экономии отражают закономерности процессов, совершающихся независимо от воли людей». Это – постулат детерминизма, ключевой элемент линейной парадигмы и картины мироздания Ньютона, которые уже стали лишь частью научной картины мира. Советские теоретики-экономисты в этом аспекте отстали.

Руководителем авторского коллектива первого учебника политэкономии социализма был академик К.В. Островитянов. Он пишет и в своих работах, и в учебнике: «Экономические законы выражают сущность экономических процессов, их внутреннюю причинную связь, существующую в системе производственных отношений независимо от воли людей. Они так же, как и законы естествознания, носят объективный характер» (см. [224]).

В марте 1953 г. Сталин умер, а в 1954 г. был, наконец, издан учебник «Политическая экономия» [224], который называли «сталинская политэкономия». Хозяйство СССР стало постепенно трактоваться в категориях марксизма (точнее, категориях капитализма), теория все больше расходилась с практикой, и для идеократического государства СССР это было началом тяжелой болезни.

Недавно было издан этот учебник «сталинской политэкономии» в Индии, и в предисловии (21 декабря 2015 г.) было сказано, что и в Китае, и в Индии внимательно следили за дискуссией в СССР о политэкономии социализма.

Вот фрагмент из этого предисловия (перевод с английского): «Хотя в Советском Союзе существовала огромная марксистская экономическая литература о политической экономии социализма, в которую также входили дискуссии и споры по различным вопросам в этой области, практически ничего из этого не было доступно на других языках, кроме русского. В доступных в Индии учебниках политической экономии Островитянова и Лапидуса, которые читали националисты в индийских тюрьмах, или в книге Л.А. Леонтьева сороковых годов, были только очень небольшие главы о политической экономии социализма. Эти книги были важны тем, что разъясняли политическую экономию капитализма, но они не говорили об экономическом базисе социализма…

Два издания учебника политической экономии, опубликованные в 1958 и 1959 гг. (известные как третье издание), которые также были опубликованы миллионным тиражом, отражали те фундаментальные изменения, которые произошли в советской экономике в период между 1953 и 1959 г. Третье издание 1958 и 1959 гг. было переведено на языки стран народной демократии, но не было переведено на английский язык. На китайское третье издание написал в 1958 г. рецензию сам Мао, хотя он и не подверг критике “рыночно социалистический” компонент этого издания и соответствующее его общее направление.

Отметив, что учебник политической экономии 1955 г. во многом суммировал собственное понимание советскими экономистами советской экономики в период вскоре после смерти Сталина и что более поздние учебники были ориентированы на нормы “рыночного социализма”, полезно рассмотреть некоторые явные отличия, которые заметны между учебником политической экономии сталинского периода и учебниками, опубликованными позднее…

Последующие переработки этого учебника К.В. Островитяновым, патриархом политической экономии при Хрущеве, представляли собой типичное выражение норм того, что можно назвать принципами экономики “рыночного социализма”…Между 1953 и 1955 г. в экономике Советского Союза произошли радикальные изменения в духе неолиберализма… Новая экономическая система нашла свое точное отражение в третьем издании “Учебника политической экономии”, которое вышло в 1958 г. и в котором было сказано, что средства производства обращались в государственном секторе как товары» [225].

В 1980-х годах этот латентный когнитивный конфликт перешел в политическую сферу, и этот нарыв прорвался. Раскол интеллигенции, партии и госаппарата развивался быстро, но разные сообщества уже не могли вести дискуссии, хотя некоторые части обоих сообществ следили за публикациями оппонентов. Но анализ представлений и идеологий разных групп вести трудно, бывшие коллеги не находили общего языка. Хотя есть ученые, которые умеют так представить сложные проблемы, что обе стороны не чувствуют себя обиженными.

В МГУ в 2003 г. вышла книга «Феномен Сталин» – к 50-летию работы «Экономические проблемы социализма в СССР». Книга удивила тем, что в статьях многих профессоров и доцентов была полная неразбериха по вопросу трудовой теории стоимости. Более того, было написано, что такая неразбериха существовала и в 1920–1953 гг., в течение которых в СССР велась эта дискуссия. И это было «руководство к действию» в экономике!

Один из авторов сделал такое замечание о взглядах Д.И. Розенберга, которому одному было разрешено в 1940 г. выпустить «Комментарии к “Капиталу” Маркса». Вот что он сказал: «Эта [Розенберга] позиция уязвима, поскольку страдает метафизикой, однако последующие экономические дискуссии выявили тот факт, что большинство советских экономистов ее разделяет (на наш взгляд, “перестройка” была бы невозможна, если бы это было не так)» [226].

А в 2006 г. С.Г. Кирдина опубликовала интересную и очень полезную статью с названием «“Блеск и нищета” политической экономии социализма». В частности, она писала: «На наш взгляд, причина того, что политэкономия социализма оказалась неэффективной, заключается во внутренних ограничениях самой науки, в неадекватности некоторых ее исходных методологических предпосылок и построенной на этой основе концептуальной модели социума. Как минимум, следующие исходные постулаты политической экономии социализма и вытекающие из них следствия оказались слабыми и нелогичными, что и подтвердилось в конечном счете исторической практикой» [347].

Также она указывала на «путаницу и произвол в соотношении надстройки и базиса, политики и экономики»: «На наш взгляд, здесь явно видно, как неопределенны эти категории, как трудно наполнить их четким однозначно понимаемым содержанием. Соответственно, анализ, выполняемый на основе таких “методологически мутных” категорий, не отличается ясностью и четкостью. Поскольку категориальный аппарат обществоведа подобен, на наш взгляд, микроскопу в руках естественника: четко настроенный и хорошо сфокусированный, он позволяет выявить то, что не видно “теоретически невооруженным глазом”. Ненастроенный, он видит лишь мистические фигуры и химеры, поддающиеся лишь произвольному толкованию» [347].

И все-таки эта критика – не главное. Бывают «мутные» категории и нелогичные постулаты, но на практике они верны. Быстрые изменения и турбулентные ситуации часто анализируют на основе неявного знания (или интуиции).

Разрыв «реальной» политэкономии Октябрьской революции с политэкономией социализма, созданной экономистами-теоретиками, был кардинальным. Эти политэкономии создавались в разных парадигмах: парадигма политэкономии капитализма Маркса действовала в рамках наукибытия, а парадигма политэкономии Ленина – в состоянии наукистановления. Последняя парадигма, хотя и называла себя марксистской, выросла не из учения Маркса, а из реальности России и мирового капитализма. А теоретики-экономисты пытались следовать канону, разработанному в учении Маркса для капитализма. И обе доктрины не могли соединиться – так же, как не могли соединиться Февральская и Октябрьская революции.

Экономические формации – это полезные абстракции, но различия между хозяйством традиционного общества и рыночной экономикой фундаментальны. Различна даже их антропология – представления о человеке, его теле и естественных правах. Для рыночной экономики нужен субъект – homo economicus, – который возник с превращением общинного человека аграрной цивилизации в свободного индивида («атом»).

Маркс прямо указывает: «в том строе общества, которое мы сейчас изучаем, отношения людей в общественном процессе производства чисто атомистические». А это значит, что результаты такого изучения не приложимы к тем обществам, где не произошло атомизации человека и производственные отношения содержат общинный компонент[72]. Ни в России, ни в СССР этого превращения не произошло, поэтому и не возникло антропологической основы для восприятия образа превращения капитализма Англии в социализм. Эти предупреждения Маркса прогрессивная русская интеллигенция игнорировала и смотрела на общественные процессы в России через призму марксизма.

Таким образом, в результате разделения представлений о политэкономии практики и политэкономии экономистов-марксистов в 1950-е годы была принята политэкономия социализма на основе парадигмы Маркса как «квазирыночной» системы – теоретическая модель, явно неадекватная хозяйственной реальности СССР. Приняв как догму главные постулаты политэкономии, советское обществоведение сделалось нечувствительным к особенностям национального русского хозяйства. Книга Л.В. Милова «Великорусский пахарь…» [227] стала для подавляющего большинства читателей откровением.

Из «политэкономии социализма» через 30 лет выросли идеологи «рыночной реформы».

В качестве доказательства процитируем небольшой фрагмент из учебника «Политическая политэкономия» (1954 г.), чтобы представить смысл этого учебника:

«В результате смены старых, буржуазных производственных отношений социалистическими производственными отношениями теряют силу экономические законы капитализма, выражающие отношения эксплуатации человека человеком. Сходят со сцены законы прибавочной стоимости и капиталистической прибыли, основной экономический закон современного капитализма. Прекращают своё действие всеобщий закон капиталистического накопления, закон конкуренции и анархии производства и другие. Отпадают категории, выражающие капиталистические отношения: капитал, прибавочная стоимость, прибыль на капитал, цена производства, наёмный труд, стоимость рабочей силы и т. д.

С возникновением и развитием социалистических производственных отношений, на базе новых экономических условий, возникают и начинают действовать новые экономические законы: основной экономический закон социализма, закон планомерного (пропорционального) развития народного хозяйства, закон неуклонного повышения производительности труда, закон распределения по труду и другие.

Поскольку при социализме сохраняется товарное производство, в социалистической экономике действует закон стоимости и существуют связанные с ним категории. Однако от старых категорий остаётся главным образом форма, содержание же их коренным образом изменяется. Старое не отменяется начисто, а меняет свою природу применительно к новому, сохраняя лишь форму; новое же не просто уничтожает старое, а проникает в старое, меняет его природу и функции, при этом оно использует старую форму для роста и укрепления нового. Новые экономические условия, сложившиеся в результате победы социализма, изменяют характер товарного производства и товарного обращения и ограничивают сферу их действия. При социализме товарное производство и товарное обращение существуют без капиталистов и обслуживают социалистическую экономику. Сфера действия закона стоимости имеет строго ограниченные рамки. Деньги, торговля, банки используются в качестве инструментов социалистического строительства.

Развитие социалистического способа производства подчинено также экономическим законам, которые общи для всех формаций, как, например, закон обязательного соответствия производственных отношений характеру производительных сил…

Экономические законы социализма, подобно экономическим законам любого другого способа производства, возникают и действуют независимо от воли людей, то есть имеют объективный характер. Они не могут быть созданы, сформированы, преобразованы или отменены волею людей.

Отрицание объективного характера экономических законов социализма означало бы ликвидацию политической экономии социализма как науки» [224].

Гл. 14. Фрагменты латентной политэкономии СССР

Вступление

СССР восстанавливался как держава со своим особым представлением о картине мира, о мироустройстве, исключающим как империалистическую глобализацию под эгидой Запада, так и глобализацию через мировую пролетарскую революцию. Восстанавливались и развивались основные черты России-СССР как цивилизации.

В то время практически все группы и общности обдумывали и критиковали проекты будущего хозяйства, и, конечно, разрабатывали. Люди России недавно вышли из революции и тяжелой Гражданской войны, и их противоречия были еще обострены. Казалось, что Россия как цивилизация распадается, нации и народы утратили взаимную солидарность, а значит, разрываются связи антропологической основы. Варианты стратегии строительства хозяйства (как образы политэкономии) обсуждали на всех уровнях.

Американский антрополог К. Янг пишет о «судьбе многонациональных империй в период после Первой мировой войны»: «В век национализма классическая империя перестала быть жизнеспособной формой государства… И только гигантская империя царей оказалась в основном спасенной от распада благодаря Ленину и с помощью умелого сочетания таких средств, как хитрость, принуждение и социализм.

Мощно звучавшая в границах “тюрьмы народов” национальная идея оказалась кооптированной и надолго прирученной при посредстве лапидарной формулы “национальное по форме, социалистическое по содержанию”… Первоначально сила радикального национализма на периферии была захвачена обещанием самоопределения и затем укрощена утверждением более высокого принципа пролетарского интернационализма, с помощью которого могла быть создана новая и более высокая форма национального государства в виде социалистического содружества» [228].

В советское время через школу и прессу в массовое сознание вошло очень упрощенное представление о том, что советский строй создавался исключительно в рамках доктрины большевиков. Это мнение исторически неверно. На деле основные черты советского строя складывались в сотрудничестве, диалоге или борьбе всего спектра культурных и политических течений, отражающих идеалы и интересы всех частей российского общества, очень сложного и социально, и культурно, и этнически. Более того, большое влияние на это «строительство СССР» оказывало участие, в той или иной форме, и зарубежных сил, и находящихся в эмиграции элементов российского общества.

Главный поток в становлении нового порядка жизни складывается путем отбора форм, перебираемых и испытываемых на «молекулярном уровне» – в мыслях и опыте миллионов людей. Чем лучше и умнее велось наблюдение за молекулярными процессами, тем быстрее и точнее выбирались тенденции грубыми политическими силами. Вообще, плодотворность или бесплодность социальных движений устанавливается и получает «оценку» в официальной истории позже, когда победившая ветвь строит свою мифологию. Сама же эта ветвь вбирает в себя материал «бесплодных» или потерпевших поражение, и этот материал обычно составляет важную часть массы победившей ветви. Какова, например, роль «бесплодных» народников в становлении советского проекта и потом строя? Думаю, она не меньше, чем роль марксистов.

Начать с того, что в момент выбора огромное значение имеют «аргументы от противного», осознание того, чего мы не хотим. Поэтому даже противник, который сумел наглядно и жестко показать нам тот альтернативный путь, которого мы не хотим, становится важнейшим участником выработки решения, нашим необходимым «соавтором». Например, когда Центральная рада Украины для защиты от «великодержавных большевиков» опиралась на военную силу немцев, германская оккупация была важным доводом за то, чтобы отойти от Рады. Когда после этого Петлюра попросил помощи от Пилсудского и на Украину нахлынули поляки, для украинского крестьянства это было простым и убедительным доводом за то, чтобы поддержать Красную армию и воссоединиться с Россией в виде СССР.

Раньше уже говорилось, как выкристаллизовывались черты советского строя между Февралем и Октябрем – в сотрудничестве, диалоге и борьбе между либералами и социалистами, разделившимися на два пути. Обычно мы не задавались вопросом, а куда девались после Гражданской войны те культурные силы, которые были с белыми или хотя бы не с большевиками? В массе своей эти люди, тяготевшие к кадетам, меньшевикам и эсерам, а то и бывшие активными деятелями этих партий, как раз и занялись советским строительством – на тех постах, что соответствовали их знаниям и квалификации.

Русская культурная эмиграция в малой степени интегрировалась в духовное и научное творчество на Западе. Эмигранты думали и писали о России, а даже если и о Западе, то в большой степени для России, смотря на Запад «русскими глазами». Нам в известной мере повезло, что западная элита в общем не сумела оценить того культурного потенциала, который принесла с собой эмиграция из России. Немецкий писатель Г. Бёлль пишет: «Между Западом и высланными или эмигрировавшими диссидентами истинного сближения не произошло. Использовать их в своих целях, втягивать в поверхностную и эгоистическую партийную борьбу, действительные причины которой не могли быть им понятны, было преступлением со стороны западных “правых”, а за западными “левыми” остается вина в том, что к религиозным мотивам русских они относились с пренебрежением или презрением» [229].

Интеллектуальный продукт эмиграции негласно тек в Россию[73].

14.1. Предвоенная политэкономия СССР

Известно, что между Западом и Россией издавна существует напряженность, неизбежная в отношениях между двумя разными цивилизациями, одна из которых очень динамична и агрессивна (Запад немыслим без экспансии). Культура России корнями уходила в православие. В 1054 г. римский папа Лев IX и константинопольский патриарх Кируларий предали друг друга анафеме – произошел формальный раскол (схизма). Расхождение двух больших цивилизаций началось раньше – разделением в IV веке на Западную и Восточную Римские империи. Наследницей Восточной была Византийская империя, и Россия от нее получила христианство (в духовно-религиозном смысле Москва была даже названа «Третьим Римом»).

Систематическая очистка Запада от славян продолжалась четыре века – с походов короля франков Карла Великого (VIII век). Хотя моравы, венды и сербы уже были крещены, их уничтожали в качестве язычников. Остановили этот напор Александр Невский на севере и монголы в Венгрии в XIII веке. Православие на Западе было объявлено языческой ересью, и норманны опустошали побережья Византии, следуя указаниям св. Августина: поступать с язычниками так же, как евреи с египтянами, – обирать их. В XII веке начались крестовые походы против славян, а в 1204 г. совершен IV Крестовый поход – против Византии, христианского государства.

В 1232 г. папа Григорий IX призвал ливонских рыцарей-меченосцев идти «защитить насаждение христианской веры против неверных русских». В 1237 г., после объединения ордена меченосцев с Тевтонским орденом, этот же папа призывает организовать «крестовый поход». В этой кампании и произошла битва со шведами 1240 г. на Неве, за которую Александр получил свой титул. Враждебное отношение к православию и представление об «азиатскости» русских усилились на Западе после монгольского нашествия на Русь. Тогда в Европе стало складываться ощущение восточной границы, за которой находится таинственный чужой («варвар на пороге»). Ливонская война (1558–1583) окончательно обозначила восточные пределы Европы. Европа кончалась за рекой Нарвой и Псковским озером. Ливония была объявлена «восточным бастионом» цивилизации, русские – дьявольскими силами, наползающими с Востока. Был выдвинут лозунг «Священной войны» Европы против России.

Один из крупнейших представителей западной историософии – Арнольд Тойнби, проявлявший волю к истинной объективности взгляда, в 1947 году писал:

«На Западе бытует понятие, что Россия – агрессор… в XVIII веке при разделе Польши Россия поглотила львиную долю территории; в XIX веке она угнетатель Польши и Финляндии… Сторонний наблюдатель, если бы таковой существовал, сказал бы, что победы русских над шведами и поляками в XVIII веке – это лишь контрнаступление… В XIV веке лучшая часть исконной российской территории – почти вся Белоруссия и Украина – была оторвана от русского православного христианства и присоединена к западному христианству… Польские завоевания исконной русской территории… были возвращены России лишь в последней фазе мировой войны 1939–1945 годов.

В XVII веке польские захватчики проникли в самое сердце России, вплоть до самой Москвы, и были отброшены лишь ценой колоссальных усилий со стороны русских, а шведы отрезали Россию от Балтики, аннексировав все восточное побережье до северных пределов польских владений. В 1812 году Наполеон повторил польский успех XVII века; а на рубеже XIX и XX веков удары с Запада градом посыпались на Россию, один за другим. Германцы, вторгшиеся в ее пределы в 1915–1918 годах, захватили Украину и достигли Кавказа. После краха немцев наступила очередь британцев, французов, американцев и японцев, которые в 1918 году вторгались в Россию с четырех сторон. И наконец, в 1941 году немцы вновь начали наступление, более грозное и жестокое, чем когда-либо…

Хроники вековой борьбы между двумя ветвями христианства, пожалуй, действительно отражают, что русские оказывались жертвами агрессии, а люди Запада – агрессорами… Русские навлекли на себя враждебное отношение Запада из-за своей упрямой приверженности чуждой цивилизации» [230][74].

Ничего не изменилось в XX веке, если не считать краткосрочных симпатий к Советскому Союзу. Но даже и те, кто испытывал уважение к России как цивилизации, признавали ее фундаментальное отличие от Запада.

О. Шпенглер писал: «Я до сих пор умалчивал о России; намеренно, так как здесь есть различие не двух народов, но двух миров… Разницу между русским и западным духом необходимо подчеркивать самым решительным образом. Как бы глубоко ни было душевное и, следовательно, религиозное, политическое и хозяйственное противоречие между англичанами, немцами, американцами и французами, но перед русским началом они немедленно смыкаются в один замкнутый мир. Нас обманывает впечатление от некоторых, принявших западную окраску, жителей русских городов. Настоящий русский нам внутренне столь же чужд, как римлянин эпохи царей и китаец времен задолго до Конфуция, если бы они внезапно появились среди нас. Он сам это всегда сознавал, проводя разграничительную черту между “матушкой Россией” и “Европой”.

Для нас русская душа – за грязью, музыкой, водкой, смирением и своеобразной грустью – остается чем-то непостижимым… Тем не менее некоторым, быть может, доступно едва выразимое словами впечатление об этой душе. Оно, по крайней мере, не заставляет сомневаться в той неизмеримой пропасти, которая лежит между нами и ими» [23, с. 147–148].

Метафора «железного занавеса» считается самой удачной находкой в политической карьере Черчилля. Эта метафора была отобрана из большого культурного арсенала, накопленного на Западе в борьбе против России. Проведенная Черчиллем линия «железного занавеса» была определена в XVIII веке, когда Запад «изобрел» Восточную Европу как санитарный кордон, отделявший от него Россию. Как пишет западный историк, «многие постарались забыть об этом и поверить, что линию раздела между Востоком и Западом Европы придумали Сталин и Черчилль».

Такова была история противоречий Руси (России) с Западом как цивилизациями со времен раскола (схизмы), но этот раскол резко углубился с созданием капитализма. Как уже было сказано выше, историк М. Агурский сказал о представлении большинства населения России в 1920-х годов: «По существу, капитализм оказывался аутентичным выражением именно западной цивилизации, а борьба с капитализмом стала отрицанием самого Запада…» (см. [210]). А многие интеллектуалы, независимо от политической позиции, в СССР и в эмиграции изучали и обдумывали угрозы будущей войны Запада. Сейчас надо вникнуть в предвидения политиков и населения о том, какой должная быть через 20 лет политэкономия СССР. Такую угрозу предчувствовали многие историки и философы Запада.

Вспомним изначальные постулаты Гоббса: «равными являются те, кто в состоянии нанести друг другу одинаковый ущерб во взаимной борьбе», и также: «хотя блага этой жизни могут быть увеличены благодаря взаимной помощи, они достигаются гораздо успешнее, подавляя других, чем объединяясь с ними».

Во всех политэкономиях ключевым элементом является военная экономика. Для России и СССР был и остался актуален древний афоризм: «Война – душа Запада». Эта тема в философии началась с Гераклита. Он сказал: «Все вещи возникают согласно с войной», а затем: «Война – мать всех вещей». Этот постулат разрабатывал Платон: рес публика (т. е. «общее дело») – война. А Запад – то место, откуда возникают вещи, рожденные войной.

Эмануэль Северино, итальянский историк и философ нигилизма и войны, написал в 1991 г. большую и тяжелую статью «Война – душа Запада», она многое объяснила. Он считает, что Запад как цивилизация начался с Гераклита, Платона и Аристотеля. Образ троянской войны, как модель, у них не забывался. Платон считал, что война возникает при соединении «экстремального безумия» и хрематистики (вспомним, что политэкономия была наукой о хрематистике). А Северино добавил, что Маркс объяснил смысл хрематистики как «максимы» войны (слова Платона). Капитализм не может остановиться – над ним довлеет деструктивный демиург [232].

Локк разработал презумпцию естественного права цивилизованного государства («гражданского общества») вести войну с варварской страной, захватывать ее территорию, экспроприировать достояние (в уплату за военные расходы) и обращать в рабство ее жителей. Политэкономия помогла «рационально» подтвердить представления о «варварах» как не вполне людях.

В своей политэкономии Маркс добавил к войне эволюцию, о которой неявно сказал Гераклит. Маркс пишет о «Происхождении видов» Дарвина: «Это – гоббсова bellum omnium contra omnes, и это напоминает Гегеля в “Феноменологии”, где гражданское общество предстает как “духовное животное царство”, тогда как у Дарвина животное царство выступает как гражданское общество» [233].

Постулат «Война – душа Запада» был символом США. Директор Национального архивного центра Администрации США Дж. Тэйлор, который проработал в нем 57 лет, вспоминает: «В 1945 г., вскоре после того, как я пришел работать в архив, я узнал, что США имели план войны практически со всеми странами мира. Каждый план имел свой цвет. Черный для Германии, красный для Великобритании, белый для Кубы… Никто не думал в тот момент, что Соединенные Штаты могли начать войну против Великобритании, но у Пентагона имелся хорошо разработанный план такой войны».

Недавно хорошо сказал Т. Фридман (советник Мадлен Олбрайт) о связи политэкономии США с войной: «Невидимая рука рынка никогда не окажет своего влияния в отсутствие невидимого кулака. МакДональдс не может быть прибыльным без МакДоннел Дугласа, производящего F-15. Невидимый кулак, который обеспечивает надежность мировой системы благодаря технологии Силиконовой долины, называется Вооруженные силы наземные, морские и воздушные, а также Корпус морской пехоты США».

В 1920-х годах после Гражданской войны и иностранной интервенции разработка политэкономии РСФСР и затем СССР стала все более организованной и долгосрочной. Но главное, что все программы этой работы были организованы как общее дело, символический способ соединения людей, которому в общинной культуре народов России придавался смысл именно коллективного ответа на вызовы и угрозы. Одновременное ведение многих программ на большой территории страны связывало людей в советский народ (реально нацию). Огромной программой такого типа стала и индустриализация. Она изначально была истолкована как всенародный ответ на исторический вызов России – пройти путь развития, который обеспечит оборону от агрессии Запада, «иначе нас сомнут». Эта программа была ключевой в политэкономии – все понимали, что с Запада для русских исходила главная опасность военной угрозы.

Но следует уточнить, что наши поколения, которые были рождены после ВОВ и вышли на общественную арену уже в 1970-1980-е гг., этой угрозы практически не чувствовали. Теоретически это чувство не проникало в подсознание. Эту проблему мы обсудим в дальнейшем. Но сейчас есть много литературы с разумными и убедительными доводами авторов-современников.

Вот фрагменты книги И.Л. Солоневича[75]. Он пишет: «Перед Россией со времен Олега до времен Сталина история непрерывно ставила вопрос “быть или не быть?” “Съедят или не съедят?”? И даже не столько в смысле “национального суверенитета”, сколько в смысле каждой национальной спины: при Кончаках времен Рюриковичей, при Батыях времен Москвы, при Гитлерах времен коммунизма, социализма и прочих научных систем дело шло об одном и том же: придет сволочь и заберет в рабство. Причем ни одна последующая сволочь не вынесет никаких уроков из живого и грустного опыта всей предшествующей сволочи. Тысячелетний “прогресс человечества” сказался в этом отношении только в вопросах техники: Кончаки налетали на конях, Гитлеры – на самолетах. Морально политические основы всех этих налетов остались по-прежнему на уровне Кончаков и Батыев. Ничего не изменил даже и тот факт, что на идейном вооружении Кончаков и Батыев не было ни Гегеля, ни Маркса» [234, с. 263].

В другом месте он говорит о смысле приоритета политэкономии от Руси до 1917 г. Он пишет: «Московская Русь платила поистине чудовищную цену в борьбе за свое индивидуальное “я” – платила эту цену постоянно и непрерывно… Можно предположить, что при московских геополитических условиях Америка просто перестала бы существовать как государственно-индивидуальное “я”. Оборона этого “я” и с востока, и с запада, и с юга, оборона и нации, и государства, и религии, и “личности”, и “общества”, и “тела”, и “души” – все шло вместе… Вопрос заключался в том, что быть одинаково хорошо организованным во всех направлениях есть вещь физически невозможная. Говоря грубо схематически, стоял такой выбор: или строить шоссе под Москвой, или прокладывать Великий Сибирский путь. Тратить “пятую” или даже “третью деньгу” на “внутреннее благоустройство” или вкладывать ее в оборону национального “я”» [234, с. 478–479].

Понятно, что поколения молодежи, которые росли в атмосфере мира, не знали голода и массовых бедствий, в перспективе видели лучшую жизнь. Для них голод и бедствия – смягченная история, и они не должны были взять на себя драмы предков, с эмоциями. Но надо знать процессы и противоречия – рационально и хладнокровно. Потому, что это знание поможет составить для себя методологию, как представить и оценить актуальные процессы и противоречия. Без этого трудно планировать и реализовать свои действия и выбрать свои позиции.

Вот показана драма советских граждан перед войной, когда только что стало развиваться хозяйство. Пришлось изымать значительную часть продовольствия от населения для создания запасов для будущей войны (например, к январю 1941 г. СССР смог создать государственный запас в 6,162 млн т зерна и муки). Очень тяжелое решение было для Госплана планировать чрезвычайную политэкономию на несколько лет.

В 1996 г. был опубликован ряд писем руководителям Советского государства о том тяжелом положении, которое сложилось перед войной в снабжении продовольствием в 1939–1941 гг. [235]. До этого эти письма не публиковались.

Перед войной, когда срочно создавался чрезвычайный государственный запас продовольствия, люди действительно находились на грани голода, но спасение они видели именно в советском строе и в более уравнительном распределении. На мой взгляд, письма хорошо показывают, что советский строй был людям именно родным, и облегчения своего трудного положения они ожидали с ощущением своего права.

Вот несколько писем:

Г.С. Бастынчук – И.В. Сталину.

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Извините за беспокойство, но разрешите высказать Вам свою мысль.

Возможно, что она неправильна, но мне думается, что свободная торговля в стране Советов не соответствует социалистической структуре, тем более при нынешнем запросе потребителя.

Я думаю, что для Вас не секрет, что многие у нас кричат во всю глотку, что у нас всего много и все можно купить в любом магазине нашего Союза. На самом деле не совсем правильно, и, по-моему, эти возгласы исходят от тех преступных элементов, для которых свободная торговля является доходной статьей разгульной жизни. Спрашивается, почему примерно гр. Бастынчук – рабочий с 14-летнего возраста, с производственным стажем 17 лет, с небольшой семьей в 3 человека, с зарплатой 500–600 рублей в месяц, не пьяница, не картежник – не может при свободной торговле в течение четырех лет купить хотя бы метр ситца или шерстяного материала! Разве он не нуждается в этом? Или не в состоянии? Нет, не в этом дело. Причина кроется в свободной торговле, от которой честные труженики в очередях попусту задыхаются, а преступный мир сплелся с торгующими элементами, и хотя «скрыто», но зато свободно – безучетно, разбазаривают все, что только попадает в их распоряжение для свободной торговли. И на этой преступной спекуляции – устраивают для себя все блага жизни.

Мне кажется, что вопросом свободной советской торговли надо заняться немедля и построить, и организовать ее также на социалистических началах – планировании и точном учете, чтобы мы, граждане Советского Союза, могли иметь действенный рабочий контроль и правильную отчетность в распределении жизненных потребностей человека.

Пусть стыдятся враги народа, прислуги капитализма, ибо в капиталистической системе это невозможно сделать, а у нас в стране Советов, стране, строящей коммунистическое общество, на основах плановости, равноправия и точном учете, все можно сделать, не исключая и советскую торговлю, что осуществимо при карточной или вроде ее систем.

Пусть для этого дела увеличится аппарат распределительно-торгующих организаций, но мы будем уверены, что удалим тысячи спекулянтов и связанных с ними тысячи преступных работников нынешней свободной торговли. Кроме этого, мы будем уверены, что каждый гражданин СССР получит столько, сколько ему нужно и положено получить на такой-то промежуток времени. И не будет у нас того, чтобы одни делали запас на 20 лет вперед, а другие нуждались на сегодняшний день.

За такую гарантированную плановую распределительную советскую учетную торговлю, я более чем уверен, поднимут руки все честные труженики нашего Советского Союза. Надеюсь, в получении письма известите.

4.1.1940 года.

Рабочий мехцеха № 2 Автозавода им. Молотова

Бастынчук Григорий Савериянович.

Адрес: г. Горький, 4, Комсомольская улица, д. 11-а, кв. 1.

П.С. Клементьева – И.В. Сталину.

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Я домохозяйка. В настоящее время живу в г. Нижнем-Тагиле по ул. Дзержинской д. 45 кв. 10. Прасковья Степановна Клементьева. Имею мужа и двоих сыновей, возраст 3,5 года и 9 месяцев. Муж до выборов в депутаты Советов работал в Сталинском райсовете в должности зав. отд. кадров. После выборов нашли, что должность можно упразднить, – уволили. Но это ничего. Сейчас он, т. е. с 25.1-40 г., устроился в Осоавиахим, инструктором. Это тоже не плохо, я очень довольна, что он на военной работе. Я всю жизнь стремлюсь изучить военное дело, но у меня положение неважное, двое маленьких ребятишек, кроме мужа, никого родных и родственников не имею, значит, и ребят оставить совершенно не на кого. Правда, постарший сын у меня ходит в садик № 4, где хорошо поправился и хорошо развивается, а вот с меньшим Боренькой положение очень серьезное. Кормить ребенка совершенно нечем. Раньше хотя при консультации работала молочная кухня. Теперь она закрыта. Готовить не из чего. Все магазины пустые, за исключением в небольшом количестве селедка, изредка если появится колбаса, то в драку. Иногда до того давка в магазине, что выносят в бессознательности.

Иосиф Виссарионович, что-то прямо страшное началось. Хлеба, и то, надо идти в 2 часа ночи стоять до 6 утра, и получишь 2 кг ржаного, а белого достать очень трудно. Я уже не говорю за людей, но скажу за себя. Я настолько уже истощала, что не знаю, что будет дальше со мной. Очень стала слабая, целый день соль с хлебом и водой, а ребенок только на одной груди, молока нигде не достанешь. Если кто вынесет, то очередь не подступиться. Мясо самое нехорошее – 15 руб., получше – 24 руб. у колхозников. Вот как хочешь – так и живи. Не хватает на существование, на жизнь. Толкает уже на плохое. Тяжело смотреть на голодного ребенка. На что в столовой, и то нельзя купить обед домой, а только кушать в столовой. И то работает с перерывом – не из чего готовить. Иосиф Виссарионович, от многих матерей приходится слышать, что ребят хотят губить. Говорят, затоплю печку, закрою трубу, пусть уснут и не встанут. Кормить совершенно нечем. Я тоже уже думаю об этом. Ну как выйти из такого положения, уже не могу мыслить. Очень страшно, ведь так хочется воспитать двух сыновей. И к этому только стремишься – воспитать, выучить. Я и муж поставили перед собой задачу – старший Валерий должен быть летчиком, меньший Боренька – лейтенантом. Но вот питание пугает, и очень серьезно. Иосиф Виссарионович, почему это так стало с питанием плохо. Кроме того, еще сегодня объявили, что пельмени были 7 руб., теперь будут 14 руб., колбаса была 7 руб., теперь – 14 руб. Как теперь будем жить? По-моему, Иосиф Виссарионович, здесь есть что-то такое. Ведь недавно было все, и вдруг за несколько времени не стало ничего, нечем существовать дальше. Иосиф Виссарионович, лучше бы было по книжкам. Я бы хотя получила немного, но все бы получила, а за спекулянтами не получишь. Они целыми днями пропадают в магазинах.

Иосиф Виссарионович, может быть, еще где есть нехорошие люди, и вот приходится так страдать. Напишите мне, Иосиф Виссарионович, неужели это будет такая жизнь. Совершенно нечего кушать. Вот уже 12 часов, а я еще ничего не ела, обежала все магазины и пришла ни с чем. Иосиф Виссарионович, жду ответа, не откажите написать.

Клементьева П.С.

(Поступило в ЦК ВКП(б) 2 февраля 1940 г.)

В. Игнатьева – ЦК ВКП(б)

Уважаемые товарищи!

Я хочу рассказать о том тяжелом положении, которое создалось за последние месяцы в Сталинграде. У нас теперь некогда спать. Люди в 2 часа ночи занимают очередь за хлебом, в 5–6 часов утра в очереди у магазина 600-700-1000 человек. Когда вечером возвращаемся с работы, в хлебных магазинах хлеба уже нет. По вечерам они совершенно не торгуют хлебом. В центре Сталинграда имеется хлебный рынок, но там тоже ларьки закрывают в 7 часов вечера и не всегда бывает хлеб.

В городе нет дежурных магазинов, которые бы торговали до 3–4 часов ночи. Спрашивается, когда же рабочему человеку покупать хлеб и может ли он, особенно женщины-матери, оставлять детей на весь день голодными без хлеба, и сами вынуждены работать натощак, не считая того, что перекусишь немножко в цеховой столовой, да и здесь хлеб к обеду не всегда подают.

Вы поинтересуйтесь, чем кормят рабочих в столовых. То, что раньше давали свиньям, дают нам. Овсянку без масла, перловку синюю от противней, манку без масла. Сейчас громадный наплыв населения в столовые, идут семьями, а есть нечего, никто не предвидел и не готовился к такому положению.

На рынке у нас творится что-то ужасное. Мясо кг стоит 25–30 руб., картофель – 50–60 руб. ведерко. Кислая капуста – 3 руб. блюдечко, пшено – 2 руб. 50 коп. – 3 руб. стаканчик, яйца – 15–16 руб. Молоко – 7–8 руб. литр и т. д. Рынок, т. е. торговля продуктами первой необходимости, вся находится в частных руках.

Допустимо ли при социалистической системе государства, чтобы на рынке орудовали частники?

Мы не видели за всю зиму в магазинах Сталинграда мяса, капусты, картофеля, моркови, свеклы, лука и др. овощей, молока по государственной цене. Возмутительнее всего, что частники треплют наши нервы, как хотят. Цены повышают ежедневно, совершенно не торгуют вразвесную на весах. Капусту трусят ложечкой в малюсенькое блюдечко, это за 3 рубля. Картофель на 5–6 руб. сыпят в обрезную консервную банку, кислое молоко продают 1 руб. 70 коп. за граненый стаканчик, а не на литр. Если наш обком ВКП(б), облисполком, торгующие организации не умеют выполнять решения XVIII партсъезда о снабжении населения своей области, то ЦК ВКП(б) необходимо крепко заставить их выполнять свои решения.

Они даже не могут такого пустяка добиться – обязать продавать все продукты государственной мерой – килограммами и литрами. Наверное, скоро наперстки пустят в ход хитрые спекулянты, если они уже пустили в ход стаканы и блюдечки и нагло выжимают с нас последнюю копейку.

Спрашивается, где же рабочему человеку брать денег на прожитие. Зарабатываем в день 7-10 руб., а прожить надо 20–25 руб. Почему же нам никто не соберется повысить ставки, а с нас везде берут втридорога.

У нас в магазинах не стало масла. Теперь так же, как в (бывшей) Польше, мы друг у друга занимаем грязную мыльную пену. Стирать нечем, и детей мыть нечем. Вошь одолевает, запаршивели все. Сахара мы не видим с первого мая прошлого года, нет никакой крупы, ни муки, ничего нет. Если в городе у нас на поселке что появится в магазине, то там всю ночь дежурят на холоде, на ветру матери с детьми на руках, мужчины, старики по 6–7 тысяч человек. В городе в центре только в одном магазине торгуют булками и кренделями. Здесь беспрерывно стоят у магазина три-четыре тысячи. Жди, рабочий человек, пока купишь плюшку для ребенка.

Одним словом, люди точно с ума сошли. Знаете, товарищи, страшно видеть безумные, остервенелые лица, лезущие друг на друга в свалке за чем-нибудь в магазине, и уже нередки у нас случаи избиения и удушения насмерть.

В рынке на глазах у всех умер мальчик, объевшийся пачкой малинового чая.

Нет ничего страшнее голода для человека. Этот смертельный страх потрясает сознание, лишает рассудка, и вот на этой почве такое большое недовольство. И везде, в семье, на работе, говорят об одном: об очередях, о недостатках. Глубоко вздыхают, стонут, а те семьи, где заработок 150–200 руб. при пятерых едоках, буквально голодают – пухнут.

Дожили, говорят, на 22 году революции до хорошей жизни, радуйтесь теперь!

Меры надо принимать немедленно, и самые решительные, пока еще (народ) не взорвался.

Игнатьева Вера, член ВКП(б)17

Сталинград, Верх(ний) пос. СТЗ, 261-й дом, кв. 10.

Зайченко – Председателю Совнаркома В.М. Молотову.

Копия – Вышинскому.

Уважаемый т. Вышинский, прошу прочитать мое письмо сначала и до конца и принять меры воздействия на виновников безобразий, которые творятся в г. Казани. Я хочу описать Вам то кошмарное положение, которое имелось и имеется у нас в Казани. Но прежде мне хочется задать вопрос, почему наши депутаты молчат, каким образом выполняется план торговли в магазинах, когда до потребителя буквально ничего не доходит, все расхищается на базах, а в магазинах это расхищение только завершается.

Почему не обратят внимание на сильное истощение детей, дошкольников и школьников, которые не имеют ни сладкого, ни жиров.

Почему молчат, что в колхозах не желают работать, бегут в город, посевы остались не убранными в 1939 г. и не вся земля засевается в 1940 г. Почему у нас страшный голод и истощение? Почему такое хулиганство на улицах, среди подростков бандитизм, милиция для них ничто. Почему говорят о достижениях и всеми силами скрывают, что у нас творится? Почему народ озлобляется?

Теперь расскажу все. Вы, мне кажется, даже не представляете, что у нас делается, а наше Правительство мало заботится о нуждах населения и не видит голода и истощения среди населения, особенно среди детей. Почему у нас спекуляция растет не по дням, а по часам.

Разве наши дети – не такие, как в Москве, в Ленинграде? Почему наши дети не имеют сладкого и жиров совершенно, почему они обречены на гибель? В магазинах у нас буквально ничего нет. Дети вот уже больше года не имеют даже самого необходимого, они истощены до крайности. Какие же они «будущие строители коммунизма». Где забота о их здоровье?

На рынке у нас тоже ничего нельзя достать. Даже картошки нет. До 15 мая на рынке были продукты, но цены на них таковы: мясо – 50–60 руб. кило, масло топленое – 87 руб. кило, сливочное – 75 руб. кило, картофель – 5 руб. кило, молоко – 18–20 руб. (3 литра), капуста соленая – 8 руб. кило, яйца – 15 руб. десяток. Цены без преувеличения, честное слово.

Какую зарплату нужно получать, чтобы прокормить семью. Ведь рабочий и служащий, а тем более технический персонал, не имеет возможности покупать по таким ценам ничего, кроме картофеля, хлеба и воды. Ведь если купить 1 кило картофеля в 1 день, то в месяц выйдет 150 руб. только на картофель, по одной штуке на человека, а на что покупать остальное? Подумайте, что это значит!

Чтобы устранить такое положение с ценами, в Горсовете решили ввести с 15 мая установленные цены на продукты, вполне приемлемые и для населения, и для колхозников…

А что получилось? Около месяца на рынке ничего нет. Я прошу Вас дать и мне понять – это правильно или нет. Описать все, что делается, – надо много бумаги, но я думаю, Вы поймете и обратите внимание на культурную торговлю. Я задавал, а они ответили, что ты о людях заботишься, должен сам о себе. Люди здесь не все хорошие. Прошу Вас не бранить меня за неграмотность.

Адрес: г. Фергана, ст. Бойток, совх. 8. Ноябрь 1940 г.

Тяжелый труд и скудное материальное обеспечение были подвигом населения, но уже в 1940 г. продукция тяжелой промышленности составила 61,2 % объема производства. И это было фундаментальным фактором победы.

Приведем примеры конкретных проектов.

Авиация. В мировой истории было большое внимание уделено осуществленной в СССР программе создания мощного авиастроения и авиации. Для ее успеха требовалось не только развитие техники, производства и финансов, но и программа распространения знаний об авиации и создание обстановки всенародного энтузиазма. Эта программа должна была служить частной моделью для политэкономии.

Отметим, что в 1914–1917 гг. войны ведущие страны производили самолеты на таком уровне (тыс. единиц): Англия – 22,4; Франция – 27,2; Германия – 33,7; Россия – 5,6 [68, т. 1, с. 305].

Решение о развитии авиации было принято сразу после Гражданской войны, которая позволила оценить значение этой техники. В 1923 г. было учреждено Общество друзей воздушного флота (ОДВФ) и акционерное общество «Добролет» (для развития гражданской авиации). В 1924 г. состоялась торжественная передача XIII съезду партии эскадрильи «Ленин» из 19 самолетов, построенной на средства общества (на аэродроме собралось 20 тыс. человек и на Октябрьском поле вблизи него 100 тыс.). В 1923 г. был проведен всенародный сбор средств на строительство самолетов, тема авиации заняла заметное место в поэзии, кино, театре. Через год в обществе состояло миллион человек, самым популярным мероприятием были агитполеты, во время которых граждане могли бесплатно полетать на самолетах. В городах ожидали прилета самолетов многотысячные толпы, в Сибири крестьяне съезжались на такие встречи за сотни километров. Маршруты таких полетов составляли иногда тысячи километров, самолет подлетал к деревне, разбрасывал листовки с агитацией за авиацию, затем садился. Около него собирался митинг, летчики показывали самолет, а затем поднимали в воздух желающих («воздушные крестины»). Во многих деревнях России крестьяне увидели самолет раньше, чем паровоз или пароход. В то же время авиация была представлена как символ знания, науки [236].

Кампания поддержки авиации активизировалась, чтобы помочь другим программам. Так, на авиацию возлагалась важная роль в освоении Крайнего Севера. Было создано Главное управление Северного морского пути и при нем Управление полярной авиации. В 1925 г. советский летчик первым в мире освоил посадку самолета на дрейфующую льдину. Идея создать на Северном полюсе дрейфующую научную станцию для автономной работы была по тем временам фантастической. В 1934 г. прошло успешное 500-часовое испытание первого в СССР мощного авиамотора, и это было большим событием для мирового авиастроения.

К началу войны СССР создал сеть авиационных КБ и заводов, массовое производство самолетов и эффективное обучение летчиков. За время ВОВ СССР выпустил 112,2 тыс. боевых самолетов, а Германия – 81,4 тыс. Были достигнуты высокие аэродинамические качества новых образцов самолетов, усилена их броня, вооружение, упрощена технология изготовления, что позволило значительно обогнать германские заводы по производительности. Конструкторы удвоили мощность авиационных моторов, не увеличив при этом их массу. За период войны было создано 23 типа мощных двигателей (см. [237]).

Производство танков. Советское танкостроение стало действительно важной отраслью советской военной промышленности только в 1932 г., когда общее производство танков составило 3038 штук. Историки этой отрасли подчеркивают, что успехи танковой промышленности были связаны с экономической системой и политикой – быстрой индустриализацией и ростом промышленного производства, а также высокими качествами конструкторов и организации отрасли. При этом было максимальное упрощение технологии производства. В январе 1942 г. на танке Т-34 были отменены 5641 деталь 1265 наименований.

В СССР было произведено значительно больше танков, чем в Германии. «Имея меньшие ресурсы, советская экономическая система смогла более эффективно использовать их для достижения основной цели – максимального выпуска вооружений и военной техники. Экономическая победа СССР в Великой Отечественной войне стала триумфом советской системы руководства экономикой» [238].

В СССР создали первую в мире автоматизированную линию агрегатных станков для обработки танковой брони – производительность труда сразу возросла в 5 раз. Институт электросварки АН УССР под руководством Е.О. Патона, эвакуированный в Нижний Тагил, в 1942 г. создал линию автоматической сварки танковой брони под флюсом, что позволило организовать поточное производство танков – общая производительность труда при изготовлении танков повысилась в 8 раз, а на участке сварки в 20 раз. Немцы за всю войну не смогли наладить автоматической сварки брони. Дело не только в себестоимости и производительности труда, но и в качестве продукта.

Атомное оружие. Вот атомная программа, успех которой красноречиво объясняет роль доктрины политэкономии СССР почти до конца XX в. Вот «график» этого проекта [243].

– В 1910 г. В.И. Вернадский подал записку «О необходимости исследования радиоактивных минералов Российской империи» и неизбежности использования атомной энергии. На нее в правительстве не обратили внимания.

– 29 марта 1918 г. ВСНХ предложил Академии наук организовать исследования для производства радия. В 1918 г. стали разрабатывать высоковольтный трансформатор на 2 млн вольт как ускоритель элементарных частиц (он был опробован в 1922 г.). До этого вся руда урана продавалась на Запад. Сырье для отправки в Германию было секвестировано и передано Академии с личным участием Ленина. В декабре 1921 г. были получены высокоактивные препараты радия и заработал завод по производству радия. Началась атомная программа [243].

– В 1938 г. в АН СССР была образована Комиссия по атомному ядру, ее планы: строительство большого ускорителя в 1941 году и добыча 10 т урана в 1942–1943 годы. Это была полная комплексная программа и строительство большого ускорителя в 1941 г., когда еще было не ясно, возможно ли осуществление цепной реакции на уране. Научная система работала на опережение.

– Первая статья о делении ядер при бомбардировке нейтронами (в Радиевом институте) была представлена в СССР всего через два месяца после публикации об открытии в 1939 году деления ядер.

– Научно-техническая работа в этой области сопровождалась интенсивной пропагандой. В новогоднем номере «Известий» 31 декабря 1940 года целый подвал занимала статья под названием «Уран-235».

– В ноябре 1942 года И.В. Сталин в беседе с академиками А.Ф. Иоффе и В.И. Вернадским поставил вопрос о создании атомной бомбы. Руководителем атомного проекта был назначен И.В. Курчатов. В 1943 году для этого проекта создано научно-исследовательское учреждение.

Академик А.П. Александров писал об организации «атомной программы» в конце 1940-х годов: «Кроме специально созданных крупных научных учреждений в Москве, Харькове и других местах, отдельные участки работ поручались практически всем физическим, физико-химическим, химическим институтам, многочисленным институтам промышленности. К работам широко была привлечена промышленность: машиностроение, химическая, цветная и черная металлургия и другие отрасли» (цит. в [239])[76].

Точно так же обстояло дело с созданием ракет. В августе 1933 г. состоялся первый полет ракеты ГИРД-09, в ноябре того же года – ГИРД-10, а уже в 40-е годы над созданием ракетной техники работали 13 НИИ и КБ и 35 заводов.

Во второй половине 30-х годов советская промышленность стала в высшей степени инновационной – и в технологическом, и в социальном смысле[77]. В результате выполнения по всему фронту работ научных программ СССР подошел к началу Великой Отечественной войны как мощная научная держава, причем это было достигнуто с очень скромными финансовыми, кадровыми и техническими средствами. Наука тогда буквально «пропитала» все, что делалось для войны. Президент АН СССР С.И. Вавилов писал: «Почти каждая деталь военного оборудования, обмундирования, военные материалы, медикаменты – все это несло на себе отпечаток предварительной научно-технической мысли и обработки».

В феврале 1941 г. председатель Госплана Н.А. Вознесенский отметил такие крупные инновации:

– непрерывная разливка стали на роторных линиях с обработкой отливок на автоматических станках (сокращение производственной площади в 6 раз, количества оборудования в 4 раза, брака и себестоимости в 2 раза, повышение производительности труда в 2,5 раза);

– широкое использование штамповки вместо ковки;

– автоматическая электросварка под флюсом;

– применение станков с приборами автоматического контроля и программирования.

Здесь названы технологические нововведения, которые требовали участия современной и по-новому организованной науки. Таких достижений было множество. Вот пример: в 1942 г. персонал промышленности сократился по сравнению с 1940 г. на 3,8 млн человек, а из 7,2 млн работников значительную часть составляли необученные женщины и подростки от 12 до 18 лет.

Обучить их не было времени, требовались широкая автоматизация и упрощение технологий. Была предпринята большая программа автоматизации и замены дискретных технологических процессов поточными. Этим занялись ученые АН СССР. Было быстро создано большое число автоматических и полуавтоматических станков и приборов, которые резко повысили производительность труда и снизили требования к уровню квалификации. Работы в СССР 1941–1942 гг. стали первым в мире опытом широкой автоматизации массового производства.

Исходя из этих принципиальных установок, были выработаныособые принципы советской промышленности, которые можно назвать способностью мобилизовать «дремлющие» ресурсы низкой интенсивности. Это качество присуще хозяйству «семейного типа», которое вовлекает ресурсы, негодные для рынка (трудовые и материальные). Конечно, для этого требуются и социальные отношения, аналогичные семейным! Это – великое достижение советской политэкономии.

Особым качеством советской промышленности стало привлечение для решения технических проблем самого фундаментального теоретического знания. Такое соединение стало возможным благодаря качественно новым контингентам научных работников, инженеров, рабочих и управленцев. Государственная система организации науки позволила с очень скромными средствами выполнить множество проектов такого типа. Примерами служат не только лучшие и оригинальные виды военной техники, как система реактивного залпового огня «Катюша» и ракеты «воздух-воздух», создание кумулятивного снаряда, а потом и кумулятивных гранат, мин, бомб, резко повысивших уязвимость немецких танков[78], но и крупные научно-технические программы типа создания атомного оружия.

Все участники этого процесса, от академиков до рабочих, продемонстрировали высокую культуру взаимодействия и коммуникативные нормы высшего качества. То, что им удалось сделать, поражает масштабами.

Безусловным результатом усилий по созданию за два десятилетия новых социальных форм было осуществление индустриализации 30-х годов, конструирование и производство той техники, без которой было бы невозможно победить в Великой Отечественной войне, а затем создать ракетно-ядерный щит России. Британская энциклопедия фиксирует этот факт: «В течение десятилетия [1930–1940 гг.] СССР действительно был превращен из одного из самых отсталых государств в великую индустриальную державу; это был один из факторов, который обеспечил советскую победу во Второй мировой войне» [240].

Столь высокий уровень интеграции работ при относительно небольших затратах ресурсов достигался благодаря тому, что инновации и научная информация в советской системе находились в общенародной собственности.

В.В. Шлыков объясняет систему ВПК СССР, созданную на основе политэкономии еще начального периода. Он пишет: «За пределами внимания американского аналитического сообщества и гигантского арсенала технических средств разведки осталась огромная “мертвая зона”, не увидев и не изучив которую, невозможно разобраться в особенностях функционирования советской экономики на различных этапах развития СССР. В этой “мертвой зоне” оказалась уникальная советская система мобилизационной подготовки страны к войне. Эта система, созданная Сталиным в конце 20-х – начале 30-х годов, оказалась настолько живучей, что её влияние и сейчас сказывается на развитии российской экономики сильнее, чем пресловутая “невидимая рука рынка” Адама Смита.

Чтобы понять эту систему, следует вспомнить, что рожденный в результате Первой мировой и Гражданской войн Советский Союз был готов с первых дней своего существования платить любую цену за свою военную безопасность…Начавшаяся в конце 20-х годов индустриализация с самых первых шагов осуществлялась таким образом, чтобы вся промышленность, без разделения на гражданскую и военную, была в состоянии перейти к выпуску вооружения по единому мобилизационному плану, тесно сопряженному с графиком мобилизационного развертывания Красной армии…

Советское руководство сделало ставку на оснащение Красной армии таким вооружением (прежде всего авиацией и бронетанковой техникой), производство которого базировалось бы на использовании двойных (дуальных) технологий, пригодных для выпуска как военной, так и гражданской продукции. Были построены огромные, самые современные для того времени тракторные и автомобильные заводы, а производимые на них тракторы и автомобили конструировались таким образом, чтобы их основные узлы и детали можно было использовать при выпуске танков и авиационной техники. Равным образом химические заводы и предприятия по выпуску удобрений ориентировались с самого начала на производство в случае необходимости взрывчатых и отравляющих веществ… Создание же чисто военных предприятий с резервированием мощностей на случай войны многие специалисты Госплана считали расточительным омертвлением капитала…

Сама система централизованного планирования и партийного контроля сверху донизу идеально соответствовала интеграции гражданской и военной промышленности и была прекрасной школой для руководства экономикой в условиях мобилизации. Повышению эффективности мобилизационной подготовки способствовали и регулярные учения по переводу экономики на военное положение… Именно созданная в 30-х годах система мобилизационной подготовки обеспечила победу СССР в годы Второй мировой войны…

После Второй мировой войны довоенная мобилизационная система, столь эффективно проявившая себя в годы войны, была воссоздана практически в неизменном виде. Многие военные предприятия вернулись к выпуску гражданской продукции, однако экономика в целом по-прежнему оставалась нацеленной на подготовку к войне…

Совершенно очевидно, что капитализм с его рыночной экономикой не мог, не отказываясь от своей сущности, создать и поддерживать в мирное время подобную систему мобилизационной готовности» [241].

Приведем суждение западных историков Р. Толивер и Т. Констебль: «Немцы, американцы и англичане, все вместе, долго разделяли роковое заблуждение относительно достижений Советов… Советский Союз представляет странное сочетание низкого уровня жизни с блестящими техническими достижениями, что противоречит западным понятиям и приводит к огромному количеству ошибок при оценках… Советский Союз во многих отношениях был лучше подготовлен к войне, чем Британия в 1939 или Соединенные Штаты в 1941 г.» (цит. в [68, т. 4, с. 107]).

Кроме того, в структуре политэкономии СССР была разработана важная и инновационная доктрина. Ее надо обязательно знать, она до сих пор работает. В.В. Шлыков пишет об этой доктрине и ее результате. Поводом была дискуссия в США о том, почему ЦРУ не могло, даже затратив миллиарды долларов на исследования, установить реальную величину советского ВПК. Шлыков писал на основании заявлений руководства ЦРУ США: «Только на решение сравнительно узкой задачи – определение реальной величины советских военных расходов и их доли в валовом национальном продукте (ВНП) – США, по оценке американских экспертов, затратили с середины 50-х годов до 1991 года от 5 до 10 млрд долларов (в ценах 1990 года), в среднем от 200 до 500 млн долларов в год…

Один из руководителей влиятельного Американского предпринимательского института Николас Эберштадт заявил на слушаниях в сенате США 16 июля 1990 года, что “попытка правительства США оценить советскую экономику является, возможно, самым крупным исследовательским проектом из всех, которые когда-либо осуществлялись в социальной области”» [241].

Предвоенная и военная политэкономия СССР сдала свой экзамен в Великой Отечественной войне, а дальше продвинула возможности в ходе «холодной войны». Эта политэкономия во второй части XX века имела миссию довести состояние СССР до военного паритета с Западом. И эту миссию выполнила, да и постсоветская Россия питается от остатков этой политэкономии.

Далее структуры этой политэкономии будут изменяться – прошли широкая демобилизация, быстрая урбанизация, смена образа жизни и структуры общества, новые поколения. В этом процессе был короткий переходный период. Война дала начало мощному пассионарному подъему у всего населения СССР, а «красные сотни» испытали настоящий пассионарный взрыв. В целом энергия войны была умело направлена Сталиным на развитие народного хозяйства СССР. Американские ученые отмечают, что «темпы экономического роста в СССР держались на довольно высоком уровне до середины 60-х годов» [242].

Энергия войны была столь велика и имела такую инерцию, что ее можно было лишь «переключить» на мирное строительство. По напряженности оно было сходно с войной: в 1948 г. страна достигла и превзошла довоенный уровень промышленного производства, что по нормальным меркам немыслимо. А в 1952 г. объем промышленного производства в 2,5 раза превысил уровень 1940 года.

Важным фактором была позиция крестьянства СССР после революционной реформы – коллективизации. Как крестьяне относились к советскому проекту и реальному советскому строю, показала Великая Отечественная война. Накануне войны в СССР в колхозах было 16,9 млн трудоспособных мужчин. Во время войны мобилизовали на фронт и в промышленность 13,5 млн крестьян. Столько же населения колхозов привлекалось на временные и сезонные работы. Труд сельского хозяйства СССР взяли на себя женщины, старики и подростки – без техники, горючего и почти без лошадей. К январю 1944 г. в колхозах число трудоспособных мужчин сократилось с 16,9 млн до 3,6 млн – на 79 %. Но и призванные в армию городские рабочие в большинстве своем были недавно выходцами из деревни, во время индустриализации и коллективизации 1930-х годов. И нельзя забывать: деревни дали кров и хлеб для 20 млн человек, эвакуированных на восток.

Восполнить потери села было труднее, чем в городах: крестьянство понесло главные потери в людях, было сожжено более 70 тыс. сел и деревень, угнано 17 млн голов крупного рогатого скота (для сравнения: на 1 января 2016 г. в Российской Федерации имелось 18,8 млн голов). При этом засуха на значительной территории европейской части СССР в 1946 г. привела к голоду с гибелью людей и как бы «продолжила войну». Такой засухи не было в нашей стране более 50 лет. Реально в общественном сознании переход «на мирные рельсы» произошел в конце 1947 г., с отменой карточек и денежной реформой. См. [244].

Восстановление промышленности и городов, как и индустриализация 30-х годов (хотя в меньшей степени), проводилось в основном за счет деревни, из которой до середины 50-х годов изымали ресурсы. Закупочные цены на сельхозпродукцию оставались на уровне довоенных, а цены на товары для села выросли многократно. Колхозы сдавали половину продукции по государственным поставкам. Война на треть убавила число трудоспособных крестьян, особенно с образованием. Для укрепления руководства в 1949–1950 гг. было проведено укрупнение колхозов.

Но при этом война усилила так называемое «морально-политическое единство» советского общества, символом которого продолжал быть культ личности И.В. Сталина. Теперь некоторые это называют «тоталитаризм». В.В. Кожинов называет этот период одним из самых загадочных в отечественной истории [231, с. 153–154].

Для этой загадки с 1960-х годов накопилось много симптомов и фактов. Об этом позже.

14.2. Финансы

Сила советского строя и рывок в развитии хозяйства были связаны с тем, что, обобществив средства производства, советская Россия смогла укротить монетаризм – то есть ввести деньги без ссудного процента. Это и было, после 70-х годов, объявлено «нарушением объективных экономических законов[79]. Однако, придя в России к власти и начав грандиозный советский проект, коммунисты приняли в качестве официальной идеологии учение, объясняющее совершенно иной тип общества и хозяйства – западный. Это несоответствие теории и реальности временно маскировалось бедствиями и перегрузками, которые заставляли действовать, просто исходя из здравого смысла в очень узком коридоре возможностей. Но оно сразу выявилось в благополучный период «застоя».

Вспомним, как Маркс писал о римском праве и цитировал Катона Старшего: «А предками нашими так принято и так в законах уложено, чтобы вора присуждать ко взысканию вдвое, а ростовщика ко взысканию вчетверо». Поэтому можно судить, насколько ростовщика они считали худшим гражданином против вора. В советском хозяйстве деньги товаром не были и не продавались. Напротив, современный капитализм не может существовать без финансового капитала, без превращения денег в товар.

В царской России в начале XX века были развиты беспроцентные кредитные товарищества и кооперативные банки. Сегодня крупные банки подобного типа действуют в исламских странах. Например, в Бангладеш есть крупный «Грамин банк», который предоставляет кредиты населению. 90 % его акций принадлежат заемщикам, из которых 94 % – женщины, он охватывает 50 % деревень страны. В 1994 г. он выдал займов на 500 млн долларов – без всяких процентных ставок [246].

Когда в XVII веке произошла научная революция и природные процессы стали изучаться и осмысливаться с помощью рационального метода, логики и расчета, одна лишь экономическая наука осталась привержена представлениям алхимии. Видимо, влиятельные силы позаботились. Это вызвало замешательство в ученом мире, но экономисты стояли на своем. Они утверждали, что деньги растут, а капитал есть самовозрастающая сущность. Денежное дело стало искусством и оружием. Испанцы завозили из Америки огромные количества золота и серебра, но прямо из Севильи они утекали, вследствие махинаций голландских банкиров, в Амстердам и Лондон. Испания стала должником и проиграла войны – ее элита не владела методами монетаризма.

Маркс прекрасно показал в «Капитале», что происходит при вторжении рыночной экономики в натуральное хозяйство. Он подчеркнул, что внедрение монетаризма в любое некапиталистическое хозяйство приводило к катастрофе: «Внезапный переход от кредитной системы к монетарной присоединяет к практической панике теоретический страх, и агенты обращения содрогаются перед непроницаемой тайной своих собственных отношений» [247].

Это его предупреждение для становления советской политэкономии было крайне важно, поскольку в СССР строили некапиталистическое, немонетарное хозяйство.

Со времени индустриальной революции началась схватка между производственным капиталом и финансовым, ростовщическим. Ростовщики были париями западного общества, но имели многовековой опыт. Они не торопились и разрабатывали свои монетарные технологии, недоступные пониманию профанов. Джек Лондон писал в 1908 г.: «Капитализм почитался социологами тех времен кульминационной точкой буржуазного государства. Следом за капитализмом должен был прийти социализм… цветок, взлелеянный столетиями, – братство людей. А вместо этого, к нашему удивлению и ужасу, а тем более к удивлению и ужасу современников тех событий, капитализм, созревший для распада, дал еще один чудовищный побег – олигархию» (см. [248, с. 254]).

Некоторые философы капитализма (например, М. Вебер) считали, что ведущим институтом индустриальной цивилизации станет, в широком смысле слова, Университет. Но с начала XX столетия банкиры стали брать реванш над производственниками – и к концу века совсем их подчинили и заставили «срастись» с финансовым капиталом. Возможностями новых технологий на Западе овладел не ученый и организатор производства нового типа, а совершенно иной социальный тип – финансист-спекулянт. Он подавил и Фабрику, и Университет, и Государство. Институтами, определяющими судьбу человечества, должны стать, по его проекту, Банк и Биржа.

Тогда и Россия, впустив к себе западные банки, не сумела с ними справиться. Эти банки завладели хлебной торговлей и большей частью промышленности. Начался отток капиталов, большие внешние заимствования, теневой контроль над торговлей и энергетикой. Угроза была так велика, что проектированием системы защиты российской финансовой системы занялась военная разведка. Должны были наши авторитеты изучить этот урок, прочитать книги руководителя этой программы генерала Нечволодова? Сейчас нам надо обратиться к «археологии знания».

Попытку разоблачить алхимию денег сделал лауреат Нобелевской премии английский физик Фредерик Содди. Он открыл явление радиоактивного распада элементов в природе и их трансмутации в разные изотопы. Однако он с ранней юности думал также о природе денег и вскоре после получения Нобелевской премии (в 1921 году) занялся исследованием их роста, распада и трансмутации. Он перевел эти процессы на язык рационального метода, предписанного Декартом, и прочитал в «кузнице кадров» монетаризма, Лондонской экономической школе, две знаменитые лекции «Картезианская экономика». Ф. Содди показал в них, что монетаристская экономика неизбежно должна время от времени «уничтожать деньги» в форме финансовых кризисов, нанося тем самым тяжелые удары и по реальному (натуральному) хозяйству[80].

Поскольку эти лекции были сильным разоблачением ростовщичества и банковского кредита, их предали забвению, и они глухо упоминаются лишь историками экономики. Только сейчас, когда бомбы искусственных финансовых кризисов стали рваться в одной стране за другой, их начали вытаскивать из библиотечной пыли и почитывать. А наши реформаторы «с небес бросались в монетаризм» и такой литературы, кажется, не читают.

Лекции Содди насыщены актуальными сегодня идеями, но здесь упомянем лишь одну. Он показал, что богатство в форме денег не растет, а испытывает распад. Ростовщики (банки), чтобы получить выгоду, должны соблазнить клиентов нести им деньги со скоростью, превышающей скорость распада. Для этого им внушают как непререкаемую догму, что деньги растут. Они вырастут, если ты их положишь в банк, и еще больше, если ты возьмешь у банка взаймы и вложишь их в дело или даже купишь себе что-то ценное.

Как же могут банки платить вкладчикам сложный процент на их деньги, если деньги при этом распадаются, как какой-нибудь изотоп цезия? Как же может устоять такая пирамида? Никак, говорил Содди, и показывал реальные временные ряды. Необходимой операцией в этой системе является регулярное обрушивание пирамид. Иногда это катастрофа-фарс, иногда дефолт государства, иногда и кризисы покруче, где сгорают триллионы долларов, как началось с пирамиды ипотеки в США. Так или иначе, раздутые денежные «навесы», не обеспеченные реальными ценностями, время от времени сбивают, как весной навесы снега с крыш, «сжигая» эти дутые деньги.

Это – железный закон финансовой экономики. Как выразился Содди, «нельзя иметь пирог и в то же время есть его». Представьте, предложил он, что некто положил в банк под 5 % 20 фунтов стерлингов. При сложном проценте сумма удвоится через 12,5 лет, а через 200 лет превысит 1,3 миллиона фунтов. Наследники вкладчика будут миллионерами, а исходное богатство остается неизменным. Этого не может быть. Через какой-то срок в норме эти деньги должны быть как-то уничтожены.

Деньги не растут, и, чтобы давать рантье его сложный процент на вклад, надо кого-то обобрать. Когда на ренту начинают жить многие, приходится обирать массу людей с большой жестокостью – вплоть до устройства мировой войны. Сейчас, впрочем, заимодавцы поднаторели, до этого дело не доводят, собирают со всего мира, хотя небольшие войны приходится устраивать постоянно [250]. Как сказал наш поэт Владимир Костров: «Словно Шейлок, пришли кредиторы / За трепещущей плотью твоей».

В своей книге «Богатство, виртуальные богатства и долги» Ф. Содди уже в 1926 г. утверждал, что реальное богатство происходит от использования энергии в превращение сырья в товары и услуги, а не от денежных операций. Он также предупредил об опасности чрезмерного долга и связанного с «виртуальным богатством», предвосхитив тем самым Великую депрессию (см.: Soddy, F., Wealth, Virtual Wealth and Debt. L: George Allen amp; Unwin, 1926).

Монетаризм исходил из главной догмы алхимиков, согласно которой металлы растут в рудниках и даже испытывают трансмутацию – облагораживаются вплоть до превращения в золото. Если применить к ним некоторые утраченные в древности рецепты, то превращать свинец в золото можно почти сразу, прямо на конторке. Аналогией этого стало получение ренты с денег, помещенных в банк, и получение большого барыша от спекуляции валютой или ценными бумагами. В метро Москвы в ходе реформ (до кризиса 2008 г.) была даже расклеена реклама – за небольшую плату предлагали обучить желающих этим рецептам. На рекламе были портреты Сороса, Мэддока, Баффета.

А в начале XX в. Россия хлебнула горя. Во время Первой мировой войны частные банки в России резко разбогатели и усилились (при сильном ослаблении Госбанка – обеспечение золотом его кредитных билетов упало за годы войны в 10,5 раза). Во время войны банки занялись спекуляцией продовольствием, скупили и арендовали склады и взвинчивали цены. Таким образом, они стали большой политической силой.

В начале 1917 г. возникли перебои в снабжении хлебом Петрограда и ряда крупных городов. Вероятно, они были созданы искусственно, ибо запасы хлеба в России были даже избыточными. На заводах были случаи самоубийств на почве голода. Подвоз продуктов в Петроград в январе составил половину от минимальной потребности. Контроль иностранного капитала над продовольственными запасами позволил быстро активизировать Февральскую революцию.

Это казалось эпизодом, но и на Западе, и в России ряд ученых видели угрозу в таком развитии капитализма. Бумажные деньги отделились от золотого эквивалента и стали жить своей жизнью – финансисты уверили, что деньги «по природе своей стали плодоносны». Возник мощный авантюрный спекулятивный финансовый капитал. Деньги освободились от связи с натуральными экономическими показателями, наращиваются и «сгорают» вне всякой связи с состоянием реального хозяйства. Финансисты оперируют с деньгами, создавая финансовые пирамиды. «Деньги – родина безродных» (С. Московичи).

Латентная опасность консолидации этих групп и их рывка к экономической и политической власти существовала с самого зарождения современного капитализма, но в социологии она была осмыслена позже. И сейчас у нас эта проблема возникла тоже.

А.С. Панарин сравнивает две теории буржуазии – Макса Вебера и Георга Зиммеля. Вебер считал, что буржуазия разделяется на два типа: финансовые спекулянты, выходцы из средневековых ростовщиков; иной тип буржуа вышел из протестантских аскетов с морально-религиозной традицией («протестантской этикой») и стал организатором промышленного производства. Зиммель считал, что для обоих типов главным мотивом является прибыль вообще, как самовозрастание денег. И в период империализма началось сращивание финансового и промышленного капиталов, а культурные и социальные различия двух типов сглаживались. Но мировая верхушка буржуазии качнулась в прогноз Зиммеля. Спекулятивный капитал дает такие доходы, что центром общества стал именно банк, а не предприятие. И буржуа предпочитают вкладывать деньги не в местную социальную среду, а в спекуляции в той точке мира, где прибыль максимальна[81].

Знание проблем Запада и дореволюционной России, а также здравый смысл опыта населения влияли на формирование политэкономии в СССР. Ядро экономики России (плановая система) действовала по типу «семейного хозяйства», которое принципиально отличалось от «рыночной экономики». В семье ресурсы и усилия не продаются и покупаются, а складываются. Внешняя торговля тогда регулировалась, исходя из принципа максимизации выгоды целого (страны). На это была настроена большая система государственных и общественных институтов. Особенностью была принципиальная неконвертируемость рубля. Масштаб цен в СССР был совсем иным, нежели на мировом рынке, и рубль мог циркулировать лишь внутри страны (это была «квитанция», по которой каждый гражданин получал свои дивиденды от общенародной собственности – в форме низких цен). Поэтому контур наличных денег должен был быть строго закрыт по отношению к внешнему рынку государственной монополией внешней торговли.

Понятно, что хозяйство семьи нельзя «раскрывать» внешнему рынку, действующему на принципе максимизации прибыли, – он высосет из «семьи» все средства. Поэтому институты Советской России кардинально отличались от институтов стран с рыночной экономикой.

А сейчас нам помогает история экономики США. Историк Найал Фергюссон в своей книге «Связь наличных. Деньги и власть в современном мире, 1700–2000» (Cash Nexus. Money and Power in the Modern World 1700–2000) анализирует отношения финансов и государств. Он, в частности, сообщает: в 1837 году в США начался финансовый кризис и бурная инфляция, вызванные спекулятивными операциями с бюджетными деньгами. С тех пор США жили с долгом, и долги позволяли финансировать войны США, и, более того, они укрепляли отношения с кредиторами, поскольку «должников любят и стараются им помогать, в надежде на возращение долга». В Ветхом Завете есть следующая фраза: «Богатый властвует над бедным, и должник делается рабом заимодавца». Более того, историк доказывает, что война и империалистическая политика де-факто помогали в становлении современных финансовых систем стран Запада (см. фрагмент из коллекции фактов Washington ProFile [166]).

Понятно, что хозяйство семьи нельзя «раскрывать» внешнему рынку, действующему на принципе максимизации прибыли, – он высосет из «семьи» все средства. Поэтому институты Советской России кардинально отличались от институтов стран с рыночной экономикой.

Советское хозяйство так и строилось, в основном не по типу рынка, а по типу семьи – не на основе купли-продажи ресурсов, а на основе их сложения. Это позволяло вовлекать в хозяйство «бросовые» и «дремлющие» ресурсы, давало большую экономию на трансакциях и порождало хозяйственную мотивацию иного, нежели на рынке, типа. Сложение ресурсов в «семье», расширенной до масштабов страны, требовало государственного планирования и особого органа управления – Госплана. Именно сложение ресурсов без их купли-продажи позволило СССР после колоссальных разрушений войны 1941–1945 гг. очень быстро восстановить хозяйство – без иностранных инвестиций и не влезая в долги. В 1948 г. СССР превзошел довоенный уровень промышленного производства – можно ли это представить себе в рыночной системе? Это удалось потому, что ресурсы не продавались и не покупались, а соединялись при помощи плана. А купить их – никаких денег не хватило бы.

В послевоенные годы, во время массового городского строительства, в СССР решили отказаться от индивидуального учета потребления ряда услуг ЖКХ (за исключением электричества) – в квартирах, например, были сняты имевшиеся ранее газовые счетчики. Это удешевило всю систему и вовсе не породило расточительства, которое вполне ограничивалось культурными средствами. Благодаря этим качествам хозяйства в СССР базовые материальные потребности населения удовлетворялись гораздо лучше, чем при том же уровне развития, но в условиях рыночной экономики.

Советская уравниловка корнями уходила в общинный крестьянский коммунизм, о котором писалось в первых главах. Но это равенство было разумным, население его в основном приняло.

Дж. Кейнс, работавший тогда в СССР, в статье «Беглый взгляд на Россию» (1925) писал: «Я не считаю, что Русский Коммунизм изменяет или стремится изменить природу человека, что он делает евреев менее жадными, а русских менее экстравагантными, чем они были… Но в будущей России, видимо, карьера “делающего деньги” человека просто невозможна как доступная в силу своей открытости для респектабельного человека сфера деятельности, как и карьера вора-взломщика либо стремление научиться подлогам и хищениям. Каждый должен работать на общество – гласит новое кредо – и, если он действительно выполняет свой долг, общество его всегда поддержит. Подобная система не ставит целью понижать доходы, уравнивая их, – по крайней мере, на нынешней стадии. Толковый и удачливый человек в Советской России имеет более высокие доходы и живет благополучнее, нежели все другие люди» [109].

Кейнс писал это в 1925 г., а ведь тот, первый этап советского проекта был, конечно, гораздо более уравнительным, нежели 70-е годы. Тогда, например, действовал т. н. «партмаксимум» – обязанность члена партии сдавать государству доходы, превышающие определенный максимум.

Устройство народного хозяйства СССР как хозяйства одной большой семьи обеспечило ему огромную мобильность всей системы производственных ресурсов, несравнимую с тем, что мог обеспечить рынок с его стихийными механизмами. Это отличие от рыночной экономики было столь разительно, что западная методология экономического анализа не могла делать стандартных измерений параметров советского хозяйства.

Но с 1960-х годов общество стало изменяться, и эти процессы не были поняты. Когда произошла смена поколений, так что люди молодого и среднего возраста просто не представляли себе, что такое голод и недоедание, на советское равенство начались атаки (сначала в элите). Мао Цзэдун как-то сказал в беседе с Андре Мальро: «Когда существует голод, то стремление к равенству приобретает силу религиозного чувства». Тот, кто хотя бы военное детство провел как обычный советский ребенок, не клюнул бы на призыв отказаться от равенства. Но мы живем уже в другом времени.

14.3. Коллективизация

Программа коллективизации была ключевой частью политэкономии СССР в 1930-е годы. С этой программой были жестко связаны и индустриализация, и наука, и оборона и др. Реализация программы коллективизации была, вероятно, самой сложной после 1917 г. Видимо, поэтому и в советский период, и в постсоветский история этой программы была опрощена. Многие ошибки и даже провалы наше образование их обходило, но сейчас для нас они важны. Очень мало говорилось о наследии проблем российского сельского хозяйства на период НЭПа и коллективизации. Об этом сделаем короткий обзор.

Мы раньше говорили о «секторном разрыве» между промышленностью и сельским хозяйством. С.В. Онищук писал: «Избыточное рабочее население деревни увеличилось (без учета вытеснения труда машинами) с 23 млн в 1900 г. до 32 млн человек в 1913 г. В 1911 г. разразился голод, охвативший до 30 млн крестьян» [78]. В результате русские крестьяне не могли перейти от трехпольной системы к более интенсивной и продуктивной травопольной – у них для этого было слишком мало скота, чтобы удобрять поля.

Более того, это положение в конце XIX века стало быстро ухудшаться, так как из-за роста населения приходилось распахивать пастбища. Оптимальным для трехполья считается соотношение пастбища и пашни 1:2, а в Центральной России оно уже в середине XIX века снизилось до 1:5. За полвека количество крупного рогатого скота на душу населения и единицу площади сократилось в 2,5–3 раза и опустилось до уровня в 3–4 раза ниже, чем в странах Западной Европы.

Полноценная травопольная система требовала около 10 т навоза или 6 голов крупного рогатого скота на 1 га пашни. А в России на десятину пара было 1,2–1,3 головы скота. Нормально для его прокорма надо было иметь 1 десятину луга на голову, а в России с десятины луга кормили 2–3 головы. При отсутствии минеральных удобрений это не позволяло повысить урожайность, что заставляло еще больше распахивать пастбища. Замкнулся порочный круг.

А в странах Западной Европы длительных периодов аграрного перенаселения вообще не было, при этом сокращение сельского населения сопровождалось ростом производства в расчете на одного занятого вследствие перехода к интенсивной травопольной системе (см. о факторе эмиграции европейцев в колонии).

Сама по себе идея товариществ по совместной обработке земли не была, конечно, советским изобретением. Идею коллективизации предлагали не большевики, проблема обсуждалась еще полвека раньше. О ней уже в XIX веке писал в Письме десятом (3 декабря 1880) А.Н. Энгельгардт: «Если бы крестьянские земли и обрабатывались, и удобрялись сообща, не нивками, а сплошь всеми хозяевами вместе, как обрабатываются помещичьи земли, с дележом уже самого продукта, то урожаи хлебов у крестьян были бы не ниже, чем у помещиков. С этим согласны и сами крестьяне. Узкие нивки, обрабатываемые каждым хозяином отдельно, препятствуют и хорошей обработке, и правильному распределению навоза. При обработке земли сообща эти недостатки уничтожились бы и урожаи были бы еще лучше» [88, с. 369–370].

В советской политэкономии период НЭПа обеспечил восстановление минимум промышленности, торговли и возможность выйти из чрезвычайных мобилизиционных условий военного коммунизма. Развитие экономики НЭП двинуть не мог.

К 1928 г. абсолютный прирост сельского населения составил по сравнению с 1913 г. 11 млн человек (9,3 %), а общая посевная площадь выросла всего на 5 %, причем посевы зерновых совсем не увеличились. Таким образом, посевы зерновых на душу населения сократились на 9 % и составили в 1928 г. всего 0,75 га. За счет некоторого роста урожайности производство зерна на душу сельского населения выросло всего до 570 кг. При этом заметно возросло поголовье скота – до 60 голов крупного рогатого скота на 100 га пашни в 1928 г. против 55 в 1913 г. Больше стало и птицы. На их прокорм в 1928 г. расходовалось почти 32 % зерна. Питание крестьян заметно улучшилось, но товарное производство зерна сократилось более чем вдвое и составило 48,4 % от уровня 1913 г. В результате началось сокращение доли рабочей силы, занятой в промышленности и торговле, – процесс, несовместимый с индустриализацией. Доля занятых в промышленности к 1928 г. снизилась до 8 % (в 1913 г. – 9 %), занятых в торговле – до 3 % (в 1913 г. – 6 %). Напротив, доля занятых в сельском хозяйстве возросла за это время с 75 до 80 %. Шла, как говорили, «натурализация и аграризация народного хозяйства».

Отдельно надо учесть, что состояние отношений власти с крестьянством в такой стране, как Россия, было едва ли не главным вопросом государства. Изменение политической обстановки способствовало и социальному расслоению. В 1927 г. 3 % хозяйств, относимых к категории кулацких, имели 14–20 % всех средств производства и примерно треть всех сельхозмашин на селе. Расширились сдача земли в аренду, теневой найм батраков, ссуды семян и инвентаря за отработки. По данным Наркомфина СССР в 1929/30 г. в стране было 708,1 тыс. кулацких хозяйств. Из них около 200–250 тыс. «самораскулачились» и около 400 тыс. хозяйств вошли в колхозы в ходе коллективизации [252]. Получение достоверного «социального портрета» села стало важной государственной задачей.

Порочный круг «секторного разрыва» между промышленностью и сельским хозяйством смог быть разомкнут, а секторный разрыв преодолен – только при советском строе в результате единого процесса коллективизации-индустриализации. Как ни труден был этот процесс, он воссоединил промышленность и сельское хозяйство в единое народное хозяйство СССР, ликвидировал угрозу голода, поднял сельский труд на совершенно новый технологический уровень и предоставил уходящим из деревни молодым людям рабочее место в современном производстве.

Поначалу образование колхозов шло успешно, крестьяне воспринимали колхоз как артель, известный вид производственной кооперации, не разрушающий крестьянский двор – основную ячейку всего уклада русской деревни. Более того, идея совместной обработки земли, производственной кооперации существовала в общинном крестьянстве давно, задолго до коллективизации и даже до революции. Коллективизация виделась как возрождение и усиление общины.

И это – исторический факт.

Проект коллективизации

После XV съезда ВКП(б) была образована Комиссия политбюро ЦК ВКП(б) по вопросам коллективизации под руководством А.Я. Яковлева (Эпштейна), которая должна была рекомендовать модель колхоза. Над ней работало несколько групп ученых-аграрников, органы статистики, группы ЦКК-РКИ, изучавшие хлебофуражный баланс, а также специальная комиссия СНК СССР под руководством А.И. Рыкова. «Аграрники-марксисты» (например, бывший «максималист» Л.Н. Крицман, возглавивший в 1928 г. Аграрный институт) делили крестьянство на три упрощенные категории: кулаки, середняки, бедняки[82].

7 декабря 1929 г. постановлением ЦИК СССР был образован Наркомат земледелия СССР (вопреки Конституции, которая не предполагала союзного наркомата в этой отрасли). На него было возложено проведение коллективизации и функции перспективного и оперативного руководства сельским и лесным хозяйством. Наркомом был назначен А.Я. Яковлев. В ведение Наркомзема перешла и Академия сельскохозяйственных наук с сетью ее институтов.

Поначалу образование колхозов шло успешно, крестьяне воспринимали колхоз как артель, известный вид производственной кооперации, не разрушающий крестьянский двор – основную ячейку всего уклада русской деревни. Более того, как было сказано, идея совместной обработки земли, производственной кооперации существовала в общинном крестьянстве давно, задолго до коллективизации и даже до революции.

Коллективизация виделась как возрождение и усиление общины. Вскоре, однако, оказалось, что обобществление заходит так далеко (в колхоз забирался рабочий и молочный скот, инвентарь), что основная структура крестьянского двора рушится. Возникло сопротивление, административный нажим, а потом и репрессии.

Провал первого этапа программы и коррекция

Вероятно, в создании новых форм жизнеустройства самой тяжелой была неудача первого этапа в коллективизации как крупнейшей программе по модернизации страны.

Те частные причины, которые обычно называют (слишком высокие темпы коллективизации, низкая квалификация проводивших ее работников, разгоревшиеся на селе конфликты, злодейский умысел Сталина), недостаточны, чтобы объяснить катастрофу такого масштаба. Между тем причина провала была фундаментальной: несоответствие социально-инженерного проекта социально-культурным характеристикам российских крестьян. Разработка модели кооператива для советской деревни была, видимо, одним из немногих имитационных проектов.

Историки коллективизации до последнего времени не ответили на самый естественный и простой вопрос: откуда и как в Комиссии политбюро по вопросам коллективизации, а потом в Наркомземе СССР появилась модель колхоза, положенная в основу государственной политики? Насколько известно из воспоминаний В.М. Молотова, сам И.В. Сталин, посетив вместе с ним несколько возникших еще ранее колхозов (до 1929 г. они охватывали 6–7 % крестьянских хозяйств), был воодушевлен увиденным. Но в тех «старых» колхозах не обобществлялся домашний скот, а каждой семье был оставлен большой приусадебный участок. Модель новых колхозов была совсем другая.

Из зарубежных источников (особенно в США) следует такая история программы. Опыт разных типов сельскохозяйственных кооперативов, которые возникали во многих странах начиная с конца XIX века, в 20-е годы был обобщен в нескольких крупных трудах (прежде всего изданных в Германии). Самым удачным проектом (некоторые авторы называют его «гениальным») оказался киббуц – модель кооператива, разработанная в начале века во Всемирной сионистской организации. Эта разработка была начата учеными-аграрниками в Германии, затем продолжена сионистами (трудовиками и социалистами) в России. Главным идеологом проекта был ученый из Германии видный сионист А. Руппин. Он руководил всей программой создания киббуцев в Палестине, для которых закупались участки земли. Он описал эту программу в книге, вышедшей в Лондоне в 1926 г. Сейчас можно прочитать об этом в интернете[83].

Эта схема возникла под влиянием разработанной в 1897–1914 гг. в Мировой сионистской организации, сначала в Германии, а после 1909 г. сионистами-трудовиками в Восточной Европе, модели сельхозкооператива для колонизации Палестины. И сейчас эта модель эффективно действует в Израиле (только называется не колхоз, а киббуц), и обобществление там было доведено до того, что члены кооператива даже обедали только в общей столовой. Это вполне соответствует миссионерскому духу сионистских общин из людей, воспитанных в городской культуре, но совершенно противоречило жизненному укладу крестьянина, для которого лошадь – это не просто средство производства, но и друг, почти член семьи.

Проект Руппина был разработан для колонистов-горожан и вполне соответствовал их культурным стереотипам. Они и не собирались ни создавать крестьянское подворье, ни заводить скота – обобществление в киббуцах было доведено до высшей степени. Строительство киббуцев сильно расширилось после Первой мировой войны. Они показали себя как очень эффективный производственный уклад (и остаются таковым вплоть до нынешнего времени), но для крестьянской деревни он оказался разрушительным. Видимо, и руководство Наркомзема, и Аграрного института было под большим впечатлением от экономических показателей этого типа кооперативов и без особых сомнений использовало готовую модель. Вопрос о ее соответствии культурным особенностям русской деревни и не вставал.

Здесь надо дать отступление: механистический детерминизм был заложен в основание истмата уже самим Марксом и усилен Энгельсом. Это предопределялось самой господствующей тогда научной картиной мира, основанной на ньютоновской модели мироздания. «Выпрыгнуть» за рамки современного им взгляда на мир классики марксизма, разумеется, не могли – и поэтому они отвергали парадигму становления. А у Ленина и Сталина помогала «диалектическая интуиция». Они после быстрого анализа принимали верные решения – вопреки давлению догматизированного «партийного» истмата.

Однако во времена Сталина последствием механистического мышления стал тяжелейший ошибочный выбор модели сельскохозяйственного кооператива в программе коллективизации. Эта модель была скопирована с модели киббуца, использованной сионистами при устройстве поселений колонистов в Палестине. Истмат абстрагировался от культурного своеобразия, и деятели Наркомзема СССР не подумали о том, что еврей-колонист из Германии или Польши и рязанский крестьянин принадлежат к разным культурным мирам.

Грамши в «Тюремных тетрадях», критикуя истмат Бухарина, писал важное для нас суждение (притом и сейчас): «Можно наблюдать, как детерминистский, фаталистический механистический элемент становится непосредственно идеологическим “ароматом” философии, практически своего рода религией и возбуждающим средством (наподобие наркотиков), ставшими необходимыми и исторически оправданными “подчиненным” характером определенных общественных слоев… Но когда “подчиненный” становится руководителем и берет на себя ответственность за массовую экономическую деятельность, то этот механизм становится в определенном смысле громадной опасностью, происходит пересмотр всего образа мышления, ибо в общественном бытие произошло определенное изменение» [119, с. 54–55][84].

Провал первого этапа в коллективизации как крупнейшей программе советского государства по модернизации страны был столь тяжелым, что на его исследование и гласное обсуждение было, по сути, наложено табу. Это помешало извлечь важный урок. Те частные причины, которые обычно называют (слишком высокие темпы коллективизации, низкая квалификация проводивших ее работников, разгоревшиеся на селе страсти и конфликты, злодейский умысел Сталина и т. д.), недостаточны, чтобы объяснить катастрофу такого масштаба.

Между тем причина провала была фундаментальной: тот тип колхоза, в который пытались втиснуть крестьян, был несовместим с представлениями крестьян о хорошей и даже приемлемой жизни. Не имея возможности и желания сопротивляться активно, основная масса крестьян ответила пассивным сопротивлением: уходом из села, сокращением пахоты, убоем скота. В ряде мест были и вооруженные восстания (с января до середины марта 1930 г. на территории СССР без Украины было зарегистрировано 1678 восстаний), росло число убийств в конфликтах между сторонниками и противниками колхозов.

Огромный провал на первом этапе в 1931–1932 гг. принял катастрофический характер. Процесс недовольства и сопротивления против коллективизации был усугублен снижением из-за недорода сборов зерна в 1932 г. до 68,4 млн т против 83,5 в 1930 г., спадом поголовья коров и лошадей вдвое, овец – втрое. Этот кризис завершился страшным голодом зимы 1932–1933 гг. с гибелью большого числа людей (в основном на Украине). Судя по статистике рождений и смертей, на Украине от голода умерло около 640 тыс. человек. Считается, однако, что был большой недоучет смертей. Ряд зарубежных исследователей считают, что всего от голода умерло 3–4 млн человек.

В годы перестройки широко распространялось мнение, будто голод был вызван резким увеличением экспорта зерна для покупки западного промышленного оборудования. Это неверно. В 1932 г. экспорт был резко сокращен – всего 1,8 млн т против 4,8 в 1930 и 5,2 млн т в 1931 г., а в конце 1934 г. вообще прекращен. Не были чрезмерными и государственные заготовки – они составляли менее трети урожая.

Наверняка, что первая модель и неверные оценки реального в чрезвычайных условиях возникли не по злому умыслу наркома Яковлева и тем более Сталина, это были фундаментальные ошибки с трагическими последствиями. Большевики не имели теоретического знания о России, а марксистские шоры помешали и проявлению неявного и интуитивного знания. Катастрофа была следствием состояния многих подсистем новой, еще не сложившейся государственной машины. В марте 1933 г. состоялся судебный процесс против ряда работников Наркомзема СССР как виновных в возникновении голода (это было и официальным признанием наличия голода в стране).

Провал и кризис создали инерцию, которую погасить было трудно. Уже в марте-апреле 1930 г. ЦК ВКП(б) принял ряд важных решений, чтобы выправить дело, но масса запущенной машины сопротивления была очень велика, созданный в селе конфликт разгорался. Начатое зимой «раскулачивание» было продолжено. 2 марта 1930 г. в «Правде» была напечатана статья Сталина с критикой «перегибов» – «Головокружение от успехов». Нажим на крестьян был ослаблен, начался отток из колхозов, степень коллективизации, которая к тому моменту достигла 57 % всех дворов, в апреле упала до 38, а в июне до 25 %. Затем она до января 1931 г. стабилизировалась на уровне 22–24 %, а потом стала расти вплоть до 93 % к лету 1937 г.

Лишь весной 1932 г. местным властям было запрещено обобществлять скот и даже предписано помочь колхозникам в обзаведении скотом. С 1932 г. уже не проводилось и широких кампаний по раскулачиванию. К осени 1932 г. было объявлено, что сплошная коллективизация в основном завершена. К 1933 г. в колхозах было сосредоточено 61 % крестьянских хозяйств, 76 % всех посевов. Было создано почти 2,5 тысячи МТС с 150 тысячами тракторов. В конце 2-й пятилетки – в колхозах 93 % крестьян и 99 % посевных площадей. Несмотря на множество разумных постановлений, устраняющих перегибы, положение выправилось лишь в 1935 г. Начали расти сборы зерна, поголовье скота, оплата труда колхозников. С 1 января 1935 г. в городах были отменены карточки на хлеб. В 1937 г. валовой сбор зерна составил уже 97,5 млн т.

Новый устав артели гарантировал существование личного подворья колхозника. Вступили в действие крупные тракторные заводы, начала быстро создаваться сеть МТС, которая в 1937 г. обслуживала уже 90 % колхозов. Произошел переход к крупному и среднему механизированному сельскому хозяйству, стали быстро расти объемы производства и производительность труда. Советское крестьянство «переварило» чуждую модель и приспособило колхозы к местным культурным типам (приспосабливаясь и само).

Современные оценки

Показатели сбора зерна в ходе коллективизации в 1928–1939 гг. были таковы:

Таблица 2. Сбор зерна в СССР (млн т)

Здесь приведены усредненные показатели четырех оценок урожая, поставок и остатков зерна на селе. Эти оценки представили на семинар (1993 г.) в Москве американские специалисты по истории колхозного строительства в СССР. Вот их данные:

Таблица 3. Сбор и поставки зерна в СССР (млн т)

Из этой таблицы видно, что зимой 1932/33 г. поставки зерна государству не были чрезвычайно высокими, так что в распоряжении крестьян оставалось столько же зерна, как и в 1934 г., и намного больше, чем в 1936 г., однако голода в эти годы не возникало. Как уже говорилось, причина голода 1932/33 г., видимо, в том, что тогда был впервые введен порядок изымать зерно у колхозов и хранить его на элеваторах. Вероятно, при этом считалось, что, как и при продразверстке, на селе останется количество зерна, обеспечивающее безопасность жителей. Однако колхозы – это не миллионы автономных дворов, и зерно было вывезено полностью. Когда появились признаки голода, бюрократическая машина не смогла быстро отреагировать на необычную проблему, а возникший на селе и на транспорте хаос не позволил быстро спасти положение. Технократическая социальная инженерия дала колоссальный сбой. Для массы людей он стал катастрофой.

Несмотря на множество разумных, но запоздалых постановлений, устраняющих перегибы, положение выправилось лишь в 1935 г. Начали расти сборы зерна, поголовье скота, оплата труда колхозников. С 1 января 1935 г. в городах были отменены карточки на хлеб. В 1937 г. валовой сбор зерна составил уже 97,5 млн т (по американским оценкам, 96,3 млн т).

На первом этапе коллективизации эффект был достигнут за счет простой кооперации и за счет распашки земель. Принципиально улучшить технологию за счет машин и удобрений еще не было возможности, перейти к травопольным севооборотам тоже – из-за нехватки скота для удобрения пашни. Поэтому на первых порах был использован экстенсивный фактор. Общая посевная площадь под зерновыми возросла к 1932 г. на 7 млн га, а в целом посевная площадь колхозов по сравнению с входившими в них дворами до коллективизации – на 40 %. Этого удалось достичь за счет более эффективного использования рабочего скота и инвентаря. Эта простая кооперация соединила тех крестьян с трудовыми ресурсами, которые в единоличных хозяйствах не имели лошадей и инвентаря. Важно подчеркнуть, что это было достигнуто даже при резком сокращении числа рабочих лошадей на первом этапе коллективизации (см. рис. 1).

Уже при простой кооперации, без машин, крестьяне на одну и ту же работу стали затрачивать на 30 % меньше труда, чем раньше. Это было важным результатом реализации новой политэкономии. А для целей индустриализации важнейшим результатом стало резкое повышение товарности колхозов – до 50 % по сравнению с менее чем 20 % у единоличных хозяйств. Создание МТС с тракторами и грузовиками, взявших на себя самые трудоемкие работы – по вспашке, уборке и перевозке урожая, – привело к высвобождению больших трудовых ресурсов. К 1940 г. мощность тракторного парка выросла в десятки раз и достигла 13,9 млн л.с. (то есть почти сравнялась с суммарной мощностью тяглового скота, которая оценивалась в 15,8 млн л.с.). На закупки тракторов и комбайнов за рубежом была израсходована примерно половина доходов от экспорта зерна.

Рис. 1. Изменение численности лошадей в СССР в годы коллективизации (млн голов)

В годы перестройки многие авторы представляли ошибки первого этапа следствием субъективных и ошибочных воззрений Сталина, склонного к «нарушению объективных экономических законов». Это суждение не обосновано. Если политбюро не находило другого выхода, кроме коллективизации, то ни на марксизм и ни на экономические законы Сталин не смотрел, – потом какой-то академик докажет, что именно это решение и вытекало из объективных законов общественного развития. Эту сторону истмата практики уже знали и старались опираться на здравый смысл и опыт. Сталин сказал в 1929 г. на конференции аграрников-марксистов: «Если мы придерживаемся НЭПа, то потому, что она служит делу социализма. А когда она перестанет служить делу социализма, мы отбросим ее к черту» [254]. Какие были аргументы против реальных условий? Почти все уже понимали, что надвигалась война.

Но и в годы перестройки и реформы критиками коллективизации не было сделано никаких расчетов, которые бы показали реальную возможность иным способом осуществить за десять лет индустриализацию России с выведением ее оборонного потенциала на необходимый для мировой войны уровень. А без этого критика политэкономии коллективизации и индустриализации в рамках плановой системы, а не НЭПа, осталась чисто идеологической риторикой.

Тогда влиятельная группа (член политбюро Н.И. Бухарин, председатель Совнаркома А.И. Рыков и председатель ВЦСПС М.П. Томский) отстаивали «щадящий» вариант постепенного накопления средств через продолжение НЭПа. Сталин отстаивал форсированный вариант. Победила точка зрения Сталина.

В годы перестройки (в 1989 г.) было проведено моделирование варианта Бухарина современными математическими методами. Расчеты показали, что при продолжении НЭПа был бы возможен рост основных производственных фондов в интервале 1–2 % в год. При этом нарастало бы отставание не только от Запада, но и от роста населения СССР (2 % в год). Это предопределяло поражение при первом же военном конфликте, а также годовой прирост валового продукта опустился бы ниже прироста населения – началось бы обеднение населения. Был риск внутреннего социального взрыва из-за нарастающего обеднения населения.

Был взят курс на форсированную индустриализацию.

Как и в Японии, индустриализация в СССР проводилась не через возникновение свободного рынка рабочей силы, а в рамках государственной программы. В Англии крестьяне в ходе «огораживаний» были превращены в пролетариев, которые вышли на рынок рабочей силы как свободные индивидуумы. В СССР после революции 1917 г. в селе была возрождена община (мир), лишь частично подорванная в 1906–1914 гг. реформами Столыпина. Необходимые для индустриализации (и избыточные для села) трудовые ресурсы были получены посредством программы «коллективизации» – создания сельских кооперативов (колхоз) и государственных ферм (совхоз), которые государство снабжало машинами и другими средствами интенсивного сельскохозяйственного производства.

Коллективизация была глубоким революционным преобразованием не только села и сельского хозяйства, но и всей страны. Она повлияла на всю экономику в целом, на социальную структуру общества, демографические процессы и урбанизацию. Она вызвала на первом этапе тяжелую катастрофу, которая сопровождалась массовыми страданиями и человеческими жертвами. Именно в ходе этой реформы были, видимо, допущены самые принципиальные ошибки с самыми тяжелыми последствиями за весь советский период (не считая стадии демонтажа советского строя после 1988 г.). Тот факт, что советское государство пережило эту катастрофу, говорит о его большом потенциале и запасе доверия, которое возлагал на него народ.

Полезно посмотреть статью американского историка-советолога Г. Хантера «Советское сельское хозяйство с коллективизацией и без нее» (1988 г.). Позже вышла большая книга Г. Хантера и Я. Штирмера «Советская экономическая политика в 1928–1940 гг.» («Faulty Foundations. Soviet Economic Policies. 1928–1940». Princeton, 1992, 339 р.). Эти материалы обсуждались в 1993 г. на теоретическом семинаре в Институте российской истории РАН. Материалы и Хантера, и этого обсуждения опубликованы в журнале «Отечественная история» [255].

Для нас здесь особенно интересны результаты того экономико-математического моделирования, которое провели американские экономисты для варианта развития советского сельского хозяйства без коллективизации. Понятно, что при таком моделировании ученые исходят из нереального допущения, что СССР мог бы в эти годы не проводить индустриализацию, а продолжать НЭП так, чтобы страна оставалась аграрной. Модель абстрагируется от проблемы выживания в грядущей войне и фактора времени, отпущенного историей на то, чтобы к ней приготовиться.

Тем не менее результаты моделирования даже при таком допущении очень важны, потому что оказывается, что без изъятия из села огромных средств для ускоренной индустриализации сохранение традиционного некооперированного хозяйства означало бы слишком низкий темп развития. Без коллективизации переход российского села к современным травопольным севооборотам и интенсивному хозяйству оказался бы невозможен.

Г. Хантер ввел в модель исходные данные о земельном фонде, рабочей силе и численности тяглового скота в сельском хозяйстве СССР, затем учел реальные погодные условия 1928–1940 гг. и составил прогноз урожайности и возможности увеличения поголовья тяглового скота. Как показали расчеты, именно этот последний фактор и был главным ограничением. Выходило, что к 1940 г. численность рабочих лошадей выросла бы на 40 % по сравнению с 1928 г. Это позволило бы увеличить посевные площади под зерновые на 20 %. При оптимистических прогнозах роста урожайности получалось, что без коллективизации можно было бы получить примерно на 10 % больше зерна, чем было реально получено в СССР. На семинаре, где обсуждались результаты этого моделирования, их признали слишком оптимистическими, завышенными: без механизации работ, которая была возможной только при коллективизации и индустриализации, для такого увеличения производства не хватило бы рабочих крестьянских рук.

Д. Кэранс (Филадельфия) рассмотрел фактор технологических изменений, которые к концу 20-х годов назрели в советском сельском хозяйстве, так что их необходимость осознавалась и местными Советами, и самими крестьянами. Он сказал: «Без благоприятных условий сбыта продукции интенсивные системы земледелия не вводятся. Маломощным дворам с избыточной рабочей силой это часто непосильно из-за отсутствия капитала, а зажиточным дворам нет резона переходить к ним. Постепенный же переход маломощных дворов к интенсивному производству в рамках зерновых-паровых систем путем внедрения скромных агротехнических улучшений может привести к тому, что первый же засушливый год станет для них последним.

Вот это была настоящая опасность. И к концу 20-х годов малоземельные и маломощные дворы стали реагировать на нее, создавая колхозы и используя получаемые при этом льготы от государства. Во многих из этих колхозов применялись многопольные севообороты и урожайность была сравнительно высокой» [255].

Иными словами, по мнению Кэранса, коллективизация, в принципе, была необходима и желательна крестьянам, и тяжелые проблемы возникли вследствие того, что ее проводили форсированно. Насколько можно было избежать этого форсированного темпа – другой вопрос.

Американские ученые моделировали щадящий вариант развития советского хозяйства без коллективизации, совершенно отвлекаясь от второй части того «заколдованного круга», в который попала экономика СССР, – необходимости срочной, еще более форсированной индустриализации. А единственным источником ресурсов для нее была деревня – и как производитель хлеба на экспорт, и как источник трудовых рук. Поэтому тот прирост производства в 10 %, который обещает оптимистическая модель, реально не давал возможности изъятия из деревни каких-либо средств для индустриализации.

Стабильное развитие сельского коллективного хозяйства началось после ВОВ (см. [256]).

Рис. 2. Индексы валового объема продукции растениеводства и животноводства в сельском хозяйстве СССР, 1940 = 100

Для оценки крупного социального института полезно сравнить кризис становления и кризисликвидации. Для колхозно-совхозного строя история дала нам это сравнение как чистый эксперимент. Кризис коллективизации привел к снижению производства зерна в 1931, 1932 и 1934 гг. по сравнению с 1929 г. на 3 %. Засуха 1933 г. была стихийным бедствием, а затем производство стало расти – и через пять лет коллективизации превысило уровень 1929 г. на 36 %. Войдя после войны в стабильный режим, колхозы и совхозы довели производство зерна в 1986–1987 гг. до 210–211 млн т, то есть увеличили его более чем в три раза (а молока, яиц, технических культур – в 8-10 раз).

Каков же был кризис ликвидации колхозов?

Колхозный строй ликвидировали в 1991–1992 гг. С тех пор в течение 7 лет производство всех видов продукции стабильно снижалось и упало вдвое. А главное – в отличие от 30-х годов, долго не было никаких признаков оживления. Подорвана была база производства. В 1997 г. впервые в России в XX веке число коров на 10 человек упало ниже 1 – ниже всего, даже после массового забоя скота в 1933 г. (1,3 головы на 10 человек). Количество овец и коз во время коллективизации ниже всего упало в 1935 г. – до 2,6 головы на 10 человек, в «годы застоя» держалось на уровне 4,9, а в конце 1997 г. составило 1,3.

Рис. 3. Индексы физического объема продукции сельского хозяйства СССР и СНГ, 1950 = 100

Если бы сегодня страна не имела созданной ранее нефтяной и газовой промышленности, в России наступил бы всеобщий голод, поскольку половина продовольствия поступала 15 лет по импорту за нефть и газ.

Согласно промышленной переписи на 31 августа 1918 г., было национализировано 3 тыс. крупных предприятий – практически все, какие были в России. Но большинство их было разрушено во время гражданской войны и потом восстановлено уже Советским государством. Еще до коллективизации приходилось изымать ресурсы из села. Но уже за годы первой и второй пятилеток и часть третьей пятилетки до начала войны было построено 9 тыс. крупных предприятий – изначально государственных.

Экзаменом для колхозного строя стала война.

Гл. 15. Становление политэкономии СССР и антропология

Мы говорим о конструкции политэкономии. Она – это синтез всех систем и процессов, который создает образ бытия (более или менее – глубоко или поверхностно). Так или иначе, она высвечивает важные явления или представляет несколько пластов какого-то процесса. Те, кто считают, что политэкономия – это особая дисциплина экономики, ошибаются. Политэкономия связана с антропологией, обе они – сложные конструкции и необходимые друг другу. А также обе они необходимы обществу и государству для действия и для представления реальности.

Поэтому мы приведем этот раздел, чтобы коротко показать, какой свет бросает на политэкономию конкретной страны антропология как «прибор» наблюдения. Она представляет в спектре своего света особые, или даже уникальные, образы. Мы здесь не можем заняться сравнением образа России со многими другими странами – нам достаточно зафиксировать (даже без оценок) существенные расхождения структуры образов двух разных систем антропологии.

Речь идет не об отдельных личностях, а о группах, общностях, этносах, народах. Но в ходе процессов, противоречий и конфликтов бывает разделение народа в «горячей точке» системы антропологии. Так у нас было в революции и Гражданской войне. С такими различиями в антропологии и в политэкономии двух больших общностей будут наверняка различия. Для нас это простые приемы классификации, как отпечатки пальцев, но и более широкое ознакомление с антропологией очень полезно.

Изучение конкретной общности людей показывает ее образ, который дается на фоне других общностей, в сравнении с «иными». Но этот образ общности соединяет много срезов и аспектов его бытия. И хотя в антропологии есть много разделов, и они иногда выделяются как особые дисциплины, опытные ученые «видят и чувствуют» антропологию как научную сферу. Ядро этой сферы – мультидисциплинарный сгусток, и его щупальца проникают во многие сферы знания. Антропологию нельзя разделять на кусочки, она создает образы бытия общностей людей. Но все-таки здесь мы не можем погружаться в антропологию, мы представим два-три кусочка, а читатель наверняка сам составит образ из опыта.

Полезно начать с прототипа политэкономии в античной цивилизации (с Гераклита, Платона и Аристотеля). Так, Аристотель представлял эту конструкцию как синтез хрематистики, политики, войны. Эта структура включает и систему мировоззрения (философия, религия, право, этика, театр и др.), так граждане городов-государств соединялись своим антропологическим типом. В Средние века церковь разрабатывала и контролировала политику, экономику и войну – и все это опиралось на культуру, нормы и запреты. Этносы соединялись под эгидой церкви в народы и прототипы наций.

Превращение средневековой Европы в капиталистический Запад сопровождалось освобождением человека от связывающих его солидарных, общинных человеческих связей. Бердяев писал (1923 г.): «В Средние века человек жил в корпорациях, в органическом целом, в котором не чувствовал себя изолированным атомом, а был органической частью целого, с которым он чувствовал связанной свою судьбу. Все это прекращается в последний период новой истории. Новый человек изолируется. Когда он превращается в оторванный атом, его охватывает чувство невыразимого ужаса» [257].

Протестантская Реформация вместе с научной революцией преобразили и картину мира, и самого человека (а также общество, государство, власть и религию). Население государств и регионов менялось, в их антропологии возникали национальности, а новые ученые создавали теории на основе природных и социальных условий, мессианских иллюзий и соблазняющих фантазий.

Поэтому нельзя выделить, например, «культурную антропологию», она будет неполна. Например, нам надо знать, как русские живут и действуют в зиме и морозы, но полезно знать, каков климат в Англии и как там живут зимой и в холоде[85]. Чтобы обсуждать политэкономию Англии с ее колониями и взять ее за прототип для крестьянской России после революции, обязательно нужно было сравнить образы антропологий обеих общностей. И, сравнивая образы культурной антропологии, люди начинают связывать образы и понятия, так что они развиваются гораздо шире, как ростки и ветви. Или, точнее, включается сама культура – она тоже есть покров всего бытия людей, и как политэкономия, и как антропология, и как политика и др.

Но даже небольшие сюжеты антропологии активизируют синтез более широких образов. Вот несколько простых примеров. Например, важным аспектом общности является «профиль страхов». Эти профили различны у разных общностей. Так, совершенно различны страхи японцев и жителей Запада. Японцы не боятся божьей кары, загробных мучений, у них нет понятий смертного греха – основных источников страха в «культуре вины» Запада. Зато японцы испытывают сильные страхи перед «чужим», особенно если они роняют перед ним свое достоинство и заставляют стыдиться коллектив. Говорят: Япония – это «культура стыда». Страх позора так силен, что в Японии очень часты самоубийства молодых людей из-за неудач на вступительных экзаменах в университеты[86]. Конечно, культура, традиции и отношения изменяются – и вперед, и в сторону, и даже назад, вплоть до архаизации. Это изучается.

Важны потрясения и катастрофы народов и стран с распадом антропологической сети, которая соединяла общности. П. Сорокин, говоря об интеграции нации, исходил из наличия общих ценностей, считая, что «движущей силой социального единства людей и социальных конфликтов являются факторы духовной жизни общества – моральное единство людей или разложение общей системы ценностей». В работе «Причины войны и условия мира» (1944 г.) он пишет: «Гражданские войны возникали от быстрого и коренного изменения высших ценностей в одной части данного общества, тогда как другая либо не принимала перемены, либо двигалась в противоположном направлении. Фактически все гражданские войны в прошлом происходили от резкого несоответствия высших ценностей у революционеров и контрреволюционеров» [258.

Но после окончания Гражданской войны люди обдумывают компромиссы и соглашения, признают свои ошибки, прощают других, если возможно, – так они ремонтируют свою антропологическую сеть и восстанавливают главные структуры. Они снова входят в «семью» своих народов. Даже в успешном периоде сколько-то остается тайных идеологических врагов, сколько-то изуверов, диссидентов с мессианскими иллюзиями и т. д., – это мы не рассматриваем.

Но даже страны, практически одинаково развитые, различаются между собой, – их антропологии уникальны. Вот пример: в США и Японии в 1960-1970-е годы велись большие сравнительные антропологические исследования японцев и американцев. В книге «Капитализм и конфуцианство» (1987), посвященной преобразованию западных экономических институтов в Японии, объяснили, что в японском хозяйстве «капиталистический рынок труда – лишь современная форма выражения “рынка верности”» (см. [22, с. 67]). В понятиях англо-саксонского капитализма работник продает предпринимателю свою рабочую силу и получает деньги – таков процесс рынка. Эти понятия искажали смыслы контракта работника и предпринимателя в Японии.

Если представить в адекватных понятиях реальные образы предприятия в США и Японии, сразу видно, что на этих предприятиях, которые производят почти одинаковые продукты, действуют общности людей, связанных разными антропологическими системами. И американцы, и японцы обычно очень редко об этом думают, но в подсознании знают или чувствуют разное воздействие «свыше». Эти флюиды антропологического покрывала мягко нас ведут. Хотя и все мы иногда нарушаем эти указания и советы свыше. Но в массе можно разглядеть и различить разные покрывала национальной политэкономии.

Япония считается страной капитализма, хотя ее народ опирается на картину мира, которая резко отличается от мировоззрения общества США. Очевидно, в образ бытия Японии входит источник ее политэкономии, и, вероятно, японцам не придет в голову вырабатывать свою политэкономию на основе понятий марксизма XIX века и культуры Англии.

Это примеры. Теперь рассмотрим несколько сюжетов сравнения антропологических признаков общностей России внутри нашего общества и в других странах. Наша задача в этой главе – рассмотреть, какую роль играет в создании политэкономии антропологическая система конкретного народа. Мы говорим в основном о противоречиях и спорах в ходе становления народного хозяйства советского периода первой половины XX в. Но вначале вспомним устойчивые качества массивных общностей Российской империи, а с другой стороны – качества общностей капитализма (особенно того капитализма, который описала классическая англо-саксонская политэкономия).

Для нас важно, какие отношения складывались между массой советского народа с реальной политэкономией социализма – в период революции и становления СССР, до конца 1950-х годов. Поскольку сложная система политэкономии пришла в Россию с Запада вместе с научной революцией, приведем отдельные расхождения процесса разработки политэкономии и на Западе, и в России (СССР). Начнем разбирать главные и короткие сюжеты, чтобы они представили убедительную картину.

Как уже говорили, российские ветераны-марксисты (легальные марксисты, меньшевики, эсеры, другие группы) приняли учение и практическую доктрину Маркса, а также политэкономию. Его огромный труд «Капитал» завершил эпопею создания в три века «классической» политэкономии, которая и стала синтезом знаний, идеологии, философии, истории и пророчества. Это была Книга о генезисе, развитии, бытии и конце капитализма.

В начале XX века в новом поколении марксистов сложилась общность, освоила новые понятия и смыслы науки, а также глубокие изменения в капитализме и всей картине мира. Эта общность (большевики) разработала доктрину революции нового типа и даже новую парадигму общественной науки. Обе ветви марксистов создавали разные политэкономии для России после революции. Над этими разными системами политэкономий трудились: меньшевики на основе «Капитала» Маркса, большевики – на основе реальности России и в дискуссиях с западными социал-демократами.

Уже тогда было видно, что все народы, даже в лоне большой цивилизации, достаточно разделяются культурами, и поэтому «классическая политэкономия» не может быть универсальной, а как научная абстракция она не годится из-за очень сложной структуры.

В хрестоматии о политэкономии в разделе «Государство и классическая политэкономия» составители сразу сказали: «Фундаментальным допущением классической политэкономии является тезис об универсальности законов человеческой природы. Предполагается, что человеческое поведение единообразно и не зависит от внешних обстоятельств. Экономическое развитие согласно классической политэкономии также подчиняется универсальным законам, регулирующим и определяющим человеческое поведение. Практически все индивидуумы, по мнению классиков, обладают эгоистическим интересом и соответственно стремлением к его удовлетворению. В процессе достижения этой цели люди вступают друг с другом во взаимодействие, что приводит к экономическому развитию и прогрессу. Именно этим объясняется рост благосостояния отдельных стран и народов, а не внешним вмешательством. Как следствие делается вывод, что хозяйственный процесс при условии наличия свободы индивидуальной деятельности способен к саморегуляции» [259].

Это допущение в политэкономии (вплоть до Маркса) должно быть признано ошибочным. Несовместимость антропологических моделей традиционного и буржуазного обществ – фундаментальное противоречие. Очевидно, что в стране есть общность индивидов-эгоистов, которая организует свое производство, а в деревне общинные крестьяне тоже организуют свое производство (и продают часть продуктов, даже на экспорт). Почему же не назвать их «общности с разным антропологическим типом», почему не включить в политэкономию?

У Маркса именно рыночная экономика представлена как нормальное хозяйство, а натуральное хозяйство, в системе которого жило большинство человечества, считалось дикостью и атавизмом – ему для контраста посвящены обильные примечания. Нерыночное хозяйство было для политэкономии капитализма «частью природы». См. постулат Маркса: «При рабстве, при крепостной зависимости и т. д. сам работник выступает как одно из природных условий производства». А важнейшим основанием естественного права капитализма являлся эгоизм людей-индивидов («атомов»). Маркс писал в «Капитале»: «В том строе общества, который мы сейчас изучаем, отношения людей в общественном процессе производства чисто атомистические» [24, с. 102–103].

Вспомним изменение структуры антропологии населения Запада в ходе ликвидации религиозного братства выросшим капитализмом (см. [4, c. 317]). Оно проявлялось во множестве видов. Вебер подробно описывает, например, проблемы, которые возникали у предпринимателей при введении сдельной оплаты с целью интенсификации труда. В шкале ценностей традиционного общества высоко стоит достаток, но предосудительной оказывается страсть к наживе. При таком отношении сдельная оплата вызывала обратный эффект. Вебер пишет: «Повсюду, где современный капитализм пытался повысить “производительность” труда путем увеличения его интенсивности, он наталкивался на этот лейтмотив докапиталистического отношения к труду, за которым скрывалось необычайно упорное сопротивление. На это сопротивление капитализм продолжает наталкиваться и по сей день, и тем сильнее, чем более отсталыми (с капиталистической точки зрения) являются рабочие, с которыми ему приходится иметь дело» [4, c. 80–81].

Таким образом, Маркс определил, что в обществе, политэкономию которого он разработал, с точки зрения антропологии доминируют индивиды и эгоисты («отношения людей в общественном процессе чисто атомистические»). А в обществе России (СССР) доминируют общинные группы. Очевидно, перед нами две разные общности!

Русский либерал С.Н. Булгаков указал на различия: «Человечество существует как семья, как племя, как классы, как национальности, как расы, наконец, как единый человеческий род. Бесспорно одно, что оно определенным образом организовано, есть организм… Человечество ищет такой общественной организации, при которой торжествовала бы солидарность и был бы нейтрализован эгоизм» [260].

Учтем, что и общинные крестьяне, и русские рабочие могли сразу, на глаз, измерить массу и силу своего эгоизма как элемента их антропологической структуры. Хотя качество и количество этих сущностей нам приходится оценивать сравнением фактов.

Также надо учесть, что капитализм, который представил Маркс, стал господствующим в ходе глубокого изменения в культуре (и даже религии). В XX веке культура капитализма изменилась, но эти изменения тоже можно оценивать. А в Западной Европе Реформация, породившая аскетическую «протестантскую этику», послужила капитализму с первых веков. У протестантов стало религиозно освященным накопление богатства – не ради его траты на радости жизни, а ради его превращения в капитал, позволяющий получать еще богатство.

Маркс писал об идеале буржуазной политической экономии: «Политическая экономия, эта наука о богатстве, есть в то же время наука о самоотречении, о лишениях, о бережливости, и она действительно доходит до того, что учит человека сберегать даже потребность в чистом воздухе или физическом движении. Эта наука о чудесной промышленности есть в то же время наука об аскетизме, и ее истинный идеал – это аскетический, но занимающийся ростовщичеством скряга и аскетический, но производящий раб…

Поэтому политическая экономия, несмотря на весь свой мирской и чувственный вид, есть действительно моральная наука, наиморальнейшая из наук. Ее основной тезис – самоотречение, отказ от жизни и от всех человеческих потребностей… Чем ничтожнее твое бытие, чем меньше ты проявляешь свою жизнь, тем больше твое имущество, тем больше твоя отчужденная жизнь, тем больше ты накапливаешь своей отчужденной сущности» [98, с. 132][87].

Макс Вебер в своей фундаментальной книге писал: «”Из скота добывают сало, из людей – деньги”. [Это] своеобразный идеал “философии скупости”. Идеал ее – кредитоспособный добропорядочный человек, долг которого – рассматривать приумножение своего капитала как самоцель… Чем больше космос современного капиталистического хозяйства следовал своим имманентным закономерностям, тем невозможнее оказывалась какая бы то ни было мыслимая связь с этикой религиозного братства. И она становилась все более невозможной, чем рациональнее и тем самым безличнее становился мир капиталистического хозяйства» [4, с. 73, 315].

Вебер приводит выдержки из канонических текстов кальвинистов. В них настойчиво напоминали: «Проклят человек, который надеется на человека» (1779). На Западе в ходе становления рыночной экономики и ее мировоззренческих норм произошло драматическое изменение в человеческих отношениях, причем произошло и на уровне обыденных житейских обычаев и установок, и на уровне социальной философии.

Эти факты можно оценить. Ниже философии сложилась антропология, о которой писал Вебер. А Ф. Бродель представил материальные документы: «Эта буржуазная жестокость безмерно усилится в конце XVI в. и еще более в XVII в.». Он приводит такую запись о порядках в европейских городах: «В XVI в. чужака-нищего лечат или кормят, перед тем как выгнать. В начале XVII в. ему обривают голову. Позднее его бьют кнутом, а в конце века последним словом подавления стала ссылка его на каторжные работы» [43, с. 92].

Адам Смит так определил жизнеустройство населения при капитализме: «Приобретение крупной и обширной собственности возможно лишь при установлении гражданского правительства. В той мере, в какой оно устанавливается для защиты собственности, оно становится в действительности защитой богатых против бедных, защитой тех, кто владеет собственностью, против тех, кто никакой собственности не имеет». Этот строй стоял на холодной войне между социальными общностями.

Напротив, русских сильно связывало друг с другом ощущение родства, за которым стоит идея православного религиозного братства и тысячелетний опыт крестьянской общины. Англичане, прошедшие через огонь Реформации и раскрестьянивания, связывались законами, правом другого. Оба этих механизма дееспособны, но, очевидно, они очень различны.

В старой России «Домострой» учил: «И нищих, и малоимущих, и бедных, и страдающих приглашай в дом свой и как можешь накорми, напои, согрей, милостыню дай». Модернизация лишь придала этому порядку слабый европейский оттенок: Александр I в указе 1809 г. повелел бродяг отправлять к месту жительства «безо всякого стеснения и огорчения». В северных деревнях дома даже имели специальные приспособления в виде желоба. Нищий стучал клюкой в стену, подставлял мешок, и по желобу ему сбрасывали еду. Устройство находилось на тыльной стороне дома, вдали от окон – «чтобы бедный не стыдился, а богатый не гордился» (см. [50, с. 267]).

К моменту революции состав населения России был представлен 85 % крестьян и промышленных рабочих примерно 5 %. Эта общность и определяла антропологию России. Мировоззрение этой массы трудящихся влияло и на остальные группы – сословное патерналистское общество еще не было преобразовано в классовое общество. Многие ценности, традиции и нормы соединяли общество.

Вот один штрих: Николай I регулярно выдавал деньги всем действительно нуждающимся семьям казненных и сосланных декабристов. Это был его долг патриархального государства. При этом он лично и скупо считал, прибавлял, убавлял. Все это делалось на уровне государственной тайны, которая хранилась всеми причастными к ней лицами под строжайшим контролем. Сложные чувства, которые возникли бы в обществе, узнай оно об этих неудобных делах, были исключены этой цензурой. Иррациональность и совесть в этом вопросе были под замком.

Но такие поступки происходили в разных общностях, и даже сейчас они бывают. Что они переживали? Многие читали такую историю, о которой почти одинаково рассказали три достойных человека – В.М. Молотов, маршал А.Е. Голованов и маршал А.М. Василевский (записал Феликс Чуев): «Как вспоминал В.М. Молотов со слов маршала, однажды Сталин пригласил Василевского и стал расспрашивать его о родителях. А у него отец – сельский священник, и маршал не поддерживал с ним отношений.

– Нехорошо забывать родителей, – сказал Сталин. – А вы, между прочим, долго со мной не расплатитесь! – он подошёл к сейфу и достал пачку квитанций почтовых переводов.

Оказывается, Сталин регулярно посылал деньги отцу Василевского, а старик думал, что это от сына» [261].

Но важнее детальное изложение традиции взаимной помощи крестьян России. Вот фрагмент из «Письма первого» А.Н. Энгельгардта. Он пишет о системе помощи хлебом, которая практически распространялась на целые губернии. Видимо, Энгельгардт глубоко прочувствовал такую солидарность и такую культуру.

Вот сокращенный текст: «В нашей губернии и в урожайные годы у редкого крестьянина хватает своего хлеба до нови; почти каждому приходится прикупать хлеб, а кому купить не на что, те посылают детей, стариков, старух в “кусочки” побираться по миру… Дети еще до Кузьмы-Демьяна (1-го ноября) пошли в кусочки… В конце декабря ежедневно пар до тридцати проходило побирающихся кусочками: идут и едут, дети, бабы, старики, даже здоровые ребята и молодухи. Совестно молодому парню или девке, а делать нечего – надевает суму и идет в мир побираться. В нынешнем году пошли в кусочки не только дети, бабы, старики, старухи, молодые парни и девки, но и многие хозяева. Есть нечего дома – понимаете ли вы это? Сегодня съели последнюю ковригу, от которой вчера подавали кусочки побирающимся, съели и пошли в мир…

“Побирающийся кусочками” и “нищий” – это два совершенно разных типа просящих милостыню. Нищий – это специалист; просить милостыню – это его ремесло… Нищий, большею частью калека, больной, неспособный к работе человек, немощный старик, дурачок… Побирающийся кусочками одет, как всякий крестьянин, иногда даже в новом армяке, только холщовая сума через плечо; соседний же крестьянин и сумы не одевает – ему совестно, а приходит так, как будто случайно без дела зашел, как будто погреться, и хозяйка, щадя его стыдливость, подает ему незаметно, как будто невзначай, или, если в обеденное время пришел, приглашает сесть за стол; в этом отношении мужик удивительно деликатен, потому что знает – может, и самому придется идти в кусочки…

Побирающийся кусочками стыдится просить и, входя в избу, перекрестившись, молча стоит у порога, проговорив обыкновенно про себя, шепотом: “Подайте, Христа ради”. Никто не обращает внимания на вошедшего, все делают свое дело или разговаривают, смеются, как будто никто не вошел. Только хозяйка идет к столу, берет маленький кусочек хлеба, от 2-х до 5-ти квадратных вершков, и подает. Тот крестится и уходит. Кусочки подают всем одинаковой величины – если в 2 вершка, то всем в 2 вершка; если пришли двое за раз (побирающиеся кусочками ходят большею частью парами), то хозяйка спрашивает: “вместе собираете?”; если вместе, то дает кусочек в 4 вершка; если отдельно, то режет кусочек пополам.

У побирающегося кусочками есть двор, хозяйство, лошади, коровы, овцы, у его бабы есть наряды – у него только нет в данную минуту хлеба; когда в будущем году у него будет хлеб, то он не только не пойдет побираться, но сам будет подавать кусочки, да и теперь, если, перебившись с помощью собранных кусочков, он найдет работу, заработает денег и купит хлеба, то будет сам подавать кусочки…

Когда у мужика вышел весь хлеб и нечего больше есть, дети, старухи, старики надевают сумы и идут в кусочки побираться по соседним деревням. Обыкновенно на ночь маленькие дети возвращаются домой, более взрослые возвращаются, когда наберут побольше… Нынче в средине зимы часто встречаем подводу, нагруженную кусочками, и на ней мужика с бабой, девкой или мальчиком. Побирающийся на лошади собирает кусочки до тех пор, пока не наберет порядочную подводу; собранные кусочки он сушит в печи, когда его пустят ночевать в деревне. Набрав кусочков, он возвращается домой, и вся семья питается собранными кусочками… Кусочки на исходе – опять запрягают лошадь и едут побираться. Иной так всю зиму и кормится кусочками, да еще на весну запас соберет; иногда, если в доме есть запас собранных кусочков, подают из них. Весной, когда станет тепло, опять идут в кусочки дети и бродят по ближайшим деревням…

Не подать кусочек, когда есть хлеб, – грех. Поэтому и старуха стала подавать кусочки, не спросясь у меня, и я думаю, что если бы я запретил ей подавать кусочки, то она бы меня выбранила, да, пожалуй, и жить бы у меня не стала.

Кусочки старуха подает всем одинаковой величины – только солдатам (отставным, бессрочным, отпускным) старуха подает побольше, кажется, потому, что солдатам запрещается или запрещалось прежде (я этого наверно не знаю) просить милостыню» [88, с. 20–24].

Как говорили сами крестьяне: «Если нарушить общину, нам и милостыню не у кого попросить будет».

Вебер, сравнивая типы традиционной культуры в разных обществах, предвидел, что в России революция 1905–1907 гг. «по всей вероятности, мощно усилит в экономической практике, как и в экономическом сознании масс, архаический, по своей сущности, коммунизм крестьян» и что буржуазная реформа российских либералов «должна замедлить развитие западноевропейской индивидуалистической культуры». Это предвидение Вебера точно состоялось в 1917 г. Для нас сейчас очевидно, что антропология подавляющей массы населения России (общинный «коммунизм крестьян») кардинально развела пути политэкономии Маркса и советской политэкономии.

В начале XX века в населении России произошел быстрый сдвиг в структуре антропологии. Крупные («старорусские») капиталисты вроде Рябушинских, Морозовых или Мамонтовых по своему типу мышления не походили на западных буржуа-индивидуалистов. В 1905 г. годовой доход свыше 20 тыс. руб. (10 тыс. долл.) от торгово-промышленных предприятий, городской недвижимости, денежных капиталов и «личного труда» получали в России, по подсчетам Министерства финансов, 5739 человек. Экспансия капитализма вызвала радикальное отвержение. Группа московских миллионеров, выступив в 1906 г. в поддержку Столыпинской реформы, заявила: «Дифференциации мы нисколько не боимся… Из 100 полуголодных будет 20 хороших хозяев, а 80 батраков. Мы сентиментальностью не страдаем. Наши идеалы – англосаксонские. Помогать в первую очередь нужно сильным людям. А слабеньких да нытиков мы жалеть не умеем» (см. [262]).

Крупнейшие фабриканты и заводчики требовали правового порядка «как в Западной Европе и Америке, где от этого промышленность не только не пострадала, но достигла, наоборот, такого расцвета, которого далеко еще не наблюдается в России». Более того, что население России увидело лицо «молодых» капиталистов и элитарных интеллектуалов, но и Маркс напомнил: «Гоббсова bellum omnium contra omnes [война всех против всех – К.-М.],… где гражданское общество предстает как “духовное животное царство”, тогда как у Дарвина животное царство выступает как гражданское общество». И эта структура укоренилась до сих пор как элемент многих политэкономий западного капитализма[88].

Было очевидно, что после 1905 г. сдвиг крестьян и рабочих против капитализма будет нарастать. Этот сдвиг превратился в ключевой элемент ядра антропологической системы. Хотя ряд групп, общностей, партий и этносов втянулись в гражданскую войну против советской власти, большинство их участников были противниками капитализма. П.П. Рябушинский на совещании русской эмиграции в 1920 г. так объяснил причины их поражения: «Многие из нас давно предчувствовали катастрофу, которая теперь потрясает всю Европу, мы понимали роковую неизбежность внутреннего потрясения в России, но мы ошиблись в оценке размаха событий и их глубины, и вместе с нами ошибся весь мир… Вся обстановка прошлого не способствовала нашему объединению, и в наступивший роковой момент стихийная волна жизни перекатилась через всех нас, смяла, размела и разбила» [208, с. 80].

Однако споры экономистов о политэкономии социализма в СССР практически изъяли из нее антропологию (и многие другие важные аспекты). Неявно экономисты-марксисты опирались на «Капитал» и считали, что идеология подавила антропологию как предрассудок – как в среде крестьян, так и рабочих, тем более интеллигенции. Это была грубая ошибка.

Западная модель человека как индивида, ведущего «войну всех против всех», будучи внедрена в общественное сознание и социальный порядок, влияет на формирование человека, в большой степени определяет его ценностные установки. Ф. фон Хайек, говоря о необходимости искоренения в человеке природных инстинктов сострадания и солидарности как условия эффективного функционирования рыночной экономики, переносит эту идолатрию уже в середину XX века (см. [263]).

Принципиально иной подход к отношению людей друг к другу, их общению, противостоянию и связям мы видим у русских философов. Бердяев заявлял: «Каждый отвечает за всех». Он считал, что только праведные дела сплачивают людей в обретении вечной свободы: «Спасение возможно лишь вместе с другими людьми» (см.[264, с. 70, 71]).

М. Вебер, объясняя отличие русского общества от буржуазных западных обществ, приводит важный довод: к 1905 г. в России понятие «собственность» утратило свой священный ореол даже для представителей буржуазии в либеральном движении. Как пишет исследователь трудов М. Вебера А. Кустарев, «таким образом, ценность, бывшая мотором буржуазно-демократических революций в Западной Европе, в России ассоциируется с консерватизмом, а в данных политических обстоятельствах даже просто с силами реакции» [101].

Вот красноречивый пример разных антропологических типов общностей крестьян – советских и германских. Ведь крестьянское хозяйство в контексте разных культур формирует совершенно разные этнические типы. Это описал писатель И.Л. Солоневич, который был в Германии во время Второй мировой войны.

Он пишет: «Русский крестьянин и немецкий бауэр, конечно, похожи друг на друга: оба пашут, оба живут в деревне, оба являются землеробами. Но есть и разница.

Немецкий бауэр – это недоделанный помещик. У него в среднем 30–60 десятин земли, лучшей, чем в России, – земли, не знающей засух. У него просторный каменный дом – четыре-пять комнат, у него батраки, у него есть даже и фамильные гербы, имеющие многовековую давность. Исторически это было достигнуто путем выжимания всех малоземельных крестьян в эмиграцию: на Волгу и в САСШ, в Чили или на Балканы. Немецкий бауэр живет гордо и замкнуто, хищно и скучно. Он не накормит голодного и не протянет милостыни “несчастненькому”.

Я видел сцены, которые трудно забывать: летом 1945 года солдаты разгромленной армии Третьей Германской Империи расходились кто куда. Разбитые, оборванные, голодные, но все-таки очень хорошие солдаты когда-то очень сильной армии и для немцев все-таки своей армии. Еще за год до разгрома, еще вполне уверенные в победе, немцы считали свою армию цветом своего народа, своей национальной гордостью, своей опорой и надеждой. В мае 1945 года эта армия разбегалась, бросая оружие и свое обмундирование… С наступлением ночи переодетые в первые попавшиеся лохмотья остатки этой армии вылезали из своих убежищ и начинали побираться по деревням. Немецкий крестьянин в это время был более сыт, чем в мирные годы: города кормились в основном “аннексиями и контрибуциями”, деньги не стоили ничего, товаров не было – и бауэр ел вовсю. Но своему разбитому солдату он не давал ничего.

В сибирских деревнях существовал обычай: за околицей деревни люди клали хлеб и пр. для беглецов с каторги… Там, в России, кормили преступников – здесь, в Германии, не давали куска хлеба героям. Бауэр и крестьянин – два совершенно разных экономических и психологических явления. Бауэр экономически – это то, что у нас в старое время называли “однодворец”, мелкий помещик. Он не ищет никакой “Божьей Правды”. Он совершенно безрелигиозен. Он по существу антисоциален» [234, с. 152–153].

Но ведь и после войны рабочих ФРГ, бывших пролетариев, настигла буржуазная антропология. Вилли Брандт, председатель Социал-демократической партии Германии в 1964–1987 гг., федеральный канцлер ФРГ (1969–1974), лауреат Нобелевской премии мира (1971), пишет: «Индустриальное общество Запада в течение длительного времени испытывает тенденцию к беспрецедентному индивидуализму, которая может иметь фундаментальное значение для всего будущего. Истоки этой тенденции – в повышении социального благосостояния, в расширении возможностей образования и наличии основных социальных гарантий. Исчезают традиционные образы жизни с глубокими корнями. Это же можно сказать и о старой жизненно важной культуре рабочего движения, в течение почти целого века обеспечивавшей тот коллективизм, который давал трудящимся и их семьям ощущение надежности и защиты с колыбели до гробовой доски. Эта культура солидарности потеряла свое характерное значение» [265].

Угасание культуры солидарности и создание после войны «общества потребления» воспитали в ФРГ новое поколение молодежи со слабым «материнским инстинктом» – болезнь среднего класса буржуазного общества. Этот сдвиг антропологии привел к тому, что с 1972 г. и до сих пор рождаемость ниже смертности. Население Германии подпитывается иммигрантами. В 2015 году доля населения с миграционными корнями составила 21 % (а в группе «дети до 5 лет» – 36 % из семей иммигрантов). Этот антропологический сдвиг поразил все народы, которые присоединились к системе западного капитализма.

Мы поздно поняли, что политэкономия Адама Смита и Маркса уже в 1917 г. стала историей, а наша «перестройка» – эффектной ловушкой. Экономика, политика и даже антропология быстрее изменяются и комбинируют новые технологии и методологии. Говорят, что надо быть весьма осторожными при рассмотрении новых метафор и парадигм, потому что, внедряя идеи и «картины мира» в основание мира, мы ведем к «постоянному изменению самих событий». С другой стороны, искусственное торможение процессов развития общества и появления новых парадигм также недопустимо, и «тот, кто не применяет новые средства, должен ожидать новых бедствий – время является величайшим новатором» (Френсис Бэкон).

Рис. 4. Естественный прирост населения Германии (на 1000 тыс.) [196]

Питер Друкер («отец менеджмента») отмечал, что «каждые несколько сотен лет в западной истории происходят резкие трансформации, в которых общество перестраивает себя: свое видение мира, базисные ценности, социальную и политическую структуры, свое искусство, основные институты. Пятьдесят лет назад это был новый мир, и люди, родившиеся тогда, не могли даже вообразить мир, в котором жили их прадеды и родились их собственные родители».

Теперь, чтобы вновь войти в разумную колею, из которой выбивались полвека шаг за шагом, требуется рассмотреть и обдумать логику наших решений и наших ошибок. Нам надо учиться на прошлом и нынешнем, на провалах и победах, на Западе и Востоке.

Известный американский антрополог Маршалл Сахлинс пишет о ключевой системе капитализма, которую создавали четыре века: «Полностью рыночная система относится к историческому периоду, когда человек стал свободным для отчуждения своей власти за сходную цену. Некоторые вынуждены делать это потому, что не имеют средств производства для независимой реализации того, чем они обладают. Это – очень необычный тип общества, как и очень специфический период истории. Собственнический индивидуализм включает в себя странную идею, которая указала, что есть плата за освобождение от феодальных отношений, – что люди имеют в собственности свое тело, которое имеют право и вынуждены использовать, продавая его тем, кто контролирует капитал… В этой ситуации каждый человек выступает по отношению к другому человеку как собственник. Фактически все общество формируется через акты обмена, посредством которых каждый ищет максимально возможную выгоду за счет приобретения собственности другого за наименьшую цену» [31, с. 128–129].

Это суждение о базовом периоде капитализма для нас полезно, так как в начале советской экономики возникли противоречия в представлении политэкономии социализма – и в возможности использовать политэкономию Маркса. Практики революции, войны и становления СССР интуитивно и из опыта считали, что для построения новой России на своей культуре и антропологии «Капитал» не годился. С самого 1918 г. это объяснял Грамши на основе политической философии, а с 1925 г. Кейнс объяснял, исходя из развития Великой депрессии на Западе и новых возможностей СССР. А уже в 1980-е годы, на опыте неолиберализма, Сахлинс показал динамику рыночной системы капитализма с точки зрения антропологии: «резкие трансформации» и необычный тип буржуазного общества.

Из этого было очевидно, что российские крестьяне действовали для освобождения от феодальных отношений, отвергая собственнический индивидуализм, а укрепляли общину и культуру «русского коммунизма» (Вебер). Было видно, чем отличались антропологии индивидов собственников буржуазного общества и советских трудящихся (и даже большой части собственников и либералов). Из этого вытекал вывод: было невозможно соединить политэкономию капитализма с советской политэкономией.

Добавим еще одно полезное суждение. М. Сахлинс предупреждалв книге «Культура и практические представления» (1978): «Исторический материализм является истинным самосознанием буржуазного общества, ограниченным, однако, рамками самого этого общества. Рассматривая производство как натурально-прагматический процесс удовлетворения потребностей, вместе с буржуазной экономической наукой оно [буржуазное общество] рискует поднять отчуждение людей и вещей на более высокий когнитивный уровень… Если это произойдет, марксистская антропология будет неотличима от ортодоксальной экономики, как будто исследователь одурачен тем же товарным фетишизмом, который завораживает участников процесса.

Рассуждая о производстве и движении товаров исключительно с точки зрения их денежных выражений (меновых стоимостей), исследователь упускает из рассмотрения культурный код конкретных свойств, определяющий “полезность”, и таким образом оказывается не способным понять, что, собственно, было произведено… В таком виде представляется наше буржуазное общество и типичная средняя мудрость его общественных наук» [266].

Поскольку в последние тридцать лет наши государство и общности (элита, средний класс и т. п.) пытаются войти в «клуб капитализма», а другие общности пытаются избежать этого, то и тем, и другим следовало бы пройти ликбез упрощенной модели западного капитализма и модели России и СССР – хотя бы в XIX и XX веках. Сейчас общество и политический класс слишком глубоко погрузились в невежество. Это – сбой нашего образования и даже уже антропологии.

И в других главах будут появляться суждения и образы, близкие к понятиям и логике антропологии. Например, мы говорили о доминирующих общностях, которые подавляли интересы и ценности «молчаливых» общностей, независимо от величины массы. Но структура общества и народы (нации) изменяются быстрее, чем думает население и власть. Незаметно развивается и вырастает небольшая группа и становится «дрожжами» для недовольных. Чаще всего возникают сообщества диссидентов во время резкого изменения образа жизни, смены направления политики, появления на общественной сцене молодого поколения с новой картиной мира с разрывом памяти и мировоззрения старших поколений и т. д.

Но в период 1920–1953 гг. легитимность советской власти и образ будущего определили стабильность антропологии доминирующих общностей. Ленин сказал по этому поводу на XI съезде РКП(б): «История знает превращения всяких сортов; полагаться на убежденность, преданность и прочие превосходные душевные качества – это вещь, в политике совсем не серьезная. Превосходные душевные качества бывают у небольшого числа людей, решают же исторический исход гигантские массы, которые, если небольшое число людей не подходит к ним, иногда с этим небольшим числом людей обращаются не слишком вежливо» [267].

В.Г. Белинский: «Чужое, извне взятое содержание никогда не может заменить ни в литературе, ни в жизни отсутствия своего собственного, национального содержания… Мы, наконец, поняли, что у России была своя история, нисколько не похожая на историю ни одного европейского государства, и что ее должно изучать и о ней должно судить на основании ее же самой, а не на основании историй, ничего не имеющих с нею общего, европейских народов» [268]. Эту идею Сталин воспринял и хорошо усвоил, а поэтому не особенно полагался на исторический материализм и учение Маркса в своей практической деятельности.

А. Блок написал в 1908 г. статью «Народ и интеллигенция»: «Народ и интеллигенция – это два разных стана, между которыми есть некая черта. И как тонка эта черта между станами, враждебными тайно… Люди, выходящие из народа и являющие глубины народного духа, становятся немедленно враждебны нам; враждебны потому, что в чем-то самом сокровенном непонятны» [269].

Но в ходе становления обновленных систем (особенно образования, здравоохранения, науки и культуры) старая интеллигенция в массе своей согласилась с советским строем, и разрыва с новой молодой интеллигенцией не произошло. Однако надо сказать, что, кроме согласия и признания легитимности СССР большинством населения, для строительства советской антропологии должны были действовать активные группы – это авангард, а за ним актив. Это лидеры, которые работают на «переднем крае». Они не назначаются администрациями, не избираются на съездах – их «выдвигают», не сговариваясь, и они, даже не осознавая, создают сообщество. Конструирование таких групп и сообществ – это целая мультидисциплинарная область[89].

В нашем случае работали великие конструкторы партий и армий. Известно, что вперед вышли партия большевиков и Красная армия, об этом много написано. Но стоит в одном абзаце упомянуть такие группы, которых тогда называли Красные сотни. Это – молодежь, прошедшая Первуюмировую и Гражданскую войны, в основном они были командирами среднего и низшего звена, из малых городов и деревень Центральной России.

В ходе Гражданской войны они стали рядом с большевиками доминирующими общностями в становлении антропологического типа. Историки писали: «В конце Гражданской войны Красная армия, составлявшая 5 млн человек, превратилась в основной канал набора в большевистскую партию. Ветераны Красной армии образовали костяк советской администрации. Представители нового поколения гражданской войны из провинций сформировали новый растущий элемент в партии. Сталин мог уверенно опереться на новое поколение гражданской войны родом из провинций» [193].

И стоит учесть мнение Л.Д. Троцкого: «Немаловажную роль в формировании бюрократии сыграла демобилизация пятимиллионной Красной армии: победоносные командиры заняли ведущие посты в местных советах, в хозяйстве, школьном деле. У нового правящего слоя скоро оказались свои идеи, свои чувства и, что еще важнее, свои интересы» [271].

Большую статью В.Е. Соболев назвал «Сталин построил третью Россию». По сути, это была единая сплоченная харизматически общность, авангард нового поколения (Сталин даже художественно представил эту общность как «орден меченосцев»). Наши старики хорошо знали качества этих людей, это была общность особого антропологического типа – «так закалялась сталь».

Автор статьи писал об одной особенности этой группы: «Трудность проблемы с идентификацией идеологии СССР этого периода заключается в том, что теория коммунизма К. Маркса, взятая в упрощенном изложении, действительно имеет некоторые совпадения с обыденным сознанием “красных сотен”. Поэтому “красные сотни” легко восприняли предельно упрощенное изложение теории марксизма. Кроме этого, у “красных сотен” не было и времени на создание собственной идеологии. Еще более просто коммунистические идеи было воспринять широким массам простонародной Руси» [272].

Но население России в период революций, войны и восстановления было еще далеко от политэкономии капитализма Маркса – в экономике, мировоззрении и антропологии. В России вырабатывали формы будущего (названного «социализмом») и пути к нему. Что могли советские мыслители почерпнуть для этого проекта из «Капитала» Маркса? Маркс не оставил никаких разработок социализма, а русским революционерам запретил мешать развитию капитализма.

Это было известно после 1905 г. А в 1975 г. у французских марксистов была беседа («Смерть отца»). Ж. Рансъер (ученик Альтюссера) сказал: «Ясно, что Маркс не имел понятия о множестве культурных реалий, и, например, противопоставление им базиса и надстройки по отношению к реалиям крестьянской жизни работает очень плохо. К примеру, все, кто хотел проводить аграрные реформы, руководствуясь постулатами марксизма, обычно терпели полную неудачу. Еще опаснее то, что Маркс также был убежден, что прогресс происходит за счет становления белого, предприимчивого человека. Он, к примеру, советовал индусам ничего не делать, потому что революцию совершит именно английский пролетариат.

Есть также целый ряд вещей, к которым был закрыт доступ в марксистской революции. Да и сам Маркс помешал развиться большому числу отраслей знания, о которых не имел представления… А значит, именно здесь располагается огромное поле работы для будущих теоретиков» [249, с. 155].

А недавно Т. Иглтон[90] написал, что Маркс «демонстрирует очень мало интереса к будущему вообще», а «в основном отмалчивался относительно того, что может ждать нас впереди», – он «считал социализм неизбежным, но поразительно мало высказывался о том, на что он будет похож» (см. [273, с. 98, 99]). Это было видно по «Капиталу», а нынешней образованной молодежи полезно в этом разобраться.

Но с идентификацией идеологии СССР «красными сотнями» трудностей не было. Поверхностная риторика протестов и лозунгов не связывала смыслы «теории коммунизма К. Маркса» с «коммунистическими идеями широких масс простонародной Руси». Под пленкой риторики в «красных сотнях» был здравый смысл. Ортега-и-Гассет предупреждал уже в 1930 г. в «Восстании масс»: «В Москве существует тонкая пленка европейских идей – марксизм, – рожденных в Европе в приложении к европейским проблемам и реальности. Под ней – народ, не только отличный от европейского в этническом смысле, но, что гораздо важнее, и другого возраста, чем наш. Это народ еще бурлящий, то есть юный… Я жду появления книги, в которой марксизм Сталина был бы переведен на язык истории России. Потому что именно в том, что он имеет от русского, его сила, а не в том, что он имеет от коммуниста» [274].

Тонкая пленка риторики и идей Маркса не мешала нашему «бурлящему народу» строить свое новое жизнеустройство, но на малочисленную интеллигенцию «пленка европейских идей» оказывала сильное воздействие. Группы интеллектуалов расходились к разным философским представлениям, теориям и прогнозам. Проблема в том, что большинство левой интеллигенции практически не знало фундаментальных основ Маркса и не могло объяснить массам, что их коммунизм был совсем другим, чем у Маркса. Ведь у него было очень важное утверждение о типе антропологии общностей трудящихся, не достигших до норм культуры капитализма. Этот текст Маркса жестко (даже жестоко) отвергал «грубый коммунизм» работников традиционного общества – прежде всего крестьян и пролетариев в первых поколениях[91].

Когда читаешь это суждение Маркса, кажется, что он говорит именно о русских общинных крестьянах, о которых он много писал. См. в главе 6 о «грубом коммунизме», который «есть только форма проявления гнусности частной собственности».

Напомним очень важное современное суждение Г.С. Батыгина: «Марксизм создан не столько его великим автором и интеллектуалами-интерпретаторами, сколько неискушенной аудиторией… Парадоксальность ситуации заключается в том, что изощренный, гегелевской пробы, марксистский интеллектуализм предрасположен к профанному бытованию и превращению в бездумную революционную “силу”… В таких условиях и народная речь, и политическая демагогия, и официальный язык становятся проводником элитарных идей… Лексикон философии и политической теории сводился к прецедентным текстам, аллюзиям и иносказаниям, обозначавшим определенные фрагменты из корпуса первоисточников марксизма» [120, с. 40–41, 57].

Г.С. Батыгин сделал важное наблюдение: лексикон марксизма стал профанным бытованием советских масс. Но он не успел (или не хотел) представить график или карту этого процесса. Ведь в 1920-1930-е годы массовая аудитория была реально неискушенной в марксизме. Она выполняла великие задачи, о которых она знала и верила в их будущее. Наше население было в состоянии антропологического оптимизма. Тогда «интеллектуалы-интерпретаторы» не могли вести занятия по изучению доктрин и понятий политэкономии капитализма из «Капитала».

Даже внепартийной легальной оппозиции не сложилось. Раскол произошел осенью 1927 г. именно в партии – в первичных организациях партии была проведена дискуссия, и все должны были сделать выбор из двух платформ. В дискуссии приняли участие 730 862 человека, за платформу оппозиции проголосовали всего 4120 членов партии (плюс 2676 воздержавшихся). За платформу Троцкого выступали и голосовали 0,56 % членов партии. Дискуссии о политэкономии Маркса вели группы экономистов, а не красные сотни.

Сейчас, вероятно, молодежь с трудом представляет фундаментальный фактор, на который не обратило внимания наше образование: советское общество до 1950-хгодов было скреплено механической солидарностью. Это значит, что подавляющее большинство граждан по своему образу жизни, культуре и мировоззрению были очень близки. Особенно после Гражданской войны и до конца 1950-х гг. население было в состоянии «надклассового единства трудящихся». Война и бедствие, а позже победа еще сильнее сплотили советских людей. Основная масса интеллигенции и служащих госаппарата, даже уже с высшим образованием, вышла из рабочих и крестьян. Она в главном мыслила в согласии с большинством. В этой главе состояние населения можно назвать «антропологическое единство».

Такое единство (и тем более Победа и культ Сталина) было важным фактором, чтобы вожди и академики не видели ростков новых угроз. А прогнозы и предвидения не замечали. В 1924 г. А.В. Чаянов сделал важное суждение и прогноз (экономисты их игнорировали): «В системе государственного коммунизма не существует ни одной из народно-хозяйственных категорий, типичных для рассмотренных нами экономических укладов. Исключением является чисто технический процесс производства и воспроизводства средств производства.

Нарисованная нами картина, отражающая морфологию системы, мало способствует уяснению ее динамики. Но это, по-видимому, возможно лишь при длительном изучении режима и его функционирования и не ранее того, как его идеологи и теоретики создадут стройную организационную теорию».

И он добавил подстрочный комментарий в виде трех вопросов. Вот 3-й вопрос: «Какие меры могут предотвратить опасные возникновения в социалистическом обществе на основе новых производственных отношений новой классовой прослойки, которая могла бы создать такие формы распределения социального дохода, при которых режим в целом утратит присущее ему первоначально высокое идейное содержание?» [203, с. 139].

Сталин тоже сказал о других угрозах в 1937 г.: «Необходимо разбить и отбросить прочь гнилую теорию о том, что с каждым нашим продвижением вперёд классовая борьба у нас должна будто бы всё более и более затухать, что по мере наших успехов классовый враг становится будто бы всё более и более ручным. Это не только гнилая теория, но и опасная теория, ибо она усыпляет наших людей, заводит их в капкан, а классовому врагу даёт возможность оправиться для борьбы с советской властью» [275].

Мы, студенты 1-го курса химфака МГУ, это услышали после XX съезда КПСС. Преподаватель представил нам это утверждение Сталина абсурдом, даже посмеялся. Тогда мы с приятелями это не посчитали абсурдом, мрачно задумались, но не нашли понятных оснований для такого вывода Сталина. Классовых врагов среди нас не было, и почему «с каждым нашим продвижением вперёд» враг «наших людей заводит в капкан»?

Между тем ни мы, студенты, ни преподаватели, ни академики и даже руководители КПСС не видели, что всякие изменения, даже «каждые наши продвижения вперёд» создают риски. Это был фундаментальный провал нашего образования и науки. Об этом и до сих пор не думаем.

Вот изменение: в составе работников СССР быстро росла доля специалистов с высшим образованием: в 1929 г. высшее законченное образование имели 0,23 млн человек, в 1940 г. – 0,9, в 1950 г. – 1,4, в 1960 г. – 3,55, в 1970 г. – 6,9, в 1980 г. – 12,1, а в 1989 г. – 20,2 млн человек (14,5 %). Каждая эта группа становилась специфическим сообществом – со своим профессиональным языком, теориями и методами. Это сообщество формировалось как сгусток субкультуры.

Например, в 1953 г. в МГУ открылся новый университетский городок. В одном ряду стояли здания трех больших факультетов – физики, химии и биологии. Эти три сообщества так сильно различались, что их действительно можно было считать субкультурами. Разные картины мира, разные «образы жизни» в своих науках, уклады их сообществ[92].

Тогда почти все чувствовали, что с середины 1950-х годов начался новый период жизненного цикла СССР. В момент смерти Сталина это прочувствовали даже школьники 7-го класса. Учителя приходили заплаканные, и мы понимали – это вовсе не из-за культа личности. Все покатилось по другой дороге, и тревогу вызывала неопределенность. А уже в 8-м классе произошел необъяснимый раскол – выделилась группа стиляг, и всем пришлось об этом думать. Возникла их консолидированная общность, которая ушла от нашей массы, хлопнув дверью. Это был тревожный сигнал.

После 1950-х гг. стало отходить в прошлое единомыслие, и возникло много социокультурных групп с разными инакомыслиями (большинство политикой пока не увлекалось). Однако после восстановительного послевоенного периода консолидировались активные группы общностей, часть которых имела основания для антисоветских настроений. Это часть политизированного слоя, пострадавшего от репрессий 1930-х гг., особенно детей погибших – независимо от их вины или невиновности. Была общность бывших зажиточных крестьян, пострадавших в ходе коллективизации, а также успевших «самораскулачиваться» и даже хорошо устроиться в городах – опять же, нередко самую острую обиду затаили дети и даже внуки.

Но самые главные общности диссидентов организовались в тех этнических группах, которые были объектами антисоветской индоктринации со стороны и «шестидесятников» в СССР, и идеологических служб холодной войны Запада.

Таким образом, к концу этапа, о котором говорила эта глава, в образе жизни, структуре общества и в культуре возникли глубокие изменения. Важными частями этих изменений был сложный и болезненный переход от механической солидарности к органической. На оба этих процесса – общественная мысль и советское обществоведение – не отреагировали. В картине мира советской культуры сохранилась присущая традиционным обществам иллюзия стабильности системы ценностей и установок людей, а значит, и иллюзия стабильности общественного строя. Эту ошибку сделала монархическая власть Российской империи, но советское обществоведение из этой ошибки урока не извлекло и продолжало поддерживать веру в магическую силу харизмы Октябрьской революции и Победы.

Если верить откровениям А.Н. Яковлева, уже с 1960-х гг. влиятельная часть интеллектуальной бригады власти стала дрейфовать к антисоветскому берегу и, контролируя дискурс, дезинформировать и общество, и власть. Даже в 1970-1980-е гг., когда уже были очевидны признаки мировоззренческого кризиса, идеологическая верхушка не ставила задач исследовать состояние массового сознания и оценить угрозы легитимности советскому строю.

Наше антропологическое единство расщепилось.

Но за примерно 36 лет СССР проделал огромное развитие и оставил нам наследие, которое дало новым поколениям ресурсы, чтобы возродить страну, народ и культуру. Советская система хозяйства сложилась в своих основных чертах в процессе индустриализации, войны и послевоенного восстановления. Этнические общности СССР были вовлечены в единое народное хозяйство. Оно изначально создавалось как экономическая система, которая позволила всем народам СССР избежать втягивания в капитализм как «общества принудительного и безумного развития».

Это – эпоха т. н. «мобилизационного социализма».

Гл. 16. Революции, насилия и жестокость

Этот текст, кажется, отклоняется от нашей темы, но это отступление указывает, что практически всегда противоречия в условиях нестабильности и дезинтеграции общностей приводят к конфликтам с насилием. Смена государства и власти, традиционных и привычных норм, привычного порядка жизнеустройства и т. д. изменяет структуры сознания и мышления. При этом создается пространство, которое заполняется иррациональными представлениями – с разной силой. Обычно фон всяких неурядиц удерживается в рамках, и его контролируют и власти, и общество. Но когда в каких-то сферах порядок распадается и надвигается хаос, возникают чрезвычайные угрозы и задачи.

После победы в 1945 г., хотя еще были свежи трагедии утраты родных и в разрухе быт, почти всех охватило состояние оптимизма и образа счастья. И это состояние оказалось устойчивым. Сейчас многие из старшего поколения поражаются, как они могли не заметить, какие тучи начали сгущаться над СССР – внутри «общины», среди наших друзей и родственников. Мы не знали и не видели, какие процессы вызревают на переходе от традиционного общества к модерну. Этого перехода не знали и тем более не знали дороги, по которой свернет этот переход. Более того, никто и не думал, как продвинуть советский строй в условиях социалистического модерна. Сейчас многие считают, что это было можно, однако тот шанс упустили. Но и прошлое надо изучать – проблемы 1917–1930 гг. надвигаются снова.

«Карта маршрута» была у Маркса, он предупредил, что русский общинный коммунизм не имеет права на революцию и социализм, и вообще, в России «вся эта дрянь идет к своему концу». Эту «карту» изучали либералы и меньшевики, эсеры и большевики. Для России не годилась, но вся прогрессивная интеллигенция, кроме большевиков, попробовала – в форме Февральской революции, интервенции Запада и Гражданской войны. Община задавила их, но остались когорты и даже общности людей с культурной травмой, которая выражалась в желании иррационального насилия. Можно сказать, изуверы, иногда с мессианскими идеями.

Конечно, во времени войны некоторая часть военных с обеих сторон страдает от разных сдвигов психики. Мы, дети, и в годы войны, и после немало видели таких людей, знакомых и родственников – трудно было смотреть. Все вокруг им помогали и жалели их, но никто не слышал, чтобы кто-то из них стал жестоким тираном. А в среде террористов до и после революций некоторые становились изуверами.

Одним из компонентов механизма насилия была революционная интеллигенция, (особенно воспитанная в партии эсеров, которая в свою доктрину включила широкий терроризм). В предисловии к книге Б. Савинкова «Воспоминания террориста» сказано: «Он блокировался с направлениями любого оттенка, лишь бы антибольшевистское. Даже и с монархистами, полагая, что наши бурбоны чему-то научились. Савинков готов был признать любую диктатуру (включая, разумеется, собственную), кроме большевистской… Он бросался за помощью к англичанам, французам, белочехам и белополякам. Он командовал отрядами карателей, бандами подонков, наймитами, шпионами. Пути-дорожки “савинковцев” чадили пожарищами, дергались в судорогах казненных» [276].

Савинков – интеллигент, писатель, друг многих интеллектуалов, лидер партии эсеров. Неизвестно, изучали советские психиатры сознание и эволюцию этого талантливого социалиста, революционера и политика высокого ранга – и жестокого террориста. Но на Западе русских террористов тщательно изучали, и теперь российская публицистика и интернет заполнены текстом (скорее, сносками) Анны Гейфман (США) [277]. Если прочитать библиографию источников ее книги, становится стыдно за наших читателей. Лучше было бы читать книгу наших историков, которые сидят в российских архивах [278][93].

В аннотации сказано: «Анна Гейфман изучает размах терроризма в России в период с 1894 по 1917 год. За это время жертвами революционных террористов стали примерно 17 000 человек… Автор описывает террористов нового типа, которые отличались от своих предшественников тем, что были сторонниками систематического неразборчивого насилия и составили авангард современного мирового терроризма». И это притом, что партия эсеров была основана в 1902 году (с помощью охранки), а боевая (террористическая) организация насчитывала до 78 человек (за все время 91 человек) и была ликвидирована в 1911 г. Ее руководителем был Евно Азеф, тайный агент-провокатор Охранного отделения.

Данные партии таковы: эсеры совершили 216 покушений (до 1905 г. – 6, в 1905 г. – 54, в 1906 г. – 78, в 1907 г. – 68, 1908 г. – 3, 1909 г. – 2, в 1910 г. – 1, в 1911 г. – 2). Сейчас историки нашли еще 17. 11 покушений на счету Боевой организации, 47 – центрального и областных отрядов, местных дружин [280]. Массовый террор начался в 1918 г.

Пришвин, знавший эсеров, писал в марте 1917 г., после Февраля: «Эсеры малосознательны, в своем поведении подчиняются чувству, и это их приближает к стихии, где нет добра и зла. Социал-демократы происходят от немцев, от них они научились действовать с умом, с расчетом. Жестоки в мыслях, на практике они мало убивают. Эсеры, мягкие и чувствительные, пользуются террором и обдуманным убийством. Эсерство направлено больше на царизм, чем с-дечество».

Но за период от Февральской революции до окончания Гражданской войны коалиция вокруг Временного правительства сообщества либералов, эсеров и меньшевиков поняла свои ошибки, особенно в ходе войны. Их молодежь прошла по России, многих убивая и сама погибая, будучи социалистами и романтиками – ради фантома капитализма!

Видный деятель Белой армии генерал Слащов-Крымский писал, что по своим убеждениям Белая армия представляла из себя следующее: «Мешанина кадетствующих и октябриствующих верхов и меньшевистско-эсерствующих низов… А масса Добровольческой армии надеялась на “учредилку”, избранную по “четыреххвостке”, так что, по-видимому, эсеровский элемент преобладал» (см. [281]).

Кадеты уже на муниципальных выборах, состоявшихся в мае-июне 1917 г., провалились в Петрограде, Москве и многих губернских городах. Многие из них эмигрировали, но вернулись и работали в СССР.

Эсеры потерпели поражение в борьбе с большевиками, и к началу 1921 г. ЦК партии эсеров прекратил свою деятельность. Летом 1922 г. в Москве прошел процесс над эсерами, обвиненными в организации терактов в 1918 г. 12 человек, в том числе 8 членов ЦК, были приговорены к расстрелу условно, а потом приговор был заменен 5-летним тюремным заключением и 3-летней ссылкой. В 1923 г. в Москве был проведен Всероссийский съезд бывших членов партии эсеров, принявший решение о роспуске партии.

Меньшевики на выборах в Учредительное собрание набрали всего 2–3 % голосов. В октябре 1918 г. ЦК меньшевиков признал «Октябрьский переворот» исторически необходимым, т. к. он выражал стремление трудящихся направить революцию всецело в их интересах. Многие видные меньшевики уже летом работали в ВСНХ и ряде наркоматов, а некоторые вступили в РКП(б).

Были ситуации с длительным насилием, как во времена революций и Гражданской войны, а в 1930-х годах были вспышки насилия в начале коллективизации (депортация кулаков) и в 1937–1938 гг. с репрессиями оппозиции. Однако культура России конца XIX века и начала XX века пережила подъем апокалиптики (это старый термин, т. е. откровение, открытие будущего). Массы людей замечательно выражали предвидение будущего – в приговорах и наказах крестьян, в литературе, в поэтической форме стихов, песен и романсов Серебряного века. Русские философы изучали это движение (см. [282]). Корнями апокалиптика русской революции уходила в иное мировоззрение, чем иудейская апокалиптика, в которой пророчился мотив разрушения «мира зла» – для строительства Царства добрана руинах. Этот мотив звучал и в пророчествах Маркса. В образе будущего русской революции (в ее крестьянской ветви, соединившейся с «пролетарской», в начале XX века) этот мотив был приглушен. Здесь, скорее, речь шла о нахождении утраченного, об очищении добра от наслоений зла, произведенного «детьми Каина». Таковы были социальные и евразийские «откровения» А. Блока, крестьянские образы будущего земного рая у Есенина и Клюева, поэтические образы Маяковского и др.

Во время Гражданской войны для населения было важно, что большевики смогли установить в Красной армии более строгую дисциплину, чем в Белой армии. Дело тут было в массовой солидарности и в самих философских установках апокалиптики. В Красной армии существовала гибкая и разнообразная система воспитания солдат и действовал принцип круговой поруки (общей ответственности подразделения за проступки красноармейца, особенно в отношении населения). Белая армия не имела для этого ни сил, ни идей, ни морального авторитета – дисциплинарные механизмы старой армии перестали действовать [283][94].

В.В. Крылов пишет об опыте стран того времени, которые были зажаты периферийным капитализмом (даже без колониального режима): «Измельчание социальных интересов отдельных групп, примат фракционных интересов над общеклассовыми, эгоистических классовых целей над общенациональными ознаменовался в странах, где отсутствовал прямой колониальный режим (Иран, Китай начала XX века), величайшим социальным распадом, засильем бандитских шаек и милитаристских групп, так что, например, для китайцев привлекательность русской революции была в том, что она создала могучий общественно-политический организм» [14, c. 70]. Об этом говорил Сунь Ятсен в своих лекциях «Три народных принципа» (их стоит прочитать).

Но здесь для нас важно взглянуть на страшную картину «разрушительной агрессии и сдвига мышления к иррациональным импульсам» – то, что пережил (и, вероятно, переболел) Савинков. Речь идет об эффекте культурной травмы – потрясения или катастрофы общности, в нашем случае результата революции. Это такой момент, когда ни в обществе, ни в государстве не было средств, чтобы ее смягчить и остановить цепной процесс распада идентичности личности (полезно прочитать роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго»).

Многие из нас сделали важную и глубокую ошибку – объяснять экстремальную жестокость социально-культурных групп классовыми и культурными стереотипами или политическими позициями. Многие говорят об их предпосылках, но это не причины. Мощные мотивы для жестокости кроются в сфере иррационального. Эти мотивы складываются в условиях катастрофического кризиса, когда эти группы остаются без жесткого авторитетного контроля и без постоянного коллективного диалога, поддерживающего нормы рациональности.

Представим короткий пример, который изучают с 1920 г. по сегодня, – самое мощное рабочее восстание за всю советскую историю против большевиков. Историки часто приписывают этим рабочим рациональные аргументы или идеальные побуждения. Одни представляют героизм повстанцев, другие – героизм Красной армии, которая с ними воевала.

Факт такой. В Ижевске большевики уже осенью 1917 г. собрали один из наиболее мощных отрядов Красной гвардии на Урале. А эсеры и меньшевики готовили программу «образцовый рабочий социализм» и «образцовая демократическая республика». Начался чехословацкий мятеж, ижевских коммунистов и гарнизон Красной армии отправили на фронт. В городе оставалось несколько десятков красноармейцев и милиционеров. Сразу, 7 августа, началось подготовленное эсерами восстание под лозунгом «Власть Советам без большевиков!». Ударной силой был Союз фронтовиков, их было 4 тыс., имелась боевая дружина и оружие. Власть в городе перешла повстанцам.

Сразу началась кровавая расправа со сторонниками советской власти, а потом бессмысленные массовые убийства. В течение 12 часов ловили и расстреливали большевиков и их семьи. Был расстрелян священник Дронин (он сочувствовал большевикам). После разгрома восстания ижевские и воткинские части (около 25 тыс.) ушли к Колчаку и воевали вплоть до 1922 года, хотя Ижевско-Воткинская дивизия в декабре 1919 г. была разгромлена 51-й Уральской дивизией Красной армии [284].

Надо представить себе состояние некоторых людей в условиях революции. Речь шла о квалифицированных рабочих, приверженных идеалам справедливости (стихийные социалисты), зажиточных семьянинах, религиозных христианах. Предпосылками объяснить их сдвиг нельзя. Эта историческая проблема – была актуальна и сегодня остается актуальной.

После Гражданской войны, после 1923 г. и особенно 1930-х гг., разрушительные образы жестокости – и белых, и красных – были преобразованы в художественные смягченные образы. В начале 1950-х годов нынешнее старшее поколение еще получало от родственников осторожные смыслы насилия в бою, бандитизма, репрессий государства. Эти сублимированные объяснения тогда помогли молодежи – мы много об этом думали. Но наши старшие друзья и родственники ушли, следующее поколение уже не владело смыслами – за ними не стоял личный опыт. Наша литература не взялась перевести те смыслы на художественный язык, все это хранили в памяти под замком. Но ведь это – очень важный срез нашей жизни!

Так и должно было быть, но теперь мы попали в такую паутину, что нам требуется знание, свободное от эмоций. Но получилось так, что во время перестройки идеологи антисоветского проекта оставили жестокость белых в забвении, а жестокость красных в Гражданской войне, во время государственных репрессий 1937–1938 гг. и депортации ряда народностей, – это представили не только в жанре натурализма, но и в гипертрофированных образах.

Нам надо подойти к явлению, а не к личностям и даже группам – хоть белых или красных, хоть ИГИЛ или правый сектор (запрещенных в России). Почти во всем мире накапливается потенциал потрясений и жестокости. Механизм этого сдвига если и не понять, то хотя бы надо найти приемы его притормозить или смягчить. Раз уж не уйти от проблемы жестокости репрессий в периоды глубокого кризиса, придется рассмотреть важное явление 1921–1922 гг. – красный бандитизм. Он представляет сложность отношения между властью и населением.

Факты таковы. До февраля 1920 г. в Белом движении Верховным правителем России и Главнокомандующим Русской армии был адмирал Колчак. Его силы контролировали территорию Сибири и Дальнего Востока. Советская власть там была ликвидирована летом 1918 г., Советы не успели развернуться. Первые созданные части Красной армии держали фронт в Центре и на Урале.

В Сибири возникло партизанское сопротивление армии Колчака – из разных групп крестьян, хотя основную массу составляли середняки и бедняки, много рабочих. К весне 1919 г. партизанское движение расширилось почти на всей территории Сибири, а осенью превратилось в повстанческую войну, так что сформировались крупные соединения – партизанские армии[95]. Кроме них, были десятки отрядов средней величины и сотни небольших маневренных отрядов и групп. Целые уезды освобождались партизанами еще до прихода Красной армии, там в ходе самоорганизации создавались ревкомы или Советы. Они были отличны от тех, которые развивались два года в Европейской России.

Зимой 1920 г. три еибирские Белые армии были разгромлены и восстановлена советская власть. Как развивалась общность партизан в ходе становления советской Сибири? Вот короткая формулировка современного историка: «Десятки тысяч партизан и демобилизованных военных, привыкших к убийствам и грабежам, потерявших родных и друзей от рук колчаковцев, привнесли в общественную жизнь разнузданную мстительность. Порой она обрушивалась не только на “гадов”, но и на представителей власти, пытавшихся сдержать бандитизм. В условиях острого дефицита партийно-советских и чекистских кадров в Сибири масса партизан в 1920–1921 гг. оказалась в РКП(б) и органах ВЧК, превратив их в явно криминализированные структуры.

Для советской историографии было очевидно, что строительство большевистских органов власти осуществляли преданные коммунистической идее бескорыстные сторонники новой жизни – передовые, политически активные рабочие, крестьяне, интеллигенты. В действительности же новая власть, особенно в наиболее удалённых регионах, оказалась в основном составленной из неприспособленных к управленческому труду малограмотных карьеристов» [286].

Таков образ, созданный сегодня фактами вместе с ценностными идеологическими связками. Автор определил советскую власть как криминальную по причине «острого дефицита партийно-советских и чекистских кадров в Сибири». С такой же логикой он мог бы назвать криминальнойвсю российскую интеллигенцию – грамотную и прекрасно приспособленную к управленческому труду, которая уклонилась от службы в ВЧК и РКП. Автор пишет, что «десятки тысяч партизан…, потерявших родных и друзей от рук колчаковцев, привнесли в общественную жизнь разнузданную мстительность». Как ему не стыдно!

Советская власть вела борьбу с отрядами красных бандитов иногда в судебном порядке, а иногда и с использованием вооруженной силы. В некоторых местностях эта опасность для советской власти даже считалась главной. Под суд шли, бывало, целые городские парторганизации, нарушившие общую политическую линию. Несколько месяцев шла чистка милиции, местных ЧК и РКП(б). Из партии были исключены более 8000 коммунистов, почти не было таких ЧК, из которых не изгонялись бы по нескольку членов за различные преступления и злоупотребления.

Это была очень трудная операция, поскольку, как дал определение В.И. Шишкин, красный бандитизм «возник как реакция участников революционного подполья и партизанского движения на репрессии колчаковцев и выражение недовольства мягкой карательной политикой советской власти по отношению к бывшим контрреволюционерам».

Комиссия, которая по поручению Сиббюро ЦК РКП(б) в конце сентября – начале октября 1921 г., подготовила для пленума ЦК РКП(б) специальный доклад «О красном бандитизме», заключила: «В основной и первоначальной своей форме красный бандитизм является продолжением гражданской войны… Созданные в Сибири после ее освобождения от Колчака коммунистические ячейки и советские органы состояли преимущественно из крестьян, на практике доказавших свою преданность Советской власти, но имевших низкий уровень общей, политической и правовой культуры. Среди рядовых советских сотрудников и коммунистов было много малограмотных и элементарно неграмотных. Редко кто из этих людей знал советские законы, разбирался в них и тем более их чтил. В своей практической работе среди населения они не могли целесообразно и эффективно применять методы убеждения и принуждения, поэтому вскоре сделали упор на вторые в ущерб первым. В результате в течение 1920 г. в Сибири произошла стремительная эскалация государственного насилия, санкционированного советским законодательством» [194].

Историк высказал важное суждение: «Трудно далось осознание того, что социальным источником и носителем красного бандитизма являлись не контрреволюционные или чуждые Советской власти элементы, а те слои населения, на которые опиралась диктатура пролетариата: разбуженная революцией и политически активная часть деревенской и городской бедноты, в том числе люмпенской».

Партизаны знали своих врагов и свои местности, поэтому были уверены, что враги притаились и готовятся нанести удар. Что задумала советская власть в Москве, чтобы усмирить «гадов», они не знали, да и в Москве только начали разрабатывать доктрину и решения этой операции. Каковы же были мотивы партизан, у которых не было ни командиров, ни комиссаров из Москвы – они сами были и командирами, и разведчиками, и мстителями? Их цель и главная ценность были – добить «гадов». Партизаны – не регулярная армия, они сами ставят цель и избирают тактику! Авторы, которые утверждают, что целью «красных бандитов» было ограбить зажиточное население, притворяются наивными.

Обсуждая явления жестокости, мы приходим к предположению, что это явление возникает в любой революции, независимо от ее цели, класса и идеологии. Различия в этом аспекте революций определяются масштабом жестокости и способами ее обуздания. Изучение данного явления актуально для всех культур и обществ, потому что все культуры и общества время от времени переживают глубокие кризисы. Тогда и происходит всплеск жестокости, которая превращается в один из общественных институтов и организуется как элемент системы.

Вернемся к уже упомянутому нами примеру, о котором теперь много пишут: восстание рабочих Ижевского и Воткинского заводов против большевиков. Пишут много, но объяснения нет – почему? Их тяготы были типичными (гораздо более легкими, чем в Центральной России). Почему толкнула рабочих идея пойти за эсеров и залить кровью Прикамье, потом уйти к Колчаку под красным флагом (!) – убивать и гибнуть? Для такого шага у них не было никакого религиозного озарения, ни классовой ненависти, ни нестерпимой несправедливости.

В современном описании городов Удмуртии упомянуто Ижевское восстание 1918 г.: «Контрреволюционеры замучили и расстреляли (по официальным советским данным) около 9 тыс. чел., было уведено свыше 21 тыс. лошадей, 29 тыс. коров, сожжено более 3 тыс. жилых домов… Часть повстанцев вернулась в Советскую Россию, другая уехала в Калифорнию (США), некоторая часть осталась в Китае».

Но это неверно! Они не были контрреволюционерами! Совершенно наоборот, рабочие этих заводов в какой-то момент стали экзальтированными революционерами. Историк Сибири в своей статье (под названием «Белые под красным знаменем») прославляет успехи эсеров – генералов Колчака. Логика описания этих успехов и славы поражает, это крах рациональности.

Вот армия Колчака начала рассыпаться: «В Сибири ижевцы и воткинцы тоже устраивались на местные заводы, но к ним относились как к предателям, калечили и убивали прямо в цехах. Сибиряки еще не видели красных, но зато вволю нагляделись на колчаковцев и люто их ненавидели. Ижевцы оказались между молотом и наковальней. В итоге рабочие-колчаковцы с семьями отступали все дальше, дойдя до Тихого океана…

По-разному сложились судьбы белых ижевцев. Многие рабочие по окончании Гражданской войны, после объявления большевиками амнистии решили вернуться на родину» [287].

12 августа 2009 года в Ижевске состоялось торжественное открытие мемориальной доски в память об участниках Ижевского восстания 1918 года. Она установлена на фасаде здания бывшего Генеральского дома, где располагался штаб восстания. Кого торжественно чествует Администрация Ижевска? Тех, кто установили режим террора и ушли к Колчаку, а потом осели в США, – или большинство оставшихся в Ижевске рабочих, которые приветствовали вступающие в город части Красной армии? Или теперь мы должны одинаково почитать и тех, и других? Такой же диссонанс присутствует во многих публикацях – книгах и статьях. Как могут учиться по этим книгам студенты и школьники?! Чего хотят эти авторы – растравить давно зажившие раны?

Если представить объем и сложность работы проектирования и реализации всех этих сложных и тяжелых задач, надо признать, что Советское государство и партия большевиков с их «попутчиками» и само советское общество проделали огромный и новаторский труд. Общности, которые были конкурентами или антагонистами советского человека, были после Гражданской войны «нейтрализованы», подавлены или оттеснены в тень – последовательно одна за другой. Но именно этот культурно-исторический тип советского человека сохранил историческую Россию и совершил такой военный и мирный труд, что с его плодами мы, может, успеем вылезти из нынешней трясины.

Гл. 17. Религиозность, антропология и политэкономия

Взаимодействие этих трех основ бытия народа создало советской власти в период 1920-1930-х гг. очень сложные противоречия. В этой главе рассмотрим эту проблему с точки зрения религии. В начале XX века Россия была еще традиционной, но просвещенной страной, хотя она была под давлением экспансии Запада и искала возможность выйти из его периферийного капитализма. Антропология населения (русского и практически всех народов) во многом определялась религией – православием и другими конфессиями. Надо также учесть, что экономические ценности и интересы (т. е. политэкономия) были крепко связаны с антропологией и религией. Это хорошо было представлено в 1905–1907 гг. в наказах и приговорах крестьянских сходов, и из них вызрели декреты Октябрьской революции.

17.1. Марксизм и религия

Установки Маркса и Энгельса в отношении религии входят в ядро «миросозерцания марксизма». Эти установки таковы, что они исключают саму мысль о конструктивной роли религии в создании и сохранении народов. Поэтому здесь мы должны остановиться и первым делом устранить это препятствие.

Маркс писал свои главные труды на материале Запада и для Запада. Поэтому и рассуждения на темы религии проникнуты евроцентризмом. Даже когда спокойная речь у него идет о религии вообще, вроде имеется в виду христианство, а в действительности выделяется протестантизм. Маркс прилагает к нему «формационный» подход, постулируя существование некоего правильного пути развития. Протестантская Реформация выглядит необходимой «формацией» в развитии религии (подобно тому, как капитализм оказывается необходимой стадией развития производительных сил и производственных отношений).

По мнению Энгельса, протестантизм является даже высшей формацией христианства. Он пишет, выделяя курсивом целую фразу: «Немецкий протестантизм – единственная современная форма христианства, которая достойна критики. Католицизм же в XVIII веке стоял ниже всякой критики и был просто предметом полемики (что за ослы все-таки эти старокатолики!)… С такой религией, как христианство, нельзя покончить только с помощью насмешек и нападок» [288].

Позиция Маркса и Энгельса в отношении к религии и церкви (католической – «гадине», которую надо раздавить) выросла из представлений «просветителей» (конкретнее, представлений Вольтера). Эту генетическую связь можно принять как факт – вплоть до семантического сходства (метафора религии как опиума была использована до Маркса Вольтером, Руссо, Кантом, Б. Бауэром и Фейербахом). Предметом представлений Вольтера было христианство, якобы основанное на переплетении «самых пошлых обманов, сочиненных подлейшей сволочью».

Энгельс пишет о христианстве: «Взгляд на все религии, а вместе с тем и на христианство как на изобретение обманщиков – взгляд, господствовавший со времени вольнодумцев Средневековья вплоть до просветителей XVIII века включительно…

С религией, которая подчинила себе Римскую мировую империю и в течение 1800 лет господствовала над значительнейшей частью цивилизованного человечества, нельзя разделаться, просто объявив ее состряпанной обманщиками бессмыслицей… В особенности это относится к христианству. Ведь здесь надо решить вопрос, как это случилось, что народные массы Римской империи предпочли всем другим религиям эту бессмыслицу, проповедуемую к тому же рабами и угнетенными» [289].

Энгельс явно преувеличивает роль религии в формировании лицемерия даже в буржуазном обществе XIX века. Какой пафос: «Это лицемерие [современного христианского миропорядка] мы также относим за счет религии, первое слово которой есть ложь – разве религия не начинает с того, что, показав нам нечто человеческое, выдает его за нечто сверхчеловеческое, божественное?… Мы знаем, что вся эта ложь и безнравственность проистекает из религии, что религиозное лицемерие, теология, является прототипом всякой другой лжи и лицемерия… Со всем этим мы ведём борьбу не на жизнь, а на смерть» [20, с. 591].

Такую же вину накладывают на религию в отношении социальных противоречий. Маркс пишет: «На социальных принципах христианства лежит печать пронырливости и ханжества, пролетариат же – революционен» [290].

Маркс пишет о религии вообще: «Она стала духом гражданского общества, сферы эгоизма, где царит bellum omnium contra omnes. Ее сущность выражает уже не общность, а различие. Религия стала выражением отделения человека от той общности, к которой он принадлежит, от себя самого и других людей, – чем и была первоначально. Она является всего только абстрактным исповеданием особой превратности, частной прихоти, произвола» [291].

Это представление религии не соответствует реальности. В общем случае религия никоим образом не становится «абстрактным исповеданием частной прихоти» и «чисто индивидуальным делом», не отделяет человека от общности, а совсем наоборот – соединяет его с нею. Что же касается православия, то оно стоит на идее религиозного братства и коллективного спасения души. Это – сила, не изолирующая человека, а соединяющая его с ближними – вплоть до идеи всечеловечности. Хотя при множестве противоречий в обществе, государстве и в личных отношениях религия несет свою миссию для людей, которые ждут и получают от нее поддержку.

Категорические и необъективные суждения Маркса и Энгельса можно, конечно, принять за полемику с оппонентами. Но показателен тот факт, что большая часть интеллигенции России и относительно еще больше революционеров пошли по пути Вольтера и Маркса. Антирелигиозная программа европейских революций оказала заметное влияние на революционное движение в России. Поскольку здесь над умами интеллигенции долгое время господствовал марксизм, а позднее он же был положен в основу официальной идеологии, остается актуальным представление о религии именно в марксизме.

Конфликт советской власти с религией добавил горя и ущерба в Гражданской войне. Трудно было это исключить в общем процессе, но с обеих сторон разумно определили реальность и будущее. И сейчас в обществе и государстве не хватает знания о религии и ее взаимодействии с главными системами страны и мира. Далее мы представим короткие описания важных проблем, особенно в становлении СССР.

Таким образом, в ходе революционного процесса в России существовал глубокий скрытый конфликт между марксизмом и мировоззренческими установками русского революционного народа. Но помимо этого, возникло и продолжалось в течение всего советского периода противостояние между марксизмом и явной верующей частью населения России.

Марксизм, низводя религиозное сознание на уровень «пронырливости и ханжества», вступал в глубокий духовный конфликт с «солдатами, апостолами и мучениками» русской революции. Он омрачал, озлоблял их душу и расщеплял сознание. Он затруднял и понимание происходящего процесса.

Далее коротко изложим проблему отношения революционного народа с церковью, которая была устоем российской монархии.

17.2. Маркс и религия как доктрина

Поскольку религия была одним из устоев антропологии России (СССР) и также во многом определяла разработку политэкономии, нам желательно понять, какое влияние оказывали на эту конструкцию антирелигиозные представления марксизма. Ведь советская власть и ВКП(б) официально объявили своей идеологий марксизм-ленинизм, а многим понятно, что они заключили союз с «народным православием». Без этого большевики не были бы у власти.

Уже после революции 1905 г. стало очевидно, что совместить идеологию марксизма в разделе «религия» с антропологией крестьянской и полиэтнической страны – проблема сложная, инновации того времени еще придется раскопать. Ведь социальной базой революции были верующие, но надо было высказывать и лозунги марксизма. Крестьянам и рабочим с их общинным коммунизмом нравились эпические и пророческие слова, а другим – лозунги от Просвещения. Это вначале можно было совместить, потому что было много других важных проблем.

Такой синтез часто устраивает разные сообщества, ведь в Европе и США приняли большевиков – левые ученые и радикалы, а также правые капиталисты и настоятель Кентерберийского собора. И наоборот – профессор социал-демократ П. Шиман написал книгу «Азиатизация Европы»: «Внутреннее окостенение, которое было свойственно народам Азии в течение тысячелетий, стоит теперь призраком перед воротами Европы, закутанное в мантию клочков европейских идей. Эти клочки обманывают сделавшийся слепым культурный мир. Большевизм приносит с собой азиатизацию Европы». И как мы могли быть союзниками с США и Англией…

Но сейчас – образ религии в марксизме.

Религия – один из главных предметов всего учения Маркса, а обсуждение религии – один из главных его методов, даже инструментов. Структура и функции религии Марксу казались настолько очевидными и понятными, что многие явления и в хозяйственной жизни, и в политике (например, товарный фетишизм и государство) он объяснял, проводя аналогии с религией как формой общественного сознания.

Маркс утверждал как постулат: «Критика религии – предпосылка всякой другой критики… Уничтожение религии как иллюзорного счастья народа есть требование его действительного счастья» [292, с. 414, 415]. Если учесть, что все составные части марксизма проникнуты именно критическим пафосом, то можно сказать, что «критика религии – предпосылка всего учения Маркса». Но мы из всего свода представлений о религии рассмотрим только те, которые касаются проблемы становления советского народа, государства и культуры.

Начнем с того, что, по мнению части ортодоксальных марксистов, религия была примитивным элементом сознания дикаря. Энгельс пишет: «Религия возникла в самые первобытные времена из самых невежественных, темных, первобытных представлений людей о своей собственной и об окружающей их внешней природе» [61, с. 313].

В тот момент это суждение было уже странным. Для такого утверждения не было никаких оснований. Наоборот, люди удивлялись духовным и мыслительным подвигам первобытного человека, создавшего в своем воображении сложный религиозный образ мироздания. Да и в «окружающей его внешней природе» поразительно быстро было достигнуто окультуривание растений или приручение лошади – эти достижения следует поставить выше создания атомной бомбы.

Маркс и Энгельс считали религиозную составляющую общественного сознания его низшим типом, даже относили его к категории животного «сознания» (само слово сознание здесь не вполне подходит, поскольку выражает атрибут животного). В «Немецкой идеологии» сказано: «Сознание, конечно, вначале есть всего лишь осознание ближайшей чувственно воспринимаемой среды… в то же время оно – осознание природы, которая первоначально противостоит людям как совершенно чуждая, всемогущая и неприступная сила, к которой люди относятся совершенно по-животному и власти которой они подчиняются, как скот; следовательно, это – чисто животное осознание природы (обожествление природы)» [32, с. 28–29][96].

Обожествление как специфическая операция человеческого сознания трактуется Марксом и Энгельсом как «чисто животное осознание». Эта метафора не научная, а идеологическая. Это – биологизация человеческого общества, перенесение на него эволюционистских представлений, развитых Дарвином для животного мира. Так же, как и утверждение, будто первобытный человек подчиняется власти природы, «как скот». Появление проблесков сознания у первобытного человека было разрывом непрерывности, озарением. Обожествление, которое именно не «есть всего лишь осознание ближайшей чувственно воспринимаемой среды», представляет собой скачкообразный переход от животного состояния к человеческому.

Получив возможность «коллективно мыслить» с помощью религиозного языка, ритмов, искусства и ритуалов, человек сделал огромное открытие для познания мира, равноценное открытию науки, – он разделил видимый реальный мир и невидимый «потусторонний». Оба они составляли неделимый Космос, оба были необходимы для понимания целого, для превращения хаоса в упорядоченную систему символов, делающих мир домом человека. Причем эта функция религиозного сознания не теряет своего значения от самого зарождения человека до наших дней – об этом говорит М. Вебер в своем труде «Протестантская этика и дух капитализма». Обожествление природы не преследовало никаких «скотских» целей, это был творческий процесс, отвечающий духовным потребностям. Сложность и интеллектуальное качество мысленных построений «примитивных» людей при создании ими божественной картины мира поражали ученых, ведущих полевые исследования.

Создавая свою модель исторического процесса (исторический материализм), Маркс и Энгельс на первый план ставили материальное производство и связанные с ним отношения – материальное бытие. Духовная сфера человека ставилась на гораздо более низкий уровень. При этом они резко искажали реальность.

Маркс и Энгельс пишут: «Даже туманные образования в мозгу людей, и те являются необходимыми продуктами, своего рода испарениями их материального жизненного процесса… Таким образом, мораль, религия, метафизика и прочие виды идеологии и соответствующие им формы сознания утрачивают видимость самостоятельности. У них нет истории, у них нет развития: люди, развивающие свое материальное производство и свое материальное общение, изменяют вместе с этой своей действительностью также свое мышление и продукты своего мышления. Не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание» [32, с. 25].

Это противоречит опыту всех времен, вплоть до современных исследований в этнологии, причем в отношении роли религии не только как средства господства («вертикальные» связи), но и как силы, связывающей людей в «горизонтальные» общности (этносы). Даже на пороге Нового времени Ф. Бэкон называл религию «главной связующей силой общества».

Отвергая активную связывающую людей роль религии, Маркс представляет ее как производную от материальных отношений. Он пишет: «Уже с самого начала обнаруживается материалистическая связь людей между собой, связь, которая обусловлена потребностями и способом производства и так же стара, как сами люди, – связь, которая принимает все новые формы и, следовательно, представляет собой “историю”, вовсе не нуждаясь в существовании какой-либо политической или религиозной нелепости, которая еще сверх того соединяла бы людей» [32, с. 28–29].

Религия у него предстает просто как инструмент «общественно-производственных организмов», которые выбирают наиболее подходящее для них орудие из имеющихся в наличии. Маркс пишет о капиталистической формации: «Для общества товаропроизводителей… наиболее подходящей формой религии является христианство с его культом абстрактного человека, в особенности в своих буржуазных разновидностях, каковы протестантизм, деизм и т. д.» [24, с. 89].

А что же докапиталистические формации, как это было в России? Вот как он видит дело: «Древние общественно-производственные организмы несравненно более просты и ясны, чем буржуазный, но они покоятся или на незрелости индивидуального человека, еще не оторвавшегося от пуповины естественно-родовых связей с другими людьми, или на непосредственных отношениях господства и подчинения. Условие их существования – низкая ступень развития производительных сил труда и соответственная ограниченность отношений людей рамками материального процесса производства жизни, а значит, ограниченность всех их отношений друг к другу и к природе. Эта действительная ограниченность отражается идеально в древних религиях, обожествляющих природу, и народных верованиях» [24, с. 89–90].

Критика религии Маркса и Энгельса была антиобщинной и антигосударственной, в русской революции она сразу стала враждебной «народному православию» и тому общинному крестьянскому коммунизму, которые и были мировоззренческой основой советского проекта. В православии искали крестьяне и понятийный аппарат, чтобы сформулировать свои социальные притязания, и проект благой жизни. Марксистская критика религии разрушала этот аппарат, дискредитируя те инструменты знания, которыми владели крестьяне (да и большинство рабочих России).

Здесь снова надо вернуться к мысли Маркса о том, что религия является продуктом производственных отношений. Он пишет: «Религия, семья, государство, право, мораль, наука, искусство и т. д. суть лишь особые виды производства и подчиняются его всеобщему закону» [98, с. 117]. Из этого следует, например, что активной роли в становлении национальных отношений, которые явно не подчиняются «всеобщему закону производства», религия не играет.

Более того, по мнению Маркса, религия не оказывает активного влияния и на становление человека как личности, даже вне зависимости от его национального сознания. В разных вариантах он повторяет тезис: «не религия создает человека, а человек создает религию» [292, с. 252]. Во введении к большому труду «К критике гегелевской философии права» он пишет: «Основа иррелигиозной критики такова: человек создает религию, религия же не создает человека» [292, с. 414].

Это положение принять нельзя. Религия есть первая и особая форма общественного сознания, которая в течение тысячелетий была господствующей формой. Как же она могла не «создавать человека»? Реальный человек всегда погружен в национальную культуру, развитие которой во многом предопределено религией.

С.Н. Булгаков, которого Плеханов назвал «надеждой русского марксизма», глубоко изучил представления Маркса относительно религии. Он в 1906 г. опубликовал статью «Карл Маркс как религиозный тип», где писал: «Маркс относится к религии, в особенности же к теизму и христианству, с ожесточенной враждебностью, как боевой и воинствующий атеист, стремящийся освободить, излечить людей от религиозного безумия, от духовного рабства. В воинствующем атеизме Маркса мы видим центральный нерв всей его деятельности, один из главных ее стимулов, борьба с религией есть в известном смысле, как это выяснится в дальнейшем изложении, истинный, хотя и сокровенный, практический мотив его важнейших чисто теоретических трудов. Маркс борется с Богом религии и своей наукой, и своим социализмом, который в его руках становится средством для атеизма, оружием для освобождения человечества от религии. Стремление человечества “устроиться без Бога, и притом навсегда и окончательно”, о котором так пророчески проникновенно писал Достоевский и которое составляло предмет его постоянных и мучительных дум, в числе других получило одно из самых ярких и законченных выражений в доктрине Маркса» [293].

17.3. Роль религии для «просто человека»

Попытаемся разобраться в проблеме соглашения между идеологией марксизма (с его антирелигиозной программой) и массой населения России с привычной религией (и ее структурами, укорененными в жизнеустройстве). Советское образование не говорило об этой проблеме и процессе ее изменения. Здесь пока что мы можем представить только «карту» этой проблемы и постепенно найти ее связи и противоречия.

Для начала коротко укажем роль ранних проторелигий в генезисе и развитии человека. Именно в социологии в исследовании религий возникло важное понятие коллективных представлений. Наблюдения показали, что религиозные представления не выводились из личного опыта, они вырабатывались только в совместных размышлениях и становились первой в истории человека формой общественного сознания. Как говорили антропологи, религиозное мышление социоцентрично. Именно поэтому первобытные религиозные представления и играли ключевую роль в этногенезе – даже самая примитивная религия являлась символическим выражением социальной реальности, посредством этого люди осмысливали свое общество как нечто большее, чем они сами.

Более того, локальные общности, занятые коллективным делом, создают в общем сознании религиозные представления и символы, которые становятся главным средством этнической идентификации при контактах с другими общностями. Религия же порождает специфические для каждого этноса культурные нормы и запреты – табу. Одновременно в рамках религиозных представлений вырабатываются и понятия о нарушении запретов (концепция греховности). Все это и связывает людей в этническую общность. Ведь именно присущие каждой такой общности моральные (шире – культурные) ценности и придают им определенность, выражают ее идентичность, неповторимый стиль.

М. Элиаде проводит важное различение языческого культа и религии. У примитивного человека время сакрально, он в нем живет постоянно, все вещи имеют для него символический священный смысл. Религия же – качественно иной тип сознания, в ней осуществляется разделение сакрального и профанного (земного) времени. Это – введение истории в жизнь человека [294]. Человек начинает мыслить пространство и время в двух разных системах знания.

Строго говоря, первобытную религию правильнее было бы называть «космологией». Религия как специфическая часть мировоззрения и форма общественного сознания отличается от мифологических культов древних. Как пишет В.А. Чаликова (советский литературовед, философ и социолог), в современной западной традиции принято «научное представление о религии как об уникальном мировоззрении и мирочувствии, возникшем в нескольких местах Земли приблизительно в одно и то же время и сменившем предрелигиозные воззрения, обозначаемые обычно понятием “магия”…Авторитетнейшая на Западе формула Макса Вебера указывает не на структурный, а на функциональный признак религии как уникального исторического явления. Этот признак – рационализация человеческих отношений к божественному, то есть приведение этих отношений в систему, освобождение их от всего случайного» [294, с. 253–254].

Получив возможность «коллективно мыслить» с помощью языка, ритмов, искусства и ритуалов, человек сделал огромное открытие для познания мира – он разделил видимый реальный мир и невидимый «потусторонний». Оба они составляли неделимый Космос, оба были необходимы для понимания целого, для превращения хаоса в упорядоченную систему символов, делающих мир домом человека. Причем эта функция религиозного сознания не теряет своего значения от самого зарождения человека до наших дней, – об этом говорит М. Вебер.

Главным условием для становления человека послужила картина мира. Даже при капитализме человек требовал освобождения от сковывающих его структур, а подспудно требовал и ощущения включенности в упорядоченный и замкнутый Космос. Понятно, что человеку традиционного общества труднее примириться с механистической картиной мира.

Например, вот как излагает мироощущение русского человека начала XX века А.Ф. Лосев: «Не только гимназисты, но и все почтенные ученые не замечают, что мир их физики и астрономии есть довольно-таки скучное, порою отвратительное, порою же просто безумное марево… Все это как-то неуютно, все это какое-то неродное, злое, жестокое. То я был на земле, под родным небом, слушал о вселенной, “яже не подвижется”… А то вдруг ничего нет, ни земли, ни неба, ни “яже не подвижется”. Куда-то выгнали в шею, в какую-то пустоту, да еще и матерщину вслед пустили. “Вот-де твоя родина – наплевать и размазать!” Читая учебник астрономии, чувствую, что кто-то палкой выгоняет меня из собственного дома и еще готов плюнуть в физиономию» [295].

Эти примеры были неявно элементами той политэкономии, которую требовало население Советской России (СССР).

Исследователь мифологии О.М. Фрейденберг отметила в своих лекциях (1939/1940 г.): «Нет такой ранней поры, когда человечество питалось бы обрывками или отдельными кусками представлений… Как в области материальной, так и в общественной и духовной, первобытный человек с самого начала системен» [294, с. 265]. Эту же мысль подчеркнул В.В. Иванов (1986 г.): «Все, что мы знаем о тщательности классификации животных, растений, минералов, небесных светил у древнего и первобытного человека, согласуется с представлением о том, что идея внесения организованности («космоса») в казалось бы неупорядоченный материал природы («хаос») возникает чрезвычайно рано» [294, с. 266].

Такие же взгляды выразил А. Леруа-Гуран, автор фундаментальных трудов о роли символов в создании этнических общностей. Он сказал: «Мышление африканца или древнего галла совершенно эквивалентно с моим мышлением». В XX веке наши революционеры должны были бы учесть, что идеология Маркса в отношении религии устарела, а в буржуазной идеологии стала манипуляцией сознания. К нашему горю, образование отстало, власть и общество СССР в этой сфере опирались на неявное знание и здравый смысл – но со сменой поколений этот ресурс иссякал.

Возможно, этот массив знания будет использован. Ценные сведения дали и проведенные в 1960-1970-е годы полевые исследования в племенах Западной Африки. За многие годы изучения этнологом М. Гриолем племени догонов старейшины и жрецы изложили ему принятые у них религиозные представления о мире. Их публикация произвела большое впечатление, это была настолько сложная и изощренная религиозно-философская система, что возникли даже подозрения в мистификации. Вехой в этнофилософии стала и книга В. Дюпре (1975) о религиозно-мифологических представлениях охотников и собирателей из племен африканских пигмеев (см. [296]).

«Антирелигиозная пропаганда» позитивистов также игнорировала тот важнейший факт, что именно развитое религиозное знание стало фундаментом для рационализации мировоззрения. Внутренняя логика развития основных религиозных идей и была логикой рационализации, что показал М. Вебер. Как говорят, независимо от внутренних задач религии «картины мира, которые создаются в ходе логического саморазвития основополагающих религиозных идей, воспринимаются мирянами как системы координат, позволяющих определять основные направления их жизнедеятельности, ее важнейшие цели».

Как пишет Ю.Н. Давыдов, независимо от внутренних задач религии «картины мира, которые создаются в ходе логического саморазвития основополагающих религиозных идей, воспринимаются мирянами как системы координат, позволяющих определять основные направления их жизнедеятельности, ее важнейшие цели. Так, через деятельность мирян, руководствующихся идеями и представлениями, рационально упорядочиваемыми в «картинах мира», рациональность проникает в творимый ими – рукотворный, человеческий, исторический – мир: смысловым образом организованный мир культуры» [297].

Добавим, что обожествление природы – это творческий процесс, отвечающий духовным потребностям. К. Леви-Стросс считал, что мифологическое мышление древних основано на тех же интеллектуальных операциях, что и наука. Уже в рамках ранних религиозных представлений формировались эффективные системы знания о мире и человеке. А развитые мировые религии уже выполняли сложнейшую функцию рационализации мировоззрения. Хотя религиозное сознание вобрало в себя очень много структур сознания мифологического, возникновение религии – не продукт «эволюции» мифологического сознания, а скачок в развитии знания, разрыв непрерывности. Он аналогичен тому скачку, который означала Научная революция XVII века. Религия вовсе не «выросла» из предрелигиозных воззрений, как и наука не выросла из натурфилософии Возрождения. И функцией религии, вопреки представлениям Маркса и Энгельса, является вовсе не утверждение невежественных представлений, а рационализация человеческого отношения к божественному.

При этом «рационализация отношения к божественному» мобилизует и присущие каждому народу видение истории и художественное сознание. Возникает духовная структура, занимающая исключительно важное место в центральной мировоззренческой матрице народа. Тютчев писал о православных обрядах: «В этих обрядах, столь глубоко исторических, в этом русско-византийском мире, где жизнь и обрядность сливаются и который столь древен, что даже сам Рим сравнительно с ним представляется нововведением, – во всем этом для тех, у кого есть чутье к подобным явлениям, открывается величие несравненной поэзии… Ибо к чувству столь древнего прошлого неизбежно присоединяется предчувствие неизмеримого будущего» (см. [298]).

Это предчувствие надо изучать, потому что СССР служил охлаждающими стержнями реактора капитализма, и сейчас он разогревается. На Западе Ницше начал этот тяжелый проясняющий разговор, а немецкий теолог и философ Романо Гвардини написал в 1954 г.: «Нечестность Нового времени – двойная игра, с одной стороны, отвергавшая христианское учение и устроение жизни, а с другой – стремившаяся присвоить все, что они дали человеку и культуре. От этого в отношении христианина к Новому времени оставалась постоянная неуверенность. Повсюду он сталкивался с тем, что было изначально присуще христианству, а теперь обращено против него… Человек Нового времени не просто утрачивает веру в христианское Откровение; у него начинает атрофироваться естественный религиозный орган, и мир предстает ему как профанная действительность» [299].

Сейчас очевидно, что воздух капитализма «насыщен враждебностью и угрозой» и его турбулентность почти во всех направлениях создает кризисы. Сейчас нам это видно. Но было бы очень полезно обсудить антирелигиозную доктрину Маркса. Для нас это важно потому, что его доктрина укоренилась и в интеллигенции царской России, и в идеологии СССР, и даже в культуре постсоветской Российской Федерации. Вероятно, причина, чтобы войти Марксу в отряд Вольтера, Фейербаха и др., в том, что главный его труд был предназначен капитализму как главной, глобальной формации. С юности эти постулаты он считал универсальными и отвергал антропологию. И первая когорта российских марксистов была индоктринирована в антирелигиозных представлениях. Например, Бакунин стал радикальнымантиклерикалом, а в ходе развития марксизма и вторая когорта наших революционеров приняла понятия агрессивного атеиста, вплоть до большевиков и советской интеллигенции.

17.4. Религия, этнос и нациестроительство

Задачу консолидировать население и делать из него общество, народ и даже нацию почти все знают и многие понимают. Но многие не замечают, что в этой задаче необходима сложная система, духовная и материальная, – мировоззрение. Чтобы создать такую систему, дееспособную и развивающуюся, требуются ценные ресурсы – знание и воображение, совесть и сила духа. Корнем мировоззрения является религия. Этот корень усложняется, у многих уходит в подсознание, а кто-то по разным причинам борется и с открытой религией, и с подсознанием, и со своей душой. Но у нас более простая проблема – немного увидеть и подумать о роли религии в соединении людей в общество как системы.

У нас позже, чем на Западе, сформировались научные области социологии, этнологии и антропологии. Возьмем у них ряд понятий и фактов.

Вот важный труд Э. Дюркгейма «Элементарные формы религиозной жизни, тотемическая система в Австралии». Он показал, что самоосознание этнической общности проявляется в создании религиозного символа, олицетворяющего дух этой общности. На самых разных стадиях это были тотемы – представленная в образах растений или животных, вечная сила рода, она же бог. Думая о себе, о своей общности и ее выражении в тотеме, изучая ее структуру, первобытные люди упорядочивали и классифицировали явления и вещи природного мира по принципу их родства. В этих классификациях выражались представления людей об их этнической общности. Дюркгейм изучил классификации австралийцев, а позже оказалось, что по тому же принципу, но со своей спецификой, построены классификации индейцев Северной Америки или классификации, отраженные в древнекитайской философии. Моделью для них служила общественная структура, сложившаяся в данной человеческой общности [49].

А К. Леви-Стросс подчеркивал смысл тотемизма как способа классификации явлений природы и считал, что средневековая наука (и даже в некоторой степени современная) продолжала использовать принципы тотемической классификации, включающей сотни видов. Он также указывал (в книге 1962 г. «Мышление дикаря») на связь между структурой этнической общности, тотемизмом и классификацией природных явлений: «Тотемизм устанавливает логическую эквивалентность между обществом естественных видов и миром социальных групп». Он писал, что мифологическое мышление древних основано на тех же интеллектуальных операциях, что и наука («Неолитический человек был наследником долгой научной традиции»).

В «Структурной антропологии» Леви-Стросс показывает, что первобытные религиозные верования представляли собой сильное интеллектуальное орудие освоения мира человеком, сравнимое с позитивной наукой. Он пишет: «Разница здесь не столько в качестве логических операций, сколько в самой природе явлений, подвергаемых логическому анализу… Прогресс произошел не в мышлении, а в том мире, в котором жило человечество» [296].

В.О. Ключевский пишет в «Курсе русской истории» о Киевской Руси: «Разноплемённое население, занимавшее всю эту территорию, вошло в состав великого княжества Киевского, или Русского государства. Но это Русское государство еще не было государством русского народа, потому что еще не существовало самого этого народа: к половине XI в. были готовы только этнографические элементы, из которых потом долгим и трудным процессом выработается русская народность. Все эти разноплемённые элементы пока были соединены чисто механически; связь нравственная, христианство, распространялось медленно и не успело еще захватить даже всех славянских племен Русской земли: так, вятичи не были христианами еще в начале XII в. Главной механической связью частей населения Русской земли была княжеская администрация с ее посадниками, данями и пошлинами. Во главе этой администрации стоял великий князь киевский» [300].

Становление Русского государства в XIV в. и формирование великорусского этноса ускорялось тем, что Московская Русь «вбирала» в себя и приспосабливала к своим нуждам структуры Золотой Орды. Это стало возможным и потому, что значительную часть татарской военной знати составляли христиане. Гумилев пишет: «Они (татары-христиане) бежали на Русь, в Москву, где и собралась военная элита Золотой Орды. Татары-золотоордынцы на московской службе составили костяк русского конного войска» [301].

А в 1930-х гг. Жданов в работе над учебником истории сказал: «Собирание Руси – важнейший исторический фактор». Тогда «Жданов перевернул и целый ряд других историографических положений, реабилитировав, в частности, некоторые аспекты истории церкви, например роль монастырей, поскольку они способствовали укреплению государства». Он объяснял, что важной причиной интеграции Украины и Грузии в Российскую империю (в период с 1654 по 1801 год) была религия, более близкая с российской, нежели с Польшей, Османской империей и Персией (см. [302, с. 65]).

Наконец, близкая для нас история – становление русского народа (великорусского этноса). Во всей системе факторов, которые определили ход этого процесса, православие сыграло ключевую роль. В тесной взаимосвязи наполнялись смыслом два важнейших для собирания народа понятия – русской земли и христианской веры. На этой основе строилась система знаний о России и русском народе, которая эффективно выполняла свои функции в течение шести веков и не утратила своей роли и сегодня. Кризисы этой системы сразу сказывались на состоянии народа и государства – мы знаем, как глубоко повлиял на ход истории России раскол Русской православной церкви в XVII веке.

Исключительно важно для народов, наций и государств знание об их пространстве («родной земле», территории). Народы складывались, коллективно думая (рефлектируя) о своем пространстве и пространстве значимых иных. Разным системам знания о пространстве соответствуют разные формы, в которых его представляет себе человек, рождаются разные ритмы пространства и разные связанные с ним ценности (вспомним, например, стихи Блока и его образы пространства России в момент, когда она оказалась перед историческим выбором).

Это знание формировалось в сфере религиозной картины мира. Европеец Средневековья включал в свою систему локальное пространство, от которого почти не удалялся на расстояние более 25 миль. Движение русских землепроходцев связывают с «островным богословием» православия, с поиском «Преображения», при котором земное странствие связано с теозисом (обожествлением мира). Так было с движением на Север – как говорят, идея Преображения была для русских «центральным символом-иконой исторического освоения просторов полуночных стран». Еще в большей степени этот мотив был важен в освоении Америки, которая находилась «за морями и океанами» и понималась как «остров Спасения» [303].

Другое измерение пространства связано с космогоническими представлениями. Это как бы взгляд на территорию «с неба». В этой системе знания земное (социальное) пространство отражает строение космоса. Устройство города красноречиво говорит о мировоззрении народа. Например, христианский город представлял микрокосм с центром, в котором находится храм, соединяющий его с небом. А. Леруа-Гуран помещает в своей книге план Москвы как города, отражающего облик всего мира.

Все эти эпизоды представляют упрощенные схемы, без деталей. Наблюдатели и ученые выделяют факты, условия и действия, чтобы осветить главный вывод. Разбирать драмы народа и государства, приближая их картины к реальности, – это другой жанр повествования или обвинения. Надо взять за основу объективный факт: за время от 1917 г. до 1922 г. подавляющее большинство населения России достаточно наблюдало и обдумывало реальные процессы. И в результате состоялось соглашение общества (и народа) с советской властью на основе образа будущего, коммунизма крестьян и рабочих, солидарности трудящихся и народов. Другие политические системы к концу Гражданской войны доверия не получили. В этих условиях большинство верующих (особенно тех, чье мировоззрение соединялось в картине мира с «народным православием») решили на время перетерпеть конфликт большевиков и Церкви.

Это был период, когда верующие и атеисты были заодно – они подсознанием чувствовали, что все ищут пути к Царству добра. Либерал М.М. Пришвин так выразил суть Октябрьской революции: «горилла поднялась за правду». Но что такое была эта «горилла»? 31 октября 1917 г. он выразил ее смысл почти в притче. При нем возник в трамвае спор о правде (о Керенском и Ленине) – почти до драки. И кто-то крикнул спорщикам: «Товарищи, мы православные!» И Пришвин признал, что советский строй («горилла») – это соединение невидимого града православных с видимым градом на земле товарищей: «В чистом виде появление гориллы происходит целиком из сложения товарищей и православных».

Религиозным чувством были проникнуты и революционные рабочие и крестьяне России, и революционная интеллигенция. Бердяев писал: «Социальная тема оставалась в России религиозной темой и при атеистическом сознании. “Русские мальчики”, атеисты, социалисты и анархисты – явление русского духа. Это очень хорошо понимал Достоевский» [233]. Эти «русские мальчики», о которых говорили Достоевский и Бердяев, были корнем, которым дал урожай после 1905 г. – масса крестьянской грамотной молодежи, консолидированное поколение, «красные сотни». Это поколение представило особое мировоззрение и особую антропологию. Для них большевики создали комсомол – необычную политическую организацию «для крестьянской молодежи».

Вспомним антицерковный радикализм деревенских комсомольцев 20-х годов (с которым, кстати, даже боролась партия), на деле он был всплеском именно религиозного чувства, просто этот факт замалчивали. Но Солоневич писал: «Комсомольского безбожия нельзя принимать ни слишком всерьез, ни слишком буквально. У русской молодежи нет, может быть, веры в Бога, но нет и неверия… Я бы сказал, что русский комсомолец, как он ни будет отбрыкиваться от такого определения, если и атеистичен, то атеистичен тоже по-православному. Если он и делает безобразия, то не во имя собственной шкуры, а во имя “мира на земли и благоволения в человецех”» [234, с. 455].

Для нас важно то, что после 1922–1923 гг. государство и общество стали быстро восстанавливать жизнеустройство, и религия как важный устой мировоззрения продолжила свою работу в новых условиях. Конфликта с Церковью мы не касаемся, это сложная проблема, тем более что в последние годы появились фальшивки и их разоблачения (см. интернет).

После 1950 г. соединилось много изменений (демобилизация общества и государства, смена поколений, индустриализация и смена образа жизни), и ядро антропологии, политэкономии и религии начинает размягчаться и распадаться. Так, иссякла сила принципа «национальное по форме, социалистическое по содержанию», разошлись пути картины мира – и стали вызревать кризисы в отношениях конфессий и в среде верующих. Конечно, речь идет о системном кризисе, но это был, как говорят, цепной процесс с разветвлением и размножением цепи. Тогда разрушаются или ослабевают связи, а все ошибки, дефекты и конфликты, которые в обычной ситуации исправляют, прощают или забывают, вдруг оживают, активируются, и происходит дезинтеграция общества. Такой выброс прошел и по сфере религии. Более или менее конфессии были защищены полиэтнической гражданской нацией – советским народом. Разрыхление его связности лишает силы и чувства отношения единства.

Наблюдая 30 лет этот процесс, можно сказать, что «неявная» реальная политэкономия СССР, которая была вплетена в большие системы – в том числе антропологию и религию, – «отодвинула» усеченный проект создания теории политэкономии социализма на платформе классической политэкономии Маркса в академические споры. Но, как уже говорилось, после 1950-х годов этот проект экономистов остался без необходимых структур, таких как религия, и стал сдвигаться к рыночной экономике.

Гл. 18. Религия и революции

Одной из важных «кампаний» гражданской войны в России был конфликт советской власти с Церковью. Этот конфликт вплоть до стабилизации государства в середине 1920-х годов носил исключительно острый, сложный и тяжелый характер. Он отразил богоборческий (подспудно религиозный) пафос большевизма, а еще больше – у эсеров и анархистов.

Любое идеократическое государство, возникающее революционным путем, неминуемо вступает в конфликт с Церковью, которая была важнейшей частью старой государственности. Сосуществование на равных двух «носителей истины» – двух структур, претендующих на статус высшего арбитра в вопросах общей этики, – невозможно. Даже такая выросшая на идеалах Просвещения революция, как Великая Французская, проявила свой религиозный характер и на время «свергла» старых богов. 7 мая 1794 г. Конвент принял Декрет о Верховном Существе, согласно которому каждый француз был обязан верить в существование этого демиурга и в бессмертие души.

Мирное разделение «сфер влияния» с Церковью могло быть сделано лишь в стабильный период, гораздо позже. Коммунистическое учение того времени в России было в огромной степени верой, особой религией, во имя которой большевики и повели борьбу с «неправильной» верой. Формы конфликта с Церковью (как и ряда других конфликтов) были обострены из-за того, что в первые месяцы уверенность в недолговечности режима большевиков толкнула Церковь на открытое выступление против советской власти.

Чтобы верно оценить и мотивы, и условия проведения антицерковной кампании, надо учесть, что к 1917–1918 г. авторитет Церкви сильно упал из-за ее слишком тесной связи с дискредитированным царским строем. Государство на излете монархии подмяло под себя Церковь, а когда само государство вошло в конфликт с крестьянством – подавляющим большинством населения, – оно втянуло в этот конфликт и духовенство.

Но еще раньше (в 1901 г.) возник весьма острый конфликт с интеллигенцией в связи с отлучением от церкви Льва Толстого, одного из виднейших духовных наставников той эпохи. В этом деле Синод поступил как чисто политическое учреждение, нарушив даже общие церковные правила, согласно которым отлучению должно предшествовать «длительное и терпеливое увещевание» лично в Синоде, а само отлучение должно проходить по установленной процедуре в одном из соборов. В результате Толстому был направлен целый поток писем и телеграмм с выражением поддержки. На письме от киевских студентов стояло 1080 подписей. По тем временам очень много.

А когда Толстой в 1908 г. написал статью «Не могу молчать» – о казни через повешение 20 крестьян, – именно церковь взяла на себя неприятную обязанность выступить с бранью. Иоанн Кронштадтский даже выступил с совсем уж ненужным посланием: «Господи, возьми с земли хульника твоего, злейшего и нераскаянного Льва Толстого». Зачем? Ведь смысл статьи был именно христианский, и в поддержку ее выступили такие люди, как А. Блок и И. Репин.

Разрушение общины при глубоком обеднении населения вызвало вспышку массового насилия в ее страшном «молекулярном» измерении. Журнал «Нива» писал в 1913 г. о неведомой ранее тяжелой социальной болезни России – деревенском хулиганстве: «О том, что такое хулиганство и каковы его корни, не имеют даже приблизительного представления ни публицисты, ни администраторы, сочиняющие о нем канцелярские проекты. И те, и другие называют хулиганство чисто деревенским озорством. Но это озорство убийц и разрушителей, оперирующих ножом и огнем. В буйных проявлениях своих оно связано с абсолютным отсутствием каких бы то ни было нравственных и гражданско-правовых условий».

Это был признак глубокого кризиса сознания, который породил пока небольшую общность изуверов. К несчастью, в России Церковь не смогла ни остановить, ни затормозить раскол народа и созревание взаимной ненависти в расколотых частях. Политизация Церкви в периоды обострения революционного движения носила односторонний характер – с амвона неслись призывы к послушанию власти. Выступления верующих против власти предавались анафеме, поэтому неизбежно возникал конфликт крестьян с церковью. В том времени положение духовенства было сложным. В начале XX века Церковь, по сути, была частью государственной машины Российской империи – в условиях противоречий массы населения с монархией, сословным строем и социальной системой. Конфликт с церковью был связан не с самой религией, а с разрушительным вторжением капитализма в русскую жизнь и с кризисом государства. М. Вебер писал, что правительство могло только ухудшать ситуацию: «Оно не в состоянии предпринять попытку разрешения какой угодно большой социальной проблемы, не нанося себе при этом смертельный удар».

Ю.Н. Давыдов писал: «Анализ сознания и практических устремлений всех общественно-политических сил, так или иначе вовлеченных в революционные события 1905–1906 гг., – интеллигенции, инициировавшей революцию и игравшей в ней наиболее активную роль, крестьянства, тонкого слоя собственно “буржуазии”, малочисленного рабочего класса и аморфной городской “мелкой буржуазии” – привел Вебера к заключению, что “массы”, которым всеобщее избирательное право “всучило” бы власть, не будут действовать в духе либеральной буржуазно-демократической программы» [304].

При этом Вебер указывал, что при Столыпинской капиталистической реформе идеи архаического крестьянского коммунизма будут распространяться в сочетании с идеями современного социализма.

Духовенство в основном вело себя как сословие, связанное дисциплиной церковной организации. С.Н. Булгаков, в то время уже видный религиозный философ, писал в 1907 г.: «Совершенно новым в этих выборах было принудительное участие в них духовенства, причем оно было заранее пристегнуто властью к “правому” блоку и все время находилось под надзором и под воздействием архиерея… И пусть ответственность за грех, который совершен был у избирательных урн рукой духовенства, падет на инспираторов этого низкого замысла, этого вопиющего насилия… Последствия этого сатанинского замысла – сделать духовенство орудием выборов правительственных кандидатов – будут неисчислимы, ибо духовенству предстоит еще отчитываться пред своей паствой за то, что по их спинам прошли в Государственную думу “губернатор” и иные ставленники своеобразных правых… Это политический абсурд и наглый цинизм, которого нарочно не придумают и враги церкви… До сих пор мне приходилось много нападать на нигилизм интеллигентский, но я должен признать, что в данном случае ему далеко до нигилизма административного!» [305].

Позже, глубоко разобрав процесс разделения массы верующих с церковью, Н. Бердяев написал: «Православному христианину Достоевскому принадлежит слово, что русская церковь в параличе. Не нужен был ни русский коммунизм, ни книги Гекера, чтобы обнаружить унизительную ложь отношений церкви со старым государством. Это всегда очень резко говорили люди, которые были верующими и даже считали себя сторонниками идеальной монархии, – Хомяков, Ю. Самарин, И. Аксаков, Достоевский, Вл. Соловьев и многие другие… Революции в России предшествовал упадок в официальной церкви, ослабление христианской жизни в народе. Так всегда бывает… Распутин был символом духовного разложения старого мира и свидетельством о духовной неизбежности революции» [168, с. 143–144].

Согласно отчетам военных духовников, когда в 1917 г. Временное правительство освободило православных солдат от обязательного соблюдения церковных таинств, процент причащающихся сразу упал со 100 до 10 и менее. Это важный сдвиг, хотя «народное православие» сохранилось органической частью русской культуры, традиций и норм мировоззрения. Но этот процесс создал для государства и всех очередных властей сложные проблемы.

Так церковь, верующие и сама религия вошли в чрезвычайные условия революции.

Революции такого масштаба, как русская, решают главные проблемы бытия, а потому и не могут не быть движениями религиозными. Де Токвиль писал: «Французская революция является политическою революцией, употребившею приемы и, в известном отношении, принявшею вид революции религиозной… Она проникает на далекие расстояния, она распространяется посредством проповеди и горячей пропаганды, она воспламеняет страсти, каких до того времени никогда не могли вызвать самые сильные политические революции… Она сама стала чем-то вроде новой религии, не имевшей ни Бога, ни культа, ни загробной жизни, но тем не менее наводнившей землю своими солдатами, своими апостолами и мучениками» [306][97].

Русская революция также являлась революцией религиозной. Коммунистическое учение того времени в России было в огромной степени верой, особой религией. М.М. Пришвин записал в своем дневнике 7 января 1919 г. «Социализм революционный есть момент жизни религиозной народной души: он есть прежде всего бунт масс против обмана церкви, действует на словах во имя земного, материального изнутри, бессознательно во имя нового бога, которого не смеет назвать и не хочет, чтобы не смешать его имя с именем старого Бога».

Мечтать о том, чтобы из революции можно было выйти без подавления какой-то части общества, – наивная утопия. Трагедия любой революции в том и состоит, что противоречия в ходе ее обостряются настолько, что обратно пути нет и согласия достигнуть очень трудно, особенно если уже пролилась кровь. У нас гражданская война кончилась, когда Россия «кровью умылась».

Известно, что Церковь не встала над конфликтом как миротворческая сила, а заняла радикальную позицию на одной стороне, причем именно на той, которая не была поддержана народом. Есенин, посетив родную деревню, пишет в 1924 г. о рассуждениях монахов (в поэме «Русь бесприютная»):

«Уж как мы их…

Не в пух, а прямо в прах…

Пятнадцать штук я сам зарезал красных,

Да столько ж каждый,

Всякий наш монах».

Россия-мать!

Прости меня,

Прости!

Но эту дикость, подлую и злую,

Я на своем недлительном пути

Не приголублю

И не поцелую.

Так, часть клира, включая некоторых иерархов, попала под репрессии, особенно во время «красного террора». По архивным данным, в 1918 г. было расстреляно 827 священнослужителей (а в 1919 г. – 19). Но в России Гражданская война была не просто бедствие, а распад и братоубийство. Артем Веселый после Гражданской войны собрал огромное количество воспоминаний очевидцев и малую часть из них издал в виде книги «Россия кровью умытая» [307]. Надо бы ее прочитать.

Русская революция была глубоко религиозным движением (хотя и антицерковным). Судя по текстам, руководство партии большевиков в течение всего первого периода судило о становлении государства по западным меркам и преувеличивало «недостаток легитимности». На деле легитимация советской власти произошла, но большевики переоценивали силу идеологических противников и прибегали к репрессиям, в то время как эти противники подорвать гегемонию советского строя не могли. Оценить риски очень трудно.

Для нашего главного вопроса достаточно сравнить два главных проекта, задающих России разные (и расходящиеся!) цивилизационные пути. Один проект – партии кадетов и более левых либеральных партий, – предполагающий построение в России государства западного типа с рыночной экономикой. Этот проект воплощал сначала Керенский, а потом Деникин и Колчак. Были в нем и радикалы (Корнилов), так что однажды большевикам пришлось защищать умеренного Керенского – такое бывает в политике. К этому проекту присоединилась часть эсеров (Чернов, Савинков). Это – Февраль, «белые».

Другой проект – советский, его воплощал Ленин. Это – Октябрь, «красные». Советский проект также был неоднороден: вначале его поддерживали левые эсеры, временами анархисты (Махно), внутри большевизма было несколько течений, борьба между которыми разгорелась после смерти Ленина и кончилась 1937 годом.

И белый, и красный проекты Россия сравнила не в теории, не по книгам, а на опыте, через тысячи больших и малых дел. Военное соревнование, как известно, белые также проиграли вчистую. Антисоветский историк М.В. Назаров говорит определенно: «При всем уважении к героизму белых воинов следует признать, что политика их правительств была в основном лишь реакцией Февраля на Октябрь – что и привело их к поражению так же, как незадолго до того уже потерпел поражение сам Февраль».

Этот факт мы должны себе объяснить и его затвердить, иначе дальше не продвинемся в понимании того, что сейчас происходит. Поначалу у белых был такой огромный перевес над красными, советская власть была на пятачке в центре. Почему же белые и интервенты (с Запада и из Японии) начали утрачивать их территории и отступать перед Красной армией, обутой в лапти?

Ответ известен, но его у нас из головы вытеснили при промывании мозгов. Белая армия действовала в России как завоеватели, и ее продвижение сопровождалось восстаниями (по словам историка белых А. Зайцева, издавшего в 1934 г. в Париже большую книгу, вслед за белыми шла «волна восставших низов»). Проект белых отвергли в целом – и не из-за жестокостей и казней. Даже в период максимальных успехов белых М.М. Пришвин, сам в то время убежденный антикоммунист, писал: «Сейчас все кричат против коммунистов, но по существу против монахов, а сам монастырь-коммуна в святости своей признается и почти всеми буржуями».

А что же мы видим у противника коммунизма – рыночного общества – и легиона его бойцов? Видим именно последовательное уничтожение в человеке «естественного религиозного органа», удушение самой способности к религиозному чувству. Еще Серафим Саровский предупреждал: «Церкви будут стоять, сиять, а молиться в них будет нельзя». Но дело было не в отходе от религии, а в отходе от церкви. Поэтому антицерковная кампания не только не встретила реального массового сопротивления, но даже вызвала энтузиазм «на местах».

И вот читаем у крестьянского поэта Николая Клюева:

Ваши черные белогвардейцы умрут

За оплевание Красного Бога.

За то, что гвоздиные раны России

Они посыпают толченым стеклом.

Как же стоит вопрос? Главный конфликт – не в столкновении большевиков с той организацией (церковью), в которой оформлялись конкретные конфессии. Хотя это было, конечно, драматическое столкновение. Но несравненно более глубокой является борьба внерелигиозного мироощущения с любым религиозным чувством. Такой борьбы большевики не вели, а вот рыночное общество ведет ее с самого своего возникновения.

Революционный подъем породил совершенно необычный в истории культуры тип – русского рабочего начала XX века. Этот русский рабочий, ядро революции, был прежде всего культурным типом, в котором православие и Просвещение, слитые в нашей классической культуре, соединились с идеалом действия, направленного на земное воплощение мечты о равенстве и справедливости.

Сохраняя космическое чувство крестьянина и его идущее от православия эсхатологическое восприятие времени, рабочий внес в общинный идеал равенства и справедливости вектор реального построения на нашей земле материальных оснований для Царства справедливости. Эта действенность идеала, означавшая отход от толстовского непротивления злу насилием, была важнейшей предпосылкой к тому, чтобы ответить на мятеж «детей Каина» вооруженным сопротивлением[98].

Историк А.С. Балакирев говорит об «атмосфере напряженных духовно-религиозных исканий в рабочей среде», которая отражена в исторических источниках того времени. Он пишет: «Агитаторы-революционеры, стремясь к скорейшей организации экономических и политических выступлений, старались избегать бесед на религиозные темы как отвлекающих от сути дела, но участники кружков снова и снова поднимали эти вопросы. “Сознательные” рабочие, ссылаясь на собственный опыт, доказывали, что без решения вопроса о религии организовать рабочее движение не удастся. Наибольшим успехом пользовались те пропагандисты, которые шли навстречу этим запросам. Самым ярким примером того, в каком направлении толкали они мысль интеллигенции, является творчество А.А. Богданова» [308].

Эти духовные искания рабочих и крестьян революционного периода отражались в культуре. Здесь виден уровень сплоченности и накал чувства будущих «красных». Исследователь русского космизма С.Г. Семенова пишет: «Никогда, пожалуй, в истории литературы не было такого широчайшего, поистине низового поэтического движения, объединенного общими темами, устремлениями, интонациями… Революция в стихах и статьях пролетарских (и не только пролетарских) поэтов… воспринималась не просто как обычная социальная революция, а как грандиозный катаклизм, начало «онтологического» переворота, призванного пересоздать не только общество, но и жизнь человека в его натурально-природной основе. Убежденность в том, что Октябрьский переворот – катастрофический прерыв старого мира, выход «в новое небо и новую землю», было всеобщим» [309].

Религиозными мыслителями были многие деятели, принявшие участие в создании культуры, собиравшей советский народ, – Блок и Брюсов, Есенин и Клюев, Андрей Платонов и Вернадский. Великим еретиком и богостроителем был М. Горький, которого считают одним из основателей советского общества. В своей статье о религиозных исканиях Горького М. Агурский пишет, ссылаясь на исследования русского мессианизма, что «религиозные корни большевизма как народного движения уходят в полное отрицание значительной частью русского народа существующего мира как мира неправды и в мечту о создании нового “обожженного” мира. Горький в большей мере, чем кто-либо, выразил религиозные корни большевизма, его прометеевское богоборчество» [310].

Посмотрим вперед. Поколение, рожденное в 1935–1945 гг., уже освоило рациональность и логику Просвещения, тянулось к науке, но, похоже, в подсознании сохраняло многие старые нормы и образы. Была инерция неявного народного православия – от родителей и от родственников, вернувших с войны, хоть и атеистами. Но мировые войны покрывали людей особым небом.

Историк-марксист Гобсбаум пишет: «Короткий двадцатый век был временем религиозных войн, даже если наиболее воинствующие и наиболее возалкавшие крови среди этих религий были светскими идеологиями, уже собравшими урожай в девятнадцатом столетии, такими как социализм и национализм, имеющими в качестве богов либо отвлеченные понятия, либо политических деятелей, которым поклонялись как божествам. Вероятно, что те среди этих культов, что достигли предела, уже начали клониться к закату после конца холодной войны, включая политические разновидности культа личности, которые, как и вселенские церкви, сократились до разрозненных соперничающих сект» (см. [311]).

Но большевики были единственной партией, которая боролась за скорейшее восстановление правового, государственного характера репрессий – вместо политического, партийного и религиозного. Я лично, на основании чтения исторических материалов, пришел к выводу, что из всех политических течений, которые в то время имели шанс прийти к власти в России, большевики в вопросах репрессий были наиболее умеренными и наиболее государственниками. А государственные репрессии всегда наносят народу меньше травм, чем репрессии неформалов.

Это была напряженная работа. В высшим эшелоне власти непрерывно изучали реальность и разрабатывали решения: в 1922 г. церковный вопрос был включен в повестку 24 заседаний политбюро ЦК РКП(б). Это был важный шаг с обеих сторон.

16 февраля 1923 г. патриарх Тихон написал: «Я признаю свою вину перед Советской властью в том, что в 1918 г., по осень 1919 г., издал ряд посланий контрреволюционного характера, направленных против Советской власти… Я признаю, что мое послание от 19/I 1918 г. заключало в себе анафематствование Советской власти»[99]. А 16 июня 1923 г. он заявил: «Я отныне Советской Власти не враг». Затем 28 июня патриарх издал послание, в котором говорилось: «Я решительно осуждаю всякое посягательство на Советскую власть, откуда бы оно ни исходило». Он произнес проповедь, осудил всякую борьбу против советской власти и призвал церковь стать вне политики (см. [312]). Конфликт большевиков и церкви угас и остался в латентном состоянии.

В послевоенном периоде нам уже казалось, что в 1920-1930-е гг. быстро находили хорошие решения, а граждане и коллективы с энтузиазмом выполняют задачи. Сейчас мы видим, какие препятствия, ошибки и даже угрозы возникают в процессе разрешения проблем. Но мы еще не чувствуем, в каких дебрях продирались наши прадеды и деды. Достаточно задать себе простой вопрос: могло ли реально советское правительство, сидящее в Петрограде и Москве, – без аппарата, без денег (банки отказывались оплачивать счета правительства), без кадров и без связи – создать в одночасье мощные всеохватывающе службы? Например, могла ли бы власть провести по всей стране массовые репрессии? Спросим друг друга: сколько сотрудников насчитывала ВЧК, скажем, в начале 1918 г.? Число сотрудников ВЧК в конце февраля 1918 г. не превышало 120 человек, а в 1920 г. 4500 – по всей стране.

Наивно думать, что местные ЧК следовали какой-то переданной из Москвы инструкции и находились под контролем центра и тем более лично Ленина. Даже среди сотрудников ВЧК были фракции, которые не подчинились Дзержинскому и Ленину (убили посла Германии Мирбаха). А бывало, отдельные волости объявляли себя республикой и учреждали Народный комиссариат иностранных дел. Пришвин оставил заметки о том, как происходило местное законотворчество. 25 мая 1918 г. Елецкий Совет народных комиссаров постановил «передать всю полноту революционной власти двум народным диктаторам, Ивану Горшкову и Михаилу Бутову, которым отныне вверяется распоряжение жизнью, смертью и достоянием граждан» (Советская газета. Елец. 1918. 28 мая. № 10). А 2 июня 1918 года Пришвин в дневнике сделал такую запись: «Вчера мужики по вопросу о войне вынесли постановление: “Начинать войну только в согласии с Москвою и с высшей властью, а Елецкому уезду одному против немцев не выступать”».

Сейчас мы понимаем, что становление Советского государства и общества происходило в форме массовой «молекулярной» самоорганизации. Действовали деревенские сходы, советы, в которых обсуждают и решают все члены коллектива, важную роль выполняли вернувшиеся солдаты и т. д. Пришвин записал в дневнике 21 сентября 1917 г.: «Этот русский бунт, не имея, в сущности, ничего общего с социал-демократией, носит все внешние черты ее и систему строительства». Масса поняла систему строительства! В тяжелый момент 14 декабря 1918 г. он написал так: «Анализировать каждую отдельную личность, и дела настоящего времени получаются дрянь, а в то же время чувствуешь, что под всем этим шевелится совесть народа».

С другой стороны, все видели и знали, что становление новой очень сложной страны столкнулось с острым дефицитом образованных кадров. 25 октября 1919 г., после рейда белых на Орел, Пришвин пишет: «Полицейский писаришка Ершов, ныне управляющий делами отдела народного образования, с двойным глазом в глазу – ведь он уйдет и засядет опять в полицейский участок; а этот матрос вчерашний, с телефонным мандатом, алкающий спирта, – ведь он будет, наверно, урядником; интеллигент Писарев, продавший первенство за чечевичную похлебку, – ведь он будет инспектором округа».

Хаос гражданской войны в главном отступил очень быстро (вспомним, например, гражданские войны – в Мексике, в Китае, в Испании и др.). Порядок победил потому, что подавляющая часть населения за три года твердо решила принять советский проект и образ будущего. А на этой платформе произошел синтез главных систем: политэкономии, политики (социальной и национальной) и ведение войны.

Важным фактором было то, что к концу 1920-х годов был в основном исчерпан политический конфликт Советского государства с Церковью, возникший в 1918 г. Отойдя от политики и перестав быть идеологической инстанцией, Церковь продолжала выполнять свои духовные функции по соединению народа и легитимации государственности. 16 августа 1923 года, опираясь на решения XII съезда РКП(б), генеральный секретарь ЦК партии Сталин издал циркулярное письмо всем губкомам с требованием запретить закрытие церквей и аресты религиозного характера.

4 сентября 1943 г. состоялась встреча Сталина с митрополитами, особенно важными стали эти функции во время войны. 8 сентября начал работу Собор русских епископов, который избрал митрополита Сергия Патриархом московским и всея Руси. Сталин встречался с церковной иерархией, и церкви было дано новое, национальное название – Русская православная церковь (до 1927 г. она называлась Российской).

14 сентября 1943 г. утвердили Совет по делам Русской православной церкви, который стал поддерживать связь между правительством и православной церковью. Уже в феврале 1944 г. было начато возвращение храмов Церкви [313]. После войны число церковных приходов увеличилось с двух до двадцати двух тысяч[100].

Но в этапе становления СССР многие мыслители Запада, современники русской революции, высказывали, в разных формах, важное утверждение: Запад того времени был безрелигиозен, Советская Россия – глубоко религиозна. Немецкий историк В. Шубарт в книге «Европа и душа Востока» (1938) писал: «Дефицит религиозности даже в религиозных системах – признак современной Европы. Религиозность в материалистической системе – признак Советской России».

Эта «надконфессиональная» религиозность, присущая в тот момент всем народам СССР, соединяла их в советский народ и служила важной силой строительства государства. СССР в кризисном XX веке продержался долго, и, скорее всего, Россия вместе со всей Евразией поднимется – мы изучаем и обдумываем тот провал, которого мы во второй половине прошлого века не смогли понять.

Гл. 19. Наука и культура: функции религии

В этом коротком разделе представим важный аспект отношения науки и религии. Эта проблема стала актуальной сразу после Октябрьской революции. Мы уже рассмотрели с разных точек взаимодействия или конфликты больших систем, которые и генерировали процессы – и созидательные, и разрушительные, или нейтральные (разделенные). Мы, например, можем в мозаике глав представить себе, насколько крепки были взаимодействия политэкономии НЭПа, антропологии, религии и образа будущего. Но здесь обсудим срочную и чрезвычайную программу создания национальной системы науки в Советском государстве.

В этой программе действовали на первом этапе не общинные крестьяне и даже не рабочие, а интеллигенция и образованная элита. Большинство ученых Академии наук были враждебны большевикам, больше всех из партийных там было кадетов. Более того, наука – это «республика ученых», которая связана в международные сообщества, школы, когнитивные «секты». А главное, эта профессия развилась в России не так, как на Западе, где картина мира ученых была близка к картине мира предпринимателей. Карл Мангейм, один из основателей социологии знания, утверждал, что сама научная методология была побочным продуктом мировоззрения поднимающейся буржуазии. Не случайно свою книгу «Протестантская этика и дух капитализма» М. Вебер начинает с вопроса: какое сцепление обстоятельств привело к тому, что только в Западной Европе возникло такое явление культуры, как наука [4, с. 44]?

Надо сказать, что отличие российской науки от западной было в том, что она не получила травмы конфликта с Церковью. Ей не пришлось декларировать мучительный «развод» с этикой, поскольку конфликта с православием не возникло. В России не было ни преследования ученых Церковью, ни запрещения книг Дарвина или «обезьяньих процессов».

В России было два родственных явления – революционное движение и наука. Они несли в себе сильную квазирелигиозную компоненту (не важно, что носителями обоих явлений были в основном люди неверующие, атеисты). Оба они представляли в России способ служения, и многие революционеры в ссылке или даже в одиночной камере естественным образом переходили к занятиям наукой. Н.А. Морозов писал, что для русской революционной интеллигенции 80-х годов XIX века «в туманной дали будущего светили две путеводные звезды – наука и гражданская свобода»[101].

По словам Морозова, в русской интеллигенции 1880-х годов сильна была выпестованная П.Л. Лавровым идея долга перед народом – «преобразовать науку так, чтобы сделать ее доступной рабочему классу». В следующем поколении эту идею развивал большевик А.А. Богданов, ученый и философ, «глубоко чтимый в кругах молодой социал-демократии» (по выражению Луначарского).

Но многие русские революционеры-интеллигенты приняли унаследованное Марксом от просветителей вольтеровское представление о религии как о «вздохе угнетенной твари». Так, М.А. Бакунин опубликовал книгу «Наука и народ» (1868 г.). Он писал: «Чтобы окончательно освободить человека, надо положить конец его внутреннему раздвоению – надо изгнать бога не только из науки, но и из самой жизни; не только положительное знание и разумная мысль человека, но и воображение и чувство его должны быть избавлены от привидений небесных. Кто верит в бога, тот признает существование отдельного духовного или небесного мира, кто допускает в малейшей мере сверхъестественный, для разума непостижимый порядок вещей, тот обречен на неминуемое и безвыходное рабство. Люди науки освобождаются от него путем науки и только в области науки, но не в действительности, не в жизни. Потому что жизнь каждого человека, как бы он ни был учен и мудрен, находится, вследствие закона общественной солидарности, в прямой и непременной зависимости от жизни всех, от жизни народа; народ же своею верою обречен на рабство. Кто поэтому хочет быть сам свободен действительно, в жизни и в деле, тот должен устремить все усилия свои на уничтожение народной религии» [314].

Политической организацией, сделавшей борьбу с религией важной частью своей программы, было масонство в Европе. Один из лидеров французского масонства начала XX в., Лафер, определил эту программу радикально: «Мы не просто антиклерикальны, мы противники всех догм и всех религий… Действительная цель, которую мы преследуем, – крушение всех догм и всех церквей» [28, с. 171–172]. Надо учесть, что в начале XX века в Москве и Петербурге были учреждены ложи «Возрождение» и «Полярная звезда», для чего из Парижа прибывают члены совета Великого Востока Франции.

В 1910 г. была проведена реорганизация и создана ассоциация лож Великий Восток народов России (ВВНР), она носила политический характер. В 1912 г. в масоны был принят А.Ф. Керенский, который в 1915 г. стал руководителем ВВНР (вместе с левым кадетом, впоследствии заместителем председателя Государственной думы Н.В. Некрасовым). После Февраля в ложу «Истинные друзья» был принят эсер Б.В. Савинков. В мае 1917 г. из 66 членов ЦК партии кадетов 11 были масонами. К Октябрю 1917 г. активно действовали 28 лож системы ВВНР. Сразу после Октябрьской революции большинство масонов присоединились к белому движению, видные масоны входили в белогвардейские правительства.

Представить такой радикальный и агрессивный образ религии против почти всего населения и всех верующих – это глубокая ошибка. Для России, где над умами интеллигенции долгое время господствовал марксизм (и также масонство, хотя оно было запрещено советской властью), такое представление о религии было и остается актуальным. Установки Маркса и Энгельса в отношении религии входят в ядро «миросозерцания марксизма», и скрыть это невозможно. Религия – один из главных предметов всего учения Маркса, а обсуждение религии – один из главных его методов, даже мыслительный инструмент. Структура и функции религии казались Марксу настолько очевидными и понятными, что многие явления и в хозяйственной жизни, и в политике он объяснял, проводя аналогии с религией как формой общественного сознания.

Маркс пишет в «Капитале»: «Религиозное отражение действительного мира может вообще исчезнуть лишь тогда, когда отношения практической повседневной жизни людей будут выражаться в прозрачных и разумных связях их между собой и природой. Строй общественного жизненного процесса, т. е. материального процесса производства, сбросит с себя мистическое туманное покрывало лишь тогда, когда он станет продуктом свободного общественного союза людей и будет находиться под их сознательным планомерным контролем. Но для этого необходима определенная материальная основа общества» [24, с. 90].

Но как в России с такой идеологией идти к народу (где практически все верующие) с очень дорогой программой форсированного развития науки! Для этого надо было объяснить людям, что религиозная картина мира и научная картина мира – не враги, их образы необходимы человеку и для знания, и для духовной пищи. Соединение этих двух сущностей было великой инновацией, в этом движении участвовали и большевики, и монархисты, и либералы, и поэты, и ученые.

Но препятствий было много. Каждая общность имела радикальные группы, и они могли спровоцировать конфликт с цепным развитием. Например, был прецедент вооруженного столкновения верующих рабочих с комсомольцами во Владимирской губернии.

Надо учесть, что ресурсы для революций и других инноваций создал взрыв русской культуры, в частности литературы – это также потрясение, которое генерировало радикализм и нигилизм.

В.В. Розанов сказал в 1915 г.: «Пока не передавят интеллигенцию – России нельзя жить» [315]. И добавил: «Передушить русских русскими же “руками”». Он же сказал после Февральской революции: «Приказ № 1, превративший одиннадцатью строками одиннадцатимиллионную русскую армию в труху и сор, не подействовал бы на нее и даже не был бы вовсе понят ею, если бы уже 3/4 века к нему не подготовляла вся русская литература… Собственно, никакого сомнения, что Россию убила литература» [316, с. 424, 425]. Многие даже замечательные писатели и философы после потрясения сдвигаются к мессианскому символическому изуверству. Поэтому глупо удивляться, что во времена революций и гражданских войн возникают реальные репрессии со всех сторон. Здесь мы об этом говорить не будем.

Вернемся к тому, что для форсированного развития науки советская власть должна была найти сложное соглашение с разными общностями. Российская цивилизация как евразийская сложилась также потому, что родственные системы мироощущения народов европейской и азиатской частей России смогли соединиться в общую центральную мировоззренческую матрицу. Ее особенностью был синтез научной картины мира Ньютона и космического мировоззрения больших и малых народов Евразии. Еще А. де Кюстин в своей книге «Россия в 1839 году» писал: «Нужно приехать в Россию, чтобы воочию увидеть результат этого ужасающего соединения европейского ума и науки с духом Азии» [317, с. 464][102].

В 1893 году в России были изданы книги 7783 названия общим тиражом 27,2 млн экземпляров, а в 1913 году – 34 тыс. названий тиражом 133 млн экземпляров. Это значит, что в 1913 г. в России вышло почти столько же книг, сколько в Англии, Франции и США вместе взятых (35,4 тыс. названий). В России к концу 1913 г. было 127 тыс. студентов – больше, чем в Германии и Франции вместе взятых[103].

Это данные о развитии грамотности и образованного слоя. С другой стороны, есть полезный текст. Грамши говорит об анализе развития христианской религии: «[Она] в известный исторический период и в определенных исторических условиях была и продолжает оставаться “необходимостью”, необходимой разновидностью воли народных масс, определенной формой рациональности мира и жизни и дала главные кадры для реальной практической деятельности» [119, с. 55].

Он подчеркивает в социологическом плане соединяющую роль религии. Грамши пишет в «Тюремных тетрадях»: «Сила религий, и в особенности сила католической церкви, состояла и состоит в том, что они остро чувствуют необходимость объединения всей “религиозной” массы на основе единого учения и стремятся не дать интеллектуально более высоким слоям оторваться от низших. Римская церковь всегда настойчивее всех боролась против “официального” образования двух религий: религии “интеллигенции” и религии “простых душ”. Такая борьба не обошлась без крупных неприятностей для самой церкви, но эти неприятности связаны с историческим процессом, который преобразует все гражданское общество и содержит в целом разъедающую критику религий; тем более выделяются организационные способности духовенства в сфере культуры, а также абстрактно рациональное и правильное отношение, которое церковь сумела установить в своей области между интеллигенцией и “простым народом”» [119, с. 48, 55 и 57].

В этом аспекте в том времени католическая и православная церкви были похожи, они выполняли традиционную функцию консолидировать паству. Известно, что такой глубокий раскол или катаклизм, как протестантская Реформация, разделяют и конфессии, и социальные общности, вплоть до долгих войн.

Вероятно, что научная революция «смешалась» с близкой религиозной революцией – Реформацией, а затем Контрреформацией. В таком бурном и опасном времени происходило становление современного Запада, и возникло много конфликтов и противоречий. Важным для нас было противоречие, вызванное принципиальным конфликтом между типом знания, сложившимся в ходе научной революции, и знанием религиозным. Этот конфликт имел корни в исходной несоизмеримости между знанием и верой как фундаментальными структурами духовного мира человека. Конфликт расширился до столкновения и двух типов знания, причем оба типа были вовлечены в жизнь общества – в сфере этики, идеологии и политической практики. Таким образом, когнитивный конфликт приобрел социальное и политическое измерение и периодами исключительно острые формы, особенно в моменты революций и глубоких реформ[104].

В русской революции таких разрывов в религии не было. Однако факт, что религия, вырастая из веры, в то же время создавала стройную и сложную систему знания, советские атеисты-активисты или не знали, или замалчивали. Противоречия между наукой и религией сводились к конфликту между знанием и верой, или, огрубляя, к конфликту веры и атеизма как другой веры. Эту упрощенную картину партийные идеологические службы продолжали использовать, а также понятия и постулаты из текстов Маркса[105].

Но после падения Временного правительства Советам требовалось немедленно представить интеллигенции и общности ученых предложение – явно патриотическое и национальное. И прежде всего благодаря отношениям Ленина к Академии наук она продолжала работать и не заняла враждебную позицию к советской власти. Личные контакты ученых были установлены сразу же. 12 апреля 1918 г. на заседании правительства под председательством Ленина был сделан доклад «О предложении Академии наук ученых услуг Советской власти по исследованию естественных богатств страны». Ленин попросил у Академии «выяснить те взгляды, которых придерживаются представители науки и научные общества по вопросу о ближайших задачах русской науки». Эту записку ученые написали с большим энтузиазмом (см. [318]).

Непременный секретарь Академии наук С.Ф. Ольденбург писал (1927 г.): «Несомненно, что наука близка Ленину, что в его жизни она занимала большое место и что понять Ленина вполне мы сможем, только если выясним для себя его отношение к науке». Представление науки у Ленина изучали, кроме советских, несколько западных философов. Нам полезно прочитать их тексты. Но здесь важно отношение к религии в Советской России в момент начала интенсивной программы развития науки – в сложный период становления.

Понятно, что становление политэкономии после Октябрьской революции столкнулось на противоречие религиозности социальной базы (в основном рабочих и крестьян), а с другой стороны – интеллигенции (и радикалов, анархистов, ортодоксальных марксистов, но и ученых). В советском образовании нам не объяснили, как разрешилась проблема, но есть исторические данные, для нас интересные и полезные.

Надо сказать, что экономическая часть программы строительства науки не сразу дошла до массы населения, т. к. весной 1918 г. всех захватили драматические переговоры о соглашениях Брестского мира, а летом уже начались восстания и Гражданская война. Главные коллизии вокруг программ начались в начале 1920-х годов.

Было организовано сообщество активистов антирелигиозного движения. Была сформирована газета «Безбожник» (она просуществовала 1922–1941 гг.). На ее основе в августе 1924 г. в Москве образовалось Общество друзей газеты «Безбожник» (ОДГБ). В апреле 1925 г. состоялся 1-й съезд ОДГБ, на котором было создано всесоюзное антирелигиозное общество, принявшее название «Союз безбожников», а в 1929 г. – «Союз воинствующих безбожников» (его возглавлял Е.М. Ярославский). У Союза безбожников был лозунг: «Через ОДГБ овладеем естествознанием, чтобы иметь крепкое оружие в борьбе с религией».

Сейчас об этой организации опубликовало достаточно, однако у авторов расходятся идеологические мнения, хотя картину можно представить – для нашей темы хватит. Автор диссертации о «Союзе воинствующих безбожников» пишет: «Типичными активистами СВБ были молодые русские рабочие или служащие (недавние выходцы из рабочей среды), как правило, мужчины, малообразованные, имевшие своего рода “личные счеты с Богом”… Низкий же уровень образования и очевидная некомпетентность многих активистов отталкивали людей думающих, занимающихся самообразованием. Часть компетентных и преданных делу кадров была уничтожена в ходе политических репрессий» [319][106].

Но в реальности «безбожники» не могли пошатнуть веру тех людей, которые выросли с образом религиозной картины мира, они просто игнорировали все высказывания и лозунги лекторов и комсомольцев. Но главное, что и «молодые русские рабочие», и деревенские комсомольцы вовсе не отбросили религию, они подсознательно сохраняли этику православия, и, как говорили некоторые историки, в их спорах с верующими нисколько не было атеизма. Они верили в царство добра, у них тогда было эсхатологическое восприятие времени. Они приняли пророчества Маркса, их источник истины принял образ призрака коммунизма, так начинает «Манифест» Маркс. Но истину надо добывать наукой – и в нее верила молодежь. Советский проект (представление о благой жизни) вырабатывался и строился людьми, которые находились в состоянии религиозного подъема. В. Брюсов написал такие строфы:

Дни просияют маем небывалым,

Жизнь будет песней; севом злато-алым

На всех могилах прорастут цветы.

Пусть пашни черны; веет ветер горний;

Поют, поют в земле святые корни, —

Но первой жатвы не увидишь ты.

Обе массивные общности – верующие взрослые и молодежь – не были враждебными, в основе они желали того же самого – царства добра и общины, – их картины мира были тогда очень близки. Однако они поверили и в призрак коммунизма, и в «Пролетарии всего мира, объединяйтесь!». Поверили и в науку.

И советская власть это поняла и стала мягко успокаивать «безбожников». В апреле 1923 года XII съезд РКП(б) принял резолюцию «О постановке антирелигиозной агитации и пропаганды». В ней давались установки на «углубленную систематическую пропаганду». Съезд призывал: «Нарочито грубые приёмы, часто практикующиеся в центре и на местах, издевательства над предметами веры и культа взамен серьёзного анализа и объяснения не ускоряют, а затрудняют освобождение трудящихся масс от религиозных предрассудков».

Распущенные в 1922 году религиозные общины получили возможность легализоваться. При пересмотре в 1923 году ряда статей Уголовного кодекса РСФСР предлагалось ввести запрет на групповое преподавание любого вероучения. Но для исполнения конфирмации католического обряда нельзя было запретить – это обязательный ритуал. Поэтому Сталин и Каменев предъявили протест Наркому юстиции РСФСР Д.И. Курскому. Раз одной конфессии можно, пришлось разрешать всем. Было разрешение группового изучения основ веры в мусульманских школах [320][107].

Пленум ЦК РКП(б) 4 июля 1923 года постановил разослать на места циркулярное письмо, в котором предлагалось всем партийным организациям обратить самое серьезное внимание на ряд нарушений, допущенных в области отношений к верующим и культам. Были запрещены аресты «религиозного характера». Рекомендовалось разъяснить членам партии, что успех в деле разложения церкви и искоренения религиозных предрассудков зависит не от гонений на верующих, а от тактичного отношения к верующим при терпеливой и вдумчивой критике религиозных предрассудков [321]. VI съезд ВЛКСМ (12–18 июня 1924 года) также ориентировал бороться с «антипоповскими», грубыми, вульгарными методами антирелигиозной работы[108].

6 апреля 1925 г. Сталин говорил: «Командование в деревне, бесчинства во время выборов в Советы, попытки подменить партийные, кооперативные и советские организации, хулиганские выходки при так называемой антирелигиозной пропаганде – все это должно быть отброшено и ликвидировано немедля, как нечто порочащее знамя комсомола и совершенно недостойное звания комсомольца» [322].

Но хулиганские выходки комсомольцев при антирелигиозной пропаганде не провоцировали конфликты со стороны верующих – родители или старики их обругают и найдут компромисс. Во-первых, сама власть ругала молодежь, но по-отечески. А во-вторых, пропаганда и комсомольцев, и лекторов-марксистов нисколько не трогала ни верующих, ни священников. Как пишут историки, их пропаганда не содержала смысла серьезного атеизма. Поэтому слушать их было скучно. Кроме того, некоторые любознательные крестьяне, особенно при ошибках лекторов в проведении антирелигиозной пропаганды, приходили не к атеизму, а к сектантству.

Бердяев, хотя и либерал, согласился с массой населения СССР: «Советская литература по антирелигиозной пропаганде стоит на очень низком интеллектуальном уровне и эстетически непереносима по своему стилю – это самый низкий род литературы в советской России. Необычайно грубы, безвкусны и, при всей своей элементарности, малопонятны народным массам советские антирелигиозные карикатуры. Вырабатывается целая методология борьбы против религии… Вместе с тем сознают, что религиозные верования очень живучи в народе, более живучи, чем все связанное с политической и экономической жизнью. И как раз на антирелигиозном фронте коммунисты терпят наибольшие поражения» [168, с. 134][109].

Качество антирелигиозной пропаганды в СССР так и не выросло, и это, вероятно, хорошо. Наша идеология, философия и общественная наука были задавлены истматом, а сейчас еще чем-то хуже.

Можно считать, что проблема этой главы была в основном решена – результат обеспечил развитие науки и предотвратил опасные споры. «Союз воинствующих безбожников» не спровоцировал верующих и клир на серьезный конфликт с властью и интеллигенцией, и форсированная программа строительства науки успела до ВОВ создать целостную и инновационную научно-техническую систему, а культурная революция примирила церковь с наукой.

Гл. 20. Короткое отступление

Противоречия относительно науки и религии в СССР отодвинули важный аспект отношений этих двух систем. Это проблема: чем религия поддерживает науку (не науку истмата, а ту науку, которую родила научная революция XVII века). Наше образование этого важного аспекта почти не касалось. Но сейчас стоит привести несколько коротких суждений из учебников и книг ученых, которые объяснили смысл взаимодействий религий и науки.

Историки науки знают, что формирование прототипов научного метода было бы немыслимо без Платона и Аристотеля, всей античной греческой философии, которая закладывала основы теологии. Почти четыре века разрабатывали схоласты методы рассуждений, которыми затем воспользовалась наука. Они поставили перед собой задачу дать теоретическое «рациональное» обоснование религиозного мировоззрения. Но для этого, отталкиваясь от религиозной догмы, они вынуждены были действовать в сфере логики, создавая структуру теории. Более того, именно схоласты создали особый канал коммуникации через цитирование и ссылки, который был целиком взят на вооружение наукой и вошел в ядро информационной системы современного научного знания. Это очень большой шаг в создании науки.

Религиозное знание подобно научному, оно имеет сложную развивающуюся структуру. В ходе этого развития выработался особый, адекватный предмету язык – не похожий ни на обыденный, ни на другие специализированные языки. Эти языки – со своими словарями, грамматикой, стилем, со специальными метафорами и понятиями, со своими проблемами перевода на национальные языки. Христианская схоластика и религиозная философия внесли важный вклад в методы работы с понятиями и другими абстрактными объектами, что способствовало становлению научного метода.

П.А. Сорокин писал: «Возьмем, например, культуру Запада средних веков. Ее главным принципом или главной истиной (ценностью) был Бог. Все важные разделы средневековья выражали этот фундаментальный принцип или ценность, как он формулируется в христианском Credo… Философия была практически идентична религии и теологии и концентрировалась вокруг той же основной ценности или принципа, каким являлся Бог. Наука была всего лишь прислужницей христианской религии. Этика и право представляли собой только дальнейшую разработку абсолютных заповедей христианства. Политическая организация в ее духовной и светской сферах была преимущественно теократической и базировалась на Боге и религии. Семья, как священный религиозный союз, выражала все ту же фундаментальную ценность. Даже организация экономики контролировалась религией, налагавшей запреты на многие формы экономических отношений, которые могли бы оказаться уместными и прибыльными, поощряя в то же время другие формы экономической деятельности, нецелесообразные с чисто утилитарной точки зрения. Господствующие нравы и обычаи, образ жизни, мышления подчеркивали свое единство с Богом как единственную и высшую цель, а также свое отрицательное или безразличное отношение к чувственному миру, его богатству, радостям, ценностям» [323, с. 101, 102].

Важнейшая для научного рационализма компонента протестантской этики – рациональный расчет (calculating spirit) – сложилась именно в пространстве религиозного знания богословов Реформации, а не в дебатах собственно о вере. Возрождение и Реформацию, из которых и выросла научная революция, можно считать интенсивной всеобщей дискуссией в сфере знания, проблематика которого была поставлена в религиозном контексте.

В. Гейзенберг[110] отмечает тот факт, что европейская культура подошла к моменту научной революции, будучи уже воспитанной в языковой среде христианства: «Религиозные образы и символы являются специфическим языком, позволяющим как-то говорить о той угадываемой за феноменами взаимосвязи мирового целого, без которой мы не могли бы выработать никакой этики и никакой шкалы ценностей. Этот язык в принципе заменим, как всякий другой… Однако мы от рождения окружены вполне определенной языковой средой. Она более родственна языку поэзии, чем озабоченному своей точностью языку естественной науки» [324, с. 339].

Наука возникла и выросла на почве христианства. Она в течение длительного «инкубационного периода» питалась плодами знания, развиваемого в лоне религии и на ее интеллектуальной основе. Иначе и быть не могло в религиоцентричном мире Европы Средневековья.

Более того, во многих великих открытиях научной революции религиозное знание непосредственно играло инструментальную роль для ученых. Так, религиозная ортодоксия помогала Копернику в его научных изысканиях. Острое чувство единства мира, присущее Ньютону, имело религиозные корни. Речь здесь идет не о вере в Бога, а именно о той системе знания, которая была создана, исходя из постулатов этой веры.

Совместный путь, пройденный наукой и религией в Новое время, полон конфликтов. Эти конфликты имеют место сегодня и будут продолжаться в будущем, выполняя конструктивную роль как источник творческих сомнений и размышлений. Но сегодня, в преддверии глубокой трансформации структур индустриальной цивилизации, надо преодолеть устаревшие догмы и отбросить оружие старых конфликтов. Надо вдуматься в важное предупреждение Гейзенберга: «Естествознание стремится придать своим понятиям объективное значение. Наоборот, религиозный язык призван как раз избежать раскола мира на объективную и субъективную стороны; в самом деле, кто может утверждать, что объективная сторона более реальна, чем субъективная? Нам не пристало поэтому перепутывать между собой эти два языка, мы обязаны мыслить тоньше, чем было принято до сих пор» [324, с. 340].

Сведение религиозного знания исключительно к вере ведет к вульгаризации проблемы отношений религии и науки в целях идеологической и мировоззренческой борьбы. Континуум знания заключен между двумя пределами – наукой и религией. Гейзенберг приводит суждение физика В. Паули «о двух пограничных представлениях, которые оказались исключительно плодотворными в истории человеческой мысли, хотя ни одному из них ничего в реальной действительности не соответствует. Один предел – это представление об объективном мире, закономерно развертывающемся в пространстве и времени независимо от какого бы то ни было наблюдающего субъекта; на картину такого мира ориентируется новоевропейское естествознание. Другой предел – представление о субъекте, мистически сливающемся с мировым целым настолько, что ему не противостоит уже никакой объект, никакой объективный мир вещей… Где-то посередине между этими двумя пограничными представлениями движется наша мысль; наш долг – выдерживать напряжение, исходящее от этих противоположностей» [324, с. 340].

Академик В.И. Вернадский, крупнейший философ-естествоиспытатель России и СССР, так высказался в 1920-е годы относительно этой темы: «И философская мысль, и религиозное творчество, общественная жизнь и создание искусства теснейшими и неразрывными узами связаны с научным мировоззрением. Вглядываясь и вдумываясь в ту сложную мозаику, какую представляет научное мировоззрение нашего времени, трудно решить, что из него должно быть поставлено в счет чуждым научной мысли областям человеческой личности и что является чистым плодом научного мышления» [325].

Кант концентрировал внимание на существовании даже таких познавательных проблем, к которым неприложим научный метод («есть что-то там, за теми пределами, куда наука не может проникнуть»). В начале XX века Макс Вебер сформулировал этот тезис так: «Эмпирическая наука неспособна научить человека, что следует делать, а только может указать, что он в состоянии сделать и, в некоторых условиях, что он в действительности желает сделать».

На эту трудность указывал Вебер: «Религиозное переживание как таковое, конечно, иррационально, подобно всякому иному переживанию. В своей высшей мистической форме оно является переживанием cat exochu (по преимуществу) и… отличается абсолютной некоммуникабельностью; оно носит специфический характер и выступает в качестве знания, хотя и не может быть адекватно выражено посредством нашего языкового и понятийного аппарата. Верно и то, что любое религиозное переживание теряет свое значение по мере того, как делается попытка дать ему рациональную формулировку, и тем больше, чем лучше удается формулировать его в понятиях. В этом коренится причина трагических конфликтов всего рационального богословия, что осознали уже в XVII в. баптистские секты» [4, с. 223].

Надо обратить особое внимание на предупреждение Вебера о том, что любая попытка рационализировать религиозное переживание лишает его силы.

Гейзенберг также считает очень важными предупреждения, которые Гёте сделал относительно опасностей, с которыми сопряжено создание «касты ученых». Он пишет в статье «Картина природы у Гёте и научно-технический мир» (1967): «Гёте опасался естественно-научной абстракции и отшатывался от ее беспредельности потому, что ощущал, как ему казалось, присутствие в ней демонических сил и не хотел подвергаться связанной с этим опасности. Он персонифицировал эти силы в образе Мефистофеля» [324, с. 317].

Как выше сказано, Маркс представлял религию как производную от материальных отношений. Это противоречит историческому опыту, вплоть до современных исследований в этнологии, причем в отношении роли религии не только как средства господства («вертикальные» связи), но и как силы, связывающей людей в «горизонтальные» общности (этносы). При этом религия вовсе не была производной от «производственных отношений». М. Вебер специально подчеркивает: «Религиозные идеи не могут быть просто дедуцированы из экономики. Они, в свою очередь, и это совершенно бесспорно, являются важными пластическими элементами “национального характера”, полностью сохраняющими автономность своей внутренней закономерности и свою значимость в качестве движущей силы» [4, с. 266].

Это значит, что экономической науке необходимо учитывать важные элементы «национального характера», в основу которого опосредованно включалась религия. Если не делать, наука попадает в лапы «демонических сил».

Гейзенберг выразил надежду: «Дьявол, с которым Фауст заключил опасный союз, не окончательно овладел нашим миром» [324, с. 307]. Но и сейчас современная философия Запада надеется, что «никаких резких и однозначных границ между наукой и вненаучными формами духовной деятельности просто не существует» [326].

Стоит также вспомнить, что русский космизм был одним из мостиков, соединивших научное, художественное и мистическое мироощущения. Тесно связанный с религиозными представлениями, несмотря на его кажущуюся несовместимость с научным рационализмом, он сыграл плодотворную роль в развитии культуры XX века. Это сильно ослабило тенденцию к разделению знания на «две культуры», которое пережил Запад. Он стал основанием эсхатологической утопии совершенствования мира с помощью науки и техники.

Основатель учения космизма Н.Ф. Федоров непосредственно оказал большое влияние на ряд деятелей науки и культуры начала XX века (и, как пишут, на философские искания видных большевиков). Космистом был и советский писатель-философ А. Платонов, который отразил советскую утопию науки и техники в ряде своих произведений, а в этом ряду соединились такие разные люди, как Э.К. Циолковский и В.И. Вернадский, труд «Философия общего дела» читал С.П. Королёв.

Космические мотивы были сильны в творчестве поэтов Серебряного века (Блок, Брюсов, Хлебников) и советского периода (Маяковский, Есенин, Клюев и многие другие). Образ Вселенной как Космоса стал важной частью массового сознания в России. Вот красноречивый штрих: более полувека в мире осуществляются две технически сходные исследовательские программы, в которых главный объект называется совершенно разными терминами. В СССР (теперь России) – космос, в США – sрace (пространство). У нас космонавты, там – астронавты.

Известно, что космос, будучи религиозном образом, «держал» рациональную науку и научную картину мира. Крушение космоса и картина мироздания как холодной бесконечной машины ужаснула человека и наполнила его пессимизмом. Например, Шопенгауэр представил человечество в этой картине мира как плесенный налет на одной из планет одного из бесчисленных миров Вселенной. Ницше так уточнил этот образ: «В каком-то заброшенном уголке Вселенной, изливающей сияние бесчисленных солнечных систем, существовало однажды небесное тело, на котором разумное животное изобрело познание. Это была самая напыщенная и самая лживая минута “всемирной истории” – но только минута. Через несколько мгновений природа заморозила это небесное тело, и разумные животные должны были погибнуть» (см. [327]).

Но можно сказать, что людям нужна поддержка религии, верующим и атеистам, – все они подсознательно смотрят и в научную картину мира, и в религиозную картину, хотя бы через фильтр искусства и литературы. Разрыв знания с воображением, мировоззрения с мироощущением сужает науку и даже ведет к деградации. Как пример можно назвать ключевую для власти функцию создания образа будущего.

Чтобы «откровение» стало движущей силой общественных процессов, должен быть свет надежды. Собирающимся людям в народ, в партию, в класс или государство присущ хилиазм – идея тысячелетнего царства добра. Это идея прогресса, выраженная в символической религиозной форме.

Мобилизующая сила хилиазма колоссальна. Более ста лет умами владел хилиазм Маркса с его «прыжком из царства необходимости в царство свободы» – после победы мессии-пролетариата. По словам С. Булгакова, хилиазм «есть живой нерв истории – историческое творчество, размах, энтузиазм связаны с этим хилиастическим чувством… Практически хилиастическая теория прогресса для многих играет роль имманентной религии, особенно в наше время с его пантеистическим уклоном» [282, с. 388, 389].

Валерий Брюсов писал в 1901 г. русскому простонародью, которое поверило в царство добра:

Вас, обезличенных медленным зверством,

Властью бичей и желез,

Вас я провижу во храме отверстом,

В новом сияньи небес.

Можно сказать, что поэзия поэтов Серебряного века, православная российская философия, русский космизм и образ будущего много сделали, чтобы простонародье России преобразилось в огромную общность подвижников на целый век.

На Западе значительная часть интеллигенции и трудящихся наблюдали за становлением советского общества с интересом, даже с волнением. Историк Л. Люкс[111] писал: «Россия с удивительной наглядностью, как никакая другая страна, продемонстрировала последствия такого явления, как радикальнейшая конфронтация интеллектуальной элиты страны с существующей системой (самодержавием), – этот процесс шел рука об руку с преклонением перед идеалом всеобщего равенства. Синтез хилиастических планов русской интеллигенции с целями марксизма привел к возникновению большевистской партии профессиональных революционеров, у которой на Западе не было аналога. Создание Лениным этой партии для мировой истории имело не меньшее значение, чем наметившийся к этому же времени на Западе кризис модернизации» [328].

Сейчас кажется, что одним из главных процессов становления СССР было сохранение традиционного российского православия в условиях революций и Гражданской войны. Можно предположить, что риск расколов церкви и государства был блокирован потому, что в ходе революций и войны сохранились крестьянская община и евразийская цивилизация – два фундаментальных фактора, которые не дали укрепиться в России западному периферийному капитализму.

Вспомним, как Э. Фромм объясняет культурную катастрофу Реформации: «Человек, освободившийся от пут средневековой общинной жизни, страшился новой свободы, превратившей его в изолированный атом. Он нашел прибежище в новом идолопоклонстве крови и почве, к самым очевидным формам которого относятся национализм и расизм» [329].

Десакрализация и дегуманизация мира – глубокое культурное изменение, повлекшее раскол «двух культур». Он – источник тоски человека, осознавшего, что он, «подобно цыгану, живет на краю чуждого ему мира. Мира, глухого к его музыке, безразличного к его чаяниям, равно как и к его страданиям или преступлениям». Спутником этого раскола стал «страх Запада». Он был первой реакцией на образ мира, данный Коперником. Даже великий мыслитель того времени Паскаль признавался: «Вечное безмолвие этих бесконечных пространств страшит меня» (см. [330]).

В XIX веке рационализм породил новый источник страхов, от которых в качестве противоядия европейцы сдвинулись к иррациональному и даже оккультному. Это иррациональное, «природное» в человеке трактовалось в буржуазной морали как нечто угрожающее и постыдное. Так в индивидууме возник т. н. «внутренний страх» – страх перед его собственной «непобежденной природой» (см. [330]).

Рационализм, «вычистивший» из логического мышления этику и метафизику, выродился в нигилизм – отрицание ценностей. Хайдеггер усугубляет понятие нигилизма: это не просто константа Запада, это активный принцип, который непрерывно атакует Запад, «падает» на него. Это – послание Западу. Хайдеггер не указывает путей выхода, и вывод его пессимистичен: Запад – мышеловка, в которой произошла полная утрата смысла бытия. И мышеловка такого типа, что из нее невозможно вырваться, она при этом выворачивается наизнанку, и ты вновь оказываешься внутри[112].

Но все же цивилизация Запада устояла и развивается, хотя ценой гибели огромной массы людей, векторы протестантской этики, современного капитализма и научной революции привели к возникновению совершенно нового и необычного общества – современного Запада.

Но хвосты от катастрофы Реформации, буржуазных революций и новой картины мира тащились до половины XX века. К. Юнг, наблюдая за пациентами-немцами, написал еще в 1918 г., до фашизма: «Христианский взгляд на мир утрачивает свой авторитет, и поэтому возрастает опасность того, что “белокурая бестия”, мечущаяся ныне в своей подземной темнице, сможет внезапно вырваться на поверхность с самыми разрушительными последствиями».

А в 11 мая 1945 года он добавил: «Германия всегда была страной психических катастроф: Реформация, крестьянские и религиозные войны. При национал-социализме давление демонов настолько возросло, что человеческие существа, подпав под их власть, превратились в сомнамбулических сверхчеловеков, первым среди которых был Гитлер, заразивший этим всех остальных. Все нацистские лидеры одержимы в буквальном смысле слова, и, несомненно, не случайно, что их министр пропаганды был отмечен меткой демонизированного человека – хромотой. Десять процентов немецкого населения сегодня безнадежные психопаты… Есть известия, что всеобщее несчастье пробудило религиозную жизнь в Германии; целые общины преклоняют по вечерам колени, умоляя Господа спасти от антихриста» (см. [332]).

Русские философы наблюдали этот процесс. С.Н. Булгаков, изучая опыт немецкого фашизма, изложил свои выводы в трактате «Расизм и христианство». Для нашей темы важен тот факт, что в «сборке» нового, необычного народа фашистов оказалось необходимым «создать суррогат религии, в прямом и сознательном отвержении всего христианского духа и учения». Расизм фашистов, по словам Булгакова, «есть философия истории, но прежде всего это есть религиозное мироощущение, которое должно быть понято в отношении к христианству». Чтобы сплотить немцев новыми этническими связями, недостаточно было ни рациональных доводов, ни идеологии – новому государству требовалась религиозная проповедь, заменящая христианство.

Булгаков разобрал центральный текст теоретика нацистов Розенберга: «Здесь наличествуют все основные элементы антихристианства: безбожие, вытекающее из натурализма, миф расы и крови с полной посюсторонностью религиозного сознания, демонизм национальной гордости (“чести”), отвержение христианской любви с подменой ее, и – первое и последнее – отрицание Библии, как Ветхого (особенно), так и Нового Завета и всего церковного христианства.

Розенберг договаривает последнее слово человекобожия и натурализма в марксизме и гуманизме: не отвлеченное человечество, как сумма атомов, и не класс, как сумма социально-экономически объединенных индивидов, но кровно-биологический комплекс расы является новым богом религии расизма… Расизм в религиозном своем самоопределении представляет собой острейшую форму антихристианства, злее которой вообще не бывало в истории христианского мира (ветхозаветная эпоха знает только прообразы ее и предварения, см. главным образом в книге пророка Даниила)… Это есть не столько гонение – и даже менее всего прямое гонение, сколько соперничающее антихристианство, “лжецерковь” (получающая кличку “немецкой национальной церкви”). Религия расизма победно заняла место христианского универсализма» [333][113].

Исследователь фашизма Л. Люкс замечает, цитируя Г. Федотова: «Именно представители культурной элиты в Европе, а не массы, первыми поставили под сомнение фундаментальные ценности европейской культуры. Не восстание масс, а мятеж интеллектуальной элиты нанес самые тяжелые удары по европейскому гуманизму, писал в 1939 г. Георгий Федотов» [328].

Этот короткий обзор только показывает, что в эпохе модерна синтез религии с наукой и техникой был важной частью интегральной картины мира. Этот сложный и конфликтный синтез определял ядро главных систем цивилизаций и держав – и Запада, и СССР.

Послесловие

Мы представили, хоть мазками, становление реальной советской политэкономии от 1917 до середины 1950-х годов. Мы не раз предупреждали, что политэкономия – продукт синтеза. Хотя в этой книге главным предметом была политэкономия, она – часть мегасистемы, которая представляет интегральный образ бытия нашей страны и нашего народа. Поэтому в конце этих разделов вспомним некоторые события и проблемы. Конечно, можно было бы представить и другие события, все они – узелки ткани нашего времени.

Начнем с фундаментального подъема российского общества – по-братски выйти из сети сословных отношений. Эти отношения создали барьеры между массой трудящихся с большинством интеллигенции.

Вот пример. С.Б. Веселовский – либерал и даже социалист, в мае 1918 г. был избран и утвержден в звании профессора МГУ. Но он, «один из ведущих исследователей московского периода истории России XIV-XVII веков», замечательный ученый и патриот, – рассуждал как русофоб.

В 1918 г. он писал: «Последние ветви славянской расы оказались столь же неспособными усвоить и развивать дальше европейскую культуру и выработать прочное государство, как и другие ветви, раньше впавшие в рабство. Великоросс построил Российскую империю под командой главным образом иностранных, особенно немецких, инструкторов… Годами, мало-помалу, у меня складывалось убеждение, что русские не только культурно отсталая, но и низшая раса…

Повседневное наблюдение постоянно приводило к выводу, что иностранцы и русские смешанного происхождения даровитее, культурнее и значительно выше, как материал для культуры» [334, с. 31, 38].

Или еще: «Когда переходишь от русских писателей к иностранным, то начинает казаться, будто попал из притона хитрованцев и хулиганов или из дома умалишенных в общество нормальных и порядочных людей. Со времени Гоголя пристрастие русских писателей к подлому, пошлому, уродливому и болезненному росло по мере проникновения в литературу полукультурных, талантливых и бездарных разночинцев» [334, с. 86].

А в 17 апреля 1920 г. писал: «Ещё такой год, и от верхов русской интеллигенции останутся никуда не годные обломки – кто не вымрет, тот будет на всю жизнь разбитым физически и духовно человеком. И не удивительно, так как то, что мы переживаем, хуже самого жестокого иноземного завоевания и рабства, хуже каторги. Не только разбито все, чем мы жили, но нас уничтожают медленным измором физически, травят, как зверей, издеваются, унижают» [334, с. 48].

Такое отношение со стороны элиты образованного слоя сплачивало массы ответной неприязнью – русофобия создавала духовный климат, который отравлял «воздух общения». Но в 1920-1930-х гг. отношения людей создали атмосферу солидарности и взаимного уважения – даже при всех конфликтах и драмах. И С.Б. Веселовский работал в 1929–1931 гг. доцентом Коммунистического университета трудящихся Востока, стал академиком АН СССР (1946), получил орден Ленина.

И многие те интеллектуалы, которые были радикальными оппонентами советского проекта и были в эмиграции, приняли главные смыслы советского строя.

Вот Н. Бердяев, близкий к либерализму, когда трудящиеся массы восстали в революции, качнулся к социальному расизму, даже на редкость примитивному. Он писал в 1918 г.: «Культура существует в нашей крови. Культура – дело расы и расового подбора. “Просветительное” и “революционное” сознание… затемнило для научного познания значение расы. Но объективная незаинтересованная наука должна признать, что в мире существует дворянство не только как социальный класс с определенными интересами, но как качественный душевный и физический тип, как тысячелетняя культура души и тела. Существование “белой кости” есть не только сословный предрассудок, это есть неопровержимый и неистребимый антропологический факт» [335].

Но позже Н. Бердяев в эмиграции внимательно наблюдал за процессами в СССР и написал много полезных текстов, даже с глубоким чувством. И таких интеллектуалов было много, и их интеллектуальная поддержка была очень ценна.

Эта великая программа соединения массы трудящихся (даже еще неграмотных) с интеллигенцией, даже с бывшими помещиками – это особый прорыв. Мало кто позже думал о нем.

Вот Пришвин, работавший в деревне, записал в дневник 1 февраля 1919 г.: «Кто больше: учительница Платонова, которая не вошла в партию и, выдержав борьбу, осталась сама собой, или Надежда Ивановна, которая вошла в партию и своим гуманным влиянием удержала ячейку коммунистов от дикостей?

N., изгнанная из родного угла дворянка, смысл жизни своей видевшая в охранении могилы матери, – возненавидела мужиков (ее дума: тело этих зверо-людей ели вши телесные, а душу ели вши власти). Она живет в голодной, погибающей семье и ради маленьких чужих детей идет в свою деревню, измученная, обмерзшая, в истрепанной одежде  – нищей приходит в деревню, просит помощи, и мужики заваливают ее ветчиной и пирогами».

В послевоенное время, после 50-х годов, через школу и прессу в массовое сознание вошло очень упрощенное представление о том, что советский строй создавался исключительно в рамках доктрины большевиков. На деле черты советского строя складывались в сотрудничестве, диалоге или даже в борьбе всего спектра культурных и политических течений, отражающих идеалы и интересы всех частей российского общества, очень сложного и социально, и культурно, и этнически. Более того, важное влияние на «строительство СССР» оказывало участие и зарубежных сил, и находящихся в эмиграции.

Главный поток в становлении нового порядка жизни складывался путем отбора форм, перебираемых и испытываемых на «молекулярном уровне» – в мысли и опыте миллионов людей. Чем лучше и умнее велось наблюдение за молекулярными процессами, тем быстрее и точнее выбирались эффективные тенденции. Вообще, плодотворность или бесплодность социальных движений устанавливается и получает «оценку» в официальной истории позже, когда победившая ветвь строит свою мифологию. Сама же эта ветвь вбирает в себя материал и потерпевших поражение, и этот их материал составляет существенную часть массы победившей ветви. Все уже работали на страну.

Важно то, что после Гражданской войны поиски и изобретения новых форм – социальных, политических и культурных – вела масса людей из разных групп, создавала и разрабатывала множество идей и инноваций. Это запечатлела литература 1920-1930-х годов (примером может служить роман А. Платонова «Ювенильное море», 1931).

Историк фашизма Л. Люкс пишет: «После 1917 г. большевики попытались завоевать мир и для идеала русской интеллигенции – всеобщего равенства, и для марксистского идеала – пролетарской революции. Однако оба этих идеала не нашли в “капиталистической Европе” межвоенного периода того отклика, на который рассчитывали коммунисты. Европейские массы, прежде всего в Италии и Германии, оказались втянутыми в движения противоположного характера, рассматривавшие идеал равенства как знак декаданса и утверждавшие непреодолимость неравенства рас и наций.

Восхваление неравенства и иерархического принципа правыми экстремистами было связано, прежде всего у национал-социалистов, с разрушительным стремлением к порабощению или уничтожению тех людей и наций, которые находились на более низкой ступени выстроенной ими иерархии. Вытекавшая отсюда политика уничтожения, проводившаяся правыми экстремистами, и в первую очередь национал-социалистами, довела до абсурда как идею национального эгоизма, так и иерархический принцип» [328].

Сдвиг Западной Европы от идеала всеобщего равенства дал СССР и Азии большую помощь. В 1920-1930-е гг. у нашего населения и в дружеских нам странах развеялся туман, иллюзия либерализма и прав гражданина испарилась. Тучи надвигающей войны стали мощным фактором сборки советского народа (уже нации) и советского общества. Такая динамика консолидации множества народов и народностей поразила антропологов и на Западе, и в Азии.

В это время огромное значение имели «аргументы от противного», осознание того, чего мы не хотим. Поэтому даже противник, который сумел наглядно и жестко показать нам тот альтернативный путь, которого мы не хотим, становится важнейшим участником выработки решения, нашим необходимым «соавтором». Когда Центральная рада Украины для защиты от «великодержавных большевиков» опиралась на военную силу немцев, германская оккупация была важным доводом за то, чтобы отойти от Рады. Когда после этого Петлюра попросил помощи от Пилсудского и на Украину нахлынули поляки, для украинского крестьянства это было простым и убедительным доводом за то, чтобы поддержать Красную армию и воссоединиться с Россией в виде СССР.

С 1920-х до 1940-х гг. «аргументы от противного» резко усилили солидарность населения и нации. Кризисы и войны в сфере нового этапа западного капитализма, который сдвинулся к постулату «идеал равенства – знак декаданса», в СССР оценили как неизбежность войны. В этих условиях сдвиги и культуры, и политэкономии, а также и картина мира определили новый этап антропологии советского человека. Как уже говорили, важной и даже фундаментальной стала одна из ключевых частей мировоззрения – антропологический оптимизм. И соответственно, для населения прояснился смысл нигилизма. Это была экзистенциальная борьба разных цивилизаций. СССР предстал как новый тип великой державы и культуры.

В. Гейзенберг подчеркивал важную мысль: нигилизм, то есть резкое снижение статуса этических ценностей, может привести не только к рассыпанию общества, беспорядочному броуновскому движению потерявших ориентиры людей. Результатом может быть и соединение масс общей волей, направленной на чуть ли не безумные цели. Ценностный хаос преобразуется «странными» аттракторами в патологический порядок.

Он пишет: «Характерной чертой любого нигилистического направления является отсутствие твердой общей основы, которая направляла бы деятельность личности. В жизни отдельного человека это проявляется в том, что человек теряет инстинктивное чувство правильного и ложного, иллюзорного и реального. В жизни народов это приводит к странным явлениям, когда огромные силы, собранные для достижения определенной цели, неожиданно изменяют свое направление и в своем разрушительном действии приводят к результатам, совершенно противоположным поставленной цели. При этом люди бывают настолько ослеплены ненавистью, что они с цинизмом наблюдают за всем этим, равнодушно пожимая плечами» [25, c. 31].

Для СССР в такой сложной международной турбулентной системе требовалось выстраивать структуры и в культуре, в образовании и экономике. Ведь войти в союз в войне против фашизма было большой проблемой.

Вот одно из таких решений, за которым А.С. Панарин видит целый ряд важных установок и пластов «знания власти». Он пишет: «Почему Сталин, отвергнув проект “чисто марксистского” образования, позаботился о том, чтобы классическая русская литература стала одним из основных предметов советской школы, на котором основывалось не только образование, но и идейное воспитание юношества? Почему советское коммунистическое государство стало издавать миллионными тиражами Толстого, Достоевского, Чехова при всех известных идеологических “грехах” этих классиков отечественной литературы? Наверное, потому, что Сталин принадлежал… к плеяде российских державников, знающих подлинные духовные основания державности» [336].

Панарин дает свое развернутое объяснение, а здесь мы только заметим, что это решение было отнюдь не тривиальным. Достаточно вспомнить, что в конце XIX века Пушкина не было в школьном курсе русской словесности. Целый ряд особенностей делал классическую русскую литературу исключительно эффективным инструментом для «сборки» именно советского народа и советской державности, какими они виделись в проекте.

Сложной и необходимой программой было создать новый тип соединения народов и этносов в крепкую нацию, что и показала ВОВ. Высвободив капитализм из-под пресса сословного государства, Февральская революция не могла не породить мощного сепаратизма национальной буржуазии. Сепаратизм поразил армию еще в 1916 г. Разрешили создание «Украинского полка имени гетмана Мазепы». Началась «украинизация» армии (солдаты отказывались идти на фронт под хитрым предлогом: «Пiдем пiд украiнским прапором»). Летом 1917 г. разгорелась борьба за Черноморский флот, на кораблях поднимали украинские флаги, с них списывали матросов-неукраинцев. Но сепаратизм был блокирован вместе с «молодым капитализмом». Подавляющее большинство трудящихся приняли советские декреты – и Красная армия была не национальной, а всеобщей.

В 1923 г. Сталин сделал доклад с таким смыслом: «Первый вопрос – это вопрос о том, что одна группа товарищей, во главе с Бухариным и Раковским, слишком раздула значение национального вопроса, преувеличила его и из-за национального вопроса проглядела вопрос социальный – вопрос о власти рабочего класса.

А между тем ясно для нас, как для коммунистов, что основой всей нашей работы является работа по укреплению власти рабочих, и после этого только встаёт перед нами другой вопрос, вопрос очень важный, но подчинённый первому, – вопрос национальный. Говорят нам, что нельзя обижать националов. Это совершенно правильно, я согласен с этим – не надо их обижать. Но создавать из этого новую теорию о том, что надо поставить великорусский пролетариат в положение неравноправного в отношении бывших угнетённых наций, – это значит сказать несообразность. То, что у т. Ленина является оборотом речи в его статье, т. Бухарин превратил в целый лозунг. А между тем ясно, что политической основой пролетарской диктатуры являются прежде всего и главным образом центральные районы, промышленные, а не окраины, которые представляют собой крестьянские страны. Ежели мы перегнём палку в сторону крестьянских окраин, в ущерб пролетарским районам, то может получиться трещина в системе диктатуры пролетариата. Это опасно, товарищи. Нельзя пересаливать в политике так же, как нельзя не досаливать.

Следует помнить, что, кроме права народов на самоопределение, есть ещё право рабочего класса на укрепление своей власти, и этому последнему праву подчинено право на самоопределение. Бывают случаи, когда право на самоопределение вступает в противоречие с другим, высшим правом – правом рабочего класса, пришедшего к власти, на укрепление своей власти. В таких случаях, – это нужно сказать прямо, – право на самоопределение не может и не должно служить преградой делу осуществления права рабочего класса на свою диктатуру. Первое должно отступить перед вторым. Так обстояло дело, например, в 1920 г., когда мы вынуждены были, в интересах обороны власти рабочего класса, пойти на Варшаву.

Не следует поэтому забывать, что, раздавая всякие обещания националам, расшаркиваясь перед представителями национальностей, как это делали на этом съезде некоторые товарищи, следует помнить, что сфера действия национального вопроса и пределы, так сказать, его компетенции ограничиваются при наших внешних и внутренних условиях сферой действия и компетенцией “рабочего вопроса” как основного из всех вопросов» [337].

С конца 1920-х годов постепенно сокращаются фракционные структуры. В 1935 г. была закрыта Коммунистическая академия, было прекращено издание журналов «Каторга и ссылка», «Печать и революция», «Летописи марксизма». В 1943 г. Президиум Исполкома Коминтерна принял решение о роспуске Коминтерна. Пленум ЦК ВКП(б) от 27 января 1944 г. предложил заменить в СССР гимн «Интернационал» государственным Гимном «Союз нерушимый республик свободных навеки сплотила великая Русь!». Как сказал историк: «революционный интернационализм был заменен культом национальной государственности».

Красноречив такой эпизод. В 1934 г. (19 июля) Сталин закончил текст под названием «О статье Энгельса “Внешняя политика русского царизма”» (он редактировал этот текст с апреля). Статья Энгельса, написанная им в 1890 г., содержит типичные для Энгельса антироссийские утверждения. Ответный текст Сталина стал бы первым случаем открытой полемики с установками основоположников марксизма. Это было бы, конечно, важным событием.

Статья Энгельса не была напечатана, однако в 1934 г. Сталин лишь послал записку с резкой критикой журнала «Большевик», который печатал письма Энгельса, не обращая внимания на их антироссийский подтекст[114]. Текст Сталина был напечатан в журнале «Большевик» только в мае 1941 г. – за месяц до начала войны. По нынешним временам этот текст выглядит как умеренная отповедь Энгельсу, который представляет Россию угрожающим Европе монстром.

Не имея возможности оторваться от марксизма в нашей экономике, Сталин, вероятно, интуитивно чувствовал, что трудовая теория стоимости неадекватна для советского хозяйства. Он сопротивлялся жесткому наложению этой теории на хозяйственную реальность, но делал это осторожно, не допуская конфликта с ветеранами-марксистами. Советская система хозяйства сложилась в своих основных чертах в процессе коллективизации, индустриализации, войны и послевоенного восстановления. Это была эпоха т. н. «мобилизационного социализма» (иначе его называют «сталинизмом»).

СССР восстанавливался как держава со своим особым представлением о мироустройстве, исключающим как империалистическую глобализацию под эгидой Запада, так и униформизацию человечества через мировую пролетарскую революцию. Восстанавливались и развивались основные черты России-СССР как цивилизации.

Тогда время ставило перед СССР как перед историческим образованием сложнейшую методологическую задачу – ликвидировать разрыв непрерывности в истории государственности, восстановить целостность коллективной памяти. Если ее не решить, страна погрязнет в болоте вялотекущего кризиса.

Это – труднейшая проблема для любой революции, ведь новую власть представляют люди, которые крушили прежнее государство и уничтожали его образ. Кстати, именно необходимость разрешить это противоречие заставляет революции «пожирать своих детей». Эту жертву ей приходится бросать на алтарь примирения.

Задача большевиков была облегчена тем, что работу по свержению монархии совершили в феврале либералы – и при этом не успели оформить свое государство. Однако затем, в 20-е годы, потребовались большие усилия, чтобы остановить маховик антигосударственной машины[115]. Идея перманентной революции – мессианская.

Эта кампания, продолжающая в 1930-х гг. отклики Гражданской войны, разыгралась во многом в сфере исторического образования. Данный опыт для нас актуален. Здесь нам могут помочь труды западных историков, которые подхватили эстафету советологии и занялись россиеведением – есть им такой социальный заказ. Ценность их трудов в том, что их заказчикам нужно достоверное знание о России, идеологией там занимаются другие ведомства.

Особый интерес вызывает на Западе опыт формирования русского национального сознания в СССР в 1930-1940-е годы. Эта программа позволила к началу войны так сплотить многонациональный советский народ и в социальной, и в этнической плоскостях, что армия и тыл СССР обладали качествами, которые опрокинули все прогнозы западных антропологов и социологов. Современные геополитики, видимо, опасаются, что нынешняя Россия может повторить этот проект в новых условиях.

Вот одна из таких книг – Д.Л. Бранденбергер, «Национал-большевизм: сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания. 1931–1956» [302]. Треть книги посвящена описанию и анализу того, как создавался первый после разгрома оппозиции школьный учебник истории. В 1934 году вышло постановление Совнаркома и ЦК ВКП(б) о переходе к преподаванию в школе не партийной, а гражданской истории. Готовилось оно с 1931 года. Статус работы над учебником был очень высок – она регулярно обсуждалась в политбюро, совещания с историками проводили Сталин, Жданов и Киров. Задача ставилась жестко: учебник должен примирить коллективную память с советским проектом, произвести сдвиг сознания от революционного к гражданскому, восстановить авторитет российской государственности и СССР как ее продолжения. На этой основе воинская культура должна была перейти от критериев гражданской войны к канонам отечественных войн.

И организация работы над учебником, и эволюция концепции, и ресурсное обеспечение работы показывают, что это была крупномасштабная государственная программа новаторского типа. За ней последовала волна художественных книг, пьес, фильмов и музыкальных произведений, посвященных истории России. Вернувшийся из заключения академик Е.В. Тарле написал замечательные в научном и литературном отношении книги, за которые трижды был удостоен Сталинской премии. Трижды! Потому, что по ним учились преподаватели истории.

Но главное, автор отмечает, что коллектив историков, который выиграл конкурс (под редакцией А.В. Шестакова), «исключительно тонко и убедительно примирил революционный советский проект с историей тысячелетней России». Это было крупное методологическое достижение, и сегодня надо отдать ему должное.

В конце 1930-х годов население настраивали на войну, как настоящих граждан. После войны в ответ на солидарность с государством, как бы в вознаграждение населению за перегрузки двух десятилетий, принципом государственной политики было сделано постоянное, хотя и скромное, улучшение благосостояния населения. Это выразилось, например, в крупных и регулярных снижениях цен (13 раз за 6 лет; с 1946 по 1950 г. хлеб подешевел втрое, а мясо в 2,5 раза). Это понимали и дети.

Послевоенная денежная реформа не затронула массу. При этой реформе малые и средние вклады в сберкассах не пострадали. Они были автоматически увеличены в 10 раз, а крупные вклады – в 3 раза. Но крупных вкладов было мало. Именно тогда возникли закрепленные в государственной идеологии специфические стереотипы советского массового сознания: уверенность в завтрашнем дне и убеждение, что жизнь может только улучшаться.

Условием для этого было усиление финансовой системы государства в тесной связи с планированием. Для сохранения этой системы СССР пошел на важный шаг: отказался вступить в МВФ и Международный банк реконструкции и развития, а 1 марта 1950 г. вообще вышел из долларовой зоны, переведя определение курса рубля на золотую основу. В СССР были созданы крупные золотые запасы, рубль был неконвертируемым, что позволяло поддерживать очень низкие внутренние цены и не допускать инфляции.

Очень быстро после войны СССР восстановил благоприятную демографическую ситуацию, что является важным показателем состояния общества (табл. 4).

Таблица 4. Демографическое состояние России и СССР (в расчете на 1 тыс. человек населения)

Естественный прирост в дореволюционной России в самом благоприятном 1913 г., даже до начала массовой урбанизации, при которой резко снижается рождаемость, был ниже, чем в 1950-1960-х гг.

Структуры индустриализации, советского уравнительства и школы входили вместе в политэкономию.

Начнем со школы. В советской системе ни один из путей школьного образования не был тупиковым. ПТУ, вечерние школы и техникумы не стали разновидностью «второго коридора», как в капитализме. В ходе буржуазной революции во Франции создали новую школу – в одном «коридоре» идет масса, в другом «коридоре» элита. То есть новая школа разделяла детей по социальным классам. В России еще до революции требовали и большинство, и учительство, министры и военные – создать единую школу, учить и воспитывать народ, а не классы.

В июле 1918 года был созван I Всероссийский учительский съезд, объединивший основную массу учительства. Съезд единогласно одобрил проект «Положения об единой трудовой школе РСФСР» с двумя ступенями: I ступень – 5 лет и II ступень – 4 года, в совокупности девятилетнюю среднюю общеобразовательную школу. 30 сентября 1918 года был подписан декрет ВЦИК «Положение об единой трудовой школе Российской Социалистической Федеративной Советской Республики». После экспериментов структуры школ стабилизировались.

Выпускники школ и техникумов имели точно такие же права на поступление в вуз, причем соответствия специальностей от них не требовалось. И это были права, систематически и без проблем реализуемые. В ПТУ и вечерних школах учились по тем же учебникам и тем же программам – разница не была принципиальной, да и в количественном отношении не было разрыва. Советский корпус инженеров уже в 1930-е годы в большой мере был сформирован из людей, прошедших через ПТУ и техникумы. Два главных конструктора, руководители технической части советской космической программы – академики С.П. Королев и В.П. Глушко – окончили ПТУ. Первый космонавт, Юрий Гагарин, окончил ремесленное училище. И это не выглядело как редкое исключение.

Можно сравнить. Французские социологи сообщали такие данные об образовательном уровне подростков: согласно переписи 1968 г., 86,6 % французов в возрасте 15 лет и старше имели максимум справку о начальном образовании. 3,75 % не имели никакого свидетельства об образовании, лишь 6 % – уровень средней школы и выше. Среди призывников 18 лет 66,63 % имели уровень начальной школы или ниже. В Советской армии 1968 года практически все солдаты имели среднее образование [341].

Система детских оздоровительных учреждений в СССР (для детей в возрасте 7-15 лет) была основана на сети т. н. «пионерских лагерей». Ее аналога в странах Запада не существует. Всесоюзная пионерская организация была создана в 1922 г. вначале как политизированная. Однако сразу же одной из ее задач стала оздоровительная работа среди детей, организация их досуга и творческой деятельности. В СССР издавалось 28 газет и 40 журналов для детей.

В 1930-е годы в целом сложился особый социальный институт – «пионерский лагерь». Это – учреждение для отдыха детей во время каникул (в большинстве случаев оборудованное для летнего отдыха, но часть – и для зимнего). Расположены лагеря в живописных местах, как в глубине страны, так и на морских побережьях. На время отдыха с детьми выезжали врачи, и в лагерях проводились медицинские обследования. Велась также интенсивная культурная работа, в лагерь выезжали педагоги и ученые, художники и артисты.

В трудные годы, особенно после Великой Отечественной войны, главной задачей лагерей была интенсивная оздоровительная работа, усиленное полноценное питание городских детей (критерием успеха было увеличение веса детей – это называлось «поправиться»). Обычно лагерь работал летом в три смены: две по 24 дня и одна особая, «санаторная», для ослабленных детей, – 40 дней. Размеры нормальных лагерей – от 100 до 400 детей. Было открыто и несколько больших, «всесоюзных» лагерей.

Большинство предприятий содержали свои лагеря. Имелись также «общие» лагеря у отраслевых профсоюзов. За организацию работы и распределение путевок отвечали профсоюзы, но предприятие выделяло материальные ресурсы и работников (вожатых, воспитателей, обслуживающий персонал – часто из числа пенсионеров, бывших работников, которые поддерживали связи с предприятием). В лагерях, особенно небольших, шел важный процесс социализации детей, их включения в орбиту предприятия, на котором работают родители, в отношения поколений этой «общины». Обычно предприятие старалось в каждую смену пригласить в гости к детям какого-либо известного человека из мира науки, искусства, героя войны и т. п.

Когда мест в своем лагере у предприятия не хватало, через профсоюз всегда находились места в пионерлагерях других организаций и профсоюзов. Это давало детям новые контакты, вводило в круг других профессий, дети работников провинциальных предприятий вовлекались в универсальную культуру. Значение пионерлагерей в формировании советского человека и даже народа трудно переоценить.

Если пристально рассмотреть эти пионерские лагери, будет понятно, что эта система не может существовать в условиях нового строя. Думаю, это эффективный индикатор о состояния общества.

Коротко добавим об индустриализации. В 1940-е годы подавляющее большинство промышленных предприятий были созданы уже в советский период. Те, что были унаследованы от России, были преобразованы после Гражданской войны, а затем представления о функциях и обязательствах промышленного предприятия сложились в процессе индустриализации 1930-х годов, прошли перестройки промышленности в годы Второй мировой войны и послевоенного восстановления. За это время СССР сделал большой рывок в развитии промышленности, науки, образования.

В результате массовой эвакуации на восток, разрушения во время оккупации и боевых действий 32 тыс. промышленных предприятий сильно изменилась экономическая география страны. Становилась все более сложной проблема разделения народно-хозяйственного комплекса на управляемые «отрасли», поскольку и продукция, и технология промышленности усложнялись и становились все более «межотраслевыми». Некоторые изменения были связаны с новой международной обстановкой – возникла мировая социалистическая система из 13 стран. Госаппарат СССР стал выполнять и функцию координации работы международной системы как в гражданской, так и в военной области. Конверсия военной промышленности была проведена быстро, повысив технический уровень гражданских отраслей (и тем самым позволив затем перейти к созданию новых военных производств).

Первый этап послевоенного периода был продолжением «мобилизационного социализма» 30-х годов, но на радостной ноте, с настроением победителей. Дискуссий о том, проводить ли восстановление форсированным темпом (а значит, сохраняя черты тоталитарного общества) или щадящим образом (с либерализацией), не было. По сути, не было и выбора, энергия войны была столь велика и имела такую инерцию, что ее можно было лишь «переключить» на мирное строительство. По напряженности оно было сходно с войной: в 1948 г. страна достигла и превзошла довоенный уровень промышленного производства, что по нормальным меркам немыслимо. А в 1952 г. объем промышленного производства в 2,5 раза превысил уровень 1940 г.

Выходцы из села, крестьяне в городах не «атомизировались» и не стали пролетариями. Они организованно были направлены на учебу и на стройки инфраструктуры и промышленности, после чего стали рабочими, техниками и инженерами. Жили они сначала в общежитиях, бараках и коммунальных квартирах, а потом – в рабочих кварталах, построенных предприятиями. Это был процесс переноса общины из села на промышленное предприятие. Основные черты общинного уклада на предприятиях проявились даже больше, чем в оставшемся в селе колхозе. В этом нет ничего необычного, если человек не подавлен евроцентризмом[116].

Поэтому промышленное предприятие СССР не только не стало фирмой, организованной на принципах прибыли, – оно даже не стало чисто производственным образованием. Оно было, как и община в деревне, центром жизнеустройства. Поэтому создание на самом предприятии и вокруг него обширной системы социальных служб стало вполне естественным процессом, не противоречащим предприятию, а вытекающим из него. Деятельность предприятия формировала социальную инфраструктуру коллектива и структуры жизнеустройства и окружающей его местности (часто целого города).

Можно сказать, что «советская уравниловка» сложилась в 1930-х годах, но создали из этого слова пугало позже, с начала 1960-х гг.[117]. Поколения нынешних стариков, думаю, в большинстве с этим согласятся – им рассказывали родители и близкие, а после войны они сами видели и ощущали.

Рассмотрим суть этого уравнительства и его духовные корни не через фильтр экономической науки, а через обыденное укорененное представление. Начнем с самого главного социального механизма советского уравнительства – способа распределения работы. Во время перестройки идеологи вспоминали только «оплату по труду», заставив забыть первую, гораздо более важную часть уравнительного идеала – «от каждого – по способности». Кто об этом помнит? А ведь это – развитие одного из важнейших охранительных табу, которые дают человечеству великие религии: «каждый пусть добывает хлеб свой в поте лица своего». Это – запрет на безработицу, и его нельзя обойти выдачей субсидий и превращением безработного в паразита.

В 1920-1930-е годы слово уравниловка было принято, потому что все понимали, что при скудости материальных благ неизбежно приходилось значительную их часть распределять не по труду, а для обеспечения жизнедеятельности и для развития «способности каждого». И хотя иногда «способные» кряхтели, практически все понимали, что в том времени это и была идея равенства. И масса людей приняла это с благодарностью и отдала свой труд сторицей.

Кладя эти принципы в основу нашей совместной жизни, наши отцы и деды, следуя главному закону крестьянской общины, заключили важнейший общественный договор: каждому человеку в России будет гарантирована работа. В идеале это будет работа по его способностям. Вот в чем были прежде всего равны наши люди. Мы обязались друг перед другом не выбрасывать за ворота в чем-то слабых людей, не дискриминировать эту кем-то выделенную часть, распределяя между собой их заработок. Мы обязались делиться друг с другом работой и никого не отправлять на паперть, или в банду, или в сумасшедший дом – три пути для безработного[118].

Я думаю, что уравнительное право на жизнь – не порождение советского строя. Напротив, советский строй – порождение этого представления о человеке. Наше старое поколение, детьми узнавшее войну (ВОВ) и победу, прожило с оптимизмом. И в то же время – переживая тяжелые вопросы и угрозы, мы их не могли понять. Мы не знали, как развивались поколения и профессиональные общности, как преобразовалась солидарность в новом образе жизни. Наша общественная наука была не готова и не могла нам объяснить. Подспудно вызревали неизвестные нам изменения и даже распады – и так наша «лодка разбилась о быт».

Перестройка первым делом начала демонтировать советское уравнительство. Ученые Института социологии АН СССР пишут: «По данным повторного Всесоюзного исследования образа жизни (1987 г.), для всех без исключения категорий населения ценность труда несомненна. Так, выбирая три важнейших для себя стороны жизни, 44 % опрошенных упомянули интересную работу (чаще отмечались лишь супружеское счастье и воспитание детей). 3/4 опрошенных в качестве важнейшего средства достижения успеха, благополучия в жизни отметили трудолюбие, добросовестное отношение к делу» [344, с. 54].

Как же оценивают социологи эту укорененную в массовом сознании культурную норму? Вот как они оценивали отношение к труду: «Этот порочный вывод – следствие непонимания того факта, что отмена капиталистической частной собственности не приводит автоматически к торжеству общенародной социалистической собственности и связанных с ней социалистических общественных отношений. Он призван затушевать отчуждение труда, разрыв между интересами бюрократии и трудящихся масс, скрыть существование двух противостоящих друг другу социальных норм. И эта догма будет долго выступать одним из главных препятствий на пути перестройки, поскольку она глубоко внедрилась во все компоненты общественного сознания».

Конкретно социологи обнаружили в 1987 г., что советские люди в целом удовлетворены своим достатком и оплатой труда: «Удовлетворительную оценку размерам получаемых за свой труд сумм выставила самая многочисленная группа – 46 % опрошенных, чей средний заработок составил 159,5 руб… Плохими назвали размеры своих заработков 15 % опрошенных, которые получают в среднем 129,8 руб. в месяц… Легко видеть, что внедрение в жизнь результатов такой “самоаттестации” привело бы к сокращению разрыва в уровне оплаты труда» [344, с. 57].

Вот толкование полученных результатов социологами: «Идеология “социальной консолидации” на основе мнимой общности интересов дала свои плоды… Атмосфера благодушия, удовлетворенности достигнутым, по сути дела, означала торжество так называемой “психологии середняка”… Психология уравнительности вытекает не только из порочной практики хозяйствования, но и является следствием длительное время проводившейся социальной политики, направленной на нивелирование общества. Не случайно в повседневной жизни, в неформальном общении употребляется расхожее выражение: “Все в норме”. “Нормальное состояние”, “нормальные отношения” – так принято говорить о коллективе, семье, группах общения. В подобного рода нормативных представлениях содержатся оценочные показатели относительного равновесия, сбалансированности отношений, бесконфликтности. И наоборот, возникновение конфликтов, противоречий оценивается как нарушение равновесия, благополучия, т. е. как ненормальное состояние» [344, с. 55, 57].

Результаты известны. В первой половине XX века наши марксисты-интеллектуалы, а в конце XX века их последователи, ставшие «либералами», приложили огромные усилия, чтобы разрушить культурное ядро общества.

Вскоре после окончания войны, уже в 1946 г., возник внешний фактор, который предопределил главные критерии в работе государства, в правотворчестве и практике идеологических и репрессивных органов – холодная война. В общественном сознании и в советское, и в нынешнее время было создано неверное представление об этом новом явлении в мировой политике (в СССР – из-за стремления разрядить обстановку, сегодня – в надежде на сближение с Западом). Сейчас, когда в США опубликованы документы первого периода холодной войны, очевидно, что это была именно война, ставящая целью уничтожение СССР и Советского государства. Доктрина войны предписывала ведение двух параллельных программ: гонку вооружений с целью истощения советской экономики и идеологическую обработку верхушки партийно-государственной номенклатуры.

У. Фостер, министр в администрации при Трумене и Кеннеди, обосновывал удвоение военных расходов США тем, что это «лишит русский народ трети и так очень скудных товаров народного потребления, которыми он располагает». Один из авторов доктрины холодной войны Дж. Кеннан отмечал в 1965 г., что цели НАТО не могли быть достигнуты «без абсолютного военного поражения Советского Союза или без фантастического, необъяснимого и невероятного переворота в политических установках его руководителей».

Выдержать гонку вооружений казалось немыслимым (на Западе СССР называли тогда «нацией вдов и инвалидов»). Но эту первую программу Запада СССР нейтрализовал, вторая оказалась удачной и привела Запад к победе. В советской государственности были найдены уязвимые точки.

Оборона против первой программы холодной войны (гонки вооружений) потребовала уже в течение восстановительного периода перестроить тип работы государственных органов для решения двух противоречивых задач: 1) конверсии огромного военно-промышленного комплекса, который сложился в ходе войны, с целью быстрейшей модернизации хозяйства; 2) создания двух принципиально новых систем оружия, гарантирующих безопасность страны, – ядерного оружия и неуязвимых средств его доставки (баллистических ракет). Работа большого числа ведомств стала объединяться в межотраслевые целевые программы. Это был качественно новый тип государственного управления, хотя изменялась не столько структура органов, сколько функции.

Создавались и специальные органы, решавшие полученные от войны проблемы. Так, было создано Управление по делам репатриации. За время войны на работу в Германию было насильственно вывезено 5,6 млн советских граждан. 2,8 млн из них там погибли, 2,6 млн репатриированы. Одним из первых столкновений «холодной войны» было нарушение властями США, Англии и Франции договора о репатриации. Они задержали (не только пропагандой, но многих и силой) 451,5 тыс. «невозвращенцев», которые составили «вторую эмиграцию» из СССР.

Опыт государственного строительства в 1945–1953 гг. показал сложность проблемы выхода из мобилизационной программы, из общества тоталитарного типа в условиях реальной, хотя и «холодной», войны. В этой войне Запад организовал ряд прокси-войн и разработал серию новых технологий гибридных войн.

Смысл этих небольших фрагментов в том, что в середине 1950-х гг. постепенно проявились смены поколений, структуры общества, изменения политэкономии и социального строя – и эти фрагменты частично связывают разные этапы жизни СССР. Второй этап будет, вероятно, представлен в другом томе этой книги.

В заключение приведем связку между спором о политэкономии социализма на основе труда Маркса в течение 1920–1953 гг. и результатом этой политэкономии в следующие годы.

Мы уже говорили, что, несмотря на эти дискуссии, советская экономическая наука начиная с конца 50-х годов стала пользоваться языком и интеллектуальным аппаратом хрематистики, что в конце концов привело к ее фатальной гибридизации с неолиберализмом в его разрушительной версии. Самые тяжелые последствия это имело для советского проекта.

Как только, после смерти Сталина, в официальную идеологическую догму была возведена «политэкономия социализма» с трудовой теорией стоимости, в советском обществе стало распространяться мнение, что и в СССР работники производят прибавочную стоимость и являются объектом эксплуатации. В воображении был создан и «класс эксплуататоров» – бюрократия. Отрицание присущего натуральному хозяйству «фетишизма вещей» породило разрушительный фетишизм призрака эксплуатации. Сам марксизм создал «троянского коня», в чреве которого в СССР ввозились идеи, разрушающие общество, принявшее марксизм в качестве идеологии.

Очень странно, что хотя уже в начале XX века великий труд Маркса «Капитал» стал историей – кардинально изменился западный капитал, была совершена русская революция (даже меньшевики признали, что теория Маркса устарела), возник фашизм, поднялась Азия, прошли мировые войны в самой цитадели капитализма, картина мира изменилась, а советские экономисты-марксисты целый век спорили о трудовой теории стоимости.

В МГУ в 2003 г. прошла большая конференция. Один докладчик сказал: «…Что сама стоимость при социализме наполнена другим содержанием – об этом речи нет. Что же касается советских экономистов, то они так и не поняли, что стоимость – не объективная производственно-распределительная характеристика; она есть функция нравственности; что в зависимости от нравственных потенций общества стоимость изменяется – и по содержанию, и по функциям, и по способу ее назначения. Они (экономисты), к сожалению, оказались в тисках марксизма, который рассматривал стоимость “научно”, как “натуральную” категорию, не подозревая о ее нравственной сущности. В результате советская экономика осмеивалась: она, видите ли, не учитывала “закон стоимости”. Насмешники, разумеется, имели в виду капиталистическую стоимость, которая для западных экономистов была “стоимостью вообще”. Социалистическая стоимость осталась без защиты. И неудивительно, что она была побеждена своей более бесстыдной сестрой» [345].

Допустим, нашим докладчикам экономисты не верят, но в литературе имелось многих суждений уважаемых философов. Почему не обсудить их выводы? Вот, например, М. Фуко так ответил на важный для нас вопрос: «Я полагаю, что в генеалогии политической экономии, в ее основополагающих представлениях Маркс не произвел существенного перелома. И даже существовал тот, кто сказал это до меня: Карл Маркс собственной персоной. Ведь он сам утверждал, что его понятия были заимствованы у Рикардо. Теперь же, когда марксистская революционная практика, отсылающая к произведениям Маркса, через целый ряд превращений и опосредствований пропитала насквозь всю историю Запада и пометила собою все, что произошло с конца XIX века, эта мысль является чем-то само собою разумеющимся» [249, с. 176].

В еще жестких условиях мобилизационного социализма все мы сидели по лабораториям, заводам и КБ, а «Сталин думал за нас» – общественная жизнь в силу исторических обстоятельств была загнана в рамки азбучных истин обществоведения. Начиная с 1960-х годов эти рамки слабели, но шоры истмата не дали нам возможности подготовиться к встрече с действительными общественными противоречиями. Мы так и мыслили «половиной мозга» – упрощенными рациональными алгоритмами[119]. В этой вере в рациональное мы прятались, как страус, от того факта, что в XX веке на сцену вышло окрепшее и хорошо вооруженное иррациональное.

Во время последних 30 лет мы понемногу, осторожно подходим к выводу: наши экономисты и, в какой-то степени, наши вожди в урагане и грозах форсированных программ и войн не заметили, что реальная советская политэкономия – инновационная и не отшлифованная – постепенно сдвинулась снова к понятийному аппарату политэкономии Маркса. К политэкономии капитализма, со всеми категориями и понятиями, со смыслами и ценностями.

Сейчас тяжело смотреть, что молодежь не знает, как довели нашу страну до краха. Общая наша проблема в том, что наши общности и государство не могут выработать стратегии главных аспектов жизнеустройства и безопасности, а решения по ситуации слишком дороги.

Литература

1. Ортега-и-Гассет Х. Старая и новая политика // Полис (Политические исследования). 1992. № 2, 3.

2. Service E.R. The Hunters. N.J.: Englewood Cliffs. 1966.

3. Марко Поло. Путешествие. Л.: Художественная литература, 1940. С. 115.

4. Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990.

5. Habermas J. La ciencia y la tecnologia como ideologia // Estudios sobre sociologia de la ciencia. Madrid: Alianza, 1980. С. 349.

6. Пригожин И. Философия нестабильности // Вопросы философии. 1991. № 6.

7. Монсон П. Лодка на аллеях парка: Введение в социологию / пер. со швед. М.: Весь мир, 1994 // СОЦИС. 1996. № 3.

8. Токарев С.А. Андре Леруа-Гуран и его труды по этнографии и археологии // Этнологические исследования за рубежом. М.: Наука, 1973.

9. Артановский С.Н. Проблема этноцентризма, этнического своеобразия культур и межэтнических отношений в современной зарубежной этнографии и социологии // Актуальные проблемы этнографии и современная зарубежная наука. М.: Наука, 1979. С. 36.

10. Гоббс Т. Избранные соч. М., 1964. Т. 1.

11. Ланьков А.Н. Конфуцианские традиции и ментальность современного южнокорейского горожанина // Восток. 1996. № 1.

12. Кваша Е.А. Младенческая смертность в России в XX веке // СОЦИС. 2003. № 6.

13. Levi-Strauss C. Antropología estructural: Mito, sociedad, humanidades. Мéxico: Siglo XXI Eds. 1990.

14. Крылов В.В. Теория формаций. М.: Восточная литература, 1997.

15. Бауман З. Возвышение и упадок труда // СОЦИС. 2004. № 5.

16. Маркс К. Критика политической экономии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 46. Ч. I.

17. Бутинов Н.А. Американская экономическая антропология // Актуальные проблемы этнографии и современная зарубежная наука. М.: Наука, 1979.

18. Fromm E. Anatomía de la destructividad humana. Siglo XXI de España Editores. Madrid, 1987.

19. Рязанов В.Т. Экономическое развитие России. XIX–XX вв. СПб.: Наука, 1998.

20. Энгельс Ф. Положение Англии. Томас Карлейль «Прошлое и настоящее» // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2 изд. Т. 1.

21. Грей Дж. Поминки по Просвещению. М.: Праксис, 2003.

22. Amin S. El eurocentrismo: Crítica de una ideología. México: Siglo XXI Eds. 1989.

23. Шпенглер О. Пруссачество и социализм. М.: Праксис, 2002.

24. Маркс К. Капитал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23.

25. Есть мнение / ред. Ю.А. Левада. М.: Прогресс, 1990.

26. Аттали Ж. Мировой экономический кризис. Что дальше? М.: Питер, 2009.

27. Скидельский Р. Экономисты против экономики // http://inosmi.ru/economic/20161228/238459007.html, 28.12.2016.

28. Уваров П.Б. Дети хаоса: исторический феномен интеллигенции. М.: АИРО-XX, 2005.

29. Хайдеггер М. Письмо о гуманизме // Проблема человека в западной философии. М.: Прогресс, 1988. С. 318.

30. Макашева Н. Этические принципы экономической теории. М.: ИНИОН, 1993.

31. Sahlins M. Uso y abuso de la biologia. Madrid: Siglo XXI Ed., 1990.

32. МарксК., Ф. Энгельс. Немецкая идеология // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 3.

33. KranzbergM., C.W.Pursell, Jr. (eds.). Historia de la Tecnología. La técnica en Occidente de la Prehistoria a 1900. Vol. 2. Barcelona: Gustavo Gili, 1981.

34. Barnes B. Sobre ciencia. Barcelona: Labor, 1987. С. 133.

35. Ясперс К. Современная техника // Новая технократическая волна на Западе. М.: Прогресс, 1986. С. 144.

36. Соломонова И. Свобода – это рабство. За что экономисты полюбили торговлю людьми // https://republic.ru/posts/70380, 5 июля 2016.

37. Historia de la ideología / еds. F. Chatelet, G. Mairet. 3 Vol. Madrid: Acal, 1989.

38. Wood E.M. El Imperio del Capital. Barcelona: El viejo topo, 2003.

39. Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. Кн. V. Гл. I: О доходах государя или государства. М.: Соцэкгиз, 1962.

40. Lopez Jiménez M.A. // Cultura de la paz y conflictos. Zaragoza, 1988. Р. 43.

41. Castrodeza C. Teoria Historica de la Seleccion Natural. Madrid: Alhambra, 1988. Р. 193.

42. Смит А. Теория нравственных чувств. М., 1997. С. 147.

43. Бродель Ф. Структуры повседневности. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV-XVIII вв. Т. 1. М.: Прогресс, 1986.

44. Поланьи К. Великая трансформация: Политические и экономические истоки нашего времени. СПб.: Алетейя, 2002.

45. Alcock P. Understanding Poverty. London: MacMillan Press, 1993 (пер. с англ. М. Добряковой).

46. Naredo J.M. La economía en evolución. História y perspectivas de las categorías básicas del pensamiento económico. Madrid: Siglo XXI, 1996.

47. Гоббс Т. О гражданине // Избранные соч. Т. 1. М.: Мысль, 1964. С. 302.

48. Кустарев А. Национал-государство, его наследники и наследие // www.archipelag.ru/geoeconomics/kapital/evolution/heritage/.

49. Токарев С.А. История зарубежной этнографии. М.: Высшая школа, 1978. С. 257.

50. Прохоров А.П. Русская модель управления. М.: ЗАО «Журнал Эксперт», 2002.

51. Зафировский М. Вне рационального выбора: элементы «теории иррационального выбора» // СОЦИС. 2014. № 3.

52. Бёрк Э. Размышления о революции во Франции. М.: Рудомино, 1993.

53. Лэш К. Восстание элит и предательство демократии. М.: Логос-Прогресс, 2002.

54. Бродель Ф. Динамика капитализма. Смоленск: Полиграмма, 1993. С. 97–98.

55. Бродель Ф. Время мира. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV-XVIII вв. Т. 3. М.: Прогресс, 1992.

56. Renan E. La reforma intelectual y moral. Barcelona: Peninsula. 1972. P. 94.

57. Хомский Н. Прибыль на людях. М.: Праксис, 2002. С. 52.

58. Kennedy P. The Rise and Fall of the Great Powers. Economic Change and Military Conflict from 1500 to 2000. L.: Unwin, 1988. P. 148–149.

59. Саркисянц М. Английские корни немецкого фашизма: курс лекций, прочитанный в Гейдельбергском университете (1977) // СПб.: Академический проект, 2003.

60. Ленин В.И. Империализм как высшая стадия капитализма // Полн. собр. соч. Т. 27.

61. Энгельс Ф. Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 21.

62. Энгельс Ф. – Марксу. 7 октября 1858 г. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 29. С. 293.

63. Ковалев С., Латов Ю. «Аграрный вопрос» в России на рубеже XIX–XX вв.: попытка институционального анализа // Вопросы экономики. 2000. № 4.

64. Латов Ю.В. Американское рабство как неотрадиционная экономическая система // Историко-экономические исследования. 2003. № 2–3. С. 89–117.

65. Маркс К. Формы, предшествующие капиталистическому производству // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 46 (I).

66. Галеано Э. Вскрытые вены Латинской Америки. М.: Дело, 2010 // https://royallib.com/book/galeano_eduardo/vskritie_veni_latinskoy_ameriki.html.

67. Дроздова Н.П. Неоинституциональная концепция экономической истории России: постановка вопроса // Экономическая теория на пороге XXI века. М.: Юристъ, 1998.

68. Белоусов Р.А. Экономическая история России: XX век. М.: ИздАТ, 1999.

69. Кафенгауз Л.Б. Эволюция промышленного производства в России. Последняя треть XIX в. – 30-е годы XX в. М.: Эпифания, 1994.

70. Россия, 1917 год: выбор исторического пути: круглый стол историков Октября, 22–23 октября 1988 г. М.: Наука, 1989.

71. Беляков А.А. План ГОЭЛРО в технико-экономическом контексте эпохи // Альманах Центра общественных наук (МГУ). 1998. № 7. С. 67–89.

72. Экономическое развитие России. Вып. 2: Эпоха финансового капитализма / сост. Н. Ванаг и С. Томинский. М.; Л.: Государственное изд-во, 1928.

73. Милов Л.В. Природно-климатический фактор и особенности российского исторического процесса // Вопросы истории. 1992. № 4–5.

74. Милов Л. Земельный тупик: Из истории формирования аграрно-товарного рынка в России // Независимая газета. 2001. 21 фев. № 31.

75. Чаянов А.В. Крестьянское хозяйство. М.: Экономика, 1989.

76. Кондрашин Н.Н. Современные концепции аграрного развития // Отечественная история. 1995. № 4.

77. Труды 1-го Всероссийского сельскохозяйственного съезда в Киеве 1-10 сентября 1913 г. Постановления съезда. Киев, 1913. Вып. 1. С. 4–5. Цит.: Данилов В.П. Аграрная реформа в постсоветской России(взгляд историка)// ecsocman.hse.ru/data/015/645/1219/028.DANILOV.pdf.

78. Онищук С.В. Исторические типы общественного воспроизводства (политэкономия мирового исторического процесса) // Восток. 1995. № 1, 2, 4.

79. Островский И.В. П.А. Столыпин и его время. Новосибирск: Наука, 1992. С. 79.

80. Ефременко А.В. Агрономический аспект Столыпинской земельной реформы // Вопросы истории. 1996. № 11–12.

81. Сенчакова Л.Т. Приговоры и наказы российского крестьянства. 1905–1907 гг. Т. 1 и 2. М.: Ин-т российской истории РАН, 1994.

82. Шанин Т. Революция как момент истины. М.: Весь мир, 1997.

83. Суни Р.Г. Империя как она есть: имперский период в истории России, «национальная» идентичность и теории империи // Национализм в мировой истории/ под ред. В.А. Тишкова, В.А. Шнирельмана. М.: Наука, 2007. С. 66.

84. Бердяев Н. Русская идея // Вопросы философии. 1990. № 1.

85. Ленин В.И. Развитие капитализма в России // Полн. собр. соч. Т. 3.

86. Маркс К. Конспект книги М. Ковалевского «Общинное землевладение» // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 45. С. 219–220.

87. Горбунов В.В. Идея соборности в русской религиозной философии. М.: Феникс, 1994. С. 167.

88. Энгельгардт А.Н. Из деревни. 12 писем. 1872–1887. СПб.: Наука, 1999.

89. Дякин В.С. Самодержавие, буржуазия и дворянство в 1907–1911 гг. М.: Наука, 1978.

90. Четвертый объединительный съезд РСДРП. М.: Госполитиздат, 1959. С. 211–212.

91. Ленин В.И. Письмо И. И. Скворцову-Степанову от 16 декабря 1909 г. // Полн. собр. соч. Т. 47. С. 229.

92. Донде А. Комментарий Макса Вебера к русской революции // Русский исторический журнал. 1998. № 1.

93. Кустарев А. Тема России в работах Макса Вебера // http://www.univer.omsk.su/omsk/socstuds/maksveb/index5.html.

94. Степанов А., Уткин А. Геоисторические особенности формирования российского военно-государственного общества // Россия-XXI. 1996. № 9-10.

95. Волков С.В. Исторический опыт Российской империи // Русский исторический журнал. 1999. № 2.

96. Петров Ю.А. Буржуазия и революции в России // Политические партии в российских революциях в начале XX века. М.: Наука, 2005.

97. Булгаков С.Н. Душа социализма // Русский космизм. М.: Педагогика-Пресс, 1993. С. 141–142.

98. Маркс К. Экономико-философские рукописи 1844 г. // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2 изд. Т. 42.

99. Ленин В.И. О лозунге Соединенных штатов Европы // Полн. собр. соч. Т. 26.

100. Ленин В.И. О кооперации // Полн. собр. соч. Т. 45. С. 376–377.

101. Кустарев А. Начало русской революции: версия Макса Вебера // Вопросы философии. 1990. № 8.

102. Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права. Петроград: Юридический книжный склад «Право», 1917 // Allpravo.Ru-2005.

103. Gramsci A. Utopía // Gramsci A. Antología. México: Siglo XXI Eds., 1984.

104. Плеханов Г.В. Открытое письмо к петроградским рабочим // http://libelli.ru/works/gvp1.htm, 28 октября 1917.

105. Леонтьева О.Б. В чем же истинный либерализм? Российский либерализм как социальное припоминание. Проект «Связь времен», год 2013-й//http://gefter.ru/archive/19566.

106. Новый энциклопедический словарь / под общ. ред. К.К. Арсеньева. Т. 14. СПб.: Ф.А. Брокгауз и И.А. Ефрон, 1913.

107. Гайда Ф.А. Февраль 1917 года: революция, власть, буржуазия // Вопросы истории. 1996. № 3.

108. Герасименко Г.А. Исторический выбор России // Политические партии в российских революциях в начале XX века. М.: Наука, 2005. С. 29.

109. Кейнс Дж. Беглый взгляд на Россию // СОЦИС. 1991. № 7.

110. РИА Новости // https://ria.ru/crisis_news/20090414/168083463.html.

111. Булгаков С.Н. Философия хозяйства. М.: Институт русской цивилизации, 2009.

112. Ленин В.И. Рецензия // Полн. собр. соч. Т. 4. С. 36.

113. Энгельс Ф. Анти-Дюринг // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2 изд. Т. 20.

114. Радаев В.В. Роль наследия К. Маркса в анализе переходной экономики // Постижение Маркса. М.: МГУ, 1998. С. 78.

115. Сажина М.А. Актуальность марксизма для современной экономической науки: марксизм и институционализм // Постижение Маркса. М.: МГУ, 1998. С. 185.

116. Энгельс Ф. – В.И. Засулич. 23 апреля 1885 г. // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2 изд. Т. 36. С. 260.

117. Bernstein E. La socialdemocracia y los disturbios turcos. Цит. по: Cheroni A. La ciencia enmascarada. Montevideo: Universidad de la República, 1994. P. 89–90.

118. БулгаковС.Н. От марксизма к идеализму: сб. статей (1896–1903). СПб., 1903 // http://www.odinblago.ru/ot_marksizma/01.

119. Грамши А. Искусство и политика. Т. 1. М.: Искусство, 1991.

120. Батыгин Г.С. «Социальные ученые» в условиях кризиса: структурные изменения в дисциплинарной организации и тематическом репертуаре социальных наук // Социальные науки в постсоветской России. М.: Академический проект, 2005.

121. Панарин А. Народ без элиты. М.: Алгоритм; ЭКСМО, 2006. С. 139–141.

122. Энгельс Ф. – П. Эрнсту. 5 июня 1890 г. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 37. С. 351.

123. Энгельс Ф. – В. Зомбарту. 11 марта 1895 г. // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2 изд. Т. 39. С. 350.

124. Маркс К. – Энгельсу. 22 мая 1868 // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 32 С. 75.

125. Маркс К. – Энгельсу. 10 окт. 1868 // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 32. С. 145.

126. Маркс К. Доход и его источники. Вульгарная политическая экономия // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 26. Ч. III. С. 471.

127. Маркс К. Революционное движение // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 6. С. 159.

128. Люксембург Р. Накопление капитала. М.: Соцэкгиз, 1934 // https://www.libfox.ru/391808-roza-lyuksemburg-nakoplenie-kapitala.html.

129. Маркс К. Экономические рукописи 1857–1859 годов // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 46. Ч. I.

130. Маркс К. Экономические рукописи 1857–1859 годов // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 46. Ч. II.

131. Энгельс Ф. Диалектика природы // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 20.

132. Субстанция. Философский словарь / под ред. И.Т. Фролова. М.: Политиздат, 1991. С. 440.

133. Стоимость // Политическая экономия: словарь. М.: Политиздат, 1990. С. 486.

134. Политическая экономия: учеб. для выс. учеб. заведений / рук. В.А. Медведев. М.: Политиздат, 1990.

135. Политическая экономия: учеб. Т. 2 / рук. А.М. Румянцев. М.: Политиздат, 1977.

136. Дзарасов С.С. Политическая политэкономия: учеб. М.: Политиздат, 1988.

137. Розенберг Д.И. Комментарии к «Капиталу» К. Маркса. М.: Экономика, 1984. С. 285.

138. Маркс К. Экономические рукописи 1857–1858 гг. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 12. С. 716–717.

139. Маркс К. Экономические рукописи 1861–1863 гг. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 47.

140. Маркс К. Капитал. Том второй // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 24. С. 399.

141. Маркс К. Капитал. Том третий // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 25. Ч. II. С. 193.

142. Энгельс Ф. Набросок надгробной речи на могиле Маркса // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 19. С. 348.

143. Маркс К. Письма // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2 изд. Т. 30.

144. Martinez Alier J., Schlupmann K. La ecologia y la economia. Madrid: Fondo de Cultura Economica, 1992. С. 165, 166.

145. РассохинВ.П. Механизм внедрения достижений науки. Политика, управление, право. М.: Наука, 1985. С. 213.

146. Энгельс Ф. – Марксу. 21 марта 1869 г. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 32. С. 228, 229.

147. Подолинский С.А. Труд человека и его отношение к распределению энергии. СПб.: Слово, 1880.

148. Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 4.

149. Маркс К. Капитал. Том четвертый // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 26. Ч. 1. С. 400.

150. Аллен Р. Экономика с высокой заработной платой и промышленная революция: подтверждение. М.: Издательский дом «Дело», 2013. С. 4, 22.

151. Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 2.

152. Marx K. – Hobsbawm E. Formaciones económicas precapitalistas. Barcelona: Ed. Crítica, 1979.

153. Маркс К. Формы, предшествующие капиталистическому производству // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 46 (I).

154. Как работают японские предприятия / ред. Д.Н. Бобрышев. М.: Экономика, 1989.

155. Маркс – Энгельсу.7 ноября 1868. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 32. С. 158.

156. Маркс К. Письмо в редакцию «Отечественных записок» // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 19. С. 116–121.

157. Маркс К. Критика Готской программы // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 19.

158. Ванина Е.Ю. Прошлое во имя будущего: индийский национализм и история (середина XIX – середина XX века) // Национализм в мировой истории/ под ред. В.А. Тишкова, В.А. Шнирельмана. М.: Наука, 2007. С. 492.

159. Тойнби А.Дж. Постижение истории. М.: Прогресс, 1991. С. 96.

160. Трубецкой Н.C. Европа и человечество. София, 1920 // http://nz-biblio.narod.ru/pdf/europa.pdf, с. 20.

161. Энгельс Ф. О социальном вопросе в России // Маркс К., Энгельс Ф. .Соч. 2-е изд. Т. 18. С. 537.

162. Маркс – Энгельсу. 8 октября 1858 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 29. С. 295.

163. Энгельс Ф. Об антисемитизме // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 22. С. 54.

164. Бузгалин А.В., Колганов А.И. Сталин и распад СССР. М.: УРСС, 2003.

165. Энгельс Ф. – П. Лафаргу. 11 авг. 1884 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 36. С. 170.

166. Энгельс Ф. Предисловие к первому немецкому изданию работы Маркса «Нищета философии» // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 21. С. 184.

167. Бернштейн Э. Возможен ли научный социализм? // http://www.polisportal.ru/ 1991-4-16-Bernstein_Vozmozhen_li_nauchniy_socializm.pdf.

168. Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука, 1990.

169. Толстой Л.Н. Стыдно // Собр. соч. Т. 16. М.: Художественная литература, 1964.

170. Ионин Л.Г. Культура и социальная структура // СОЦИС. 1996. № 2.

171. Карр Э. История Советской России. Т. 2. М.: Прогресс, 1990.

172. Ленин В.И. Одна из великих побед техники. Соч. Т. 23. С. 93.

173. Ленин В.И. От первого субботника на Московско-Казанской железной дороге ко всероссийскому субботнику-маевке // Полн. собр. соч. Т. 41. С. 108.

174. Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II. Ч. 2. М.: Языки славянской культуры, 2003.

175. Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II. Т. I. М.: Языки славянской культуры, 2002.

176. Алексеев Н.Н. Русский народ и государство. М.: Аграф, 2003.

177. Cheroni A. La ciencia enmascarada. Montevideo: Universidad de la República, 1994.

178. Чураков Д.О. Русская революция и рабочее самоуправление. М.: Аиро-XX, 1998.

179. Бухарин Н.И. О поэзии, поэтике и задачах поэтического творчества в СССР // Избранные труды. История и организация науки и техники. Л.: Наука, 1988.

180. Булгаков С.Н. Христианство и социализм // Христианский социализм. Новосибирск: Наука, 1991.

181. Матьез А. Борьба с дороговизной и социальное движение в эпоху террора. М.; Л.: Госиздат, 1928.

182. Ленин В.И. Неминуемая катастрофа и безмерные обещания // Полн. собр. соч. Т. 32. С. 106.

183. Военный коммунизм // Политическая экономия: словарь. М.: Политиздат, 1990.

184. Ленин В.И. О «левом» ребячестве и о мелкобуржуазности // Полн. собр. соч. Т. 36. С. 295.

185. Ленин В.И. Доклад о замене разверстки натуральным налогом. 15 марта 1921 г. // Полн. собр. соч. Т. 43.

186. Ленин В.И. Новая экономическая политика и задачи политпросветов: доклад на II Всероссийском съезде политпросветов. 17 октября 1921 г. // Полн. собр. соч. Т. 44.

187. Ленин В.И. Пять лет российской революции и перспективы мировой революции // Полн. собр. соч. Т. 45.

188. Маркс – Энгельсу. 1858 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 29. С. 295.

189. Энгельс Ф. Послесловие к работе «О социальном вопросе в России» // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 22.

190. Бухарин Н.И. Новое откровение о советской экономике, или Как можно погубить рабоче-крестьянский блок. К вопросу об экономическом обосновании троцкизма. 1925 // Избранные произведения. М.: Политиздат, 1988. С. 88.

191. Бухарин Н.И. О характере нашей революции и о возможности победоносного социалистического строительства в СССР. 1926 // Избранные произведения. М.: Политиздат, 1988. С. 312–313.

192. Предисловие // НЭП и хозрасчет. М.: Экономика, 1991.

193. Гражданская война в России: перекресток мнений. М.: Наука, 1994.

194. Шишкин В.И. Красный бандитизм в Советской Сибири // Советская история: проблемы и уроки. Новосибирск: Наука, Сибирское отделение, 1992.

195. Земцов Б.Н. Дискуссия о сущности пролетарского государства в 1919–1923 гг. // Известия УрФУ. Сер. 2: Гуманитарные науки. 2016. Т. 18. № 2.

196. Горький М. Собр. соч. Т. 17. М.: ГИХЛ, 1952. С. 25.

197. Ленин В.И. О профессиональных союзах, о текущем моменте и об ошибке тов. Троцкого // Полн. собр. соч. Т. 42. С. 204.

198. Ленин В.И.Пять лет российской революции и перспективы мировой революции: доклад на IV конгрессе Коммунистического Интернационала // Полн. собр. соч. Т. 45. С. 287, 288.

199. Новожилов В.В. Недостаток товаров // НЭП и хозрасчет. М.: Экономика, 1991. С. 319.

200. Бродель Ф. Динамика капитализма. Смоленск: Полиграмма, 1993. С. 97–98.

201. Милютин В.П. История экономического развития СССР 1917–1927 гг. // НЭП и хозрасчет. М.: Экономика, 1991. С. 340.

202. Гундаров И.А. Пробуждение: пути преодоления демографической катастрофы в России. М.: Беловодье, 2001. С. 156–157.

203. Чаянов А.В. К вопросу теории некапиталистических систем хозяйства. В сб.: Чаянов А.В. Крестьянское хозяйство. М.: Экономика, 1989.

204. Чаянов А.В. Организация крестьянского хозяйства. В сб.: Чаянов А.В. Крестьянское хозяйство. М.: Экономика, 1989.

205. Каттон У.Р. мл. Конец техноутопии. Киев: ЭкоПраво, 2006.

206. Тинберген Я. Пересмотр международного порядка. М.: Прогресс, 1980. С. 104.

207. Sanahuja J.A. Cambio de rumbo: Propuestas para la transformación del Banco Mundial y el FMI. Informes del Centro de Investigación parа la Paz (Madrid). 1994, No. 9, p. 63.

208. Свасьян К.А. Судьбы математиков в истории познания нового времени // Вопр. философии. 1989. № 12.

209. Хайдеггер М. Европейский нигилизм // Проблема человека в западной философии. М.: Прогресс, 1988. С. 266.

210. Агурский М. Идеология национал-большевизма. М.: Алгоритм, 2003.

211. Лэш К. Восстание элит и предательство демократии. М.: Логос-Прогресс, 2002.

212. Феномен Сталин. М.: Изд-во МГУ, 2003.

213. Климова С.Г. Изменения в алкогольном поведении молодежи (по данным сравнительных исследований в Московской области в 1984, 1988 и 1991 гг.) // СОЦИС. 1992. № 8.

214. Шереги Ф.Э. Причины и социальные последствия пьянства // Социологические исследования. 1986. № 2.

215. Ленин В.И. Наша программа // Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 4. С. 184.

216. Gramsci A. La revolución contra «El Capital» // Gramsci A. Antología. México: Siglo XXI Eds., 1984. P. 34–37.

217. Валовой Д.В. Экономика: взгляды разных лет (становление, развитие и перестройка хозяйственного механизма). М.: Наука, 1989.

218. Булгаков С.Н. Размышления о национальности // Христианский социализм. Новосибирск: Наука, 1991. С. 183, 187.

219. Соловьёв В.С. Оправдание добра. Нравственная философия. Соч.: в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1988. С. 412.

220. Рассел Б. Из письма в редакцию «Известии ЦИК СССР» // Ленин. Человек – мыслитель – революционер. Воспоминания современников. М.: Директ-Медиа, 2014. С. 437.

221. Грамши А. Критические заметки о попытке создания «Популярного очерка по социологии» // Тюремные тетради: в 3 ч. Ч. 1. М.: Политиздат, 1991.

222. Личная запись И.В. Курчатова. Архив Российского научного центра «Курчатовский институт». Ф. 2. Оп. 1/с. Д. 16/4. Цит. в: Смирнов Ю.Н. Сталин и атомная бомба // Вопросы истории естествознания и техники. 1994. № 2.

223. Сталин И.В. Экономические проблемы социализма в СССР. Участникам экономической дискуссии. Замечания по экономическим вопросам, связанные с ноябрьской дискуссией 1951 года // Слово товарищу Сталину. М.: Эксмо, 2002.

224. Политическая экономия: учебник. М: Госполитиздат, Академия наук, Институт экономики, 1954.

225. Виджай Сингх. Предисловие к индийскому изданию учебника политической экономии (1955) //www.revolutionarydemocracy.org/russian/intropoleconrus.pdf.

226. Глазунов М.Н. Экономические проблемы социализма: опыт СССР // Феномен Сталин. М.: Изд-во МГУ, 2003. С. 190–191.

227. Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М.: Росспэн, 1998.

228. Янг К. Диалектика культурного плюрализма: концепция и реальность // Этничность и власть в полиэтнических государствах. М.: Наука, 1994. С. 95–96.

229. Бёлль Г. Россия глазами европейца // Общественные науки и современность. 1995. № 4.

230. Тойнби А.Дж. Цивилизация перед судом истории: сборник. М.: Прогресс-Культура, Ювента, 1996. С. 106–107.

231. Кожинов В.В. Россия, век XX (1939–1964). М.: Алгоритм, 2001.

232. Severino E. La Guerra y el alma de Occidente // Archipiélago. 1991. № 7.

233. Маркс К. – Ф. Энгельсу // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 30. С. 204.

234. Солоневич И.Л. Народная монархия. М.: ЭКСМО; Алгоритм, 2003.

235. Кризис снабжения 1919–1941 гг. в письмах советских людей (публикация подготовлена Осокиной Е.А.) // Вопросы истории. 1996. № 1.

236. Гороховская Е.А., Желтова Е.Л. Советская авиационная агиткампания 20-х гг.: идеология, политика и массовое сознание // Вопросы истории естествознания и техники. 1995. № 3.

237. Осипов Г.В., Кара-Мурза С.Г. «Общество знания». Переход к инновационному развитию России. М.: УРСС, 2012.

238. ЕрмоловА.Ю. Советская танковая промышленность при Сталине // Феномен Сталин. М.: Изд-во МГУ, 2003.

239. Беляев Е.А., Пышкова Н.С. Формирование и развитие сети научных учреждений СССР. М.: Наука, 1979. С. 69.

240. Орлов Г.В. Отечественная история: Мир и россияне: 1861–2001. М.: Вузовская книга, 2003. С. 105.

241. Шлыков В.В. Что погубило Советский Союз? Американская разведка о советских военных расходах // Военный вестник МФИТ. 2001. № 8.

242. Самуэльсон П., Нордхаус В. Экономика / пер. с англ. М.: Вильямс, 2000. С. 582.

243. Френкель В.Я. К истории изучения ядерных реакций // Вопросы истории естествознания и техники. 1981. № 3.

244. Анисков В.Т. Война и судьбы российского крестьянства. Вологда; Ярославль: Издательство Вологодского ИПК и ППК, 1998.

245. Уткин А.И. Рузвельт. М.: Культурная революция, 2012. С. 118.

246. Абазов Р. Исламская политэкономия: императивы развития // Восток. 1995. № 3.

247. Маркс К. К критике политической экономики // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 128.

248. Галин В.В. Последняя цивилизация. Политэкономия XXI века. М.: Алгоритм, 2013.

249. Фуко М. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью. М.: Праксис, 2002.

250. Кара-Мурза С.Г. «Словно Шейлок, пришли кредиторы…» // Москва. 2013. № 5.

251. Панарин А.С. Искушение глобализмом. М.: Эксмо, 2003.

252. Зеленин И.Е. Осуществление политики «ликвидации кулачества как класса» (осень 1930–1932 гг.) // История СССР. 1990. № 6.

253. Элазари Э. Артур Руппин и реализация сионистской программы заселения и развития Палестины, 1908–1943 гг.: автореф. дис… канд. ист. наук. М., 2002 // http://cheloveknauka.com/artur-ruppin-i-realizatsiya-sionistskoy-programmy-zaseleniya-i-razvitiya-palestiny-1908-1943-gg#ixzz5ThJ7n43K.

254. Сталин И.В. К вопросам аграрной политики в СССР // Сочинения. Т. 12. М.: Государственное издательство политической литературы, 1949. С. 171.

255. ХантерГ.,Ширмер Я.М. Аграрная политика необольшевиков (1928–1940 гг.) и альтернатива: дискуссия //Отечественная история. 1995. № 6.

256. Кара-Мурза С.Г. Народное хозяйство СССР. М.: Алгоритм, 2012.

257. Бердяев Н.А. Смысл истории. Гл. VIII: Конец Ренессанса и кризис гуманизма. Вхождение машины. М.: Мысль, 1990 // http://yakov.works/library/02_b/berdyaev/1923_019_5.htm.

258. Сорокин П.А. Причины войны и условия мира // СОЦИС. 1993. № 12.

259. Государство и экономика: опыт теоретического осмысления и эмпирического анализа: хрестоматия / сост. А.Э. Безруков, Н.Ю. Молчаков. М.: Центр изучения кризисного общества (в печати).

260. Булгаков C.Н. Свет невечерний. Самосозерцания и умозрения. М.: Республика, 1994. С. 345.

261. Сто сорок бесед с Молотовым: Из дневника Ф. Чуева. М.: ТЕРРА, 1991.

262. Островский И.В. П.А. Столыпин и его время. Новосибирск: Наука, 1992. С. 79.

263. Palme O. El modelo sueco. Zaragoza: El día. 1987, p. 139.

264. Горбунов В.В. Идея соборности в русской религиозной философии. М.: Феникс, 1994.

265. Brandt W. El futuro del socialismo democrático // El socialismo del futuro. 1990. Vol. 1.

266. Sahlins M. Culture and Practical Reason. University of Chicago Press, 1978 (пер. А. Степанова).

267. Ленин В.И. Политический отчет Центрального комитета РКП(б). 27 марта 1922 г. // Полн. собр. соч. Т. 45. С. 94.

268. Белинский В.Г. Избранные философские сочинения: в 2 т. Т. 2. М.: ОГИЗ, Гос. изд-во полит. лит. 1948. С. 281–282.

269. Блок А.А. Народ и интеллигенция // Собр. соч. Т. 5. М.; Л.: Госиздат художественной литературы, 1962. С. 323–324.

270. Качанов Ю.Л., Шматко Н.А. Как возможна социальная группа (к проблеме реальности в социологии) // СОЦИС. 1996. № 12.

271. Троцкий Л.Д. Преданная революция. М.: НИИ культуры, 1991. С. 78, 80.

272. Соболев В.Е. Сталин построил третью Россию // Российский журнал «Кто есть Кто». 2004. 23 дек. № 6. С. 38–60.

273. Иглтон Т. Почему Маркс был прав / пер. П. Норвилло. М.: Карьера Пресс, 2013. С. 98, 99.

274. Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс // Вопр. философии. 1989. № 3, 4.

275. Сталин И.В. О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников: доклад на Пленуме ЦК ВКП(б) 3 марта 1937 года //Правда. 1937. 29 марта.

276. Савинков Б. Избранное. Воспоминания террориста. М.: Политиздат, 1992.

277. Гейфман А. Революционный террор в России, 1894–1917 / пер. с англ. Е. Дорман. М.: КРОН-ПРЕСС, 1997.

278. Будницкий О.В. Терроризм в российском освободительном движении: идеология, этика, психология (вторая половина XIX – начало XX в.). М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2000.

279. Квасов О.Н. Терроризм в российском революционном движении (вторая половина XIX – XX в.): дис… докт. ист. наук. Воронеж, 2015.

280. Леонов М.И. Партия эсеров: середина 90-х годов XX века – 1907 год // Политические партии в российских революциях в начале XX века. М.: Наука, 2005. С. 409.

281. Кожинов В.В. Загадочные страницы истории XX века: «черносотенцы» и революция. М.: Прима В, 1995. С. 57.

282. Булгаков С.Н. Апокалиптика и социализм // Соч. Т. 2. М.: Наука, 1993. С. 388–389.

283. Щеголихина С.Н. О воинской дисциплине в Белой и Красной армиях // Вопросы истории. 1996. № 2.

284. Чураков Д. Роль правых социалистов в становлении системы белого террора // Альтернативы. 2004. № 4.

285. Кожинов В.В. Россия век XX. 1901–1939. М.: Алгоритм; Крымский мост, 1999. С. 214.

286. Тепляков А.Г. «Непроницаемые недра»: ВЧК-ОГПУ в Сибири. 1918–1929 гг. М.: АИРО-XXI, 2007.

287. Подшивалов И. Белые под красным знаменем //Политический журнал. 2006. 11 нояб. Режим доступа: ru.uposter.wikia.com/wiki/Белые_под_красным_знаменем.

288. Энгельс Ф. Из второй рукописи «Заметок о Германии» // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 18. С. 578.

289. Энгельс Ф. Бруно Бауэр и первоначальное христианство // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 19. С. 306–307.

290. Маркс К. Коммунизм газеты «Rheinischer Beobachter» // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 4. С. 205.

291. Маркс К. К еврейскому вопросу // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 1. С. 392.

292. Маркс К. К критике Гегелевской философии права // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 1.

293. Булгаков С.Н. Карл Маркс как религиозный тип // Булгаков С.Н. Соч.: в 2 т. Т. 2. М.: Наука, 1993. С. 248.

294. Элиаде М. Космос и история. М.: Прогресс, 1987.

295. Лосев А.Ф. Диалектика мифа // Лосев А.Ф. Из ранних произведений. М., 1990. С. 405.

296. Кабо В.Р. Проблемы первобытной религии в современной западноевропейской этнологии // Этнологическая наука за рубежом. М.: Наука, 1991.

297. Давыдов Ю.Н. «Картины мира» и типы рациональности // Вопр. философии. 1989. № 8.

298. Кожинов В.В. Федор Тютчев. М.: Алгоритм, 2001. С. 277.

299. Гвардини Р. Конец нового времени // Вопросы философии. 1990. № 4.

300. Ключевский В.О. Курс русской истории. Лекция 10 // http://www.hrono.ru/libris/klyuch10.html.

301. Гумилев Л.Н. От Руси до России. Очерки этнической истории. СПб.: Экопрос, 1992. С. 135.

302. Бранденбергер Д.Л. Национал-большевизм. Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956). СПб.: Академический проект, 2009.

303. Задохин А.Г. Образ Америки в русском национальном сознании и российско-американские отношения // Рефлексивные процессы и управление. 2002. № 2.

304. Давыдов Ю.Н. Макс Вебер и Россия // СОЦИС. 1992. № 3.

305. Булгаков С.Н. На выборах // Христианский социализм. Новосибирск: Наука, 1991. С. 198.

306. Де Токвиль А. Старый порядок и революция. Гл. III // http://liberte.newmail.ru/Books/Tocq1.html#Гл3.

307. ВеселыйА. Россия, кровью умытая. М.: Воениздат, 1990.

308. Балакирев А. Русские коммунистические утопии и учение Н.Ф. Федорова // Россия XXI. 1996. № 1–2, 3–4.

309. Семенова С.Г. Преодоление трагедии. «Вечные вопросы» в литературе. М.: Советский писатель. 1989. С. 262.

310. Агурский М. Горький как религиозный мыслитель // Вопросы философии. 1991. № 8.

311. Московичи С. Машина, творящая богов / пер. с фр. М.: Центр психологии и психотерапии, 1998 // http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Sociolog/Mosk/intro.php.

312. Кривова Н.А. Власть и Церковь в 1922–1925 гг. М., 1999.

313. Васильева О.В. История Православной церкви на страницах школьного учебника // Отечественная история. 2002. № 3.

314. Бакунин М.А. Наука и народ // Философия. Социология. Политика. М.: Правда, 1989. С. 126–127.

315. Розанов В.В. Мимолетное // Собр. соч. Т. 2. М.: Республика, 1994. С. 292.

316. Розанов В.В. Апокалипсис нашего времени // Розанов В.В. Уединенное. М.: Издательство политической литературы, 1990.

317. Кожинов В.В. Победы и беды России. М.: Алгоритм; ЭКСМО, 2002.

318. Комков Г.Д., Левшин Б.В., Семенов Л.К. Академия наук СССР. Т. 2: 1917–1976. М.: Наука, 1977. С. 5–44.

319. Покровская С.В. Союз воинствующих безбожников СССР: организация и деятельность: 1925–1947: дис… канд. ист. наук. 2007.

320. Слезин А.А. Советское государство против религии: «оттепель» середины 1920-х годов // http://e-notabene.ru/pr/article_448.html.

321. Архивы Кремля. Политбюро и церковь 1922–1925 / сост. Н.Н. Покровский, С.Г. Петров. М.; Новосибирск, 1997. Кн. 1. С. 414–417.

322. Сталин И. О комсомольском активе в деревне. Речь на заседании Оргбюро ЦК РКП(б). 6 апреля 1925 г. // Сталин И.В. Сочинения. Т. 7. Режим доступа: https://petroleks.ru/stalin/7-15.php.

323. Сорокин П.А. Кризис нашего времени. М.: ИСПИ РАН, 2009.

324. Гейзенберг В. Шаги за горизонт. М.: Прогресс, 1987.

325. Вернадский В.И. Философские мысли натуралиста. М.: Наука, 1988. С. 415.

326. Рьюз М. Наука и религия: по-прежнему война? // Вопросы философии. 1991. № 2.

327. Ахутин А.В. Понятие «природа» в античности и в Новое время («фюсис» и «натура»). М.: Наука, 1988.

328. Люкс Л. Коммунистические теоретики о фашизме: озарения и просчеты // ПОЛИС. 1991. № 4.

329. Фромм Э. Пути из больного общества // Проблема человека в западной философии. М.: Прогресс, 1988. С. 474.

330. Человек: образ и сущность. Перцепция страха. Ежегодник. М.: ИНИОН АН СССР, 1991.

331. Хайдеггер М. Слова В. Ницше «Бог мертв» // Вопр. философии. 1990. № 7.

332. Юнг К.Г. Послевоенные психические проблемы Германии. Weltwoche, Zurich, 11.5.1945 // http://gestaltterapija.lv/karl-gustav-yung-poslevoennye-psixicheskie-problemy-germanii.

333. Булгаков С.Н. Расизм и христианство // Протоиерей Сергий Булгаков. Христианство и еврейский вопрос. Paris: YMCA-Press, 1991. Режим доступа: www.vehi.net/bulgakov/rasizm/rasizm.html.

334. Веселовский С.Б. Из старых тетрадей. М.: АИРО-XX, 2004.

335. Бердяев Н.А. Философия неравенства. Письмо шестое: об аристократии. М.: АСТ, 2006.

336. Панарин А.С. О Державнике-Отце и либеральных носителях «эдипова комплекса» // Философия хозяйства. 2003. № 1.

337. Сталин И.В. Двенадцатый съезд РКП(б). 17–25 апреля 1923 года. Стенографический отчёт. М., 1968. С. 649–650.

338. Как работают японские предприятия / ред. Д.Н. Бобрышев. М.: Экономика, 1989.

339. Сталин И.В. О статье Энгельса «Внешняя политика русского царизма» (письмо членам Политбюро ЦК ВКП(б). 19 июля 1934 г.) // Соч. Т. 14. М.: Писатель, 1997. С. 18–23.

340. Маркс К. Коммуна // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 17. С. 543–546.

341. Baudelot Ch., Establet R. La escuela capitalista. México: Siglo XXI Eds., 1991.

342. Ципко А.С. Можно ли изменить природу человека? // Освобождение духа. М.: Политиздат, 1991. С. 73–90.

343. Аганбегян А.Г. Элита России о настоящем и будущем страны / М.: ИСИ РАН. 1993. 26 нояб. Интервьюер – к.ф.н. И.П. Филатова.

344. Социальная сфера: политическое и духовное развитие общества. М.: Наука. 1991.

345. Сомин Н.В. Стоимость как справедливость // Феномен Сталин. М.: Изд-во МГУ, 2003. С. 322.

346. Ницше Ф. Будущность науки // «Человеческое, слишком человеческое». М.: Мысль, 1990. Т. 1. Ст. 251. С. 373–374.

347. Кирдина С.Г. «Блеск и нищета» политической экономии социализма // Журнал экономической теории. 2006, № 2.

Благодарю товарищей и коллег, читателей и работников издательства «Алгоритм». Особо хочу поблагодарить моего старого друга Ивана Тугаринова – он тридцать пять лет невероятно точно видит тему и приносит целый массив ценных источников – тогда идет работа. Благодарю мою дочь Дарью Кара-Мурза – она была мне экспертом для этой книги, предоставила мне свою библиотеку о политэкономии (и, думаю, про себя критиковала меня – за это спасибо). Мой товарищ Денис Денисов помог мне, указывая на мои туманные суждения (и, кстати, исправляя мою орфографию и грамматику, – каюсь). Эту трудную книгу без дружеской помощи я бы не написал. И еще я благодарю критиков в моем «Живом журнале». Хотя они часто слишком язвительны, для моих текстов это полезно.

Примечания

1

Т. Веблен считал, что поведение хозяйствующего субъекта определяется не расчетами, а инстинктами и институтами, определяющими средства достижения целей. Так, у Веблена привычки являются одним из институтов.

2

Впервые опубликован в 1961 г. в «Вестнике Русского Западно-Европейского Патриаршего Экзархата», № 38–39. Терминология перевода кажется слишком осовремененной (например, «частная собственность»), однако автор перевода приводит греческие слова оригинала и доказывает, что именно эти, кажущиеся современными нам термины являются наиболее адекватными.

3

Автором был драматург и знаток античных языков и литературы Антуан де Монкретьен. Будучи в Англии, он, католик, пришел к идеям кальвинизма. Он и предложил термин политическая экономия.

4

Этой стороне истории материальной культуры посвящен большой труд А. Леруа-Гурана «Эволюция и техника» (1945). Он составил около 40 тыс. описаний разных технологических процессов у народов всех частей света. Уже простейшие приемы показывают удивительное сродство с этнической культурой. Одно только механическое воздействие на материал (перкуссия) применяется во множестве форм, так что изучение этой конкретной технологии Леруа-Гуран считает «новой отраслью этнологии, которая даст новые элементы изучения человека» (см. [8]).

5

В 1960-е годы описан такой случай: была в Южной Америке процветающая индейская община. Люди охотно и весело сообща работали, строили дороги, школу, жилища членам общины. К ним приехали протестантские миссионеры и восхитились тем, что увидели. Только, говорят, одно у вас неправильно: нельзя работать бесплатно, каждый труд должен быть оплачен. И убедили! Теперь касик (староста) получил от общины «бюджет» и, созывая людей на общие работы, стал платить им деньгами. И люди перестали участвовать в таких работах! Почему же? Всем казалось, что касик им недоплачивает. Социологи, наблюдавшие за этим случаем, были поражены тем, как быстро все пришло в запустение и как быстро спились жители этих деревенек.

6

В 1947 г. в СССР действовало 60 тыс. политшкол, где обучалось 800 тыс. человек, в 1948 г. уже 122 тыс. политшкол с 1,5 млн слушателей.

7

Примечательно, что за «привлечение иностранного капитала» высказались 16,6 % директоров предприятий и 0 % руководителей предприятий второго эшелона.

8

Заметим, что это внутреннее противоречие западной политэкономии (одно из выражений всего мироощущения Запада) в принципе отрицалось русскими социальными философами и экономистами до революции. В попытке разделить этику и знание в экономике Вл. Соловьев видел даже трагедию политэкономии. По сути, русские философы отрицали статус политэкономии как науки.

9

Хрематистика образовано им от слова «хрема» – имущество, владение.

10

Своими трактатами в поддержку отмены привилегий государственных компаний помог аббат и писатель, энциклопедист и член Французской академии А. Морелле.

11

Таким образом, народом в гражданском обществе были собственники. Некоторые западные наблюдатели (де Кюстин) и о России середины XIX века писали: «Здесь следовало бы все разрушить, для того чтобы создать народ».

12

Отметим, что социальный расизм создал страх. Уже Гоббс ввел этот постулат: «Вряд ли кто-либо сомневается в том, что если бы не страх, люди от рождения больше стремились бы к господству, чем к сообществу. Итак, следует признать, что происхождение многочисленных и продолжительных человеческих сообществ связано не со взаимным расположением, а с их взаимным страхом» [47]. При этом страх должен быть всеобщим. Кроме того, должно существовать равенство в страхе.

13

Ж.П. Сартр написал: «Чума действует лишь как усилитель классовых отношений: она бьет по бедности и щадит богатых».

14

Тяга к накоплению собственности была в России предосудительной, в этом Вебер видел главное препятствие развитию капитализма. Достоевский писал в «Дневниках писателя» (1876–1877): «Я лучше захочу всю жизнь прокочевать в киргизской палатке, чем поклоняться немецкому способу накопления богатств. Здесь везде у них в каждом дому свой фатер, ужасно добродетельный и необыкновенно честный. Все работают как волы и копят деньги» [(см. [50, с. 260])].

15

Великий французский просветитель Монтескье, вкладывая свои деньги в прибыльную работорговлю, убедительно обосновывал рабство: «Сахар был бы слишком дорог, если бы не использовался труд рабов. Эти рабы – черные с головы до ног, и у них такой приплюснутый нос, что почти невозможно испытывать к ним жалость. Немыслимо, чтобы Бог, существо исключительно умное, вложил бы душу, тем более добрую душу, в совершенно черное тело».

16

Бакунин именно «бросил упрек», категорически отвергнув саму эту постановку вопроса у Маркса и Энгельса, что и послужило важной причиной его изгнания из числа их приближенных соратников.

17

Это представление Энгельса было вполне устойчиво. 12 сентября 1882 г. он пишет Каутскому, что «рабочие преспокойно пользуются вместе с ними [буржуазией] колониальной монополией Англии и ее монополией на всемирном рынке».

18

J. Collier. The Indians of America. New York, 1947.

19

D. Ribeiro. Las Amеricas у la civilization // La civilization occidental. Los pueblos testimonio. T. I, Buenos Aires, 1969.

20

Е. Romero. Historia economica del Peru. Buenos Aires, 1949.

21

E. Finot. Nueva historia de Bolivia. Buenos Aires, 1946.

22

Он писал: «В интересах истины вообще мы можем только пожелать, чтобы поскорее устранилось, особенно сильно у нас, в России, обнаруживающееся… марксистское пленение человеческой мысли и можно было сказать, что у этой теории осталось только прошлое, но нет ни настоящего, ни будущего». Так, в университете читали параллельные курсы по политэкономии «реакционер» Георгиевский и марксист Туган-Барановский.

23

Исторические сведения приводятся по четырехтомному труду Р.А. Белоусова [68]. Данные приводятся в основном от Л.Б. Кафенгауза [69], труд которого был написан на основании «Сборников статистических сведений фабрично-заводской промышленности в России» (Изд-во Министерства торговли и промышленности Российской империи).

24

Однако в мае 1914 г. в «Уставе о Промышленности…» деление предприятий на казенные и частные исчезло, как и вопрос собственности в характеристике предприятия.

25

Заметим, что закон запрещал продавать более шести наделов в одни руки (средний надел составлял 7 дес.). Видно, была и тогда в России коррупция.

26

Во втором издании 1908 г. Ленин сделал сноску, чтобы отмежеваться от реформы Столыпина, которая потребовала массовых порок и казней: «Само собой разумеется, что еще больший вред крестьянской бедноте принесет столыпинское (ноябрь 1906 г.) разрушение общины». Но между этой сноской и текстом имеется явное противоречие – трудно поддерживать разрушение общины («отмену всех стеснений») и в то же время критиковать за это Столыпина.

27

М.М. Ковалевский (1851–1916) – историк, юрист и социолог, академик. Деятель либерально-буржуазного направления, был знаком с Марксом. Он писал: «очень вероятно, что без знакомства с Марксом я бы не занялся ни историей землевладения, ни экономическим ростом Европы».

28

Символично, что приняли совместное решение создать Совет рабочих депутатов (еще до отречения царя, 25 февраля 1917 г.) руководители Петроградского союза потребительских обществ на совещании с членами социал-демократической фракции Госдумы в помещении кооператоров. Выборы депутатов должны были организовать кооперативы и заводские кассы взаимопомощи. После этого заседания участники были арестованы и отправлены в тюрьму.

29

Причина была в том, что помещики начали спекуляцию землей, в том числе ее дешевую распродажу иностранцам. Землю делили малыми участками между родственниками, закладывали по бросовой цене в банках. На хищнический сруб продавали леса, так что крестьяне нередко снимали стражу помещиков и ставили свою. За апрель число крестьянских выступлений выросло в 7,5 раза.

30

Чернов жаловался в газете (17 ноября), что «Ленин копирует наши решения и публикует их в виде декретов».

31

С конца XIX века в Европе вошел термин «экономическая наука», употребление термина «политэкономия» стало редким, но марксисты, особенно в СССР, никогда не отказывались от понятия «политическая экономия». В 1960-х годах термин «политэкономия» возрождается.

32

В 2009 г. РИА «Новости» сообщило, что «Капитал» издавался в СССР 112 раз тиражом в 4666 тыс. экземпляров. Как сказано, «труд Маркса в связи с мировым финансовым и экономическим кризисом сейчас пользуется большой популярностью в Европе – продажи в Германии и Британии выросли в три раза. В октябре на последней Международной книжной ярмарке во Франкфурте “Капитал” стал самой продаваемой книгой» [110].

33

В России «Капитал» Маркса появился в 1867 г., в 1872 г. был перевод. Маркс писал: «Прекрасный русский перевод “Капитала” появился весной 1872 г. в Петербурге. Издание в 3000 экземпляров в настоящее время уже почти разошлось».

34

Надо отметить, что Маркс уже рано (в 1848 г.) представлял западный капитализм глобальной системой. Он писал об Англии: «Та страна, которая превращает целые нации в своих наемных рабочих, которая своими гигантскими руками охватывает весь мир, которая уже однажды взяла на себя расходы европейской Реставрации, страна, в собственном лоне которой классовые противоречия развились в наиболее резкой и бесстыдной форме, – Англия кажется скалой» [127].

35

В.В. Крылов заключает: «Определения укладной природы наемного труда служат предостережением против поспешного отнесения всякого продающего свою рабочую силу работника к категории капиталистически эксплуатируемого рабочего» [14, с. 159].

36

Авторский коллектив учебника включал руководителя В.А. Медведева (член-корреспондент АН СССР, начальник Отдела науки ЦК КПСС) и академиков АН СССР Л.И. Абалкина, А.Г. Аганбегяна и др. видных экономистов.

37

Античное рабство как формация вовсе не охватило весь мир, как и сейчас капитализм. Большинство народов «в своем развитии пошли дальше древней общины», но вовсе не по пути рабства.

38

Гершель так и писал о книге Джевонса «Угольный вопрос»: это – атака на эгоизм богатых англичан ныне живущего поколения.

39

Исключение из политэкономии категории невозобновляемых ресурсов сделало политэкономию Маркса устаревшей. Уже во второй половине XX в. началась «переоценка ценностей», исходя из уязвимости природных запасов труднодоступных ресурсов. С 1960 г. началось резкое повышение цены на энергоносители, металлы и материалы. За 20 лет (1960–1970 гг.) мировые цены на невозобновляемые природные ресурсы возросли в 11 раз [145]. Ясно, что такой фактор не может игнорировать никакая политэкономия.

40

В литературе обсуждали критерий, который сформулировал А. Смит относительно рабочих: «Я вынужден признать, что порядочному человеку, даже из низших слоев, не пристало жить не только без предметов потребления, объективно необходимых для поддержания жизни, но и без соблюдения любого обычая, принятого в его стране. Строго говоря, льняная рубашка не является жизненно необходимой, но сегодня порядочный работник не появится на людях без льняной рубашки» (Smith, 1776).

41

Энгельс в книге «Положение рабочего класса в Англии» много писал о питании рабочих и пребывавших в «работных домах». Вот одно из мест текста: «Обычное питание каждого рабочего, разумеется, меняется в зависимости от заработной платы. Лучше оплачиваемые рабочие, в особенности те из фабричных рабочих, у которых каждый член семьи в состоянии что-нибудь заработать, питаются, пока у всех есть работа, хорошо; на столе ежедневно мясо, а вечером сало и сыр. Там, где заработок меньше, мясо едят только по воскресеньям или два-три раза в неделю, зато едят больше хлеба и картофеля» [151, с. 309].

42

Отметим, что учебник истмата Н.И. Бухарина, а также учебники «Курс исторического материализма» для студентов вузов В.Ж. Келле и М.Я. Ковальзона были написаны именно без учета этого важного труда Маркса. Formen обсуждались в довольно узком кругу советских философов в 70-е годы и вошли в 46-й том сочинений Маркса и Энгельса, изданный в 1980 г.

43

Президент крупной японской корпорации «Мицуи дзосен» Исаму Ямасита писал об общине: «После Второй мировой войны… существовавший многие века дух деревенской общины начал разрушаться. Тогда мы возродили старую общину на своих промышленных предприятиях… Прежде всего мы, менеджеры, несем ответственность за сохранение общинной жизни… Воспроизводимый в городе… общинный дух экспортируется обратно в деревню во время летнего и зимнего “исхода” горожан, гальванизирует там общинное сознание и сам в результате получает дополнительный толчок» (см. в [154]).

44

Дословно: «с крупинкой соли»; в переносном смысле: «с оговоркой», «не вполне буквально». – Прим. ред.

45

Они написали ее с ноября 1845 года по август 1846 года, но не нашли издателя. Впервые полностью она опубликована в 1932 году в Москве.

46

Как сказано в гл. 7.5, исследования роста детей и грамотности Англии в XVIII и XIX вв. приводят к выводу: «Англия получала физически сильных людей, обладавших навыками, необходимыми для технологического прогресса и достижения коммерческого успеха. Промышленная революция стала результатом счастливого детства многих и многих англичан». Хотя, как известно, в 1830-1840-е гг. был тяжелый кризис в промышленности.

47

Колонизация и необходимый для ее оправдания расизм (которого не существовало в средневековой Европе) заставили отойти от христианского представления о человеке и разойтись по сектам. Пришлось принять идею избранного народа (культ «британского Израиля»), а затем дойти до расовой теории Гобино, до поисков нордических предков Карла Великого и других потомков «златокудрого Менелая». Как пишет А. Тойнби, «среди англоязычных протестантов до сих пор можно встретить “фундаменталистов”, продолжающих верить в то, что они избранники Господни в том самом буквальном смысле, в каком это слово употребляется в Ветхом Завете» [159].

48

Примечательно введенное Марксом разделение – «русских или славянских народов». Это не погрешность. Собирая все аргументы против России, Маркс поверил в нелепую теорию, согласно которой русские не были славянами.

49

Эта установка Энгельса была взята на вооружение теми марксистами в нынешней России, которые считали русскую революцию «неправильной». Советский строй А.В. Бузгалин и А.И. Колганов назвали «мутантным социализмом» и, следуя за Энгельсом, пишут: «Формирование целостного социалистического общества в начале XX века было невозможно не только в отдельно взятой России, но и в случае победы пролетарской революции в большинстве развитых стран» [164]. Это невозможное требование, любая система народного хозяйства обладает разообразностью укладов. Так же и в США имеется много укладов, не принадлежащих к капитализму.

50

По этой причине, например, А. Смит выделил свои моральные рассуждения, связанные с хозяйством, в отдельную книгу, отличную от труда по политэкономии.

51

Проведенный недавно расчет показал, что средняя американская домохозяйка «производит и поставляет» своей семье услуг, которые на рынке стоили бы около 100 тыс. долларов в год.

52

В США недавно вышла книга о науке России: «Дарвин без Мальтуса».

53

Здесь приведены некоторые суждения реферата немецкого историка Э. Фольрата «Понятия “имущественный индивидуализм” в свете учения Адама Смита» (1994). Реферировал Л.В. Гирко (ИНИОН, 1996).

54

Еще Аристотель считал сферой разумности полис, а в экономике царила фортуна.

55

В представлениях об армии Временное правительство допустило фатальную ошибку. Любая революция, которая разрушает прежние государственную, политическую и идеологическую системы, не может опереться на старую армию. Она должна быть демобилизована, и создана новая, революционная армия. А долгая и тяжелая война соединила царскую армию, всю эту огромную массу людей, в сплоченную организацию, причем организацию коммунистического типа (это смысл старого понятия военный коммунизм).

56

«Примерный наказ» был выдвинут эсерами в августе 1917 г.

57

Речь идет о плане, предложенном норвежским ученым и путешественником Ф. Нансеном.

58

Это надо отметить, поскольку дата начала НЭПа вызывает споры среди ученых. Некоторые считают, что политика типа НЭП начала проводиться сразу после Октября, но была временно заменена вынужденной политикой военного коммунизма.

59

М.М. Пришвин оставил обширные, непрерывные и ценные дневники о революциях 1917 г. и Гражданской войне. Здесь даем отдельную сноску на книгу: Пришвин М.М. Дневники. М.: Московский рабочий. 1995–1999, – а после цитат даты записи.

60

Эти данные и выводы изложил Ленин в 1916 г. в работе «Империализм как высшая стадия капитализма (Популярный очерк)». В 1917 г. эти данные и выводы были доступны в России.

61

В 1925 г. валютные курсы на Нью-Йоркской бирже составляли: доллар – 100, фунт стерлингов – 99, червонец – 100,1 [192, с. 12].

62

Надо отметить, что в 1922 г. Чаянов был послан с Л.Б. Красиным за границу, для того чтобы наладить внешнеторговые связи с помощью ассоциаций кооперации. Он выполнял эту миссию, проводил научную работу, а также осуществлял отбор и покупку научной литературы для Наркомзема и институтов. Он не участвовал в дискуссии, хотя Ленин тщательно изучал его книги (в библиотеке Ленина в Кремле было семь работ Чаянова).

63

Эта аналогия замечательна тем, что ее, независимо от А.В. Чаянова, повторял Дж. М. Кейнс, когда говорил о неадекватности классической и неоклассических экономических теорий реальному хозяйству 20-30-х годов XX века. Он пишет в «Общей теории»: «Теоретики классической школы похожи на последователей эвклидовой геометрии в неэвклидовом мире, когда они, обнаружив, что параллельные линии в действительности встречаются очень редко, критикуют их за то, что они не сохраняют свою прямизну – как единственное средство выйти из печальных затруднительных положений, в которые они попадают. Однако, по правде, следовало бы выбросить за борт аксиому о параллельных линиях и разработать неэвклидову геометрию. Сегодня экономика требует чего-то похожего…».

64

Иногда разрывается даже связь наследования между поколениями по прямой родственной линии. Эта связь поддерживалась передачей экономических ресурсов детям, при условии что они передадут их своим детям, а не на условиях эквивалентного обмена. То есть индивидуализм хотя бы предполагал поддержание «экономической генетической связи», обеспечивающей воспроизводство индивида. Нынешние кризисы XX в. побуждали обосновать разрыв и этой связи.

65

Содди ошибся. «Ученики пророка» (Маркса), вовсе не «забыли указание на роль матери» – сам Маркс писал: «Силы природы как таковые ничего не стоят…»

66

Эту проблему не удалось удовлетворительно решить ни в Российской империи, ни в последний период СССР. Как определили наши философы, в 1990-е годы в ходе реформ в России, все хорошо знают, эту проблему просто игнорировали. Так, например, ценность свободы ставилась неизмеримо выше ценности равенства, так что возобладал социал-дарвинизм. Ценность экономической эффективности ставилась неизмеримо выше ценности социальной справедливости и безопасности. Социальная справедливость как ограничение для социальной инженерии была отброшена, но вместе с этим рухнула и экономическая эффективность.

67

Напомним, что в словарях западных языков слово «хрематистика» даже отмечено как устаревший синоним слова «политэкономия».

68

Экономист-реалист Кейнс, значительно опережая западную интеллектуальную традицию, не переносил в экономику механические метафоры и не прилагал метафору атома к человеку. Кейнс отрицал методологический индивидуализм – главную опору классической политэкономии. Он считал атомистическую концепцию неприложимой к экономике. Кейнс даже отрицал статус политэкономии как науки и считал, что «политическая экономия составляет часть этики».

69

Это взято из раннего испанского издания. Тогда это читалось очень красноречиво. Данная установка Бухарина долго применялась, так что часто философское знание, полученное вне истмата, нам представлялось как какое-то уродство. А в 1980-е годы нам представили советское прошлое как «иррациональное» и «чудовищное», которое заставили наблюдать во время перестройки, – как будто прямо предписано бухаринским истматом.

70

Эти инновации Вебер называл in statu nascendi(т. е. в состоянии возникновения), что они «не осуществляются обычными общественными и историческими путями и отличаются от вспышек и изменений, которые имеют место в устоявшемся обществе».

71

И.В. Курчатов записал для себя главное из беседы со Сталиным 25 января 1946 г., когда принимались важные решения по атомной программе. Вот второй пункт в его записке: «Во взглядах на будущее развитие работ т. Сталин сказал, что не стоит заниматься мелкими работами, а необходимо вести их широко, с русским размахом, что в этом отношении будет оказана широкая всемерная помощь. Т. Сталин сказал, что не нужно искать более дешевых путей, что нужно вести работу быстро и в грубых основных формах» [222].

72

М.М. Пришвин записал в дневнике 30 октября 1919 г.: «Был митинг, и некоторые наши рабочие прониклись мыслью, что нельзя быть посередине. Я сказал одному, что это легче – быть с теми или другими. “А как же, – сказал он, – быть ни с теми, ни с другими, как?” – “С самим собою”. – “Так это вне общественности!” – ответил таким тоном, что о существовании вне общественности он не хочет ничего и слышать».

73

Во время перестройки, когда труды эмигрантов довольно широко публиковались в СССР, вызывало удивление то, что с их основными идеями мы, оказывается, были знакомы. Много «переносчиков» внутри и вне СССР работали для этого.

74

В.В. Кожинов добавил: «Противостояние Запада (включая США) и России неустранимо. Притом, как признано в процитированном выше рассуждении Арнольда Тойнби, Запад, начиная с XIV века, выступал всегда в качестве агрессора: между тем Россия двигалась на Запад, по совершенно верным определениям Тойнби, либо в порядке “контрнаступления”, либо в качестве “союзника одной из западных стран”» [231, с. 70].

75

Солоневич – теоретик монархизма, писатель и почвенник, контактировал с антисоветскими организациями, но много наблюдал советское общество и государство. Он много ездил и работал в разных ролях, в 1933 г. был осужден на трудовые работы в лагере «Беломорско-Балтийский комбинат», через год сумел перейти в Финляндию, потом в Германию и жил в других странах в среде эмигрантов. С 1940 г. более 10 лет писал «Народную монархию». Его нельзя назвать политиком, ценны его наблюдения, и для нашей темы полезно прочитать его книгу.

76

Атомная программа внимательно изучалась за рубежом. А в 1970-е годы в США самой эффективной по затратам программой считалось создание ракеты «Поларис», которая была организована по «советскому» образцу – нужные для работы ученые и конструкторы были собраны во временный коллектив из разных университетов и корпораций. Однако повторить этот опыт оказалось невозможным – корпорации сочли, что участие их персонала в таких совместных работах нарушает права интеллектуальной собственности и наносит ущерб их интересам.

77

Эти качества во многом предопределили темп развития во второй половине XX века и живучесть постсоветских стран в 1990–2010 гг. Тот опыт для нас чрезвычайно актуален сегодня.

78

Осенью 1941 г. остро встала проблема борьбы с танками. Исходя из новой гидродинамической теории (исследования М.А. Лаврентьева по теории струй), было создано свое производство кумулятивных снарядов и мин. Они были испытаны в мае 1942 г. и показали высокую эффективность.

79

Заметим, что во время таких тяжелых кризисов, как сейчас в России, государство просто вынуждено взять на себя контроль за денежными потоками. В обращении к нации 12 марта 1935 г. Ф. Рузвельт говорил: «В стране создалось напряженное положение с банками. Некоторые банкиры, распоряжаясь средствами людей, показали свою некомпетентность или пошли на нечестные пути. Доверенные им деньги они вкладывали в спекуляции или рискованные ссуды. Они потрясли народ Соединенных Штатов и на время лишили его ощущения безопасности» [245].

80

В XX веке в Европе знали, что разрушительный монетаризм приодически создает кризис. М. Фуко писал: «Кризис – это вечное настоящее. В современной западной истории не было ни одной эпохи, когда отсутствовало бы чрезвычайно тяжкое осознание глубоко переживаемого кризиса, такого кризиса, который люди не чувствовали бы своей собственной кожей» [249, с. 148].

81

А.С. Панарин пишет: «Монетаризм – больше, чем одно из экономических течений. Он является сегодня, может быть, самой агрессивной доктриной, требующей пересмотра самих основ человеческой культуры – отказа от всех традиционных сдержек и противовесов, посредством которых любое общество защищалось от агрессии денежного мешка» [251, с. 178].

82

А.В. Чаянов и его школа, исходя из теории трудового крестьянского хозяйства, различали шесть социальных типов и выделяли в категорию кулацких лишь то хозяйство, «центр тяжести доходов которого лежит в торговых оборотах, ростовщическом кредите, в том числе сдаче в аренду инвентаря на кабальных условиях».

83

Руппин заслужил звание «отца еврейской социологии». Он участвовал в создании первого кибуца в Эрец-Исраэль (Дгания, 1910), где и был впоследствии похоронен. При его содействии в 1909 г. была основана Палестинская землеустроительная компания, организован Аграрный банк и другие учреждения, заложившие основы организационной структуры сельского хозяйства страны. За деятельность по созданию новых форм коллективной жизни он был прозван «отцом трудовых поселений» (см. [253]).

84

Грамши писал: «Угасание “фатализма” и соответствующего “механицизма” является показателем великого исторического поворота» [119, с. 60]. Но он выдавал желаемое за действительное, это «угасание» было лишь временным, вызванным необходимостью мобилизации интеллектуальных и творческих сил в форсированной программе развития СССР.

85

В Англии скот был на пастьбе круглый год, а в России скот в стойле 180–212 дней.

86

Огромный успех в Японии и на Западе имела книга известного ученого Ситихэя Ямамото «Японцы и евреи» (он выпустил ее под псевдонимом Исайя Бен-Дасан). В ней он показывает, как исторически формировались совершенно разные «профили страхов» у этих двух очень специфических народов.

87

Это представление о бережливости и богатстве буржуазии в «Экономических рукописях 1844 г.» Маркса устарело. Вебер об этом предупредил: «Люди, преисполненные “капиталистического духа”, теперь если не враждебны, то совершенно безразличны по отношению к церкви… Капиталистическое хозяйство не нуждается более в санкции того или иного религиозного учения и видит в любом влиянии церкви на хозяйственную жизнь (в той мере, в какой оно вообще ощутимо) такую же помеху, как регламентирование экономики со стороны государства. “Мировоззрение” теперь, как правило, определяется интересами торговой или социальной политики» [4, с. 90, 91].

88

Учтем, что Р. Франк в своей книге «Дарвиновская экономика. Свобода, конкуренция и общее благо» (М., 2013) утверждает, что современная экономика уже перестала быть экономикой Адама Смита и действует по принципам дарвиновского естественного отбора. То есть собственная выгода отдельной личности уже не «направляется к достижению выгоды и пользы для всего общества», как постулировал А. Смит, а обеспечивает интересы только высших слоев общества за счет все нарастающего разорения всех остальных (см. [248, с. 79]). Это значит, что после Адама Смита нормы антропологии западного капитализма стали более радикальными – они вошли, как сказал Маркс, в состояние «дарвиновской экономики». Мы пока топчемся в прихожей.

89

«Группу, мобилизованную вокруг общего интереса и обладающую единством действия, нужно производить, создавать путем постоянной целенаправленной работы – социально-культурной и в то же время политической». Метафорически можно изобразить социальную группу в виде кометы – «твердое ядро» институций и практических групп (т. к. в реальности каждая социальная группа имеет несколько фракций, то есть несколько конкурирующих между собой «ядер»), а также ярко светящаяся, но не структурированная «голова» (активисты-непрофессионалы) и огромный мерцающий «хвост». На деле сущность ее обусловлена «ядром» [270].

90

Т. Иглтон – философ, марксист, ведущий британский литературовед.

91

Вебер называл «крестьянский коммунизм» архаическим – в том смысле, что общинные крестьяне крепко держались за нормы и ценности традиционного общества, в то время как современные граждане приняли нормы и ценности буржуазии.

92

В 1958 г. химики и физики три месяца рядом жили и работали на целине, и удивительно было увидеть явно разные социальные установки. Это было неожиданное и тяжелое открытие.

93

Историк О.Н. Квасов в диссертации так оценил книгу А. Гейфман: «Сугубо критический взгляд на российский революционный терроризм позволил автору представить в полном цвете “подкладку революции”, однако, по нашему мнению, не позволил дать объективное объяснение причин и факторов столь интенсивного всплеска террористической активности в России. Кроме того, односторонне критическое представление о революционном движении, лишение его исторической и социальной обусловленности приводит к “демонизации” его участников и извращает сущность исторического процесса. Не обладая достаточными объективными данными для обоснования своей точки зрения, сторонники таких взглядов зачастую довольствуются простой сменой оценочных категорий, абсолютизацией единичных фактов, публицистически категоричными заявлениями или конспирологическими домыслами, реанимируя аргументацию историков охранительного (консервативного) направления конца XIX в.» [279].

94

Пришвин, мечтавший о приходе белых, 4 июня 1920 г. записал в дневнике: «Рассказывал вернувшийся пленник белых о бесчинствах, творившихся в армии Деникина, и всех нас охватило чувство радости, что мы просидели у красных».

95

18 мая 1919 г. военный министр Колчака генерал А.П. Будберг записал в дневнике: «Восстания и местная анархия расползаются по всей Сибири… главными районами восстаний являются поселения столыпинских аграрников… В шифрованных донесениях с фронта все чаще попадаются зловещие для настоящего и грозные для будущего слова “перебив своих офицеров, такая-то часть передалась красным”» [285].

96

В редакционном предисловии в сочинениях Маркса и Энгельса (2-е изд.) говорится: «В 1-й главе первого тома “Немецкой идеологии”… впервые в систематической форме дано изложение материалистического понимания истории».

97

Вот пример: в ходе революции Мексики произошло жестокое столкновение с церковью (на 91 % население было верующие католики). Антицерковными действиями правительство вызвало восстание («Война кристерос»). Конфликт между государством и повстанцами (до 50 тысяч) длился с 1926 до 1929 г. В 1935 году во всей Мексике было только 308 зарегистрированных властями католических священников, а в 17 штатах не было ни одного.

98

В тайных псалмах духоборцев «детьми Каина» считались «зараженные сребролюбием господа», а «детьми Авеля» – бедные люди, которые «питаются трудом».

99

Наверно, многие знают, что патриарх Тихон предал советскую власть анафеме, и большая часть духовенства стала сотрудничать с белыми. Конфликт был не религиозным, а политическим и даже военным.

100

Развернутая с 1954 г. Н.С. Хрущевым антицерковная пропаганда оказалась из первых ударов по государственности. Эта программа имела цель пресечь одну из последних программ сталинизма, но она одновременно стала и антинациональной. Это стало сигналом, хотя негромким, в процессе демонтажа советского народа.

101

Н.А. Морозов (1854–1946) – русский революционер-народник. В 1882 году был приговорён к вечной каторге, с перерывами провёл в заключении 30 лет. В ноябре 1905 г. освобожден по амнистии. За время заключения он выучил одиннадцать языков, написал много научных работ по химии, физике, математике, астрономии, философии, авиации, политэкономии. Почётный член Академии наук СССР. В 1939 г. в возрасте 85 лет окончил снайперские курсы и через три года на Волховском фронте лично участвовал в военных действиях, в июле 1944 г. награждён орденом Ленина.

102

Наблюдения Кюстина дали его книги беспрецедентную популярность на Западе. В 1951 г., когда разворачивалась холодная война, книга была издана в США с предисловием директора ЦРУ Б. Смита, в котором было сказано, что «книга может быть названа лучшим произведением, когда-либо написанным о Советском Союзе». Эту книгу, кстати, цитировал и Энгельс в своей работе о русской армии.

103

А. Богданов в 1912 г. писал, что в те годы в России в заводских рабочих библиотеках были, помимо художественной литературы, книги типа «Происхождение видов» Дарвина или «Астрономия» Фламмариона – и они были зачитаны до дыр. В заводских библиотеках английских тред-юнионов были только футбольные календари и хроники королевского двора.

104

Разрыв научного знания с традицией привел к резкому разделению между Западом и незападными (традиционными) обществами, а также усилил раскол между модернизированной и традиционной частью общества самого Запада. Либеральный философ Дж. Грей пишет: «В самих западных культурах проект Просвещения необратимым образом вытеснил традиционные формы сознания и самопонимания и теперь уже продолжает вытеснять значительно более древние религиозные и интеллектуальные традиции, полное угасание которых сегодня очевидно» [21, с. 283].

105

Это похоже на процесс у экономистов, которые пытались создать из политэкономии капитализма политэкономию социализма.

106

Сейчас знак «Союза воинствующих безбожников» с удостоверением 1938–1939 гг. продается на интернете (аукционе), начальная цена 30 тыс. руб. Знак красивый, с девизом «БОРЬБА ПРОТИВ РЕЛИГИИ – БОРЬБА ЗА КОММУНИЗМ».

107

Ужесточение взаимоотношений между властью и верующими произошло в середине 1923 года из-за постановления ВЦИК о закрытии храмов: «Все дела по закрытию временных или постоянных храмов и молитвенных домов всех культов без различия, а также все дела по нарушению договоров с группами верующих о пользовании церковными зданиями разрешаются постановлениями Президиумов Губисполкомов».

108

А в селе Нагорское Слободского уезда священник Кабардин во время крестного хода крикнул стоящим в стороне комсомольцам: «Эй вы, сволочи, свиньи, снимите шапки, иконы идут». На другой же день Кабардин был только оштрафован нарсудьей.

109

Мои родители и дед по матери были неверующими. Но насмешки над религиозными чувствами они резко пресекали. Я в детстве считал, что это – установленная позиция среди коммунистов и особенно интеллигенции, потому что так же поступали и учителя в школе. Помню, во втором классе трое ребят опоздали на урок, пришли заспанные. Говорят: «Мы куличи святили» (точнее, они говорили «светили»). Мой сосед по парте, заядлый художник, тут же нарисовал карикатуру: «Денисенко с Подобедовым светят куличи» – ходят с фонарем и освещают ряд куличей. Так он это понял. Понес учительнице, но она его не одобрила – так веско сказала, что художник притих.

110

В. Гейзенберг – физик и философ, один из создателей квантовой механики.

111

Леонид Люкс родился в 1947 году в Свердловске, переехал в Польшу, изучал историю и славистику в Иерусалиме и Мюнхене. Преподавал историю в университетах несколько стран. Автор нескольких книг о фашизме и истории СССР.

112

Хайдеггер писал: «Для Ницше нигилизм отнюдь не только явление упадка, – нигилизм как фундаментальный процесс западной истории – вместе с тем и прежде всего есть закономерность этой истории. Поэтому и в размышлениях о нигилизме Ницше важно не столько описание того, как исторически протекает процесс обесценения высших ценностей, что дало бы затем возможность исчислять закат Европы, – нет, Ницше мыслит нигилизм как «внутреннюю логику» исторического свершения Запада» [331].

113

Вот типичные высказывания Розенберга, приводимые Булгаковым: «Не жертвенный агнец иудейских пророчеств, не распятый есть теперь действительный идеал, который светит нам из Евангелий. А если он не может светить, то и Евангелия умерли… Теперь пробуждается новая вера: миф крови, вера вместе с кровью вообще защищает и божественное существо человека. Вера, воплощенная в яснейшее знание, что северная кровь представляет собою то таинство, которое заменило и преодолело древние таинства… Старая вера церквей: какова вера, таков и человек; северно-европейское же сознание: каков человек, такова и вера».

114

Свою записку Сталин завершает такими словами: «Мне кажется, что журнал “Большевик” попадает (или уже попал) в ненадежные руки. Уже тот факт, что редакция пыталась поместить в “Большевике” статью Энгельса “О внешней политике русского царизма”, как статью руководящую, – уже этот факт говорит не в пользу редакции. ЦК ВКП(б), как известно, своевременно вмешался в дело и прекратил подобную попытку. Но это обстоятельство, очевидно, не пошло редакции впрок. Даже наоборот: редакция, как бы в пику указаниям ЦК, поместила уже после предупреждения ЦК такую заметку, которая не может быть квалифицирована иначе, как попытка ввести читателей в заблуждение на счет действительной позиции ЦК. А ведь “Большевик” является органом ЦК. Я думаю, что пришла пора положить конец такому положению» [339].

115

Вспомним, что большая часть интеллигенции в России приняла постулаты учения Маркса, и коалиция Февральской революции была проникнута антиэтатизмом (как и наши современные либералы). Маркс, взявший за основу английское гражданское общество, говорил о государстве так: «Централизованная государственная машина, которая своими вездесущими и многосложными военными, бюрократическими и судебными органами опутывает (обвивает), как удав, живое гражданское общество, была впервые создана в эпоху абсолютной монархии… Этот паразитический нарост на гражданском обществе, выдающий себя за его идеального двойника… Все революции только усовершенствовали эту государственную машину, вместо того чтобы сбросить с себя этот мертвящий кошмар» [340].

116

Президент крупной японской корпорации «Мицуи дзосен» Исаму Ямасита писал об общине: «После Второй мировой войны… существовавший многие века дух деревенской общины начал разрушаться. Тогда мы возродили старую общину на своих промышленных предприятиях… Прежде всего мы, менеджеры, несем ответственность за сохранение общинной жизни… Воспроизводимый в городе… общинный дух экспортируется обратно в деревню во время летнего и зимнего “исхода” горожан, гальванизирует там общинное сознание и сам в результате получает дополнительный толчок» (см. в [338]).

117

Доктор философски наук, консультант ЦК КПСС А.С. Ципко писал: «Всегда, во все времена и у всех народов уравниловка поощряла лень, убивала мастерство, желание трудиться. Но мы отстаивали ее как завоевание социализма» [342].

118

Когда был ликвидирован СССР и государственный патернализм, бывало, некоторых научных сотрудников потрясали рассуждения ответственных реформаторов. Так, в ноябре 1993 года, когда разразился небывалый кризис, академик А.Г. Аганбегян так объяснил его причины в интервью Институту социологии РАН: «Надо прямо сказать, что рыночная система – это очень жестокая система по отношению к человеку. Система с очень многими негативными процессами. Рыночной системе свойственна инфляция, рыночной системе обязательно свойственна безработица. С рынком связано банкротство, с рынком связан кризис перепроизводства, рецессия, которую, скажем, сейчас переживает Европа, с рынком связана дифференциация – разделение общества на бедных и богатых… Дифференциация у нас, конечно, к сожалению, уже сейчас, ну, не к сожалению – это неизбежно, у нас уже сейчас растет, и будет дальше резко расти» [343].

119

На опасность такого односторонне рационального сознания обращали внимание многие мыслители. Об этом много писал К. Лоренц, а Ницше точно подметил, что развитая культура «должна дать человеку двойной мозг, как бы две мозговые камеры: во-первых, чтобы воспринимать науку и, затем, чтобы воспринимать не-науку; они должны лежать рядом, быть отделимыми и замыкаемыми и исключать всякое смешение; это есть требование здоровья» [346].

Content

Сергей Георгиевич Кара-Мурза
Матрица. История русских воззрений на историю товарно-денежных отношений

Короткое объяснение смысла книги

Введение

Раздел I

Гл. 1. Хозяйство и этнос

Гл. 2. Ограничение темы: «исправление имён»

Гл. 3. Становление политэкономии Адама Смита

3.1. Модель экономики у Адама Смита

3.2. Политэкономия и хрематистика

3.3. Антропологическая модель буржуазной политэкономии

3.4. Основа политэкономии: свободный рабочий и его частная собственность

3.5. Политэкономия Адама Смита и бедность

3.6. Природа и политэкономия

3.7. Отношения к человеку

3.8. Капитализм и личные духовные ценности

3.9. Образ предпринимателя у авторов политэкономии

Гл. 4. Политэкономия и империализм

Приложение. Парагвай: разгром первого социализма Прокси-война Англии

Раздел II

Гл. 5. Представление народного хозяйства Российской империи

5.1. Промышленность

5.2. Сельское хозяйство

5.3. Состояние российской экономической науки перед 1917 г.

Гл. 6. Столкновение двух политэкономий между двух революций

Раздел III

Гл. 7. Политэкономия Маркса

Введение

7.1. Начала политэкономии Маркса

7.2. Категории труда и стоимость

7.3. Рабский труд и стоимость

7.4. Природные агенты и ресурсы

7.5. Товарный мир, товарный фетишизм и положение рабочих

7.6. Приложение к политэкономии: описание форм докапиталистического хозяйства

7.7. Диалектика отношения к капитализму в политэкономии Маркса

Раздел IV

Гл. 8. Становление политэкономии социализма в СССР

Гл. 9. Военный коммунизм: классическая чрезвычайная политэкономия

Гл. 10. Противоречия политэкономий в периоде НЭПа

10.1. Общее состояние главных проблем после Гражданской войны

10.2. Представление новой политэкономии после Гражданской войны: НЭП

10.3. Аргументы Ленина

10.4. Оппозиция в партии и альтернативы политэкономии

10.5. Разрыв «военный коммунизм – НЭП»

10.6. Противоречия двух советских политэкономий и представление о классах

10.7. Критические противоречия и конфликты НЭПа ослабевают

Гл. 11. А.В. Чаянов и дискуссия о политэкономии

Гл. 12. Дискуссия о политэкономии социализма среди советских марксистов

Гл. 13. Долгий спор о политэкономии

Гл. 14. Фрагменты латентной политэкономии СССР

Вступление

14.1. Предвоенная политэкономия СССР

14.2. Финансы

14.3. Коллективизация

Гл. 15. Становление политэкономии СССР и антропология

Гл. 16. Революции, насилия и жестокость

Гл. 17. Религиозность, антропология и политэкономия

17.1. Марксизм и религия

17.2. Маркс и религия как доктрина

17.3. Роль религии для «просто человека»

17.4. Религия, этнос и нациестроительство

Гл. 18. Религия и революции

Гл. 19. Наука и культура: функции религии

Гл. 20. Короткое отступление

Послесловие

Литература

Примечания