Тонино Гуэрра

ВОСЕМЬ ТЕТРАДЕЙ ЖИЗНИ

СЛОВО ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

В России Гуэрра известен как киносценарист и участник того великого художественного открытия, которое сделал итальянский кинематограф 60-х-80-х годов, новой художественной вехи в мировой культуре.

Сегодня, когда я пишу это «Слово от составителя», московское телевидение показывает фильм Франческо Рози по сценарию Гуэрры «Христос остановился в Эболи». Сегодня, полвека спустя, смотришь это кино о скупой и нищей земле и ее людях, как живопись Ренессанса. Каждый кадр — картина, шедевр, каждая реплика — в точку. Все экономно, жестко, вся страсть внутри. Документ или сон?

Такова же проза и стихи, и живопись, и фонтаны Тонино Гуэрры. Только при составлении этой книги мне стало понятно, что все направления его разностороннего творчества имеют единый состав — состав личности Тонино. И не надо выделять отдельно «кино» и «не кино» в его творчестве. Просто кино имеет «массовость», в отличие, скажем, от поэзии и тем более прикладных форм творчества.

Он, Улисс, странствующий среди островов своей памяти. Только память его бесконечно расширена, ибо это память поэта. В этом потоке образов-метафор все разом и рядом: запах пригоревших оладьев, шум сухой листвы и муравей в лабиринте мирового ковра.

Вся его литература — монтаж образов, ассоциаций, скрепленных ритмом, и она ближе Востоку, Японии, нежели европейской традиции.

Но Тонино Гуэрра — итальянец из итальянцев, «до прожилок, до детских припухших желез». Впрочем, одно от другого отстоит не дальше, чем общая для обеих культур самозабвенная любовь к земле и бабочке.

Читатель! Это книга не для быстрого чтения. Читать ее надо не спеша, малыми дозами, вкушая как деликатес. Любой текст Тонино — не сплошной. Цельность его другая — мозаичная. Картина целого складывается из малых драгоценных смальт: мира событий и воображения, дня сегодняшнего и бесконечности истории.

Он потомственный крестьянин из Романьи и великий поэт. Гражданин мира века XX.

Паола Волкова

Тетрадь 1

НОЧЬ ПРИХОДИТ РАНО

Все, до чего дотрагивается Тонино Гуэрра, становится поэзией. Он наделен удивительным изяществом, памятью народа вечной и непреходящей.

Карло Бо

НОЧЬ ПРИХОДИТ РАНО

Теперь я часто дома

Смотрю бумаги или за окно.

Сухой миндаль на ветках

Добрался до вершин

И кажется подвесками

В ушах людей, которых нет.

Или сижу на стуле у камина,

И ночь приходит рано,

Как только свет упал за горы.

И я иду в постель, мечтая,

Чтобы приснилась мне Москва

И дни, когда шел снег,

Я был тогда влюблен.

ПРЕДИСЛОВИЕ АНДРЕЯ ТАРКОВСКОГО

(к сборнику стихов Т. Гуэрры «Волы»)

Кто пуговицы ищет, кто железки,

Девчонки — лоскутки или обрезки,

Но вот они уходят, и тогда

Является последний, он опять

Пришел к разбору. Но не унывает,

Счастливец улыбается — он знает,

Что самое прекрасное — искать.

Перевод Р. Сефа

Тонино Гуэрра — поэт. И тогда, когда он обращен к прозе, и когда сочиняет сценарий для кино, и когда пишет стихи. Поэзия его мировоззрение, способ жизни; и если бы, к несчастью, ему пришлось для того, чтобы прокормиться, рыться на свалках, то и тогда он бы, конечно, остался поэтом.

Он добрый. И непосредственен как ребенок. У него агрессивный взгляд беззащитного человека. Он немного сутулится и смеется почти до слез, когда ему смешно, не считаясь с приличиями. У него неповторимый характер естественного существа. Иногда возникает странное впечатление, что он до сих пор не общался с людьми. С ним очень трудно людям неискренним, дипломатам, себе на уме. Не оттого, что он их видит насквозь. А потому, что им кажется, что они им разоблачены. Он выходец из крестьянской семьи.

Гуэрра пишет на диалекте романьоло. В Италии всегда и много писалось на диалектах. Данте, Петрарка и Боккаччо писали на вульгарной латыни, то есть на тосканском диалекте, тогда как все официальные бумаги (документы) того времени написаны на латыни. И Порта, миланский поэт XVI века, обладающий языком прямо-таки магического обаяния и звучащий вполне современно в наши дни, и Эдуардо де Филиппо, и Пазолини (свои ранние и, может быть, лучшие стихи) писали на диалекте. И впоследствии Пазолини писал книги на диалекте фриулано.

Современный итальянский язык существует, по мнению Гуэрры, как способ коммуникации, диалект же, кроме этого, дает возможность для самовыражения. В словах, высказанных на диалекте, чувствуется тело и запах тех, о ком говоришь. По выражению молодого итальянского критика Анжело Гульельми, — чувствуешь — чистые или грязные у него руки. На диалекте выразимы и ирония, и симпатии народа, чего нельзя сказать об общеупотребительном итальянском, который слышишь каждый день по радио или телевидению.

Диалект исходит из уст народа, обладая своеобразной и предопределенной стилистикой и поистине фантастической спрессованностью.

Стихи его просты, бесхитростны и прекрасны. Они лишены аллегорий и символов, и их образы не расшифровываются — не разлагаются — как нельзя разобрать часовой механизм, без того чтобы он не остановился. Они выражают правду, красоту не расчленяя их, а отражая — целокупной радостью творчества и бытия. Они чем-то напоминают мне средневековую японскую хокку, полную чистого, дзеновского созерцания:

Моя стена когда-то

была покрыта шелковым плетеньем —

сетями пауков[1]

Вот и все стихотворение!

Кроме большого количества прозы и стихотворных сборников, Гуэррой написано множество киносценариев для теперь уже знаменитых фильмов. Он сотрудничал и с Микеланджело Антониони, и с Рози, и с Федерико Феллини. В «Амаркорде» Феллини целый эпизод о сумасшедшем на дереве вышел из стихотворения Гуэрры «Кот на абрикосовом дереве».

Все лучшие кинорежиссеры — всегда поэты. Вспомним имена хотя бы некоторых из них — Довженко, Феллини, Виго, Антониони, Бергман, Параджанов, Бунюэль, Куросава. Кино рождено поэтами. И поэтому Тонино Гуэрра не случаен в нем.

В стихах из сборника «Волы», которые сегодня предлагаются вниманию читателей, вы найдете многое — и тонкий юмор, и печаль, и радость, и страдание, и надежду. Он очень нежный и ранимый — этот крестьянин из Романьи, лишенный кожи.

Андрей Тарковский Таллин,

1 августа 1978

СЕМЬ ПОСЛАНИЙ МЭРУ МОЕГО ГОРОДА И ВСЕМ ОСТАЛЬНЫМ, НАПИСАННЫЕ МНОЮ, ТОНИНО ГУЭРРОЙ, ГРАЖДАНИНОМ САНТАРКАНЖЕЛО

I

ГОСПОДИН МЭР,

это — площадь, а это — ее стены: такие, как всегда. Однако жизнь со временем изменилась. Должен начать издалека, чтобы дойти до сути, до главного зерна моих посланий. Знаю, что в прошлом здесь были поля и огороды, а затем пространство отгородили, чтобы создать место встреч горожан, убегающих с высокого средневекового города. И тогда все бабочки, и жуки тоже, осы и дикие птицы покинули этот остров, который сделался перекрестком встреч и рукопожатий, велосипедов и автомобилей. Помню, ребенком я видел ветер, который еще поднимал пыль на Главной Площади, и снег зимой мягким голосом проводил полосы по небу и закрывал рот шумам. И тогда люди собирались на Площади, прислонясь спиной к стенам, или под портиками и радостно смотрели на этот праздник, который объединял тела. Теперь удивление не выходит за оконные стекла или закрыто дверцами машин. Кто способен (сумеет) созвать нас на Главную Площадь? Какой колокольный звон необходим, чтобы всем вместе насладиться этим спектаклем? Снег падает не для одного одинокого человека, закрытого в собственной клетке страха.

II

ГОСПОДИН МЭР!

На этой Площади пасся лев, убежавший из цирка «Орфей». Это он испугал охотничьих собак диким запахом, исходившим от его шкуры. И тогда все ружья города выглянули из окон и выплюнули огонь на животное возлежавшее под памятником Павшим, словно он и сам был частью этого монумента или подражал позе других каменных львов, которых мы видим у врат старинных соборов. Льва сварили и съели. И люди рассуждали с полными Африкой животами, сидя на стульях, вынесенных из кафе на площадь. Должен ли я дождаться появления носорога, чтобы вновь состоялся праздник горожан, полный счастливого единения.

III

ДОРОГОЙ МЭР,

я видел эту площадь в августе 44-го, полную быков, которых немцы пригнали из Равенны, чтобы потом, разделанными, отправить в голодные города Германии. Я видел Площадь, полную солнца и покрытую засохшим навозом после отправки этих животных. И во всем этом горестном беспорядке живодер, потакая властям, старался поймать и удавить бродячую собаку. Какое абсурдное, нелепое соблюдение порядка в таком распадающемся мире. Я стоял в тени одной из колонн, переполненный состраданием к собаке, которая рылась в навозе в поисках пищи. Когда живодер был готов бросить веревку с петлей в горячий воздух, я закричал, собака испугалась и бросилась бежать по дороге к реке. Но уже дуло винтовки в руках у фашиста уткнулось мне в спину, и я пересек Площадь, плененный «петлей» этого безграмотного палача. В то время пустота и безлюдье Площади были оправданы.

IV

СИНЬОР МЭР,

когда после войны запыленный товарный поезд оставил меня на вокзале, и «запоздавший» возвращенец, отправился пешком к дому, чтобы сразу же выйти на Главную Площадь, духовой оркестр уже отыграл победные марши на улицах, а блестящие сапоги были сорваны с ног негодяев и брошены в кучу перед памятником, предварительно наполненные мочой. На Площади я впервые увидел неоновый свет в трубках и железные стульчики, вынесенные перед обоими кафе. Они заменили собой прежние деревянные складные стулья. Тогда еще на этих новых стульях опять сидели люди, все вместе, чтобы начать снова жить. Но спустя всего несколько лет что-то изменилось: черное воронье крыло начало бить воздух, и тогда страх проник в уши и оглушил нас.

V

ГОСПОДИН МЭР,

я по-прежнему продолжаю измерять все расстояния моего пространства от центра этой Площади. И когда я еду в Москву или жаркую Грузию, я убежден, что самыми главными остаются те немногие километры, которые я прошел пешком или проехал на велосипеде мальчишкой от Площади к морю или ближним холмам. Долгие перелеты — это неподвижные путешествия, воображаемые в уме. Лишь первые километры в жизни, пройденные ногами, действительно многого стоят. Я и сейчас еще буду долго думать, прежде чем отправиться в путь от Площади до моря. Легче решить полететь на экватор или Северный полюс, поскольку эти путешествия из области фантазии и волшебства. Лишь десять километров бесконечны. Главная Площадь — это сердце, центр всех пространств, которые я получил в подарок. И ты, Мэр, получил их тоже, как и другие. Вот почему я прошу тебя выйти на балкон и еще раз внимательно посмотреть на этот прямоугольник Площади — главное пространство в твоей и нашей судьбе. Точка отправления и прибытия, постоянная точка отсчета не может быть покинута. Она должна чувствовать жар твоего внимания, постоянного и направленного. И теперь больше, чем прежде, ибо безлюдье и пустынность Площади образовались там, где встречались и обнимали друг друга. Страх, исходящий от ядовитых хвостов скорпионов, глядит из-за углов домов. Необходимо обойти эти углы и вновь собираться на Площади. Страх — друг телевизоров и семейного эгоизма. Едим мясо вместе с изображением, в то время, как голос, выходящий из бездушного механизма, заполняет собою молчание, царящее между мужчиной и женщиной, между родителями и детьми. Надо бы вернуться туда, где слово вновь возвращено нашим детям, и образы зреют в нашей фантазии.

VI

ГОСПОДИН МЭР,

вчера мне снились короткие сны, один за другим. Каждый раз появлялась в них Главная Площадь, ее пространство использовалось по-разному. Сначала я увидел, что здания окружили огороды, как это было однажды. И я спрашивал себя, не было бы правильным убрать гальку и булыжники и вновь засадить участки чесноком, капустой и подсолнухами. Видел, как люди шли по тропинкам между грядок и проверяли, созрели ли овощи, можно ли было их уже собирать. Они улыбались друг другу и обменивались листьями. Потом мне приснилась Площадь такою, какая она теперь, но на одно дерево больше. Вишня стояла на углу Площади. За короткое мгновение на ветвях появились листья, потом цветы и ягоды, чтобы вновь дерево обнажилось, и ветви стали готовыми превратиться в снежные кружева. Тогда я сказал себе: это возможно. Как и другие маленькие поправки. Серьезные мрачные деревья могли бы ожить на Рождество от маленьких светящихся искр, похожих на светлячки, и тогда, возможно, сказали бы, что на Главную Площадь упали звезды. Но не эти цветные шары из пластика, которые подражают ядовитым плодам. И многое другое. Музыка, к примеру. Хотя бы в воскресное утро, в одиннадцать — а, может быть, и каждый день, когда вечер пришел с одинокими ботинками прохожего, и туман окутывает своим шарфом фонари, — вальс Фаини или Штрауса прозвучит из громкоговорителей, спрятавшихся в деревьях. Необходимо вновь сделаться детьми, чтобы править.

VII

ДОРОГОЙ МЭР,

пришло время прислушаться к голосам, которые кажутся бесполезными. Необходимо, чтобы в твоей голове, полной забот о канализации и школьных стенах, о приютах и асфальте, о лекарствах для больниц и железе, — необходимо, чтобы в твоей практичной голове, занятой материальными нуждами, зазвучал, проник, был услышан звонкий гул насекомых. Ты должен просить, молиться о том, чтобы на эту Площадь прилетели журавли или тысячи крыльев бабочек, ты должен наполнить наши глаза тем, с чего начинается большая мечта, должен кричать, что мы построим пирамиды. И совсем не важно, что мы их никогда не воздвигнем. Главное — насытить, пробудить желание. Тянуть наши души во все направления, как будто это простыня, которая расстилается до бесконечности. И тогда прилетит целое облако бабочек, тогда все покинут, оставят свои удобные стулья в домах и узкие бинокли окон. Мы возвращаемся на Площадь, чтобы всем вместе насладиться спектаклем. Великие наслаждения получают вместе, выпивая, разделяя с другими взрывы радости и восторга. Только так может ожить прекрасная сказка нашего и твоего Города.

МОСКВА — МОЯ СТОЛИЦА

Сейчас я живу в Пеннабилли, маленьком городке на холмах в Марке[2]. Столица моего сердца — Москва. Я видел, как она росла в эти последние тридцать лет, чтобы стать одним из самых прекрасных городов мира. Город, в котором около двухсот театров и где в Большом на меня падал золотой дождь его лож, в то время, как балеты и грандиозные концерты наполняли меня волшебством. Если бы возможно было укротить пробки и цены в гостиницах и ресторанах Москвы, она могла бы стать одним из самых больших портов туризма. Это столица, которая дарит тебе духовность и воздух чуть-чуть с Востока, чтобы ты почувствовал, что находишься здесь и где-то еще.

МАЛЕНЬКОЕ ПОСЛАНИЕ «СЕМИДЕСЯТИЛЕТНЕМУ»

Я рад, что мои размышления попадут синьору, который на десять лет младше меня. Я помню его взгляд и пожатие руки в Римини, полные светлой грусти от невзгод и потрясений, которые встречаются на пути в мире, лишенном идеалов.

Я позволю себе, синьор Горбачев, передать Вам мой тихий Крик из Пеннабилли.

Наша забота, беспокойство о ближнем смотрят через узкие средневековые окна, и потому с наших губ срываются лишь мелкие слова, которые падают к ногам, как поржавевшие гвозди.

Мы должны прокричать Большие слова, которые дойдут до сердца каждого человека. Слова, полные живой воды для народов, животных и растений, страдающих от жажды, которые возродят жесты застывших без работы рук, жесты ремесла; слова, полные внимания к отчаявшемуся детству. Одним словом — это не должны быть речи, обращенные к тому или иному человеку в отдельности, к той или иной окраске кожи. Эти слова — для человечества — с тем, чтобы создать единую мечту.

Тонино Гуэрра Пеннабилли,

1 сентября 2000

Тетрадь 2

КНИГА СТРАНСТВИЙ

С Тонино нас связывает дружба, которая длится более 30 лет. Потом много продуманных и подготовленных проектов и сожаление, что так и не удалось реализовать ни одного из трех написанных вместе сюжетов. Но если я думаю о том, сколько мы провели вместе времени, сколько путешествовали (например, в Узбекистане или дома, сидя в кресле), сколько смеялись вместе за эти годы — я еще раз нахожу подтверждение тому, что и жизнь есть кино.

Карло ди Карло

I

МОЯ МАТЬ — ПЕНЕЛОПЕ

В первый раз, когда я попал в Рим, были дни лета. То, что удивило меня более всего — была площадь Святого Петра. Я никак не мог понять, почему она совершенно пустынна. Была слышна вода двух фонтанов и выделялась черная тень обелиска, которая доходила до колонн Бернини, как глубокая рана, вырытая в земле. Но потихоньку, когда мои глаза смогли заметить это, я увидел, что эта тень, так же, как и другие тени была полна туристов. Особенно много было японцев, которые прятались в ней, ища прохлады. Именно это открытие подсказало мне, много лет спустя, идею танца, которой я поделился с Майей Плисецкой. Идея так никогда и не осуществилась. Речь шла о том, что великая Майя должна была оживить тени дворцов, статуй и обелисков, танцуя вместе с ними, поскольку статуи — это застывший танец.

Когда я уже обитал в Риме лет пятнадцать, в полдень одного из четвергов раздался звонок. Это был водитель автобуса, который оповестил меня, что он оставил одну пожилую женщину на площади Святого Петра. Это была моя мать, не знавшая грамоты, которая села в автобус вместе с верующими пилигримами, направлявшимися из Романьи в Рим. Ей хотелось увидеть, где я живу. Хватаю такси и мчусь в Ватикан. Площадь была совершенно пустынна — время обеда. Я бегаю до двух часов между колоннами в поисках матери. Наконец, вижу тень, прислонившуюся в уголке фасада собора. Тогда я начинаю громко кричать и жестикулировать: «Почему Вы приехали в Рим, ничего не сказав мне, не предупредив?» Наконец, я остановился на расстоянии, не решаясь взглянуть на нее, но продолжая обвинять. Вдруг ее рука поднимается, указывая на фасад дома, над колоннами Бернини: «Это окно Папы?» Я смотрю, куда указывает рука, и подтверждаю, — «Не знаю точно, но кажется, да».

«Почему нет занавесок на окне?» — спрашивает меня удивленно.

«Не знаю», — отвечал. Тогда она встает и следует за мной. Я замечаю, что у матери полные карманы.

«Что у Вас в карманах?» — спрашиваю.

«Это из дома, захватила в дорогу. Бифштекс, чтоб не беспокоить тебя с едой».

«А это, в мешочке?» — спрашиваю.

«Семена белладонны, — отвечает. Это редкий цвет, кому-нибудь можешь подарить, кто помогает тебе в твоей карьере».

«Спасибо, мама».

II

МНЕ БЫЛО 20 ЛЕТ

Мы жили в первых числах февраля. Мне было 20 лет, и я был в плену в Германии. И копал траншеи на передовой в местечке Хаакен, вблизи Кельна.

Американцы уже высадились на французском берегу и двигались в нашу сторону. Я спал вместе с другими пленниками в полуразрушенной церкви, укрываясь сеном. Однажды утром, при первых лучах рассвета, мы почувствовали, что земля начала дрожать. Осторожно вышли из церкви. В небе увидели первые V-2 — изобретение фон Брауна, которые летели бомбить Лондон. А под ногами дрожала земля, так как на нас наступала тысяча американских танков. Вскоре появились английские самолеты и начали бомбить немецкие линии — началось наше бегство. Я бежал между немецких грузовиков, буксирующих в грязи, вниз по склону оврага. Впереди было поле, где только что появились зеленые ростки озимого хлеба. И вдруг я замер, остановился, увидев собаку. Она не давала маленькой группке овец подойти к озимым. Они хотели есть, принимая зеленые ростки за траву. И вот я больше не вижу войны, не слышу отчаянных криков раненых. Я обращаюсь прямо к собаке, которая не пускает овец: «Ты просто кретин, — кричу я, ты понимаешь, что только один ты, единственный, соблюдаешь в этом мире порядок». Пес едва удостоил меня взглядом, а тем временем ухватил непокорную овцу за ногу. Тогда я в отчаянии начинаю рвать зеленые ростки озимых и кидаю их овцам. Собака лает и в недоумении уводит свое маленькое стадо чуть дальше. Я опять начинаю все слышать и видеть и бегу отчаянно вниз. Там, в долине, стоял одинокий крестьянский дом. Упираюсь руками в стену, стою, стараясь отдышаться. Поднимаюсь по лестнице и оказываюсь на кухне. Никого нет, только стол накрыт. Стоят двенадцать тарелок, полных горячим, еще дымящимся супом. Немедленно сажусь и быстро начинаю глотать из одной тарелки. Не замечаю, когда заходят двенадцать прекрасных немецких юношей. Они элегантны — штаны и куртки из коричневой кожи, вокруг шеи белый широкий шелковый шарф. Это пилоты знаменитой эскадрильи «Ристоффен» — истребители. Один усаживает насильно меня назад, чтобы я доел свой суп. Не помню, как его проглотил, и тотчас же сбегаю по лестнице. Там меня хватает солдат, сидящий в сидекаре (мотоцикл с коляской), и везет в дальний маленький лагерь.

III

ТИШИНА СТАРОСТИ И ЗВУКИ ДЕТСТВА

Пространство моих желаний все более суживается, окружая дом. И тогда вспоминается мне одна старушка в своем домике в горах, ждущая, когда проплывёт луна мимо средневековой щели ее окна.

Тишина становится пищей старости.

Моя маленькая студия в Пеннабилли уже почти континент. Годами наполнялась предметами, купленными по миру. Камни, грозди ржавого добра, которые все более затрудняют мое продвижение к окнам, чтобы увидеть долину, когда падает снег, и становятся белыми горы.

Всякий раз, когда безысходно тоскливо, мне нужна бедность, необходимо ощутить запах подгнившего дерева или вяжущий вкус плодов, сорванных тайком раньше времени. Представляю себя сидящим в сарае и стерегущим гору картошки. Как прекрасно дать увести себя далеко, следуя запаху. То я иду по мощеной дороге, то подставляю рот падающим каплям дождя. Я не ищу богатства, потому что оно никогда не сможет утешить меня. Я не имел его ребенком, и поэтому оно не может принадлежать мне. Единственное, чем ты обладаешь навсегда, это те вещи, которые были у тебя в детстве. Мы уже побывали в Раю. И часто, во всяком случае я, возвращаюсь в него, когда вхожу в лабиринты памяти, где живет мое детство.

IV

В СВЕТЛОМ ДРОЖАНИИ СЕВЕРА

Санкт-Петербург начинает готовить себя к 2003 году. Его праздник — 300 лет жизни. В моей машине звучит американская музыка. Поет Рей Чарльз. Чувствую, что эти голоса и эти мотивы не растворяются в воздухе, чтобы сделаться листьями и единым миром. Они оседают лишь в моей памяти, где уже оставили свой след в самые важные моменты моей жизни.

Все буквы, которые в прошлом слагали на крышах коммунистические лозунги, теперь упали на фасады домов, чтобы обозначить названия банков и слова реклам. Санкт-Петербург, без сомнения, один из самых красивых городов мира. И надо посещать его, особенно, во время белых ночей (июнь, июль), когда светло до рассвета. Свет растворяет в себе ночь, как пыль в длящейся ясности, и ты начинаешь чувствовать легкое электрическое дрожание. И это, быть может, самые сильные ощущения, которые тебе дарит этот город, созданный в основном итальянскими архитекторами вдоль Невы и по ее каналам, где спят долгие закаты.

Дворцовая площадь окружена автобусами и всеобъемлющий голос из громкоговорителя рассказывает туристам о возможных экскурсиях. Подходя к Зимнему дворцу, в котором расположился музей Эрмитаж, слышу за спиной шум быстрых шагов и на мгновение думаю о большевиках, которые в 17-м наспех пересекли площадь и свергли правительство. Но поскольку начался дождь, спешили американцы, покрытые легкими накидками из пластика, которые делали их похожими на коконы.

V

АЛФАВИТ

Русский год начинается 14 января. Я в Санкт-Петербурге. Представил в Театре Эрмитажа, созданном Кваренги, рукодельные картины исключительной Марины Азизян. Она рассказала, проиллюстрировала своими тканями итальянский алфавит. Поднялся на сцену с великолепной Алисой Фрейндлих и прочел по-итальянски свои тексты, которые сопровождают работу Марины.

Почти сразу же вышел, чтобы собрать последние лучи заката. Оказался в городе снежной пыли и тумана, который скрывал оледеневшую Неву и растворял в себе некий свет за рекой, где Петропавловская крепость превратилась в пепел на застывшей размытости серебра. Автомобильные пробки наказывали себя нервными фарами, и свет фонарей растворялся в мире умирающих рекламных светлячков, их красноватость вычеркивала слова. Волочу ноги по скользкой грязи, образующей необъятный ковер, который растет, поднимается, вбирая в себя мутные проблески фонарей, пока не становится небом. Редкие прохожие так увязали, закутали все части тела, что напоминают собой бесформенные узлы, которые двигаются как по наказанию, и мне так легко почувствовать себя бедным Акакием Акакиевичем, чиновником Гоголя, утратившим шинель. Я ощущал себя персонажем, о котором читают.

VI

КИЖИ

Мы начали пересекать Онегу в час ночи. Проснулись в 7 утра, когда пароход плыл уже в «небе» маленьких темных островов, похожих на упавшие в воду облака. Казалось, они движутся нам навстречу, подгоняемые легким ветром, который еле тревожил профили деревьев.

Пока, наконец, не возник собор Кижи со всеми своими тридцатью тремя серебряными куполами. Он поднимался с плоской полосы земли на воде. Корабль пристал к берегу, и как только мы спустились, влекомые необъяснимой таинственной силой, сразу же последовали по проложенной деревянной дороге, которая слегка пружинит под нашими шагами, как будто желая навязать нам ритм танца. Не знаю почему, но я предпочитаю идти с опущенной головой, может быть, не хочу разрушить предстоящую встречу видом, к которому привыкаешь постепенно и издалека и которому не достает грандиозности — она принесена в жертву расстоянию.

В какой-то момент я почувствовал свежесть тени, которая меня поглотила. Я поднимаю глаза и застываю в изумлении и восхищении от загадочного присутствия, которое застилало небо и, казалось, падало на меня. Кижи-это чудо, которое готово пробудить в тебе веру, прежде всего, в мощные возможности творчества человека, когда он в плену вдохновения. Думаю, что очень редко может произойти в мире такая разрушительная и глубокая встреча.

Красота — это пища, которая может насытить тебя и усталостью. Когда все уходят, я сажусь и протягиваю руку, чтобы сорвать пучок дикой травы. Так я долго сижу спиной к собору в чуть продуваемой ветром тени. Время сделало серыми резные кусочки дерева, которыми покрыты все 33 купола. Дерево крепится без гвоздей. В то время гвозди стоили дорого. Если, к примеру, тебе нужно было использовать 200 гвоздей, то на эту сумму ты мог купить корову. На этом острове в 1700-м деньги были еще под водой. Начинаю бродить вокруг собора, который может подарить любопытным, смотрящим в щели, волшебство своего внутреннего пространства. Мне кажется, что я узнаю в старушке мою мать. Медленно возвращаюсь к кораблю и ложусь на узкую койку в кабине. И тогда пароход отходит от бедного деревянного причала, чтобы дать место другим прибывающим судам. За стеклами кабины вижу Кижи, которые становятся маленькими, и его серые купола посылают прощальные отблески. А мы плывем в небе блуждающих островов огромного озера.

Думаю, что Господь, сойдя на землю, прислонился бы спиной к стенам собора Кижи. Путешествие заканчивается. Теперь корабль приближается к Санкт-Петербургу. От воды поднимается пар, который выпивается солнцем заката. Тарковский был прав. В Италии он страдал от того, что дворцы, горы, итальянская природа группировались «вокруг носа», ему не доставало вида бесконечных пространств, и именно потому он тосковал по России.

VII

ЗВУК ЧИСТОТЫ

После тридцати лет путешествия по России именно здесь, в Суздале, в одном из удивительных городков Золотого кольца вокруг Москвы, я открыл для себя, что русскую грусть можно резать ножом.

Грусть — тоска как влажное пятно в памяти этого народа, который живет на безграничных пространствах, где сказочные монастыри могут превратить тебя в очарованного красотой зрителя. Эта красота вызывает восхищение, но не составляет тебе компанию.

Вчера утром меня тоже настигло уныние. Даже удивительный пейзаж с золотыми точками четырех монастырей, еще сонных, не был в состоянии покрыть грусти, вызванной, казалось, радостными звуками колокола. Был рассвет. Я шел по влажной траве поля за старым домом гостиницы, которая нас приютила. Корова выходит из ворот и проходит рядом.

Вижу под средневековыми стенами маленькую воронку на берегу реки, где Тарковский снимал великолепную сцену «Колокола» в своем фильме о великом художнике-монахе Андрее Рублеве. Меня утешило деревянное окно серого цвета, покрытое еле заметными остатками белой краски, которая осыпалась. За стеклом маленький горшок с цветами, за спиной которого заштопанные кружева занавески. Это как цветной подарок тем, кто проходит мимо по улице, от людей, живущих в доме, которые ценят нежность в жизни и одаривают ею других.

Позже отправился я в большой монастырь, где несколько лет прожили пленниками итальянцы. Вокруг воздух наполнился звоном колоколов. Я присоединяюсь к группе туристов, чтобы послушать концерт Юрия Юриевича — самого великого звонаря всея Руси. Он был там, наверху, в плену паутины веревок-струн, доверившихся его беспокойным и летящим рукам. Как только звук бронзы окончательно растворился в воздухе, этот художник спустился, и я смог перекинуться с ним несколькими словами. Он сказал мне, что колокола убивают своим звоном микробов и очищают воздух, которым мы дышим.

Суздаль, без сомнения, то место, которое может вас заворожить. Он старше Москвы, его профиль рисуют монастыри на чуть волнистой земле, Покровский собор сохраняет могилы отвергнутых царями жен.

VIII

РЕСТАВРАТОР РУБЛЕВА

Один друг повез нас в мастерскую Александра Петровича Некрасова, реставратора икон и фресок Рублева — великого художника-монаха, жившего в кватроченто. Одетый в черное, в очках с толстыми стеклами, ему немного за семьдесят, с седыми волосами и улыбкой, которая освещает все. Годы и годы прожитые, чтобы понять то, что Некрасов называет «почерком» великого монаха.

«Необходимо стать другом картин и преисполниться веры. До тех пор, пока я не пойму, что картина хочет, я отставляю ее в сторону. Потихоньку мы начинаем чувствовать друг друга. Когда я кистью дотрагиваюсь, наконец, до поврежденных, слабых мест и стараюсь укрепить их, у меня дрожат руки… Но позднее начинаю работать спокойно, потому что чувствую, что кто-то мне помогает… Но не знаю КТО».

IX

МОГИЛА ТАРКОВСКОГО

Было не легко найти могилу Тарковского. Наконец-то, вот она, здесь: бедный прямоугольный кусочек земли, окаймленный серым, и сверху положен большой деревянный крест. Несколько горшков с цветами, белый жемчуг обвивает крест — бусы, оставленные Параджановым. Вблизи этой могилы ряд захоронений русских военных — молодые прапорщики, погибшие в другой войне. На могилу я положил маленький белый камень, который поднял на берегу моря в Порто-Ново. Именно там, во время своего долгого путешествия по Италии, в поисках окончательного сюжета «Ностальгии», Тарковский и моя жена увидели, что в маленькой церкви над морем была икона из Владимира. Казалось, что Владимирская Божья Матерь ожидала именно их, и они были потрясены этой встречей — приветом, дошедшим из города, где режиссер снимал многие сцены своего «Рублева».

X

ПОХОРОНЫ ПАРАДЖАНОВА

Когда в Ереване хоронили режиссера Параджанова, стояла жара под сорок. Город остановился, чтобы почтить своего великого художника. Солнце стояло в зените, и тени не уходили из-под ног людей и домов. Воздух закипал во рту, и фонтаны были сухими.

В течение двух часов по улицам Еревана двигалась темная тень людей, почерневших от боли и жажды. Пока кто-то не обратился к старикам, оставшимся в прохладе своих домов, и тогда открылись окна и двери первых этажей, и появились руки со стаканами, полными воды, протянутыми к похоронной толпе.

Огромная, растянувшаяся цепь людей по улицам вслед за открытым гробом, где покоился Параджанов с лицом, обложенным тающими кубиками льда, начала рассыпаться. Люди побежали к этим стаканам. Молитвенные причитания потонули в шуме голосов, спорящих из-за воды. И так продолжалось до самого кладбища, где ночью, руками, была вырыта могила, как принято делать для почитаемых личностей. Фотограф, которому не пришлось сфотографировать Параджанова живым, смог теперь запечатлеть его неподвижным в гробу.

К сожалению, вся пленка высветилась, возможно, это была последняя шутка самого режиссера. Когда тело опустили в могилу, люди встали на колени и начали руками бросать на гроб горсти земли, пока пустота не заполнилась.

XI

РУНДАЛЕ

Мне кажется, что я почувствовал до какой глубины могу быть потрясен и уязвлен именно в Рундале, осматривая последний дворец великого Расстрелли, построенный километрах в 60-ти от Риги для Бирона, министра царицы.

Я находился с друзьями, среди которых был киргизский писатель Айтматов. Нас сопровождал человек, лет сорока, худой, но полный убедительной силы, именно он склонил власти в Риге к тому, чтобы восстановить Большой дворец, который многие годы служил складом зерна для всей округи. Великолепная резиденция сохраняла достаточно достойный внешний облик, однако ее залы не имели полов, а стены облупились. От старого дворца остались целыми лишь два больших зала: Тронный и тот белый, предназначенный для балов. Человек, добившийся финансирования для реставрации и вот уже несколько месяцев руководивший работами, провожал нас по дворцу.

Мы шли по шатким деревянным мосткам, проложенным внутри комнат, которые полностью перестраивались. В воздухе стоял преследующий нас запах зерна, даже если цемент уже давал о себе знать своим влажным присутствием. Как только мы открыли дверь, которая вела в Тронный зал, блеск золота и великолепие потолка ослепили и захватили дух. То же самое должны были чувствовать и крестьянские дети, которые, играя, скатывались с гор насыпанного, хранящегося зерна, и внизу, упираясь ногами, открывали эту волшебную дверь.

XII

ВСТРЕЧА В ЛИКАНИ

В 6 утра я начал наблюдать за старой женщиной, которая полола траву вокруг цветов. Мне хотелось пожать ей руку, чтобы выразить свою нежность, видя, как она работает, несмотря на свои почтенные годы. Она просит, чтобы я наклонился выслушать ее. У нее светлые глаза и загорелое морщинистое лицо. Говорит мне шепотом: «Помни, после нас, не будет больше нас».

XIII

ЮРИЙ КУПЕР

Будьте спокойны: Юрий Купер — великий художник. Живет в Москве, в Париже и Нью-Йорке. Кисти, пила, молоток, тюльпаны рождаются из грязи палитры, которая и есть мир со всем его мусором. Предметы, плененные мазками краски, они как материя, которая группируется в одной точке, превращаются в инструменты работы для человека. Купер хочет выявить для нас состав и существо материи, которая сгущается, и с гордостью демонстрирует себя в собственном трудном созидании. В этих его творениях нет показной яркости, они стараются раствориться в сущности, которая их породила.

XIV

А ТЕПЕРЬ СПАСЕМ ЗЕМЛЮ

Есть у меня огромное желание умерить в себе восторги перед всем тем, несомненно грандиозным, что было создано людьми. Хотел бы обрести дар изумления, свойственный примитивному человеку, который видит еще, как падает снег. Мы потеряли способность к восхищению, которое позволяло нам верить в святость мира. Необходимо возвратиться, сделаться вновь преданными и благодарными детьми природы, частью которой являемся и мы сами, со всеми растениями, водой, воздухом, цветами, животными. Я не говорю, что надо обрести нежность монахов Дзэн, которые способны устроить похороны опадающим цветам, но мы обязаны остановить это наше зло, направленное против Земли. Полунин — один из самых великих клоунов мира (в марте он будет в Турине — спешите смотреть его). Более всего восхитило меня его появление, выход на сцену из-за небольшого укрытия, чтобы постепенно, не сразу обнаружить себя, встретиться с публикой. Был в нем страх и растерянность солдата, брошенного на передовую. После, когда шаги привели его к рампе, он застыл, изумленный и застигнутый врасплох взрывом аплодисментов. И долго оставался неподвижным, рассматривая зрителей с выражением потерянной радости. Наконец, он повернулся, и тогда пластмассовый шарик, который свешивался с потолка, стал для него загадочным и непреодолимым препятствием. Его беззащитная разрушительная наивность потрясла меня, хотя и сам спектакль в целом, созданный им и его труппой, был полон поэтических открытий, которые рождаются и умирают, чтобы раствориться в замедленном движении танца пакидерм.

XV

ТЫШЛЕР

Мы побывали в мастерской у Тышлера, величайшего художника, друга Шагала, еврея, как и он. Был он в байковой клетчатой рубашке, поверх которой небрежно накинута кофта того же серо-зеленого цвета. Шерстяные брюки держались под выступающим животом с помощью ремня. Тем же способом, каким прежде, подвязывались веревкой. В мастерской было множество картин, поставленных у стен, совсем немного места оставалось для мольберта, пары стульев и старого дивана, стоящего за небольшим столом.

Тышлер сам показывает нам картины, с трудом освобождая их, словно тасуя гигантские карты своей волшебной колоды. Перед нами возникают портреты женщин, похожие на сказочных кукол или на манекены, у которых на голове фантастические шляпы из кораблей, цветочных ваз, каруселей или торты с зажженными на них свечками.

Тышлер познакомился с Флорой, своей будущей женой, в Ташкенте в годы войны. На первое свидание он принес ей в подарок книгу о Леонардо да Винчи и сказал, что эта книга способна выразить все лучше, чем он сам. Тогда Тышлер писал портрет поэтессы Ахматовой, также эвакуированной в Ташкент, где его самого навсегда заворожили своими узорами узбекские тюбетейки. Мы заговорили о снах, и он вспомнил, что в Киеве, в годы его юности, одна учительница посоветовала держать всегда чистый лист бумаги у изголовья, чтобы сразу же записать на нем то, что приснится.

В 20-е годы Тышлер и Шагал вместе делали спектакли для еврейского театра, которым руководил великий актер и режиссер Михоэлс. Министром культуры в то время был Луначарский. Он вызвал к себе обоих художников, подавших просьбу об отъезде в Париж для учебы. Министр дал разрешение лишь Шагалу, а Тышлеру сказал: «Саша, ты талантливее и должен остаться в России и для России. Я ведь знаю, что Марк из Парижа не вернется».

XVI

НАТАН

У историка Натана Эдельмана светлые глаза, как у мальчика. Он кладет голову на подушку так, что волосы у него всегда взъерошены. Он тяжело падает, обрушивается то на диван, то на стул всем своим крупным телом, не совершая ни малейшего усилия, чтобы замедлить это падение. Диван скрипит, а стулья иногда оседают под его тяжестью, но все же не причиняют никакого вреда историку. Тот всегда успевает чудом вскочить на ноги, поглощенный беседой, даже не заметив катастрофы, которая произошла за его спиной в чужом доме. Несколько лет назад я пришел к нему с предложением написать книгу об итальянцах в России с 1200 года до революции. Натан попросил своего друга и писателя Юлия Крелина участвовать в этом. Материал для книги собирали их жены. Книга вышла в Италии, в издательстве «Маджоли». Было продано, наверно, книг 20. А ведь такая книга бесценна для тех, кто хочет знать свою историю. Книга эта называется «Итальянская Россия». Ручаюсь, что подобную историю, написанную легко и талантливо, со множеством неизвестных доселе фактов, вы прежде никогда не читали.

XVII

ПАСТЕРНАК

Мы приехали в Переделкино с драматургом Эдвардом Радзинским. Шли по дорожке, вдоль которой тянулись заросли высокой крапивы. На пути попадались нам дачи и Дома ветеранов, где жили старые большевики. На них были непременно темные пиджаки с орденами… На скамеечках, залитых солнцем, сидели светловолосые женщины. Так мы дошли до кладбища, где была могила Бориса Пастернака, рядом с которой поднимались невысокие могильные плиты старых большевиков (на этот раз речь идет об умерших). Я сорвал цветок и какие-то листочки себе на память с могилы Пастернака. Эдвард рассказал мне, как однажды заехал за великим писателем, чтобы отвезти его домой после короткого лечения за городом. Когда они уже уложили в машину его вещи, Пастернак снова направился к дому и поднялся в свою комнату. Эдвард, подождав несколько минут, пошел посмотреть, не случилось ли что-нибудь с ним. Пастернак сидел молча, и, увидев Эдварда, сказал: «Мне хотелось побыть одному несколько минут, попрощаться с самим собой в этой комнате, где я какое-то время жил, и, видимо, не увижу ее больше». Радзинский вышел и ожидал его в машине.

XVIII

ДУДУК

Жалобы дудука, этого древнего армянского инструмента, настигли меня, когда я выходил из маленького ресторана в Санкт-Петербурге, куда был приглашен. Играл на нем старый человек, пришедший в это место специально для меня. В первое мгновение звук вызывал в памяти стадо овец. Дудочку наверняка мастерили для себя пастухи из камышей или из веток вишни — ряд дырочек и широкий язычок вначале, похожий на клюв утки. Старик захватил дудук с собой, быть может, помогая себе этим бороться с тоской по Армении. Меня почти сразу же заворожило его неудержимое старание одарить меня самым трогательным мотивом из тех, что он знал. Меня окутала сеть этих нежных музыкальных узоров, которые заставляли дрожать и страдать воздух. Он делался влажным, выходя из инструмента. Все во мне превратилось в молитву, в страдание, которое само просило за себя прощения наивными звуками, почти всхлипывая, покамест не умирало в долгом выдохе, обессиливая и угасая.

Я так внимательно и напряженно вбирал в себя эти звуки, что пересел совсем рядом с музыкантом и старался, чтобы эти жалобы осели в моей памяти, там, где ею были уже собраны звуки моего детства.

XIX

ПРОЩАНИЕ БЕЗ СЛОВ

Женщина с Украины, которая работала у нас в доме несколько лет, уходила не оборачиваясь, я долго смотрел ей вслед, как будто видел ее впервые. Она возвращалась домой, потому что заболела ее мать. Не верила, думала, что когда-нибудь вернется в Италию. Шла, опустив голову, вниз по дорожке к калитке, выходящей на улицу. В руках несла пластиковую сумку, наполненную подарками, купленными на рынке. Я ругал себя за то, что за два года службы ее в нашем доме не смотрел на нее с достаточным вниманием и нежностью. Но она целыми днями двигалась, работая вдали от моей студии, и садилась за стол, когда я заканчивал есть, быть может, от скромности. Как только она вышла за калитку, обернулась, поставила свою сумку на землю и протянула руку, чтобы дотронуться до цветущего куста сирени в саду. Так она прощалась с ним и с двумя годами жизни, проведенными с нами. Или, быть может, хотела лишь дать отдохнуть руке. Спускалась по дороге за стенами дома, и я ее больше не видел. Я сразу же вспомнил Наташу Лебле, которую старался найти в Ярославле, во время моего пятидневного пребывания в этом великолепном городе на Волге. И у меня с ней произошло нечто похожее на прощание с украинкой. Наташа была одной из моих первых подруг в Москве, актриса, любимая режиссером Рустамом Хамдамовым. Девушка с мягкими чертами овального лица и светло-розовой кожей, которой удавалось убирать тени. Улыбалась, сдерживая радость, как будто не заслуживала ее. Выросла в Ярославле, который я видел впервые пожелтевшим от одуванчиков. Знаю, что она вышла замуж за американца, и у нее родился сын. После, редкие вести, приходящие от нее — семья распалась, и Наташа жила в Калифорнии в большом одиночестве и с желанием забыть все, что ее связывало с миром. Здесь, в Ярославле, кто-то сказал мне, что она вернулась и живет монашеской жизнью. Может быть, она стала одной из тех служек в церкви, которые чистят подсвечники и убирают огарки свечей, поставленных верующими. Одна старушка известила нас с уверенностью, что Наташа посещала один из монастырей на Волге, и тогда мы с женой поехали в этот большой монастырь. Он был весь выбелен после долгой реставрации. Монахини казались черными стрекозами, склонившимися над длинными клумбами вдоль дорожек, чтобы сажать цветы. Меня заворожили остатки фресок на стенах и на потолке в коридоре перед церковью. Глаза наполнились цветными пятнами отдельных, сохранившихся рук или группы тел без голов, как будто бы все утонуло в гипсовой твердой воде. И тогда я подумал, что не надо трогать эти стены, ни подвергать их реставрации с тем, чтобы зрителю было позволено с радостью дополнить в воображении эти фрагменты. Мы вошли во внутреннюю церковь, где собралось уже много верующих. Мои глаза утонули в иконах, которые покрывали дальние стены, и вдруг я заметил, что рядом со мной безмолвно работают служки в голубых фартуках, очищая канделябры. В какой-то момент мне показалось, что одна из этих служек, та, что выше, и есть Наташа. Однако я не был уверен в этом, но что-то вызывало в памяти именно ее. Вдруг взгляд этой женщины коснулся меня, и я почувствовал, как легкий свет, исходящий из ее глаз, ласково дотронулся до меня, но почти тут же женщина направилась к выходу, как будто что-то ее взволновало. Я пошел за ней. Она впереди, я сзади. У меня было достаточно времени, чтобы сравнить это постаревшее тело с той молодой женщиной, которая играла в кино и двигалась легко и элегантно в те далекие московские дни. Она остановилась, может быть, о чем-то глубоко задумавшись, я тоже застыл как вкопанный. Когда она пошла снова, я увидел, что она решительно направлялась к выходу из большого монастырского двора. У меня осталась в памяти лишь ее походка, когда я видел ее со спины. Худая, чуть покачиваясь, она шла как танцуя, говоря этим, что обрела уже покой, и ее легкие шаги касались не той поверхности, по какой двигался я.

XX

ПЕРВОЗДАННЫЙ СВЕТ МИРА

Лишь раз может случиться с тобой такое: встретить первозданный свет, увидеть тот самый свет, который был при зарождении мира. Теперь уже он не способен освещать и, кажется, что рождается в пыли, оседая на ней или на грязной коросте земли и на низких стеблях травы. Однако этот свет позволяет разглядеть трещины старого дерева и возвращает дух стенам покинутых, заброшенных домов, наделяет загадочными очертаниями, превращая в тайну мертвого жука, закрывшегося путаницей своих лапок.

Один монах из Кастельдельчи говорит, что это свечение, которое видело рождение Вселенной, не совсем погасло. Его можно найти в покинутых местах, и именно там этот свет продолжает жить, даже если он потерял свою яркость и сделался туманным и бледным.

И правда, вечером наступает момент, когда заходит солнце и развалины старых покинутых городков становятся парящими в воздухе страницами, отражающими пятна света с незаметной, малейшей разницей в оттенках, и, кажется, что наступает долгая борьба этих бледных световых отражений с пепельной пылью ночи, которая старается уничтожить их. Эта легкая паутина света, отделившись от стен, поднимается в воздух, чтобы превратиться в ночь. Я был в покинутом средневековом городке Мулиначчо, куда приехал после весьма неспокойной ночи. Вдыхал затхлый запах сырости, который поднимался из глубоких щелей. Спрашивал себя, почему во мне росла нежность к России, тогда как в Италии я чувствовал себя почти что в изгнании. На долину реки Мареккьи, подо мной, легла тень, которая рассеивалась, вбирая в себя туманный свет. Ему удавалось лишь слегка обозначить очертания зарослей кустов и высоких дубов. До тех пор, покамест шум воды между камней реки не помог тишине обрести голос. Я не хотел покидать моего воображаемого путешествия, где русские просторы покрыты кружевами снега. Неожиданно увидел, но так, будто это приходило ко мне из памяти, или из того далекого мира, похитившего меня, разглядел парящие в воздухе блики слабого света, паутину старинных кружев. Они ложились на дикую траву, на одинокую стену передо мной. Я смог различить на ней шероховатости и неровные трещины. Слегка затуманенный, почти прозрачный свет не сразу позволил мне разглядеть, наконец, истинный цвет этой покинутой стены — тусклый розовый, который принято называть античным.

XXI

КСТАТИ О КЛАДБИЩАХ

Теперь я часто бегу с кладбищ, которые становятся слишком похожими на кинокадры. В определенном смысле совсем неплохо, если бы речь шла о хорошем кино, особенно черно-белом. Не далее пятидесяти лет назад внимание притягивали к себе слова и надписи, теперь лишь фотографии. Настало время снести стены, которые охраняют уже покойную толпу, а нас спасают от страха. Необходимо найти пространство за пределами городков и деревень. Великолепная возможность ощутить простор, побыть на природе, ибо умершим, как и нам, необходим воздух и веселье птиц.

Время от времени случается мне столкнуться с Бернардо Бертолуччи, и когда мы видимся, мы оба довольны по многим причинам. Последний раз мы мимолетно увиделись в Венеции, в предпоследний — в Москве в квартире у Лоры, где так и осталась, зажатая стеклами буфета, маленькая фотография его и Клер. В тот раз он говорил мне о своем путешествии в Японию с женой. Это была чья-то ретроспектива, и они решают в свободное послеобеденное время проведать старую синьору, которая посещала все европейские фестивали вместе с мужем. Синьора обитала в маленьком городке на море, недалеко от Токио, и до нее можно было быстро добраться на поезде. Они встречают ее, когда она направлялась на кладбище проведать умершего мужа. Бернардо и Клер решают пойти вместе с ней еще и потому, что хотят почтить память Одзу, великого режиссера, похороненного на том же кладбище. Было знойное лето и надгробие были горячими. Госпожа останавливается у могилы мужа и поливает водой памятник, чтобы охладить его. Немного погодя Бертолуччи спрашивает у женщины, может ли она сказать, где могила Одзу. «Найти ее легко, — отвечает госпожа, указывая на центр кладбища. — Это единственный камень украшенный… ничем…»

Бернардо и Клер движутся по маленькому лесу надгробных стелл и более получаса бесполезно ищут, пока, наконец, без сил облокачиваются на камень прямоугольной формы. Госпожа присоединяется к ним и довольная восклицает: «Видите, как просто было найти его!» И только теперь Бернардо понимает, что они прислонились к мраморному памятнику Одзу. Удивленные, они отходят от памятника, и им стыдно за свой слишком фамильярный жест. Они рассматривают голый камень, на котором едва различимы иероглифы. «Здесь написано „ничто“ — переводит госпожа. — Он захотел лишь это слово. Я вам сказала, что надгробие украшено „ничем“!»

Волшебное кладбище мы видели с Антониони в Азербайджане. За Баку есть пространство, покрытое нефтяными вышками. Водитель, который немного знает французские слова, в каком-то месте выехал на дорогу вблизи бесконечного пляжа, где скелеты покинутых лодок выступают из песка. Он показывает на скалы и рассказывает, как ребенком нырял с высоты этих камней прямо в море, которое теперь отступило на 200 метров, и каждый раз, когда ему случается проезжать по этому пляжу, у него возникает ощущение, что он под водой.

Мы приехали в необъятную степь Ум-Баку, покрытую сухой травой, песком и овечьими экскрементами. В центре — кладбище кочевников-мусульман. Ряд маленьких прямоугольников из мягкого камня. Скромные саркофаги, с наивными барельефами, рассказывающими о профессии умершего: ножницы, молотки, гвозди, швейные машинки, напоминающие черных птиц. Между могил в отдельной капелле похоронен великий святой Судж-Мамид. Перед дверью — белая скульптура сидящего верблюда, готового снова отправиться в путь со старым пророком. Воздух, полный звона, в котором сохраняется и далекий шум поезда, пересекающего равнину. Водитель говорит, что это лишь звуковой мираж, так ему объяснили. И действительно, здесь не ходят больше поезда вот уже 30 лет. Этот звук постоянно вытекает из большого камня, который вобрал в себя шум поездов прежних времен. Он ведет нас к этому камню. Масса, высотой в 3 или 4 метра, окруженная дрожащим и горячим воздухом, которая и воспроизводит шум идущего поезда. С восхищением мы смотрим на этот камень и на следы на песке, оставшиеся до горизонта от шпал и рельсов, вырванных и увезенных неизвестно куда. Все это напоминает отпечаток позвоночника гигантского доисторического животного.

XXII

ЧЕРБАЙОЛО

Несколько дней тому назад я побывал в святом месте Чербайоло, в нескольких километрах от Пеннабилли, там, где Апеннины принимают тосканский акцент. Чудотворный монастырь родился ранее тысячного года, там останавливались и святой Франциск, и святой Антоний. В 1966 году он еще пребывал в плачевном состоянии, но одна женщина из Равенны, исполненная веры, называющая себя сестрой Кьярой, стучалась в разные двери и сумела привести его в порядок. С сестрой Кьярой я отправился на маленькое, принадлежащее этому месту, кладбище. Квадратик земли, заросший травой, с двумя врытыми в землю крестами. Быть может, они стояли на могилах бедных монахов. Я постоял перед этими знаками из железа, на которых не было ни имен, ни дат. Сегодня они представляют всех умерших земли, и моего отца, и мою мать, да и меня самого, мертвого и лежащего в земле перед самим собой.

С давнего времени смотрю с нежностью на поржавевшие безымянные кресты старых кладбищ долины; сегодня, наконец, они заговорили со мной, дали понять их великую силу. Лишь скромным неброским предметам подвластно сделаться всеобщим символом смерти человечества, а не одного отдельного индивидуума. Я попросил сестру Кьяру не ставить на этом маленьком квадрате травы ни мраморных плит, ни надгробных памятников с надписями и портретами, достаточно железных крестов, они принадлежат всем. Хотелось бы собрать здесь и другие, разбросанные на забытых кладбищах кресты и создать единое кладбище поржавевших крестов. Сестра Кьяра сказала мне, что постарается помочь мне в воплощении идеи старого кладбища, хотя ему уже грозит погребение под водами искусственного озера.

XXIII

НЕВИДИМЫЕ ЦВЕТЫ

Довелось мне раза два побывать в Самарканде, ходить по пыльным улицам, где вышивают дерево дверей, дышать голубым воздухом мечетей, купола которых крыты мозаикой. Если случайно благоволящий к вам Бог перенесет вас в эти места, где царит аромат страниц великой книги «Тысяча и одна ночь», вы непременно попадете в какой-то момент в чайхану, стоящую на берегу небольшого озера и похожую на сарай из дерева, где вам дадут отличный чай, а если будет время дынь, то сможете попробовать их белую и душистую нежность.

Именно так и случилось — мы направились в мечеть Шахи-Зида после краткого отдыха на террасе чайханы. Шахи-Зида — мечеть с целым комплексом мавзолеев, среди которых один посвящен Биби-Ханум, самой любимой наложнице шаха, что умерла совсем юной.

Подходя к этому мавзолею, мы сразу заметили мальчика с оливковым цветом кожи, одетым во все белое. Он время от времени становился на колени и протягивал руки то к одной, то к другой трещине. В кладке стены мечети, их было великое множество. Его движения были полны осторожной грации, похожей на ту, когда стараешься незаметно приблизиться к бабочке, сидящей на цветке, чтобы поймать ее. И действительно, мальчик неожиданно сжал пальцы рук, срывая что-то, чего мы не видели. Гид сказал нам, что он собирал невидимые цветы. Эта блестящая трава, которую видел только он. Мальчик вручил невидимый букетик и моей жене, которая сделала вид, что приняла дар, сжимая в руке воздух, долго благодарила его.

Мальчика звали Рустам, его здесь все знали, он дарил свои невидимые цветы больным старикам, которые лежали на деревянных скамьях вокруг мавзолея. Это были люди, ждавшие милости и исцеления от юной Биби Ханум, которая отдыхала здесь вот уже много столетий. В день смерти молодой наложницы и старикам дано будет увидеть маленькие блестящие цветы, которые дарил им мальчик. Они напоминали стеклышки, похожие на те, которыми была отравлена Биби-Ханум ревнивыми женами, подсыпавшими толченое стекло в ее еду.

XXIV

ЛИНИЯ СТАРТА

Находиться в Акрополе и сказать лишь «красиво», все равно, что полить горьким уксусом макароны. Это живое кладбище смотрит всем величием современности своих мыслей на большое светлое пятно Афин у его ног, как на кучу мусора. Я оказался среди этих колонн, где по ложечкам собрал оставшиеся на них взгляды Сократа, и ходил по блестящей поверхности камней, которые выступали как лысые головы из застывшей пены цемента. У молодых людей в ушах были черные точки, чтобы слушать музыку и не слышать слов древности, еще оставшихся в воздухе. Камни Дельфи уходят ногами в оливковые леса, которые спускаются к морю. Надо бы посидеть на мраморных остатках колонн и выслушать их грусть. Сюда приходили народы, чтобы просить осветить их будущее, воинственное и полное катаклизмов. Я сижу, склонившись над собственными размышлениями, не имея никакого желания ответить на вопросы, которые сам себе и задаю. Один мальчик из Милана написал в сочинении: «Вопросы и есть ответы». На мой вопрос — ответ таков: лишь темнота тайны освещает нас.

Я сидел перед только что выстроенной таверной в 12 километрах от грандиозной ракушки театра «Эпидауро», наиболее совершенного по акустике во всей Греции и, быть может, в мире, если говорить об открытых театрах. Я увидел его в послеобеденные часы. Моя жена сидела на верхнем ряду лестницы амфитеатра, а я ходил внизу в месте, предназначенном для актеров. Шум от зажженной мной спички был отчетливо слышен во всей огромной воронке театра. Я бросил монету, и ее звон долетел до моей жены, которая подтвердила это, помахав мне рукой. Когда мы опять встретились, она меня поблагодарила за тот привет, что послал я ей снизу. Очень странно, что до нее дошли мои нежные слова. Я не думал, что совершенная акустика театра может передавать на расстоянии даже мысли. А теперь позвольте мне сразу же перейти к Олимпии. Знаю, что я должен был бы сначала рассказать о Дельфах или о Парфеноне, но именно здесь, на стартовом поле Олимпии, у меня произошла встреча, потрясшая меня более всего. Это огромное кладбище круглых осколков каменных колонн, которые хранят в себе святые мысли древности. Я более получаса сидел на одном из фрагментов дорической колонны и думал о Праксителе и его великолепной статуе Гермеса, стоящей неподвижно в музее. Гладкое тело статуи отражает тебя как в зеркале. После я подошел к самому стадиону, где родились Олимпийские игры. Во всем этом мире осколков и разрушенных колонн, и горячего от солнца мрамора, и окаменевших веков, поразила меня одна вещь, единственное присутствие, на которое не повлияло время: «каменная полоса» в начале спортивного поля, откуда стартовали бегуны и все остальные участники игр. Я нерешительно приблизился к этому знаку. От изумления оказаться перед чем-то, что и теперь могло быть использовано. Но где же теперь бегуны? Лишь я стоял здесь, и только мне предстояло принять вызов линии старта. У меня для бега не осталось сил, все мои забеги я совершаю в воображении. Я отошел от этой линии, усталый, чтобы сесть на камень в ногах у травянистого склона, который окружает поле соревнований. Там в былые времена сидела толпа зрителей. Эта линия сразу же врезалась в память.

Я возвратился ночью, чтобы дождаться лунного света, как это делают многие. Приблизился к яме молчаливого стадиона в полутени. Пока тихо-тихо не встала луна за кронами огромных олив и тотчас же обозначила своим светом, выделила линию старта. И тогда я снова возвратился к этой линии и стал вспоминать все старты, которые я не совершил, и тот, который не хотел бы совершить. Тогда я еще раз огляделся вокруг и пересек этот разрушенный мир с его длинными тенями и высветленными сферами поломанных колонн, которые походили на приземлившиеся космические корабли. Ведь именно отсюда дошли до нас мысли, рожденные камнями, чтобы улучшить нашу жизнь.

XXV

ВСТРЕЧИ С СОБОРАМИ

Я в Страсбурге, где ветер кружит опавшие листья платана по улицам. Мы ходим по ним вместе с Мишей, русским профессором, с которым я знаком много лет еще со времен Ленинграда. Его слегка восточные черты лица не изменились. Иногда, повернувшись ко мне, сопровождает восклицаниями мои рассказы. При этом на его светлое лицо набегают морщинки. Замечаю, когда он смеется, брови убегают высоко на лоб. Он высок и ему приходится наклоняться каждый раз, чтобы выпить несколько глотков из бутылки, которую он держит наготове в руках. Говорит со мной о Бродском, о том времени, когда он привез на Север, куда был сослан поэт, журнал со множеством фотографий зимней Венеции. Может, именно тогда эти снимки пробудили в поэте любовь к нашему городу. Страсбург — это город, за которым ухаживают с чисто немецким вниманием, допускающим иногда французские вольности. Мы подходим к собору Нотр-Дам, и я застываю в изумлении. Витражи собора проливают на тебя миллионы цветных кружочков конфетти. Позже, я рассказал Мише о других готических соборах, которые видел. Мне кажется, что первым был собор в Кельне. Приехал туда летом в 44-м после побега с фронта в Аквисгране, куда немцы привезли нас, группу пленных, рыть траншеи. Увидел перед собой кружева из светлого камня. Земля дрожала под нашими ногами от наступления 3000 американских танков. Я едва успел пробежать по мосту через Рейн и прислониться спиной к стенам собора, когда этот огромный мост взорвался прямо передо мной. Его, бесспорно, заминировали немцы, и облако грязных осколков посыпалось с неба. Второй готический собор случилось мне увидеть в конце войны, когда я возвращался в Италию в товарном вагоне, переполненном бывшими пленниками. В какой-то момент поезд остановился перед огромной дырой в земле, оставшейся после воздушной бомбардировки. Выхожу, чтобы немного размяться, и вижу старого немецкого генерала в грязном мундире, потерянного и почти бездыханного от испуга. Когда я отвел от него глаза и посмотрел наверх, передо мной вырос у самого края ямы, дотрагивающийся до неба, величественный собор Ульма. И в тот же миг выглянуло солнце, и от собора легла длинная тень, до самых наших ног. Генерал наклонился, чтобы дотронуться и погладить тень, посылаемую собором, видимо для того, чтобы попросить у нее защиты. Но она тут же удалилась, пока совсем не пропала, выпитая солнцем.

Теперь здесь, в Страсбурге, мы с Мишей возвращались в гостиницу. Город наполнялся предрождественской суетой и украшениями, и рабочие на лестницах подвешивали блестящие бусы и гирлянды. Я сажусь на диван в холле отеля, рядом со мной лишь Дед Мороз, осыпанный снегом. Я вспомнил Рождество 2000 года, проведенное в Суздале, великолепном городке Золотого Кольца вокруг Москвы. Мир колоколен и куполов. Снег и люди, одетые в темное, на улицах с лошадьми, и оранжевые корки апельсина, брошенные на снег. Вороны на золоченых крестах. Мы остановились в Покровском монастыре, недалеко от церкви, где в подземелье могилы отвергнутых царями жен.

В дни Рождества я увидел вдалеке на дорожке, по обеим сторонам которой были высокие снежные сугробы, молодую монашенку. Я спросил ее, где я мог бы напиться. Она удивленно посмотрела на меня и не отвечая, как немая, указала рукой на дальние избы во дворе монастыря. Я повиновался ее руке и нашел где напиться, но меня удивило еще больше то, что и другие молодые монашки были немы. Лишь позднее гид объяснила нам, что перед Рождественской службой монахини не должны разговаривать в течение пяти часов.

Тетрадь 3

СОЛНЕЧНАЯ ПЫЛЬ

Для меня Тонино Гуэрра настоящий, великий поэт. И такая поэзия, как его — в теперешнем мире — это чудо, достойное восхищения и благодарности.

Эльза Моранте

I

РАЗОЧАРОВАНИЕ

Когда в 1980 году от РАЗОЧАРОВАНИЯ в любви умерла Пенелопа Орсини, все в городке, расположенном на верхних склонах Апеннин, закрыли лавки и отправились на похороны.

Много лет девушки и юноши приносили на могилу цветы. До тех пор, пока и они все не умерли, кто от старости, кто — нет, и их тоже не похоронили на маленьком кладбище. Никто больше не вспоминал, кто была эта девушка, умершая от любви в пятнадцать лет.

Однажды, во время последней войны, раненый солдат укрылся на этом кладбище и, теряя силы среди крестов, решил умереть на могиле Пенелопы, где еще можно было прочесть выцветшие буквы:

Здесь покоится девушка,

Которая никогда не выйдет замуж.

II

ПОЛЬВЕРОНЕ

(СОЛНЕЧНАЯ ПЫЛЬ)

В долине кратеров один или два раза каждые сто лет дует ветер, который называют Польвероне (Солнечная пыль). Он поднимается из недр Земли по высохшим воронкам кратеров и три дня лижет шершавыми кошачьими языками дома и лица местных жителей. И тогда случается, что все теряют память: дети не узнают отцов, жены — мужей, девушки — женихов, родители — детей, и все превращается в хаос новых чувств и ощущений. Потом ветер утихает, кратеры втягивают его в себя, и медленно все возвращается на круги своя. И никто не помнит, что случилось в эти три дня Польвероне.

III

МУХА

Один торговец-грек приехал в пустынный городок, покинутый людьми и водой. Воздух был раскален, как будто солнце упало на землю. Здесь жил старик, который ел одни дыни и собирал росу с черных полотен, которые на ночь расстилал на крыше. Это был старик, у которого жила в носу муха. Муха иногда выползала на солнце, а потом опять заползала в нос. Торговец заметил это и, удивленный, наблюдал странные отношения старика с мухой. Спросил, как старику удалось приручить ее. Старик сказал, что он для этого ничего не делал. Она влетела к нему в нос в день, когда умерла его жена, значит, это и была его жена. Когда торговец направился к своему лендроверу, то обнаружил, что муха залезла к нему в нос. Старик бросился за ним, чтобы вернуть муху. Грозил ему ятаганом. Торговец начал с силой сморкаться несколько раз, пока муха не выпала на платок. Она была мертва. Он отдал ее старику, который направился к дому и похоронил муху в песке своего двора.

IV

ИСТОРИЯ ЛЮБВИ ДВУХ КИТАЙСКИХ ЕВНУХОВ

Когда в монастыре, куда много лет назад были сосланы четыреста евнухов старого китайского императорского дома, осталось всего двое, родилось между ними столь сильное чувство, что они не могли более двигаться по коридорам или гулять в саду друг без друга. Они говорили о проходящих облаках и о тенях птиц, которые бежали по камням сада. Но потом что-то создало пространство между ними. Как будто им было лучше вдалеке друг от друга. Особенно один из них, старший, вел себя именно так. Искал укромные уголки в глубине сада. Другой следовал за ним издалека. Наблюдал, стараясь понять, что могло случиться. Возможно, он заболел и хотел спокойно умереть, не доставляя никому забот. Однажды заметил, что тот писал что-то на листе бумаги. Видел, что и до этого он что-то писал при свече, потом прятал написанное. Второй искал эти листы. Желанием его было прочесть тайный дневник. Заглядывал под камни в саду и огороде. Так ему показалось, делал старший евнух. И, наконец, однажды нашел его. Тайно прочел дневник. Там было написано:

Понедельник. С тех пор, когда я начал писать дневник, вижу, что ты еще очень интересуешься мною.

Вторник. Знаю, что тебе хочется прочесть то, что я пишу.

Среда. Сегодня я перевернул камни в огороде, чтобы ты поверил, что я там под ними прячу эти страницы. Ты повторил мои жесты и огорчился, не найдя листы.

Четверг. Читаю в твоих глазах, что ты страдаешь. Значит, это правда, что ты еще любишь меня.

Пятница. Я хочу, чтобы ты сегодня нашел эти несколько строк и понял, что ты — моя жизнь.

После того как прочитал это — заплакал. И видел, что рядом в тростнике плакал другой.

V

ВИШНЯ В ЦВЕТУ

Один крестьянин с тех пор, как умерла его жена, привязался к вишневому дереву. Он ходил смотреть на него каждое утро и дотрагивался рукой до ствола. Как-то раз вишня заболела, и случилось это именно в тот месяц, когда и крестьянин лежал в постели с тяжелым бронхитом. Потом он встал и снова возвратился к вишне, разговаривал и трогал ее. Вскоре на ее ветках появились тысячи листочков.

Однажды крестьянин отправился на рынок, чтобы купить серп. Но вдруг почувствовал непреодолимое желание возвратиться к своим полям, ему казалось, что вишня нуждается в нем. Он нашел дерево все в цвету, и оно ему улыбалось.

Крестьянин сел под дерево, прислонившись спиной к стволу, и вдруг на него стали осыпаться все лепестки цветущей вишни.

VI

РУССКАЯ БАЛЕРИНА

Одна русская балерина, которой было уже 70 лет, и она вела танец в школах, однажды покорила совсем молодого человека своей высокой и еще стройной фигурой. И он последовал за ней.

Тогда она бросилась к дому, чтобы он не смог догнать ее. И взволнованная, тяжело дыша, закрылась в квартире. Молодая дочь спросила, что с ней случилось.

«Удивительная история, — ответила старая мать. — За мной следовал юноша. Я не хотела, чтобы он увидел мое лицо и разочаровался бы моим возрастом. Посмотри в окно, стоит ли он там еще внизу?».

Дочь подошла к окну и увидела старика, который смотрел вверх.

VII

БУДИЛЬНИК

У одного бедного арабского торговца был только один будильник для продажи, который он выставлял на своем пыльном коврике. Он заметил, что вот уже много дней, как старая женщина интересуется его будильником. Это была бедуинка одного из тех племен, которые движутся с ветром.

«Хочешь его купить?» — спросил он ее однажды.

«Сколько стоит?»

«Немного. Но не знаю, продам ли его. Если исчезнет и он, у меня больше не будет работы».

«Тогда зачем ты выставил его на продажу?»

«Оттого, что это дает мне ощущение жизни. А тебе он зачем? Не видишь разве, что у него нет стрелок?»

«Но он тикает?»

Торговец завел будильник, и послышалось звучное металлическое тиканье. Старуха закрыла глаза и думала, что в темноте ночи могло бы показаться, будто чье-то другое сердце бьется рядом.

VIII

В ВОСКРЕСЕНЬЕ ОСОБЕННО

В воскресенье, особенно

Когда в доме нет никого,

И мы ближе к концу июня,

В воскресенье, особенно —

Выходить на террасу и слушать,

Как за стенами город молчит

IX

ТРИ ТАРЕЛКИ

Один крестьянин, когда заметил, что жена ему изменила, велел накрывать стол на троих. И они всю жизнь ели, глядя, на третью пустую тарелку перед ними.

X

САМОЕ ПРЕКРАСНОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Один деревенский поэт заснул после обеда на пляже недалеко от Торре Педрера 14 июля 1969 года. Приснилось ему, что Данте указал на его самое прекрасное стихотворение.

Я одинок,

Как дерево, растущее внутри

другого дерева.

Это было стихотворение, которое он никогда не писал.

XI

ТАЙНЫЙ СОБЛАЗНИТЕЛЬ

Одна молодая монахиня страдала от отказа в наслаждениях более, чем любое другое существо на земле. Вот уже несколько ночей она собирала листочки, которые кто-то тайно просовывал под закрытую дверь ее кельи. Это были кусочки очень белой бумаги. На каждом из них — отпечаток или, возможно, рисунок какой-то части лица. Сначала глаз, потом прядь волос, ухо, затем рот, лоб, подбородок. Монашка старалась составить лицо, соединяя отдельные черты, и с ужасом поняла, что она не может противиться обаянию, которое исходило от еще незавершенного образа. В ночь, когда стало ясно, что на обрывке бумаги она нашла бы последнюю черту, недостающую лику тайного соблазнителя, она зажгла свечу, чтобы сжечь искушающий ее образ. Однако вдруг осознала, что перед ней лик Господа. Тогда один за другим проглотила эти кусочки бумаги. Словно это были благословенные просвиры.

XII

ПТИЧКА, КОТОРАЯ ПРИЛЕТЕЛА С ГОЛУБОЙ РЕКИ

После Великого похода началась в Китае беспощадная битва с птицами, уничтожавшими урожай риса в долине Голубой реки. Студенты и солдаты, рассыпанные по полям необъятного пространства, дни и ночи стучали камнями по жести бидонов или трещали бамбуковыми палками, поднимая такой шум и грохот, что он пугал птиц, больших и малых, не давая им опуститься и отдохнуть на земле. Огромная туча испуганных птиц стояла в воздухе семь дней, и потом они упали обессиленные на отвесные скалы, или утонули в водах рек. Лишь одна маленькая птичка добралась до Пекина. Она влетела в открытое окно монастыря, где уже многие годы доживали сосланные туда последние евнухи. И их тоже выбросили из огромной клетки, которой был для них императорский дом. Теперь из всех евнухов остался всего один. Его последний товарищ умер уже много лет назад. Был он очень стар, поскольку служил еще при императрице матери Цзыхи, которая умерла в 1909 году. В то время их было четыреста, и вот теперь остался он один. Влетевшая птичка опустилась на край его миски с рисом. И тогда ему почудилась прежняя хозяйка, которая появилась в облике птички, и он стал почтительно, со смиренными жестами, прислуживать ей. Открывает клюв птички и кладет внутрь зернышко риса. И делал так до тех пор, пока не понял, что птичка насытилась. А потом они заснули: он на своей соломенной подстилке, а птичка рядом с ним, потому что оба смертельно устали.

XIII

ОЖИДАНИЕ

Он был так влюблен, что не выходил из дома и сидел у самой двери, чтобы сразу же обнять ее, как только она позвонит в дверь и скажет, что тоже любит его.

Но она не позвонила, а он сделался старым. Однажды кто-то тихо постучался в дверь, и он испугался и убежал, чтобы спрятаться за шкаф.

XIV

БАБОЧКА

Доволен, рад, действительно доволен

Бывал я в жизни много раз.

Но счастье испытал впервые,

Когда в Германии меня освободили

Из плена, и я снова смог

На бабочку смотреть

Без всякого желанья

Съесть ее.

XV

ОНА МНОГО ЛЮБИЛА

Она любила много за свою жизнь, но теперь стала старой, и не испытывала более ни к чему никаких чувств. Тем не менее все еще надеялась на встречу с кем-либо, кто двигался по поверхности Земли.

Пока не влюбилась в фасад одной церкви в Ассизах и переехала туда жить. Это было зимой, и она выходила в грозу с зонтом и проводила целые ночи около церкви, озаряемой зловещими вспышками молнии.

Потом пришла весна, и каждое утро и вечер она трогала руками сухие и теплые камни. Это была любовь спокойная, без измен, которая продолжалась до самой смерти.

XVI

ПОЛОСЫ БЕЛЫЕ И ГОЛУБЫЕ

Этот человек боялся тех, кто стучал в дверь, и тех, кто звонил по телефону, и даже тех, кто смотрел на него из окон дома напротив. И тогда он поспешил покрасить стены своей комнаты в белую и голубую полоску таким образом, что ткань его халата походила на них. Когда он слышал шум подозрительных шагов на лестнице, бежал и надевал халат и прилипал лицом к стене. Иногда даже жена, придя домой, искала и не могла его найти. Она звала его. Но он так сливался со стеной в своем полосатом халате, что комната казалась пустой.

XVII

ФОТОГРАФИЯ

Как-то вечером мужчина ехал в трамвае стоя. Вдруг почувствовал, что кто-то трогает его за руку, и увидел, что молодой солдат уступает ему место, как старику. Стыдясь, он сел, потому что это случилось с ним в первый раз. И отвел глаза в темноту ночи, которая бежала за окнами, и тогда на него свалилась вся усталость прожитых лет. С этой ночи он заперся в доме, но его грусть проникала сквозь стены и бежала по улицам. Однажды утром он получил письмо из далекого города: открывает и видит фотографию пожилой женщины, совершенно обнаженной. Ни объяснений, ни подписи не было. Он надел очки, чтобы по чертам старого лица понять, не знакома ли она ему. Увидел, что это была самая большая любовь его жизни. Зная величие ее души, сразу же понял суть послания: женщина, узнав, что он грустит, не постеснялась показать ему свое тело, чтобы он понял, что не стоит огорчаться, и что чувства сильнее плоти.

XVIII

ВОЛНИСТЫЙ ПОЛ

Мраморный пол обнаружили в земле на глубине одного метра, во владениях женского монастыря Санта-Кастита. Он был составлен из мраморных плит, не затертых подошвами туфель, и сохранившихся совсем нетронутыми и девственными, хотя речь шла о первой половине шестнадцатого века. Любопытно, что на полу были параллельные углубления, которые делали его поверхность волнистой, и это привлекало внимание многих исследователей. Без сомнения, речь шла об аббатстве, только что выстроенном и сгоревшем вскоре после постройки. И действительно, в земле на этом месте были найдены кусочки обгоревшего дерева. Но каково же было происхождение и цель этих параллельных линий на полу? Многие годы выдвигались различные предположения, пока эту тайну не открыл один старый человек, писавший книгу о землетрясениях этого края. Открыл, что Убалдоне да Форли описал землетрясение 1555 года, во время которого пострадали многие монастыри и церкви. Он нашел в муниципальных регистрах Гаттары, что для строительства моста через реку были использованы колонны от руин монастыря Санта-Кастита. И, наконец, он понял, что аббатство было разрушено тем самым землетрясением, а волнистый пол образовался оттого, что колонны упали и долго пролежали на мраморе нового пола.

XIX

ТРЕПЕТ ВОРОБЬЯ[3]

Неизвестно, откуда она появилась. Кажется, из Пульи, одного из тех белых городков, где солнце выбеливает улицы. Закрылась в маленькой квартире с двумя окнами, смотрящими на площадь. Совсем не выходила, но если делала это, то только ночью или в жаркие часы дня, когда люди укрываются в тени. Звали ее Феодора, как ту византийскую царицу. Ей было тридцать лет, она еще ни разу не была влюблена, но привязывалась и хранила верность тому, кто платил за ее жилье и давал немного денег. Теперь ее содержал некто, у кого была жена и двое детей. Иногда он ее навещал. Главное для Феодоры было не работать, она не мыла даже посуду, которая накапливалась до тех пор, пока ее не перемывала приходившая к ней дважды в неделю женщина.

Когда любовник погиб в дорожной катастрофе, об этом оповестила ее все та же женщина, и Феодора три дня пролежала в постели, не говоря ни слова.

В то утро, когда она начала складывать чемоданы, решив переехать в большой город, в дверь постучался старик лет восьмидесяти, но еще крепкий и благородных манер. Мужчина, который достиг покоя, желал лишь рассказывать кому-либо одно за другим свои любовные приключения. Тогда он снова мог бы пережить самые прекрасные моменты своей жизни. По понятным причинам, он не мог открыться жене, и это была не тема для бесед за столиком в кафе. Нужна была особая атмосфера, и, прежде всего, внимательный и сочувствующий слушатель. Разумеется, он готов был платить за это вполне разумную сумму. Поскольку ему не хотелось прибегать к «сырым» словам, необходимым природе рассказов, он называл, например, конечный момент обольщения «трепетом воробья». Феодора без колебаний согласилась на роль необычной любовницы, хотя это исключало всякую физическую близость. И тогда, раз или два в неделю они укладывались в постель как муж и жена, и старик в темноте рассказывал одно из своих любовных приключений. После он поднимался и уходил, так и не прикоснувшись к ней. Феодора совсем успокоилась и опять принялась со страстью читать свои комиксы. Старик однажды настоял на том, чтобы она съездила в город купить себе нарядное платье и пару сапожек из светлой кожи. Феодора села в поезд и приехала в ближайший город. Купила платье и сапоги, но самое главное было то, что она встретила там молодого человека. Она безумно влюбилась, и это было первый раз в ее жизни. Они гуляли, держась за руки. Потом она возвратилась и снова закрылась в своем доме. Старик пришел посмотреть платье и сапожки и узнать, как прошло путешествие. Феодора не призналась ему, что влюбилась. Возвратилась в город, чтобы тайно встретиться с юношей. Старик ничего не заметил. Вечером, после их второй встречи, старик принялся рассказывать Феодоре свою самую сильную любовную историю. Сказал, что когда он был молодым и служил приказчиком в обувном магазине, у него произошла удивительная встреча с женщиной, которая была старше его. Она приехала из маленького городка. Потом они встретились во второй раз, гуляли под арками города и целовались в церкви. Феодора слушала в темноте, затаив дыхание. Все, что рассказывал старик, произошло с ней самой и с юношей из города. Но самым волнующим было другое. Старик начал рассказывать о своем третьем свидании, которое в жизни Феодоры еще не случилось, и говорил, быть может, о будущих отношениях с юношей. Третья встреча началась с телефонного звонка: он позвонил сказать, что приехал в городок и хочет провести с ней ночь. Старик прервал свой рассказ, потому что в квартире раздался телефонный звонок. Феодора застыла изумленная, но потом протянула руку и взяла трубку. Это был юноша, он звонил ей с вокзала, чтобы сказать те же слова, которые старик говорил когда-то девушке. Она кладет трубку и поворачивается к мужчине. В комнате темно, и Феодора не знает более, кто с ней рядом: юноша или она сама живет в прошлом старика. Она прижалась к этому телу, которое показалось ей молодым, и тогда случился, произошел между ними «трепет воробья».

XX

АРМЕНИЯ

Твои глаза

Полны камней,

Молитвами размытых —

Их руки веры сотворяли.

Армения, Благословенна будь!

Твои полеты ввысь,

По вертикали во времени —

Ему не удалось

Согнуть твоих плечей.

Ты движешься в пространствах,

Которых нет,

Лишь в памяти живут:

Воспоминанья о былом

Летают грезы,

Похожие на майских светлячков.

XXI

ШАХМАТНАЯ ПАРТИЯ

Англичанин и русская познакомились на Капри, и был у них короткий, но сокрушительный роман. После того англичанин уехал в Лондон, а русская вернулась в свои бескрайние просторы. Они решили продолжить свою любовь, играя долгую шахматную партию на расстоянии. Время от времени приходило письмо из России с очередным ходом, и время от времени приходило в Россию письмо с цифрами из Лондона. Между тем англичанин женился, и у него родилось трое детей. И русская счастливо вышла замуж. Шахматная партия длилась двадцать лет — по одному письму раз в пять или шесть месяцев. Пока однажды англичанину пришло письмо с таким коварным ходом конем, что он съел королеву. И англичанин понял, что этот ход сделала другая персона, чтобы уведомить его о смерти любимой.

XXII

СНЕЖНЫЙ ПОЛ

Когда осматривали дом в старом районе города, нашли, что Ширикава уже умер от голода в своей спальне. В квартире еще было две комнаты. Обе без мебели. Лишь в первой стояли три черных стула европейского типа у самого окна, как бы для людей, готовых смотреть из него на тысячу листьев платана. Однако позже стало ясно, что стулья предназначались для трех худющих котов, составлявших компанию старику. В третьей комнате пол был покрыт слоем белоснежного риса. Ширикава родился в Кикибу, деревне на севере Японии. Молодым он играл на маленьком ко-даико[4] во время процессий по случаю первого снега.

Почему Ширикава умер от голода, имея в распоряжении столько риса?

Когда его унесли на носилках, кто-то попробовал лечь на койку, как ложился Ширикава. Положив голову на подушку, увидел коридор, за ним комнату с рисовым полом. У него возникло нежное впечатление снега, а серая стена в глубине казалась холодным зимним небом.

После долгих расспросов, удалось узнать от соседей, что Ширикава вот уже несколько лет очень тосковал по снегу. И в самом деле, в этих краях никогда не шел снег.

XXIII

ПОСЛЕДНИЙ КРИК ТИРАНА

Правил он огромными, но несчастными землями, которые дважды поражала бубонная чума, и теперь умирал в одной из зал своего дворца.

Напоследок тиран повелел созвать большую часть подданных, с которыми жестоко обращался: и женщин, которых насиловал, и слепых, хромых, калек, пострадавших от его зла. Он хотел, чтобы на весь народ, столпившийся в зале, и вдоль лестниц, стоявший коленопреклоненным во дворе, упал его предсмертный крик: «Я умираю довольным, потому что знаю, что никому не сделал добра!»

XXIV

ТРОИЦА

Одному человеку сказали однажды, что он дерево. Испугавшись, побежал посмотреть на себя в зеркало и увидел, что он жаба.

XXV

ЧЕРНЫЕ ШАРЫ

В ста километрах от Нью-Йорка на болотистом месте есть огромный дом, сооруженный группой хиппи из бумаги. Железный каркас оплетен проволокой как паутиной, и на него они набросали всю бумагу, собранную во время забастовки нью-йоркских мусорщиков. Бумагу залили гудроном от воды и ненастья. Внутри — нагромождение маленьких комнатушек с квадратными и круглыми куполами. В каждом помещении — семья. И с семьями весь их скарб: тряпки, одеяла, мешки, граммофоны, пластинки, стаканы, тарелки, дети, свечи.

И эти самые хиппи участвовали в Дне поминовения. Они молча шли по улицам Нью-Йорка. Море шагающих ног, тысячи зажженых среди белого дня фар такси. И все они видели пятьдесят тысяч черных шаров, поднимающихся в небо Нью-Йорка. Каждый шар означал американского солдата, погибшего во Вьетнаме.

Потом они вернулись в свой дом, туда, вниз, на болото. И через неделю заметили на горизонте черное облако, которое опускалось на их болотистую землю. Казалось, это облако птиц или саранчи. Но это были те черные шары, которые прилетели с нью-йоркского неба. Был солнечный день, но в какой-то момент на все вокруг упала тень — это шары начали опускаться вниз, касаясь земли, отяжелевшие от влаги. Ни у кого не хватало смелости поднять хоть один черный шар. Даже у детей. Смотрели растроганные на это море шаров целый день и следующий день тоже. Пока не увидели, что они постепенно сморщивались, теряли воздух, как последний вздох солдат, погибших на войне. Земля была покрыта этими черными сморщенными шариками. На третий день собрали их один за другим и похоронили. А когда закопали, пели несколько часов жалобную песню боли.

XXVI

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

Я выучиться смог,

Лишь матери моей благодаря.

Она крест ставила в том месте,

где имя пишут прописью обычно.

И если я узнал все города,

Царящие над миром,

Я матери обязан этим.

Она сама не знала путешествий

И вот вчера повел ее в кафе.

Хотелось ей пройтись немного

(Два шага сделать перед сном)

Она теперь почти совсем ослепла.

«Присядьте здесь. Желаете чего?

Могу вам предложить

Пирожное бинье. Оно здесь дорогое…»

XXVII

КИРПИЧИ[5]

Мой дед клал кирпичи,

Отец мой стены делал,

И я кладу кирпич и делаю стену.

Сдались нам кирпичи!

Их тысячи, десятки тысяч, горы.

Но всё же дом себе я не построил.

Я делал башни и мосты, террасы

И виллу для хозяина большую,

Которая нам солнце заслонила.

Но все же дом себе я не построил.

XXVIII

КАШЕЛЬ

Мой дом стоит так высоко,

Что слышен кашель Бога.

XXIX

ВОЛЫ[6]

Скажите Вы моим волам:

«Подите прочь, — вы сделали свое —

Теперь мы пашем трактором быстрее».

Я знаю, плачет сердце у вас, и у меня.

Они нам отслужили много лет

Теперь волы уходят, понурив голову,

Вослед веревке длинной бойни.

XXX

НАД ЧАШКОЙ КОФЕ С МОЛОКОМ[7]

Пойдем в кафе для бедных, как и мы,

Где спички чиркают о стену.

За чашкой кофе с молоком поговорим

И восхитимся им, ведь теплым Его нам принесли.

И всем расскажем, как встретились впервые,

Ни где-нибудь — мы ехали в трамвае

В одном из уголков Америки Латинской.

Твой шарф из меха мертвой кошки вокруг шеи,

Пропахший писаньем бедняги Кантарело,

Мы назовем лисою черно-бурой,

Какую носит и сама княгиня.

Под апельсином лампы золотым

И мы пойдем покорно, как скот,

Которого ведут на бойню,

И у ворот, прощаясь долго,

В любви признаемся и скажем,

Что ничего другого нам не надо.

XXXI

ДИНО

У брата — усики, и он танцует танго,

Таким его я помню.

Теперь разводит уток он —

Четыре тысячи — все плещутся в реке

Средь камышей.

Когда его зову я в Рим,

Привозит мне два листика салата.

Я для него, как канарейка в клетке.

И всякий раз при встрече,

Пусть даже год прошел,

Здороваемся за руку, — и… баста.

XXXII

ЛЕСТНИЦА, КОТОРАЯ ВЕДЕТ НА НЕБО

Селение было сделано так. Подгнившее дерево и только. Потом монастырь, сложенный из камней. Параджанов наверняка видел ребенком у себя в Армении, где так много монастырей, как монахи косят траву на крыше такого монастыря в дождливые годы, после того как ветер забрасывал под старые черепицы семена. Под ними вырастали целые заросли крапивы, мака и овса по колено. Ныне селение опустело. Люди бежали от стихийных бедствий, и трава на крышах вырастала высотой в метр, прорастала из трещин домов и на земляных полах. На крышах трава высокая и тонкая с красными маками, раскачивалась на ветру, создавая мягкие волны. Камины, потушенные, кто знает, сколько лет тому назад, перестали спасать от сырости, которая спускается с окрестных гор. Когда одинокий торговец-грек останавливает свой джип на площадке, он сразу же отправляется на поиски хоть одной живой души.

Никого. Впечатление, что люди спрятались под камнями. Но вдруг возникает старуха, которая сидит на корточках перед жаровней с чайником. На ней розовые шали, накинутые на фиолетовый жилет и белый фартук, из-под которого выглядывает рука, кажущаяся на первый взгляд вышитой. Однако, это не вышивка, а серебряный браслет с монеткой, соединенный цепочками с тремя кольцами на пальцах. Тогда грек садится, поскольку браслет заслуживает разговора. Надо бы купить его. Это может быть выгодно. Иначе как оправдать все затраченные усилия и четыре дня приключений под изнуряющим солнцем по горным ухабам. Старуха жует слова, похожие то на арабские, то на турецкие. Лучше сразу показать ей товар, чтобы предложить поменять на него браслет. Баночки с рыбой и с цыпленком. Старуха смеется и прячет лицо в шаль. Потом приоткрывает глаза и смотрит на высохшую воронку пруда перед ними. Торговец идет к джипу и возвращается. Показывает одежду, бусы и разные вещи. Предлагает деньги. Показывает марки. Старуха берет одну из них — с птицей в центре. Потом она роется в складках одежды и вытаскивает ножницы. Вырезает птичку и кладет ее себе на ладонь. Возможно, она верит, что птица умеет летать. И правда, порыв ветра уносит кусочек марки, а она смеется и хлопает в ладоши. Смотрит, как бумажная птичка летит вместе с другими, которые от этого шума поднялись с пруда. Она родилась в Туркуле и девочкой переехала в Азербайджан, где должна была найти на реке камушек с дырочкой, чтобы быть принятой на работу, на маленькую фабрику ковров. Тот, кто после долгих дней поисков находил такой камень, доказывал тем самым, что обладал необходимым терпением делать в день по десять тысяч узелков. Именно так принимали на работу в те времена. Если девочка уставала ходить по каменистому дну реки и отказывалась от поисков, значит она не годилась для того, чтобы ткать прекрасные ручные ковры. Через двадцать лет она вышла замуж за армянина, и он увез ее в это селение деревянных домов, затерянных в горах. А сейчас она сидит перед человеком, который выпрашивает у нее браслет. Она не соглашается ни на какой обмен. Поскольку наступила ночь, торговец решает переночевать в одном из покинутых домов. Следующий день и еще другой он теряет на торги. Он хочет любой ценой заключить сделку, но теперь ему важен не браслет, главное для него победить упрямство старухи. Это вопрос принципа, поскольку под сомнение поставлено его умение убеждать, его профессия. И еще его притягивают эти места, и это одиночество. Ему вспоминается детство. Особенно те деревенские тропы, где улитки скрипели под ботинками после гроз, которые затопляли канавы. Он уже больше ничего не просит у старухи, не предлагает обмена. Ждет, когда она сама попросит его о чем-нибудь. С другой стороны, есть то, что обычно называют бесценным и чем дорожат. И старуха была сильно привязана к браслету. Торговец бросает на траву одеяло и потом, завернувшись в него, прислоняется к деревянной стене. Спать так, как не спал давно: отфыркиваясь, как животное, а утром, проснувшись, лежать, глядя в потолок, или сразу выходить на улицу. Потом собирать улиток или грибы. Иметь больше времени, чем отпущенные тебе дни. Чувствовать себя, наконец, конем или любым другим животным с чутким нюхом. Следовать запахам в прозрачном воздухе. Не считать дней и ночей. Забыть извилистую дорогу и города, которые видел и не видел. Остаться и все. Не думать. Двигаться и останавливаться на камнях или траве. Подолгу смотреть на то, что едва движется или на трещины в камнях. Гудят дикие пчелы. Где я, и кто я? Забытые вопросы. И вот однажды по траве приходит старуха. Теперь она ищет и, может быть, хочет обмена. Держит на ладони браслет, готовая отдать его за что-то, но не может объяснить, чего она хочет. Веточкой рисует на мягкой земле, но сразу же перечеркивает свой рисунок глубокими линиями. Она нарисовала то, чего хочет, но потом пожалела. Может быть, стеснялась, и, действительно, она убегает и прячется в высокой траве, расстроенная тем, что сделала.

На земле осталась ветка, которой она рисовала. Должна была изобразить что-то очень простое, но грек не может понять. Эта новая встреча со старухой вернула его в те дни, о которых он забыл, чувствуя себя вольным зверем лесов. Он ищет ее и находит на мусульманском кладбище, где она роет яму. На каждой могиле в землю воткнута грубо сколоченная крестьянская лестница, которая, видимо, служила, когда опускали тело в могилу. Потом ее оставляли там, чтобы душа могла по ней подняться на небо. Бедное кладбище, заросшее дикой травой, и эти лестницы, чуть покосившиеся, которые поднимаются в воздух. Рядом с ним православный погост с двумя низкими строениями из камня, куда приходили умирать больные во время чумы, когда некому было вырыть могилу.

Старуха скребет землю. Не поднимает глаз, наконец, останавливается и долго смотрит на торговца, потом показывает на одну из лестниц. И тогда торговец сразу же вспомнил рисунок на земле — старуха нарисовала лестницу.

«Хочешь в обмен лестницу?» — спрашивает он изумленно. Старуха сворачивается калачиком на дне ямы и плачет. Потом снимает с себя браслет и вручает его торговцу. Грек тут же начинает искать лестницу, но ее нет. Тогда находит ржавый нож, который точит о скалу. Срезает с дерева ветви, чтобы сделать из них перекладины. Выбирает два деревца, чтобы пустить их на жердины. Веревками и ивовыми прутьями привязывает к ним перекладины. На это уходит десять дней и наконец лестница готова. Он вручает ее старухе, которая хочет увидеть лестницу опущенной в яму. Наконец, женщина улыбается. На следующее утро он уезжает, оставив старухе ее браслет.

XXXIII

КВАДРАТНАЯ ТЕНЬ

В одном из переулков глиняной пыли старого Самарканда в центре комнаты, на ковре, прилипшем к земляному полу, сидит Малик-ака и пьет чай, поднимая иногда чайник, у которого отбитый носик схвачен металлическим кольцом. Маленькими глотками тянет зеленый чай, как принято в этих краях. У стены — старый расписной сундук. Прямоугольник солнца хочет добраться и ожечь его светом, пройдя через узкую дверь, которая смотрит на площадку перед домом. Малик-ака безмятежно пьет чай. Он все время смотрит на дверь, привлеченный проходящими за ней время от времени тенями. Тени юношей и женщин, которых он знает. Он видит лишь тени, поскольку тела растворены стоящим в зените солнцем. Оно и создает эти движущиеся темные очертания, похожие на кляксы туши на промокашке — той самой площадке перед дверью.

Но однажды вечером тень, которую он видит, не знакома ему, как темное пятно. Она большая и квадратная. Темная черта, которая граничит со светом и движется вперед, цепляется за камни, покрывает собой низенькие глиняные стены, проникая в щели, и карабкается даже на голубые купола. Малик-ака видит, как тихо-тихо все становится темнотой, и сразу же наступает великая тишина. Пиала с чаем выпадает у него из рук.

XXXIV

ПУСТЫЕ СТУЛЬЯ

Этот человек был толстым, он носил теннисные туфли даже зимой и ступал так осторожно, как будто боялся раздавить яйцо на дороге. У него было пухлое тело и добрый рассеянный взгляд. Он отлучался из городка и ездил по деревням продавать и выменивать небольшие отрезы ткани на зерно, кукурузу и горох. Однажды кто-то заподозрил, что он педераст. Тогда в городке все стали бояться его. По воскресеньям, когда кинотеатр «Эден» был так полон, что многим приходилось смотреть фильм стоя, он сидел в середине зала, окруженный свободными местами. И когда делал знак кому-то, показывая на свободные стулья, никто не спешил занять их, боясь скомпрометировать себя.

XXXV

РАСЦВЕТШАЯ ЗИМА

По всей долине реки Мареккья говорили об этом. От Сан-Лео до Градары, от Веруккьо до Монтебелло, по всему краю, который кому-то хотелось бы назвать средневековой трапецией. Старики говорили, что такое цветение зимой, когда распустилось все вокруг, случилось еще однажды — в конце прошлого века. Была лишь середина января, а солнце крошило землю. Вишни, яблони, все фруктовые деревья были в цветах и голодных пчелах. В городке, там, где кончались улицы, люди видели цветущие деревья. Говоря о делах, упоминая о преждевременной весне, крестьяне боялись заморозков. В кафе беседовали о спорте и о цветах. Время от времени поднимались со стульев и шли туда, где кончались улицы, смотреть на цветущие деревья. Альберто приехал в свой городок из столицы, где жил вот уже двадцать лет, потому что они с женой решили развестись. На самом деле они разошлись уже четырнадцать лет назад. Теперь должны были официально оформить у судьи соседнего городка свои отношения. Альберто приехал в субботу, к судье они должны были явиться в понедельник. Перед их большим домом сад был в цвету. Он и жена ходили под расцветшими яблонями и вишнями, изредка обмениваясь словами. И эти деревья они сажали вместе. На следующий день — в воскресенье — пошли к реке, на берегу которой было множество цветущих деревьев. Молча возвращались домой. Она пошла отдыхать. Альберто остался сидеть в кресле, слушал пластинку. Дети, уже взрослые, уходят в город. Жена встает в пять часов. Готовят себе чай. Остаются вместе до позднего вечера. Возвращается младший сын, зажигает свет и видит, что оба сидят у потухшего камина.

В понедельник, в десять утра, в сопровождении адвоката садятся перед столом судьи. В здании суда полным-полно народа из-за долгого процесса, который вот уже десять дней держит в напряжении городок, по делу торговцев недоброкачественной колбасой. Судья пишет и громким голосом повторяет то, что пишет. Жена молчит. Альберто уточняет что-то, касающееся одежды и лекарств. Возвращаются домой. Едят, снова гуляют, чтобы еще раз посмотреть на цветущие деревья. И в суде тоже говорили об этой странной нечаянной весне.

Альберто уезжает рано утром. Его жена еще в своей комнате. Когда он выходит на улицу, то видит, что все цветы осыпались. Он слышал, что ночью шел дождь и дул сильный ветер. Воздух стал холодным. Зовет жену, чтобы сказать, что цветы осыпались. Она выглядывает в окно и видит, что все вокруг до самого моря стало белым, как будто выпал снег. Спускается. В халате потерянно бродит в саду, наступая на лепестки, покрывшие траву. Собаки идут рядом, не лая и не устраивая праздника. Ее больше огорчают осыпавшиеся цветы, чем то, что произошло между ними. А может быть, то и другое. Второпях желает ему счастливого пути, и этот путь был на всю оставшуюся жизнь.

XXXVI

ПЛЕННИК

Один молодой человек, который был пленником в Германии, спустя два года по окончании войны захотел вернуться в Бонн, чтобы насладиться страданием побежденных немцев. На рассвете из окна гостиницы, довольный, смотрел на безлюдные развалины этого города. Пока вдалеке не показался маленький духовой оркестр, который четко выдавал военный марш ясными круглыми звуками. Откуда он появился и куда шел! В поведении музыкантов чувствовалось желание начать все сначала и нескончаемое упрямство немецкого народа.

И юноша зарыдал.

XXXVII

АРБУЗ

Я вышел на улицу и хотел перебежать на другую сторону Пьяццале Клодио, к газетному киоску. На аллее перед домом полно машин, стоящих на светофоре. Думаю все же успеть перейти дорогу до того, как загорится зеленый свет. Когда я уже в середине пробки, машины вдруг начинают двигаться, и один черный автомобиль задевает меня. Я отскакиваю и в бешенстве кричу на водителя. Вижу в пятидесяти сантиметрах от меня, через стекло заднего сиденья великолепное лицо Папы Иоанна XXIII с его летящими и чуть движущимися ушами. С легкой улыбкой Его Святейшество проводит в воздухе рукой сначала сверху вниз, а затем горизонтально в знак мимолетного благословения. Я почувствовал себя разрезанным на четыре половинки, как будто голова моя стала арбузом.

XXXVIII

ГОРОДОК ГРЯЗИ

(СТО ПТИЦ)

Мертвый город, как мертвый инструмент. Улицы, площади, переулки, которые раньше собирали голоса, образуя точную гармонию музыкального ящика, более не существуют. Я записал в разных местах мой зовущий голос, но на зов не откликнулось даже эхо. Шумы и оклики тонули в пыли. Падали на землю, как пустые гильзы к ногам стреляющих. Потом я записывал свист. Отошел от прибора, чтобы прослушать это на расстоянии. В десяти метрах уже не было слышно ничего.

Когда я родился, это был городок, полный грязи, не такой как теперь, а прежней, настоящей. Она начиналась в октябре вдоль всех деревенских проулков, и крестьяне несли ее на улицы и на площадь городка, приставшую к ботинкам, оставляли ее в магазинах, лавках и тратториях. Это был городок пыли, потрескавшихся стен, кривых и поросших мхом каменных оград, за которыми в комнатах было полно осколков черепиц и сухого цемента с галькой на полу. И между всем этим мусором сохранялись открытки с влажными видами Южной Америки. Должны признаться, из всей тысячи и более лет жизни моего городка, включая и годы моего детства, и моих родителей, годы их старости и глубокой старости моих четырех дедов — в памяти сохранились лишь звуки. Это были звонкие падения конских каштанов в ноябре вдоль вокзальной аллеи. Идти в густом тумане сначала к маленькому поезду с редкими остановками — он вручал нас соседнему рынку или вез на учебу — и обратно. Каштаны падали на землю, разбивая свою колючую оболочку, а я оборачивался, пугаясь, не преследует ли меня кто-то, и шарил глазами в тумане перед собой, чтобы понять, кто произвел этот шум.

XXXIX

КУРИЦА, КОТОРАЯ ОСЛУШАЛАСЬ

Раз в год Мадонну из папье-маше, стоящую на облаках, прикрепленных к дереву постамента, мужчины выносят из церкви на плечах и идут с ней вдоль улиц среди народа, который выпускает к Непорочной Деве приготовленных птиц. И каждый год происходит чудо. Птицы опускаются на одеяние и голову Мадонны и успокаиваются, несмотря на то, что люди уже бросили петарды под ноги несущих Мадонну. Они взрываются вместе с медью духового оркестра, с криками и плачем, которым вторят оглушающие колокола. Птицы остаются неподвижными и безмолвными рядом с Девой или застывают на ее одеждах. Весь этот груз Мадонна несет на себе в собор. Назавтра будет продажа голубей и других птиц, которые проведут наедине с Мадонной целую ночь в пустой церкви. Сторож, сидя на стуле у колонны, наблюдает со своего места до самого рассвета, остаются ли птицы неподвижными в тишине, и не сходят ли с постамента. В этом году одна непослушная курица, привлеченная кто знает каким запахом, в полночь сошла вниз и бродила по церкви под внимательным взглядом сторожа, который старался удержать в памяти цвет ее перьев. Утром Мадонну снова выносят из собора, и все начинают предлагать цену за птиц, получивших благословение. И в это самое время ночной сторож указывает на курицу, которая ослушалась. И тогда никто не покупает эту самую курицу. Она застыла, опустив голову, у ног Мадонны до самого полдня. Пока священник, видя, что за нее никто ничего не предлагает, дарит в конце концов курицу самому бедному из присутствующих. Тот тут же уносит ее под мышкой с намерением съесть и как можно скорее.

XXXX

АРАБСКАЯ ГОСТИНИЦА С МЕРТВЫМ САДОМ

Старая гостиница находится в арабской части городка, подвешенного на калабрийских скалах, которые смотрят в пенистое море, успокаивающееся внизу на маленьких пустынных пляжах. Улочки, шириной едва в метр, носят имена, продиктованные, возможно, самим Ибрагимом Ибн аль-Аглабе, который после покорения Таормины рискнул двинуться к дальней точке острова. Здесь сохранились даже старейшие надписи, сделанные детьми арабскими буквами. Все это место белеет стенами с маленькими окошками без ставен, но с вышитыми занавесками и узкими стеклами в голубых рамах. Белое и голубое вместе, как повелось со старины, более сотни лет назад. В гостинице большой холл из розоватого с прожилками мрамора, напоминающего куски разрезанного мяса. Подушки и диваны светлой ткани, залатанные руками старых женщин, что появляются здесь на рассвете, выбирая тенистые тропинки, идущие к гостинице. Движенье рук с иглами продолжается и в присутствии гостей, которых никак не отвлекает рождение этой паутины рядом с ними, старающейся привести в порядок порванный и износившийся материал. Это продолжается каждый день по нескольку часов. Посетителями гостиницы, в основном, были иностранные гости, привлеченные красотой сада, который создали и за которым ухаживали супруги-англичане, поселившиеся в этом городке в начале двадцатого века. Сад был богат цветами, собранными по всему миру. Один цветок привезли даже из Австралии в шляпе. Создатели сада умерли в 1932 году, и сразу же вслед за ними в саду, один за другим, умирали цветы, несмотря на заботы специально обученных садовников. Они знали секреты каждого растения.

Думали, что виной тому были загрязненные подземные воды. Сегодня точно известно, что растения умирали от боли потери своих владельцев. Старые клиенты гостиницы приезжали сюда опять, чтобы любоваться даже засохшим, покинутым садом. Быть может, видя это запустение, в памяти вновь возникали цвета и запахи прошлого. Служители состарились, многие были старше посетителей. Они лениво двигались по залам и вдоль коридоров, перенося лишь самые легкие вещи. За столом обслуживали невероятно медленно, и часто из их рук выскальзывали стаканы или супницы. Многие были почти слепы или близоруки.

Известие, опубликованное в сегодняшней газете, касалось группы посетителей гостиницы, которые только что вернулись в Англию. Они рассказывали, что сад снова возродился и зацвел без чьей-то посторонней помощи и заботы, и никто не сажал новые растения.

XXXXI

УПАВШЕЕ ПЕРЫШКО

Синьора была одинока и обитала с кошками, не допуская в свою жизнь людей. Каждую ночь перед сном она клала с собой рядом на кровать то книгу, то какую-нибудь вещь или письмо, чтобы увидеть во сне то, что любила. Однажды положила на одну из подушек перышко, которое ей подарил когда-то ее молодой возлюбленный. И увидела во сне, что этот юноша убивал ее.

XXXXII

ТУМАН

Порой, мой городок

Закрыт внутри тумана

Со всеми птицами, застывшими на ветках,

Которые глядят на грязный воздух

Как смотришь ты

Из-за стекла машины.

XXXXIII

СЛЕГКА

Стоял напротив маленькой витрины

На перекрестке улиц, в темноте

Дороги, окружающей Чезену,

Смотрел на куклу за стеклом

Под белым светом.

Нет ни души, и ни одной собаки,

Лишь мелкий дождик моросил —

То принимался вновь, то прекращался,

Подвешенные капли оставляя

Светиться в воздухе — подобье светлячков.

Пока не появилось чудо

В лице прекрасной барышни.

Она стояла рядом и глядела

Безмолвно на витрину, как и я,

На куклу за стеклом,

И наши лица отразились в нем.

Тогда она мне улыбнулась,

Но лишь слегка.

XXXXIV

ПЯТОЕ ОКНО НАВЕРХУ

Внезапно он повернулся посмотреть на одно из многих окон огромного дома, вдоль которого шел. Это было, как будто кто-то его позвал. Пятое окно наверху оказалось открытым и пустым. Некоторое время стоял и смотрел на него, привлеченный неизвестно чем. Он никогда не был в этом доме, никогда не поднимался по этим лестницам, не ходил по этим мрачным дворам.

На следующий день прочел в газете, что одна женщина выбросилась из этого самого окна, и понял, что самоубийцей была его первая любовь, в то время как он обитал в далеком Монте-Сакро.

XXXXV

НИКОГДА НАПРЯМУЮ

Он никогда не делал ей комплиментов. Напротив, подчеркивал свое равнодушие. Однако его охватывало нечто, похожее на тоску, каждый раз, когда его жена выходила из комнаты, любой комнаты, даже ненадолго. Было невозможно не смотреть на нее без внезапно нахлынувшей нежности, в то время как она, отвернувшись, не могла его видеть. Порой, правда редко, то ощущение, которое испытываешь, когда кто-то наблюдает за тобой втайне, заставляло внезапно оборачиваться и его жену, но ему удавалось отвести глаза в сторону, выказывая тотчас же досаду. Даже в постели, привычные любовные ласки не были подготовлены словами или взглядами, полными желания. Она начала ощущать потребность в нежности и комплиментах, недостающих в семейных стенах, и нашла адвоката, который наполнил ее словами, не приводящими, однако, никогда к конечной настоящей близости, поскольку оба были слишком заняты томными взглядами и долгими разговорами о безмерном восхищении.

XXXXVI

ДВА СТРАННЫХ ПЕРСОНАЖА СО СВЕТЛЫМИ ГЛАЗАМИ

У одного француза, лет сорока, кормившего голубей на площади Сан-Марко, кончились в бумажном кульке кукурузные зерна. К нему подошли две странные персоны, возраст которых нельзя было определить. Им можно было дать от 30 до 60 лет. Они были в широких и летящих одеждах, которые обвивали воздух худых тел. Эти двое предложили ему кулечки с зерном, и он покорно принял их, без того, чтобы хоть жестом намекнуть на стоящего у края голубиного ковра лоточника. Эта встреча была странной, поскольку ему не удалось забыть светлые глаза этих двух незнакомцев весь август, что он оставался в Венеции.

В октябре он случайно оказался в Бург-ан-Брезе. Тот день был грустный. Он закрылся в комнате пустынной гостиницы и смотрел из окна в туманный вечер, который скрывал фасад собора на другой стороне улицы. Потом его глаза различили внизу две тени, приближающиеся к гостинице, и он поймал их светлый взгляд до того, как они вошли в нее. Видимо, им нужна была комната. Он ждал, что через несколько мгновений постучат в дверь, или портье позвонит по телефону, предупреждая, что кому-то нужно поговорить с ним. Это были те самые два незнакомца, которых он встретил случайно в Венеции, и теперь еще раз повстречал в этой пустой гостинице в Бург-ан-Брезе. Чувствовал, что они могли принести ему известие, возможно, печальное предупреждение о чем-то. Вышел из комнаты, спустился в холл, но так и не встретил их ни в этот вечер, ни на следующий день. Спросил у портье, не ночевали ли случайно в гостинице две персоны скромного вида. И тот, проверив в книге записей, сказал, что этой ночью в гостинице, кроме него, была лишь одна синьора. Как видно, два незнакомца подошли внизу к гостинице и потом вдоль тротуара удалились незамеченными.

Летом француз отправился на Карибское море и после долгого путешествия сначала на четырехмоторном самолете, потом на маленьком и, наконец, на лодке добрался до дома друзей, которые принимали его на островке, величиной с обручальное кольцо. Он оставался там пятнадцать дней, загарал и ел экзотические фрукты. Опять сел на лодку, чтобы добраться до острова, где был аэропорт. Он стоял один на взлетной полосе под ветром, который поднимал с нее мелкий красный песок. Ждал самолета, ощущал запах пепла и потухшего огня, рассеянного в воздухе прошедшим накануне дождем. Самолет показался в небе как муха и сел недалеко от ангаров волнистой латуни. Думал, что он единственный пассажир, однако, увидел приближающихся со стороны летного поля двух странных незнакомцев, которых уже встречал в Венеции и Бург-ан-Брезе. Ветер развевал их одежды, и, казалось, они летели к нему, почти касаясь земли.

XXXXVII

БЛАГОЧЕСТИВЫЙ ДОМ ТЕРПИМОСТИ

Посвящается Микеланджело Антониони

Большая веницианская вилла была перед ним. Огромное прямоугольное здание, отличающееся сотней маленьких балконов из белого мрамора, выступающих на кирпичном фасаде, покрытом как волосами, тончайшей травой, которая проросла сквозь поры глины. Он доехал сюда на машине. Ему было необходимо вдохнуть еще раз воздух этой драмы и потому он оказался в этих местах, где начинались запахи болотистой лагуны Венеции. Он шел по траве большого поля за рощей, которая защищала виллу от городка и автострады. Он хотел найти то самое место, откуда ее сфотографировала журналистка, написавшая наиболее подробно и полно об этом скандале. О пяти монахинях не упоминал более никто. Быть может, они были сосланы в разные монастыри, рассыпанные по Италии, как это умеют делать в Ватикане, когда хотят, чтобы кто-то исчез навсегда с глаз долой и подальше от их собственных глаз. Год назад фотографии этих самых монашек целую неделю заполняли страницы газет и иллюстрированных журналов. И мало что стало известно после о судьбах матерей одиночек и их детях.

Он переступает порог широких входных ворот, посмотрев предварительно снизу вверх, на висящий над входом белый балкончик. Знал, что в первые годы монахини и подопечные Благочестивого института выходили и входили, стараясь скорее проскочить под опасным уже тогда балкончиком. Впрочем, ненадежными были и все другие балконы. И правда, в среднем раз в месяц, падал один из них, и тогда вдоль задних стен собирались высокие горки мраморных осколков. Позднее был произведен большой ремонт за счет некоторых подопечных института, разбогатевших благодаря связям с местными богатыми промышленниками. Вот один из вопросов, который судья задал матери-настоятельнице: «Почему Вы не спросили себя, откуда берутся эти суммы, вложенные подопечными в разные работы по восстановлению и на постоянные кутежи?»

Наконец входит в просторный внутренний двор, полный мраморных ванн с зеленоватой водой, на поверхности которых плавают широкие листья какого-то наверняка африканского растения. Вокруг все было увешано матрасами для просушки, их было не меньше сорока, и висели они так уже много дней. Садовник виллы, маленький человечек с недоверчивым взглядом, говорит ему об избытке влажности, которая должна быть просушена, намекая тем самым на очищение иное, более глубокое.

Поднимается по широкой лестнице, которая ведет на второй этаж, и с удовольствием отмечает тишину со слабым потрескиванием в пустых и покинутых комнатах. Идет по длинному коридору, куда выходят двери бесчисленных комнат, обставленных одинаково — две кровати, маленький шкаф, ширма и светлый кувшин, стоящий в тазу. Большая ванная комната — в середине коридора. Из окна, проделанного в крыше, падает свет в помещение, которое на первый взгляд кажется оранжереей. Повсюду растения: и ниспадающие с подвешенных горшков, и расставленные на полу, их ветки заполняют светлое пространство, и кусты, с широкими листьями в прожилках. Романтические тропинки среди цветов, ведущие к туалету и четырем ваннам, и стены, покрытые обоями в цветах. Он садится на деревянную табуреточку, чтобы ощутить на себе действие этих экзотических зарослей. Чуть дальше — большая белая комната, на полу которой стоит глубокий горшок, полный желтых ромашек. Рядом с ним — мраморная решетка, из нее летом поступает прохладный воздух подземных пещер, а зимой этот же воздух обогревает помещение. Кухня внизу — огромная, с так и не убранными остатками былого пиршества на столе. Крутые яйца, повсюду засохшие крошки хлеба, обглоданные, похожие на ржавое железо, кости, растрепанные капустные листья, заплесневевшая картошка, экскременты животных, привлеченных смачными объедками, пустые бутылки из-под вина и шампанского. Это и были те знаменитые новогодние пиршества, которые привели к гибели Мариетту Пальюги, найденную потом мертвой в лагуне. Точнее, все началось с того, что рыбак Томмазо Каньин наткнулся на всплывшее на поверхность воды тело бедной девушки. В этих же водах на дне нашли множество гипсовых статуэток Младенца Иисуса, которые обычно служат для рождественских композиций. А вот и другой вопрос, который без сомнения бросал тень на поведение монахинь. Правда ли, что они кормили грудным молоком статуэтки Христа-Младенца? Правда. Это были живые статуэтки, которые требовали их материнской ласки, а когда из их грудей начинало сочиться молоко, оно тут же впитывалось гипсом этих маленьких ртов, поднесенных к соскам. Тогда почему у четверых детей, точнее трех малышей и одной девочки, не было матери? Они не приходились детьми ни одной из женщин, помещенных в приют. Отчего эти самые пять монахинь были обвинены в том, что они являются законными матерями детей. Абсурдное обвинение основывалось на факте, что монахини часто вскармливали грудью многих детей, потому что молока у них было в избытке, намного больше того, что могли впитать в себя маленькие фигурки из гипса. К несчастью, когда Пальюги обратилась к монашкам, в ночь под Новый год, прося у них молока для своей дочки, у них его не оказалось, и потому бедная женщина впала в безумие. В ту ночь она и бросилась в воду лагуны вместе со всеми фигурками Христа-Младенца, украденными ею от отчаянья. Но разве монахини не знали того, что происходило в стенах Благотворительного института? Адвокат защиты убедительно доказал их полную невиновность. Они верили, что все мужчины — солдаты, промышленники, даже грузчики — были тем или иным образом связаны родственными узами с матерями-одиночками. Но, однако, прямо на их глазах, не замечавших ничего по наивности, здесь царили нравы публичного дома. Когда это выяснилось, дело потихоньку закрыли и о нем не стали писать на первых страницах газет. Все кануло в песок. Только оставленные вещи, цветы, брошенные на вилле матрасы, и этот воздух, в котором любопытствующие слышали голоса, воздух со следами произнесенных слов всеми теми, кто рассеялся, пропал неизвестно где, лишь все это еще ждало ответа.

Но и он сам еще ждал для себя ответа. Поэтому-то он и здесь, он, в то далекое время — свидетель на судебном процессе. Тогда он явился добровольно, чтобы признаться в своей интимной связи с одной из монахинь. Это был один из самых ярких моментов его жизни. Монахиня сама сняла с него всю одежду, прося принять позу умирающего Христа. А потом, шепча молитвы, кончиками пальцев скользила по его телу, щекоча его, как будто это были прикосновения ползущих улиток. На это его неопровержимое доказательство была ответом другая, столь же неопровержимая правда. Одна из молодых матерей приюта призналась, что часто похищала одежды монашек, когда те спали, чтобы притвориться одной из них для более сильного возбуждения клиентов, которые за это платили больше. И поступала так не только она одна. Тогда правда опять утонула в песке. А он все еще здесь, чтобы увидеть вновь эти места, пленник собственных сомнений и загадочной встречи, которая перевернула его жизнь.

XXXXVIII

МУСУЛЬМАНИН В СИЦИЛИИ

В пятьдесят лет его уже преследовала мысль о том, что для чувственных наслаждений осталось лишь лет двадцать и не более. Потом придет смирение поневоле. Однако впереди были еще эти двадцать лет и поэтому мысль не обрела настоящего отчаяния. Правда, тут возникал другой вопрос, кто будет его последняя женщина. В один прекрасный день он решает довериться хироманту, знаменитому в этих краях. Предсказатель посмотрел линии его рук и прочел по ним, что его последней женщине сейчас был всего один год и живет она на берегах Гвадалквивира в своей арабской семье. Сам же мусульманин жил в городе на земле палермского халифата. С тех пор он часто стал ходить к предсказателю, и тот рассказывал ему о жизни Абилайи. Он следил за ростом девочки все эти двадцать лет, платя каждый месяц прорицателю, а тем временем заботился о семье и продолжал регулярные соития. Когда прозвенели и для него те самые семьдесят лет, девочка, которой теперь было двадцать, вышла замуж. Он никак не мог понять, как ему удастся встретиться с Абилайи и какое происшествие вынудило бы одного из них проделать тысячи километров по земле и воде, разделяющие их. Пока однажды прорицатель не сказал, что Абилайя отправилась на корабле в свое первое паломничество в Мекку. Тогда старик добрался до Палермо, потому что в этом порту стояли арабские суда, приплывшие из Испании, прежде чем достигнуть Египта. Искал Абилайю в этом скоплении кораблей, заполнивших воды залива в Палермо. Увидел ее, когда она искала мужа, сошедшего на землю с явным намерением оставить путешествие в Мекку и свою законную супругу. Потом он встретил ее вновь в людном квартале Харатас-Сакуалиб, рядом с портом на рынке, где продавали ароматные масла возле мечети Ибн-Сикваб.

Старик прислонился к стене и задумался. Он думал так: «Если она найдет мужа, они сразу же уедут, и я ее больше не увижу. Если она его не найдет, то останется и будет продолжать поиски». Тогда старик садится на камень. Говорит: «Я сам его найду, этого мужа, и убью его. Нет, лучше предложу ей мою помощь, но на что мне ее благодарность, поможет ли мне это. Впрочем, я могу взять ее силой».

Старик все еще сидел на камне, когда мимо него прошла Абилайя и остановилась. Она молода, прекрасна и нежна. Женщина обращается к нему: «Ищу мужчину с голубыми глазами. Это мой муж, он высокий и сильный. Помоги мне».

Мир задрожал. Голос ее был низкий, густой и старый, как у его жены. Голос, погасший много лет назад.

Старик молчал, не имея сил ответить. Он смотрит на нее и смотрит, и начинает плакать. Женщина торопливо роется в карманах и подает ему милостыню.

«Это глухой нищий», — произносит, уходя.

Старик рассматривает монету на ладони. Она кажется ему погасшим солнцем.

И понимает наконец, что судьбой его была встреча с тенью.

XXXXIX

СИНЯЯ СОБАКА[8]

Никогда не знаешь, с чего все начнется. Даже самые малые происшествия. В один прекрасный день бродячая собака пристала к одному человеку и следовала за ним весь этот день, а вечером проскользнула к нему в дом. Будь тот человек хотя бы богатым, или имей он дом больше, а детей меньше, тогда другое дело — даже забавно оставить у себя и собаку. Она вовсе не была такой уж некрасивой, потому что на ее светлой шерсти в беспорядке разбросаны синие пятна. Она, видимо, долго слонялась возле чанов красильщиков тканей. С другой стороны, и тот человек работает в старых красильнях, которые развешивают для сушки во дворах свои длинные полотна. Его зовут Мухаммед.

Даже если собака нравится детям, Мухаммед все же хочет избавиться от нее. Если не будем упоминать о еде, которая приносит ему всегда заботу, существует еще большая проблема — свободное место в двух каморках. Это и есть его жилище. На следующее утро он поднимается раньше обычного, доходит до самого базара, уже кишащего торговым людом, где в два счета теряет собаку. К сожалению, эти «два счета» оказались ошибкой, потому что немного погодя он находит собаку дома. Тогда он решает в этот день оставить работу и пешком идет к окраине города. Шагает впереди, пес бежит за ним или иногда рядом. Останавливается в тени дома, который вместе со многими другими домами окружает залитое солнцем неровное пространство. Немного погодя засыпает, и пес засыпает рядом. Потом он просыпается, а собаки нет. Тогда потихоньку он удаляется, оставив бедного пса в этой грязной и скудной тени. Освободившись от этой проблемы, Мухаммед решает побродить в центре города по улицам, раз уж день потерян. Но здесь нужно сказать всю правду. У него вовсе нет постоянной работы. Лишь иногда зовут его развешивать покрашенные полотна, и, быть может, на другой день позовут опять собрать их. И вот это-то неопределенное положение еще более оправдывает его недоброе отношение к собаке. Потом не такое уж это недоброе отношение, он же не выгнал ее пинками из дому и не поколотил. Напротив, много раз он говорил с ней, объясняя: «Послушай, я не могу тебя оставить из-за этого, того, и другого». По правде говоря, ему удалось убедить собаку, что он не любит ее. И может быть, поэтому, из-за его решительного отказа, собака привязалась к нему еще больше. С другой стороны, такое случается часто между женщиной и мужчиной, или, если вам так больше нравится, между мужчиной и женщиной. Прямо скажем, что есть любовь и любовь. Одни при первом отказе отступают, другие наоборот, настаивают, поскольку их чувства не позволяют им принять менее унизительное для них решение. И верят при этом, что другой, возможно, уступит их настояниям. Мы не знаем, которая из этих двух причин привела снова собаку в дом к Мухаммеду. Семья была за столом, когда подозрительное поскребывание в дверь заставило кого-то подойти и открыть ее. А вот и я. Мухаммед прекратил есть.

На другое утро он садится на осла и выезжает за город. Собака, запачканная синими пятнами, следует за ним. Мухаммед время от времени поворачивается и говорит ей: «И зачем только ты себе вбила в голову, что я должен содержать тебя. Я давал тебе возможность найти себе другого хозяина в городе, а ты все время возвращалась и надоедала мне. А теперь я сам не знаю, где тебя оставить. Может послать тебя к черту и все?» И идут, и идут по пустыне. Иногда Мухаммед останавливается, расстилает свой коврик и углубляется в молитву. Добираются до маленького селения, где вокруг домов свободно пасутся животные, которые бродят в этой пустынной местности, едва тронутой зеленью. Мухаммед решает остановиться здесь. С другой стороны, они уже два дня в дороге. И во время этого путешествия собака не раз помогла ему, особенно когда порыв ветра сорвал с него чалму и быстро уносил ее по песку.

И здесь, наконец, кажется, дело идет на лад, потому что собака, хотя и не выпускает Мухаммеда из виду, с удовольствием играет с овцами и даже помогает пастуху собрать их в стадо к вечеру. Но однажды она слишком уж доверилась и решила отправиться вместе с отарой на дальнее пастбище на холме. Мухаммед воспользовался этим, чтобы покинуть пса и возвратиться в большой город к своей семье. На этот раз проблема была решена.

Прошло несколько дней. Не известно, с какого момента это началось, но все больше и больше в обычном поведении человека стали появляться какие-то новые жесты и движения, которых у него не было прежде. Теперь, например, всякий раз на улице он оборачивался. Почему? Кого хотел бы он увидеть за своей спиной? И дома, особенно во время еды, был внимателен к шумам за дверью. Иногда поднимался, чтобы открыть дверь, как будто кто-то стучал в нее или скребся. Кончилось тем, что он оставлял дверь открытой, и тогда ложка застывала в руке, и он молча следил, как вырастала проходящая по залитой солнцем дороге тень перед дверью его дома. В общем, все начали замечать, что он ждет, когда вернется собака. Мухаммед взбирался на самые высокие террасы города, чтобы с высоты лучше осматривать все улицы и площади: возвращался в те места, где прежде оставлял собаку в городе. Ходил на ту самую маленькую площадь на окраине, где они спали вместе. Снова садится на осла и отправляется в путь. Через два дня приезжает в селение, где были овцы. Говорит с пастухом, который объясняет ему, что собака убежала сразу же вслед за ним. Но куда? Пастух показывает в сторону, где в пустыне видны развалины. Мухаммед отправляется к ним. Здесь сидит одна старуха, которая сосет гранат и показывает ему, что пес убежал еще дальше. Мухаммед пускается в путь. Мы видим, как он теряется посреди раскаленной пустыни, где нет ни домов, ни деревьев, только песок и одиночество. Тем временем синяя собака, усталая и запыленная, нашла город и те самые запахи, которые привели ее к дому Мухаммеда. Она входит, и семья радостно принимает ее, потому что все понимают, что если возвратился пес, возможно, вернется и хозяин.

Тетрадь 4

ПОСЛЕ ПОТОПА — ДОЖДЬ

Крайне редко мне доводилось работать над сценарием с таким драгоценным и мощным помощником как писатель из Романьи (область в Италии, где родился Тонино). В своем деле Гуэрра настоящий Маэстро. Некоторые считают, что «Путешествие на Киферу» — это автобиографический фильм. Принимаю лишь наполовину это мнение: потому что Тонино Гуэрра так много внес своего, что теперь надобно думать, что наполовину это моя биография, а наполовину его.

Тео Ангелопулос

ЯНВАРЬ

С шумами, которые оставляют следы на снегу

3

СРЕДА

Скверная погода. Вот уже два дня, как мы обосновались в Пеннабилли. В доме все устроено. К сожалению, много скорпионов, коих мы и убиваем безжалостно. У нас Мичико, кот, оставленный в наследство антикваром из Рима, и Джанни, друг, ему за пятьдесят. Маэстро — цирюльник и блестящий историк, он не только составляет нам компанию, но и помогает преодолевать повседневные трудности.

Жизнь в горах мне удобна в эти годы. Слышишь, как дождь падает на листву, а не голоса прохожих под окнами. Жить надо там, где слова способны превращаться в листья, раскачиваться на ветру или воровать краски облаков. За плечами наших бесед должны стоять изменчивые настроения времен года, отголоски пейзажей, где они происходят. Неправда, что слова не подвластны влиянию шумов или тишины, которые видели их рождение. Мы и говорим иначе, когда идет дождь, или при солнце, бьющем на язык.

Я помню, по этой долине,

Вдоль вод быстротечных, прошли

Данте, Джотто и Паунд,

А я пока здесь,

Стою на камнях, у реки,

Что зовется Мареккья,

И голос мой ветер уносит.

5

ПЯТНИЦА

Болит горло, дня два или три не выхожу из дома. Последние клочки снежного ковра все еще держатся на покатом склоне горы, которая превращает оконные стекла в зеркало. Нет ни малейшего желания чем-либо заняться. Читаю житие святого, давшего обет молчания. Не имея возможности выйти на улицу, замечаю, что дом сделался непомерно большим. Пересаживаюсь с кресла на диван. Всякий раз переселение от камина в малую столовую — целое путешествие. С головой углубился в драму спокойствия. Считаю дни, торопя приход весны, когда стану смотреть, как цветут деревья и распускаются тюльпаны. За окном серое небо, стена туманного воздуха скрыла от глаз гору перед домом. Корки мандаринов и апельсиновая кожура резче выделяются на цементе у ворот от предчувствия спрятанного солнца. Прошлым утром появился в кабинете пожилой господин. Он, видимо, зашел с намерением развлечь меня и утешить. Двигался неторопливо, по-восточному, представился, назвав японское имя, которое я не запомнил. Потом начал говорить: «И я поступил точно так же, как и Вы, удалился ото всех. После бесконечной трагедии взрыва первой атомной бомбы над Японией, обитаю теперь недалеко от Киото, в долине, где у меня сад. Не знаю, могу ли назвать себя монахом, либо сторожем, или простым смотрителем деревьев, окружающих меня. Главное, я могу быть наедине с природой. Иногда беру кисточку и тушь, рисую слова, упражняюсь в искусстве каллиграфии. На рисовой бумаге, которую сам и изготовляю. Не придаю никакого значения смыслу выбираемых слов. Для меня важен плавный изгиб линий, обозначающий их, плененная этим рисунком пустота внутри знака. Выступающая емкость незаполненного пространства полна тайных посланий. Дарю эти листки тем, кто приходит в сад. Созерцательное спокойствие моего бытия всецело посвящено красоте, единственной, которая дает тебе возможность коснуться сердца вселенной. Но временами жизнь возвращает моим глазам великий атомный взрыв первой бомбы над Хиросимой, который я увидел из окон больницы, где работал тогда врачом. Первое, что потрясло мое сознание — удивительная красота растущего в нескольких километрах от нас гриба. Он вызывал ощущение сказочного вертикального заката. Спасся я чудом. И благодаря этому видению сделался навсегда рабом красоты».

На окраине, в доме последнем,

Где деревня кончалась пшеницей,

Обитала девчонка одна.

В ночи ясные ей не спалось.

Выходила с ведерком воды —

Отраженье луны в нем ловила.

И носила с собою луну.

Нетерпелось, чтоб все убедились,

Когда в небе сияла большая —

Ее маленький месяц светился,

Как плененный ведерком, на дне.

28

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Вечером похолодало, и мы сидим дома. Вчера моя жена перевела мне одну из глав удивительной русской книги, которая называется «1185 год». Написал ее Можейко. Он изучал все наиболее крупные события, происшедшие в политической жизни мира и в литературе того времени.

В Сибири существовало тогда огромное государство СиСя, жителей которого называли тангутами. Орды Чингисхана истребили этот народ и разрушили столицу Хара-Хото, что в переводе означает «Черный город». Миновали столетия. Об этом царстве никто более не вспоминал. В конце девятнадцатого века русский путешественник Потанин, собиратель монгольских легенд, продвигаясь по высохшему руслу реки Эдзингол, где покоились окаменевшие стволы тополей, нашел в великом множестве черепки деревянных ваз и неизвестные монеты. Он добрался до места, где русло терялось в солончаковых песках пустыни Гоби, и обнаружил остатки Черного города. Известие об его необыкновенном открытии побудило в 1907 году другого известного русского путешественника Козлова отправиться с новой экспедицией в эти места. До Потанина никому не удавалось добраться до разрушенного города. Монгольские племена ревностно оберегали тайну, не подпуская никого к морю развалин. Они верили, что в этих развалинах хранится сокровище народа, стертого с лица земли Чингисханом. Проходили века, и монголы потихоньку ослабляли свою охрану этих мест. Помогли этому и проводимые в конце девятнадцатого века археологические раскопки, потревожившие двух огромных змей. Великий монгольский мудрец вообразил, что это были души двух жен царя тангутов, убитых незадолго до прихода Чингисхана. И тогда, в начале века, русской экспедиции было позволено войти в таинственную столицу. Люди Козлова исследовали развалины, шли вдоль высохших оросительных каналов, где находили остатки окаменевших деревьев. Солнце вставало над черной границей обожженных камней и заходило там, где город растворялся в поросшей щетинистым бурьяном степи. Непонятным образом сохранились нетронутыми лишь несколько закрытых башен с куполами без окон и дверей. Это были субурганы, храмы тангутских богов. Из предосторожности монголы не дерзнули их разрушить. В одном из субурганов хранилось десять тысяч рукописей. Это необъятное количество слов заставило мир вспомнить о царстве Си-Ся, его истории и науке.

30

ВТОРНИК

Сегодня утром я долго рассматривал опубликованный на первой странице газеты цветной снимок театра «Фениче» в Венеции, сгоревший этой ночью. Впервые открыл для себя его чудный интерьер. В какой-то момент что-то, возможно желание пережить случившееся, подтолкнуло меня зажечь спичку и предать огню эту страницу газеты. Растрогался, увидев, как ложи и золоченые декорации превращаются в пепел. Ветер постепенно смел эту горстку пыли с центра стола, который держим на террасе.

31

СРЕДА

Портрет мамы

Выпал снег. Долина сделалась кружевной, и птицы, маленькие темные пятна, прыгают с ветки на ветку, стараясь утолить голод хурмой и мушмулой, оставленной мною на деревьях. У нас постоянные вести из Москвы. Во многих районах города батареи чуть теплые, и старики, сидящие по домам, кутаются в пледы, платки и одеяла. И Эльвира, мама Лоры, тоже мерзнет. К сожалению, живет одна, и ей уже восемьдесят лет. Те, кто навещал ее в эти дни, видел маму сидящей в кресле посреди столовой в своей квартире, одетой в тяжелое черное пальто и с укутанной расшитой шалью головой. В ногах — горячая грелка. Она часами не отрывала взгляда от пола, скованная холодом. Наш друг режиссер зашел к ней и дал совет — вытащить из шкафов и чемоданов всю самую красивую одежду и платья, разложить это по комнате на столе и стульях, мама вняла совету, и память унесла ее в прошлое. Она всегда хранила лучшие платья, и ей стало теплее в окружении старых нарядов. Крепдешиновое платье в цветах, которое сшила для нее знаменитая портниха Ефимова, впервые было надето на курорте в Сочи, у Черного моря. В тот день на сочинскую Ривьеру прибыл Сталин в сопровождении генералов и высших военных чинов. Парк санатория «Кавказская Ривьера» был срочно оцеплен, чему предшествовала таинственная суматоха и всеобщее возбуждение, должное столь неожиданному событию. В это утро Эльвиру, решившую подойти к вождю, легко пропустили охранники, правда сумочку пришлось оставить мужу. Она направилась к беседке-бельведеру, которая возвышалась над пляжем из отшлифованных морем круглых камней. Сталин, заметив, что к нему подходит красивая молодая женщина, поднялся для приветствия, и Эльвира, с удивлением для себя, увидела, что он мал ростом, и лицо его изрыто оспой. Он так крепко пожал ей руку, что она вскрикнула от боли, причиненной стиснутыми пальцами с надетым бриллиантовым кольцом. Генералы, окружившие ее, рассматривали снятый перстень, а диктатор поцеловал ей руку и жестом указал на свободное кресло. Тем временем подносили и раздавали детям конфеты и фрукты. Один из генералов галантно предложил свою порцию мороженого прекрасной женщине. На следующее утро охрана безуспешно искала по пляжу Эльвиру для памятного группового снимка. И еще долгое время спустя присмиревшие поклонники Эльвиры шутили по поводу мемориальной доски, которую заслуживает ее рука. Теперь, в холодной комнате, закутанная, замерзшая, она смотрит на зеленое платье с погонами и застежками в виде золотых кинжальчиков. Его создала другая знаменитость — Данилина, шившая удивительные шубы по заказу актрис и московских модниц. Эльвира видит себя в нем, сидящей в «мерседесе» Геббельса, вывезенном как трофей из Германии маршалом Осликовским. Она — на заднем сиденьи вместе с маленькой дочкой Лорой. Быстрый проезд по улицам Москвы. Для них в карманах чехлов машины приготовлены любимые конфеты — «Клюква в сахарной пудре». На улицах послевоенной Москвы машин почти не видно. В то утро она надела в первый раз туфельки с бантом из мягкой кожи, сделанные Гольдиным, глухим евреем-сапожником, мастерская которого была в Столешниковом переулке. А сейчас на ногах хоть и удобные на меху, но «стариковские» шлепанцы. Она поспешно перенесла взгляд своих все еще прекрасных голубых глаз на следующее платье, чтобы снова погрузиться в воспоминания. Жакет и юбка из светлого льна, которые ей подарила дочь, вышедшая замуж в Италию. Костюм был куплен в магазине «Большие размеры» для уже располневшей семидесятидвухлетней Эльвиры. Она надела его в путешествие на пароходе «Тарас Шевченко», который отплывал из Одессы в Италию. Стояла жара, и она постоянно вытирала вспотевшее лицо кружевным платочком, который не выпускала из своих белых пальцев, украшенных как всегда кольцами. Когда пароход проходил через Дарданеллы, и вдали показались мечети Константинополя, похожие на огромных белых голубей в золотистом воздухе заката, к ней подошла и представилась высокая, худая, элегантная старуха. «Припудренная», — подумала про себя Эльвира. Женщина была заметно взволнована, растрогана неожиданной встречей. Обожание и восторг светились в ее глазах, как будто она видела любимую сестру или родственницу, восставшую из могилы. Старуха присела рядом, гладила ей руки, подносила к своим худым щекам и говорила о прошлом. «Какая Вы были красавица! О Вас шла слава по всей России. Помните зимы на Кавказе, на курорте в Бакуриани? Вы шли по расчищенной дорожке вдоль деревянных домиков на фоне гор и бросали апельсиновую кожуру прямо на снег. Обожатели, следовавшие за Вами на расстоянии, подбирали эти корки, чтобы хоть что-то осталось у них от Вас на память. Ваша прогулка по улице Горького в Москве никогда не оставалась незамеченной». Старуха вспоминала пляж в Сочи и «Храм воздуха» на горе в Кисловодске, где вместе с дирижером оркестра Эльвира пила не только шипящий нарзан. А маленький летний ресторанчик в саду «Эрмитаж» в Москве? Какие замечательные форели можно было там откушать! На Красной площади в День Победы все целовали друг друга. И каждому хотелось поцеловать именно ее, Эльвиру. Наконец, после стольких лет, они опять встретились! Вдруг «припудренная», не сводя своих покрасневших от волнения глаз с Эльвиры, воскликнула: «Но Вы-то сами, дорогая, помните, какой Вы были в молодости?» Эльвира испуганно оборотилась к сидящей с ней рядом женщине, лицо которой было теперь совсем близко. И наконец, под слоем тающей от жары пудры и остатками стекающего по лицу тщательно наложенного грима, Эльвира узнала черты дирижера оркестра, который любил ее в молодости. На старости лет он дал волю своей ранее всегда подавляемой женственности. К счастью, судно подходило к маленькому турецкому порту, и она решила посидеть на берегу в чайхане, перед которой выстроились в ряд лавки с товаром. Дирижер сел в автобус с экскурсией в город Эфес. На пароход Эльвира возвратилась с огромным букетом роз, который преподнес ей незнакомый молодой турок, последний поклонник, отдавший дань ее былой красоте. Сегодня она мерзла в своей квартире. Колени были укрыты старинной вышитой скатертью, которая напоминала скоропостижный отъезд из Карса, где она родилась. В 1918 году эти территории были возвращены Турции. Она, пятилетняя, вместе с матерью и младшей сестренкой с невероятными трудностями и пересадками добралась до Харькова, на Украине, к родителям матери. Отец, генерал Белой армии, был сослан с остатками своих солдат в лагерь у Белого моря под Архангельском. В Харькове не оказалось никого из родных. Дед, ученый-грек, и богатые сестры матери бежали за границу. Город был пуст, и власть постоянно менялась. Когда они с матерью и сестрой смогли наконец сесть в поезд с открытыми товарными вагонами, направляясь к отцу в Архангельск, вокруг ее шеи для тепла была завязана эта самая скатерть. Из всей Белой армии под Архангельском в заледенелых бараках выжило не более ста человек. Ее отец и еще несколько офицеров были освобождены по указу об использовании белых специалистов в возрождении и развитии индустрии. Прожили они под Архангельском долгих три года, где она ходила в школу по деревянным мостовым, проложенным поверх грязи. И теперь еще живы в ее памяти ледоходы на Двине, невероятный грохот ломающихся льдин. Однажды, по своей детской отчаянной смелости, она прыгнула на огромную льдину, и чуть не была унесена ею в Белое море. Спас ее отец. Холод в квартире показался Эльвире весенней оттепелью в сравнении с пережитым в местах ее детства. К счастью, в Москве наступили солнечные дни. Эльвира сняла с себя пальто и платки, ей надоели старые наряды, она собрала их и сложила в полиэтиленовый мешок. Вышла на улицу, полная решимости насладиться еще одним солнечным днем и раздарить платья своего прошлого. А я вспоминаю фразу из сочинения мальчика в Савиньяно, написанного на тему об отношении к старикам. В доме с ним жил его дед, которому было за девяносто. Он часто сетовал на жизнь. Однажды мальчик не выдержал и сказал: «Дедушка, уж тебе-то грех жаловаться! Ты ведь и так долгожитель». Старик отвечал: «Ты думаешь, Джорджио, что жизнь бывает чересчур длинной? Ошибаешься. Когда приблизится смертный час, ты поймешь, что вся жизнь сосредоточена в этом последнем дне, и не вспомнишь о прошлом».

ФЕВРАЛЬ

Краски карнавальных костюмов танцуют

В часовне Кастельдельчи маленькое овальное оконце. Каждое утро в девять часов луч солнца освещает через него памятную надгробную плиту крестоносца, возвратившегося из Иерусалима с первыми привезенными им в Италию розами. Ныне нет уж ни плиты, ни оконца. Его замуровали для укрепления наружной стены. Крыша часовни обвалилась, и на куче каменных обломков растут дикие кусты, заслонившие небо. И лишь старик из Сенателло называет церковь по-прежнему «Часовней роз», хотя никогда никаких роз в этом месте не бывало.

Вчера так безгранично веселился,

Смотря на снег, который вышивал

Деревья, окружающие дом.

И от себя не ожидал я мысли,

В тот самый миг пришедшей,

О быстротечной и короткой жизни

Всех праздников.

10

СУББОТА

Во второй половине дня площадь в Пеннабилли была залита красным светом. Джиджи Матеи показал мне старинный ботанический атлас. К обложке подклеены две рукописные страницы из дневника местного священника, которому и принадлежал прежде сей редкий том. В дневнике — короткие записи, в основном о погоде: дни, когда выпадал снег или светило солнце. В заметке, помеченной датой 29 июля 1849 года, говорится, что в Пеннабилли пришли из Баньо ди Романья тысяча австрийских солдат, которые направлялись в Сан-Марино. Там укрывался Гарибальди, бежавший из Рима. Сегодня ночью в горах выпал снег. Перед глазами на вершинах «Лунных Альп» он лежит разбросанными белыми пятнами. Огромный спящий леопард. У нас солнце, пахнет весной. Вместе с Джанни Джаннини поехали воровать луковицы диких тюльпанов, готовых к цветению. Тайком накопали их на поле Святой Мадонуччи под кустами кровянки. Высадили вдоль аллеи, ведущей к дому. Вечером Джанни отобрал четыре самые плоские картофелины, завернул их в серебряную фольгу и положил печь под раскаленные угли в камине, засыпав пеплом. Вскоре они были готовы. Мы разламывали их руками, беспрестанно дуя на обжигающую мякоть. За окном снова пошел снег. Когда я отправился спать, в комнате меня уже ждал Тео. Пес погиб два года назад из-за отравленной котлетки. Тео улегся, растянувшись рядом со мной на кровати, и лизнул мне руку. «Где ты был все это время? Где же ты был?» В ожидании ответа я заснул. И сразу же мне показалось, что я бреду в степи по жаре, где железные клетки-ограды охраняют старые могилы, коих великое множество. Это Киргизия, где кумыс — конское молоко — держат в маленьких кожаных бурдюках. На вкус оно напоминает горгонзолу — пикантный сыр, только в жидком виде.

15

ЧЕТВЕРГ

Вот уж два дня, как я в Лозанне. Читаю курс лекций. Почти все время провожу в гостинице, наблюдая постояльцев. Расплывшиеся мягкие черты лиц под элегантными шляпами, нерешительная поступь любителей сливочного масла и ценителей сладкого крема, избыток которых переливается через края дрожащих губ.

Во взгляде — постоянная тоска, вызванная мыслью о нежелательной смерти. Страх костей потерять слишком удобную привычку к взбитым перинам. При закатах озеро поднимается и становится небом. Знаю, что маленькие поезда с прозрачными крышами вагончиков ползут по узкоколейке в горы со снежными шапками вершин, чтобы добраться до деревянных шато, пахнущих сыром и мхом. Там, наверху — старый деревянный замок, приют гениального Бальтюса, в окнах которого — лица японок, охраняющих восточные мазки его полотен.

24

СУББОТА

Навестили человека, почитаемого мною одним из самых великих художников мира. Он живет в дальнем районе на окраине Москвы, где все ново и просторно. За исключением квартир. Сугробы и гололед не раз осложняли нам путь. Я нашел Михаила Матвеевича Шварцмана с еще более поседевшей бородой и уже меньшим интересом в чуть прикрытых глазах к тому, что могло бы увести его от собственных мыслей. В одной из двух комнат его квартиры, где обедают, говорят и пьют чай, в великом множестве и определенном порядке поставлены к стене полотна. Показывает их нам жена Михаила Матвеевича, милая, нежная Ира. Она осторожно переставляет их, унося в коридор, где в маленькой прихожей гора тапочек для тех, кто снимает обувь с прилипшим снегом и грязью. Михаил Матвеевич Шварцман созидает, строит, собирает великий собор (вот что пришло мне в голову, смотря на его творения). Разобранные части этого гигантского сооружения покоятся в этой комнате, до той поры, пока не попадут к нему те счастливцы, которым он решит показать свои работы. Тогда собор вновь выстраивается воедино, часть за частью. На первый взгляд нечто похожее на готические храмы, с их сложной паутиной уступов, удерживающих кружева из камня. Однако его механические конструкции, видимые промышленные структуры стремятся к небу и образуют единый организм, полный духа. В глубине изображенного — память фресок и великой живописи прошлого. Наблюдая за великолепным старцем, я вдруг понял, что он все более становится пленником создаваемого им собора. И когда спросила его моя жена, которой показалось, что он на миг ушел в себя: «Михаил Матвеевич, где теперь Ваши мысли?», он искренне ответил: «Похоже, что со мной».

Бывают вечера, когда я выхожу

И трогаю руками камни —

Светлее конопли; углами стен они

В хлеву крестьянском служат.

Когда-то плитами фасада были

Той церкви, что теперь уж нет.

МАРТ

Цветы миндаля для голодных пчел

4

ПОНЕДЕЛЬНИК

Деревья миндаля вокруг дома, они взбираются до развалин дворца Малатеста и так полны цветов, что мы с женой поднялись вслед за ними, чтобы окунуться головой в ароматную гущу кроны самого низкого из них. Нас настигло оглушительное жужжание тысячи пчел, которые слетелись со всей долины, чтобы выпить первый нектар. Я вспомнил долгий ряд параллельных столбов вдоль покинутой железной дороги в долине Ум-Баки Азербайджана. Они были обернуты воздухом, который дрожал, и мы с Антониони приложили ухо к их дереву, как делали это мальчишками.

9

СУББОТА

Вот уже второе утро как мы с Джанни приходим на площадь и садимся на ступеньки лестницы перед собором. Ждем первых ласточек, у которых гнезда под карнизом колокольни. Воздух горячий, и миндаль в цвету светится даже ночью. Пенсионеры греются на солнце у фонтана. Кладут руки на горячие камни и время от времени стараются лишь поймать мух. Когда порфирные кубы рядом с порталом становятся влажными от сырости, это означает, что в долине туман.

Сидела женщина.

Юбка широкая не скрывала

Белую нежность ляжек,

Она становилась черной

Там, где прячется щель.

18

ПОНЕДЕЛЬНИК

В машине с Джанни, вечер. Кто-то зажег костры в честь святого Иосифа. Какая-то девочка посреди поля одиноко смотрит на огонь своего маленького костра. Ясно, о чем будет молиться святому Иосифу — просить, чтобы у нее выросли груди, так принято в этих горах.

20

СРЕДА

Очень сильный ветер, и падают цветы миндаля. Мы стараемся поймать их на лету в перевернутые зонты. Один лепесток прилип ко лбу. Я оставил его там. Знаю, что многие монахи-буддисты хоронят их. Необходимо, чтобы в человеке ослабли амбиции и чувство превосходства для того, чтобы достигнуть понимания всех остальных жизней. Единство мира окружает нас, и все сотворенное на земле равноправно. Одним дан голос, чтобы общаться звуками и словами, другие выражают себя цветом и ароматом. Жить — это значит чувствовать сокрытое дыхание и одного единственного листка. Необходимо почувствовать страдание цветка или послание дружбы, которое приносит нам запах. Восток — это не только географическая зона. Восток — это и создание нашего ума. Восток — это обтекаемая позиция относительно вертикального мира. Восток — это внимание к дрожанию одного листа. Восток — это отказ от желаний. Восток трогаешь руками. Или не трогаешь.

27

СРЕДА

Я не ощущаю себя писателем. Хотя бы потому, что, путешествуя в языке, мне не удается превратить его в нечто более значимое, чем история, которую хочу рассказать. Я лишь один из тех, кто пытается помочь другим скрасить одиночество, обозначить пути, ведущие к поэзии жизни. Вот уже десять лет как я отдаляюсь от книг, где эксперимент становится сущностью рассказа. Люблю дневники, исповеди и слова, которые рассказывают светлячки, появляясь в небе нашего бытия.

31

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Падает снег. Редкие хлопья. Мы укрыли герань прозрачными пленками из пластика. Жаль деревьев в цвету. Я стоял с раскрытым зонтом над персиковым деревцем, которое посадили лишь месяц назад. Не могу понять, продолжают ли опадать на землю лепестки цветов миндаля, или снежные хлопья. Вижу, что моя жена принялась накрывать все тюльпаны страницами старых газет. Когда мы сели у камина, спрашивает меня — могут ли страшные известия о войнах, происходящих в мире, о которых напечатано в газетах, повредить цветам. Не дожидаясь ответа, бежит в сад, чтобы сорвать с них эти страницы. В темноте ночи грустно говорит мне: «Я постоянно вижу березовую рощу и собаку, гоняющуюся за бабочками. Это было в детстве, и моя мама, молодая, смеялась на краю рощи». Я попросил, чтобы на террассе сгребли снег перед стеклянной дверью моей студии. Пирамида из снега высотой в два метра. Несколько дней часами смотрю на нее вместе с придворными дамами, описанными великой Сей Шонагон. Иногда они были со мной, но чаще я был с ними и с принцессой Тейши, которая в тысячном году повелела сделать пирамиду из снега в парке прилегающего сада императорского дворца. Сегодня в направлении Уфулиано я открыл одно из многих «окаменевших русл» реки Мареккьи. Быть может, миллионы лет назад часть Монтефельтро[9]поднялась, оставив навсегда долину. Теперь слой камней и сухая грязь служат берегами канавы и держат корни кустов. Мы заметили, что камни, плоские, как камбала, указывают своим более острым концом на Сан-Марино. Понятно, что это было направление течения реки до того, как началось огромное перемещение земляных пластов. Действительно, камни всегда указывают движение потока.

Снег идет и ложится на листья

и на перья летящих птиц.

Они в стекла стучат, у-

даряясь, чтоб о чем-то спросить.

В доме мебель скрипит,

словно семечки щелкает кто-то.

АПРЕЛЬ

Сладкий сон фантазии

4

ЧЕТВЕРГ

Сегодня утром я увидел море разлитого в воздухе дымного тумана, который поднимался и закрывал собой миндаль в саду. Я вышел, и все уже спряталось под этой влажной ватной пеленой. Джанни пришел за мной, чтобы отвезти выше в горы, где нет тумана и куда, как он думает, доходят иногда порывы африканского ветра. Медленно поднимаемся на машине по дороге, ведущей в Миратойо, пока наконец мир полностью не открылся глазам. Поднимаемся все выше, чтобы добраться до Палаццаччо — группа покинутых домов. Останавливаемся и усаживаемся на лежащие глыбами серые камни. И сразу же нас окутывает теплый ласковый воздух. Джанни указывает мне на расщелину, которая разделяет надвое гору. «Оттуда приходит африканский ветер», — говорит он со сдерживаемым восторгом. Тогда и я начинаю наслаждаться усталым ветром, которым дышал Ганнибал. После обеда я стал смотреть на дверь, которая удерживала еще на своем старом изъеденном дереве изумрудную кору краски, блестевшей от влажности. Эти слои оставшегося цвета рассказывают тебе об их путешествии во времени. Я вспомнил старую дверь в Сеговье. Мы поднимались по дороге, идущей от дворца арабского стиля к центру, и на полпути я увидел дверцу в стене, которая ограничивала маленький огород. Прямоугольник старого дерева, иссеченного дождями и опаленного обжигающим солнцем Испании, которое полирует черные и волосатые спины быков и печатает тени дубов по всей Эстремадуре. Я погладил глазами морщины этого дерева и ржавые жестянки заплат, закрывающие щели. Слышал откровения крестьянских слов и старых рук, которые открывали и закрывали эту шаткую защиту огородов. Я был рядом с моими дедами, которые оставляли за домом длинные палки, тяпки и грабли, отполированные трудом рук. Я понял, что восхищение перед блеском архитектурных сооружений в Сеговье было лишь данью тому, что мне не принадлежало. За ними не было того заряда прямого наследства, как у этой бедной двери.

В воронках теплых воздуха,

Свернувшись, спят коты,

Уйдя из дома.

И в солнечной пыли

Я слышу иногда,

Как чей-то голос,

Идущую с ведром воды

Девчонку окликает.

19

ПЯТНИЦА

Приехал Борис Заборов, замечательный русский художник, который вот уже пятнадцать лет живет в Париже с женой. Много старых фотографий хранится в архиве его памяти. Руки, застывшие на коленях, или локоть, облокотившийся о столик, на котором вечная вазочка с цветами. Время отложило свой след на людях и на их мечтательных взглядах в воздухе, который сделался запыленным от времени и старой печати. Желтоватая вуаль, почти прозрачная, приглашает тебя приподнять ее твоим воображением для того, чтобы помочь дотронуться реально до этих присутствий и ушедших далеких миров. Когда я впервые увидел мастерскую Заборова в центре Парижа, на секунду подумал, что возвратился в Москву. Борис работал над большим полотном, на котором была изображена девочка, сидящая верхом на своей старой собаке. В этом воздухе, где нагромождение предметов дышало пылью, двигалась лишь рука Заборова, ведущая кисть. Тем временем во дворике перед мастерской огромный конский каштан был усыпан птицами, которых художник защищал от рыжего кота, появлявшегося иногда наверху, на крыше.

21

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Со вчерашнего вечера у меня болит правый локоть и чешется, когда облокачиваюсь им на деревянную ручку кресла. В полдень я наконец снял пиджак и закатал рукав рубашки, чтобы посмотреть на локоть. Обнаружил, что одна из моих многочисленных родинок начала отрываться. Я знал, что нужно быть очень осторожным с родинками. Позвонил доктору, но не застал его. Пришел столяр, я и ему показал черную выпуклость. Он тут же сказал, что это был клещ. И он мне вытащил его пинцетом, который использует моя жена, чтобы привести в порядок брови.

22

ПОНЕДЕЛЬНИК

Я посетил несколько старых церквей. И заинтересовался исповедальнями. Часто похожи они на маленькие ширмы с прямоугольным отверстием, закрытым поржавевшей жестянкой с проделанными в ней дырочками, через которые проникают маленькие бедные грехи. Однажды по полудню я долго сидел на скамейке, которую использовал священник, чтобы выслушивать исповеди. Было это в капелле, покинутой более полувека назад. Передо мной алтарь с деревянными подсвечниками, окутанными паутиной. Лестницы и стремянки, и прочие инструменты крестьянской работы, прислоненные к обветшалым стенам. На земле зеленоватая грязь — куриный помет с плесенью. Жестяная пластинка исповедальни, прикрепленная к стене, оказывалась подвешенной между исповедником и грешником. Этот дырявый жестяной прямоугольник был у меня перед глазами. Я видел часть церквушки через дырочки, полные света. Мне захотелось приложить ухо к этой старой решетке, надеясь, что до меня донесется один из этих бедных голосов, быть может, оставшийся подвешенным в этом воздухе. В какой-то момент мне показалось, что я услышал чей-то вздох.

26

ПЯТНИЦА

На огороде у Лизео показались первые зеленые листочки. Он сидит в плетеном кресле и смотрит на землю, которая слегка покрылась зеленой вуалью. Он признается мне, что всего лишь раз видел кино на площади в Пеннабилли, но более всего поразило его в жизни, когда в 1911 году — он был мальчишкой и находился в поле — вдруг в небе возникло чудовище овальное, длинное и круглое. Все испугались, и кто-то начал звонить в церковный колокол, чтобы предупредить о наступлении конца света, потом пришел сын Уникетты, который работал на почте, и объяснил, что эта вещь называется «дирижабль».

30

ВТОРНИК

Вчера вечером нас навестили Ринальдо и Карла. Несколько дней назад они вернулись из долгого путешествия по Китаю, и у обоих в глазах растерянность и изумление от того мира, который они посетили с рюкзаком за плечами. Особенно Карла. Она еще до сих пор под большим впечатлением от того, что с ней произошло на юге Китая. Были они в деревне, где мелкие ремесленники в ожидании клиентов чинили старую одежду. Во второй половине дня гид хотел повести их вместе с группой других туристов в буддийский храм на вершине горы, которая закрывает собой все вокруг, вместе с маленькой долиной, где они были. Карле не захотелось подниматься по бесконечной лестнице, которая вела к храму, и гид посоветовал ей остановиться в маленькой пещере около реки. Она приняла этот совет. Подошла к пещере, прохладной и тенистой, и оказалась в обществе двух китайцев: мужа и жены, которые пришли из ближнего селения. Карла захотела сфотографировать вид, открывающийся из пещеры, и выглянула из-за скалы. Пришлось немного выдвинуться вперед. Втягивая голову обратно, она задевает ухом маленький кустик, родившийся в расщелине скалы. Замечает, что жемчужина правой сережки упала в воду на самое дно, глубиной в метр. Китаец тоже замечает, сразу же снимает туфли, загибает брюки до колен, входит в воду и подбирает маленькую жемчужину, чтобы отдать ее владелице. Карла благодарит, восхищенная жестом удивительной восточной вежливости. Позднее гид рассказывает ей, что много времени тому назад жил в пещере великолепный дракон, хранитель огромной жемчужины, которая переливалась серебром и всеми цветами перламутра.

Все жители деревень и гор приходили любоваться ею. Но однажды какой-то рыбак украл ее и увез в открытое море. К сожалению, он тотчас же заметил, что жемчужина вдали от своей пещеры и от глаз великолепного дракона, потеряла весь свой блеск. Она сделалась тусклой и мертвой, тогда рыбак возвратил ее в пещеру, где она вновь обрела все свое волшебство. С той поры пещера называется «Грот возвращенной жемчужины». Легенда и история собственной жемчужины вот уже много дней не дают Карле покоя, и она думает все время об этом. Спросила меня, может ли быть тут какая-то связь. Вчера вечером нам захотелось поступить так же, как сделал это поэт Балотай, который жил в Петербурге во второй половине восемнадцатого века. Мы начали собирать светлячков заранее повсюду: и в саду, и по берегу реки Мареккьи. Потом на траве на верхней лужайке нашего сада разложили эти маленькие тельца. Вечером трава засветилась множеством сверкающих точек.

МАЙ

Лепестки роз смеются

6

ПОНЕДЕЛЬНИК

С Сальваторе Джаннелла я вновь побывал в великолепной крепости, созданной в пятнадцатом веке Франческо ди Джорджо Мартини в форме черепахи. В подземельях этого самого дворца Паскуале Ротонди решил спрятать огромное количество картин итальянского возрождения, чтобы держать их вдалеке от ненасытности немцев и разрушительных бомбардировок союзников. Хитроумная изобретательность сотворила чудо. Когда я вспоминаю профессора Ротонди, который был моим преподавателем в Урбино, вижу его таким, как увидел однажды из окна университета, в полуденный час лета. Он казался мне сверху маленьким, и строго следовал вдоль линии, которая разделяла розовую тень кирпичей Палаццо Дукале и белизну камней длинной площади. У меня создалось впечатление, что при ходьбе он ступал лишь на пятки, не прося помощи у пальцев ступни. Подумал, что ему было забавно чувствовать себя канатоходцем. Когда он повернул ко входу в Палаццо Дукале, сделал это так неожиданно и неловко, как будто падал в пустоту.

9

ЧЕТВЕРГ

Люблю развалины храмов, теперь уже окончательно покинутые. Стою и дышу воздухом диких трав и деревьев, выросших по их выбору там, где в прошлом собирались верующие, испуганные и готовые к тысячи исповедей, проговариваемых ими шепотом в заржавевшие дырочки решеток исповедален. Дождям и грозам удалось проделать щели в крыше, которая потихоньку разрушилась. Тогда люди ушли отсюда. Лишь двое братьев и сестра, так мне сказали, продолжали ходить в церковь и стояли посреди крапивы. Двое из них умерли, а третий все ходил в нее. Особенно в дождливые дни, потому что шум воды, падающей на зонт, создавал впечатление, что с ним было много людей. Я стоял там часто в тишине, как-будто ждал чего-то. Вчера ко мне подошла принцесса Багратиони, сосланная в изгнание в 1922 году коммунистами. Несла, как и тогда, большой чемодан, полный фотографий. Лишь запечатленные образы ее юности могли утешить ее. И тогда на траве мы стали вместе смотреть на ее жизнь принцессы, на долгие путешествия в карете в Европу, особенно в Мариенбад, рядом с отцом-царем и сестрами. Они часто останавливались в Мариенбаде. Мы обнялись на прощание, как брат и сестра. Потом она возвратилась в лагерь, в Сибирь.

Ко дню рожденья черную

Мне книгу подарили.

Ее в монастыре тибетском отыскали.

Неважно, что читать ее я не смогу.

Довольно на ветру раскрыть страницы,

Как в небо полетят слова.

12

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Вот уже несколько лет, как я восхищаюсь форменным невежеством. Но не тем, тщательно скрываемым образованными людьми, которые стараются любым способом не обнаружить свою темноту. Невежество настоящее, сказал бы, примитивное, близкое к земле, к грязи, в которую не упадет ни зерно злаков, ни семена цветов. Невежество, способное родить сказочные жесты, иногда прозрения, которые мы иногда получаем от сумасшедших, или от детей. Феллини часто привязывался надолго к людям, живущим у последней черты принятого, упорядоченного способа бытия. Я был знаком с двумя из них: Фред, бывший танцор, победитель бального конкурса на выносливость, и другой, боксер, давно не у дел. Они с утра дожидались под домом, чтобы подняться и опустошить его холодильник. Однако взамен дарили свое внимание и загадочную способность слушать. Федерико бросал свои слова в тишину их молчания и, с деланным равнодушием внимал их проблемам до тех пор, пока, так или иначе не разрешал их. Ему было необходимо несведущее внимание, сходное с тем, которое дарят кошки или любое другое домашнее животное. Для многих необходимо присутствие рядом человека, способного выслушать тебя и создать иллюзию твоей защищенности. Бывший боксер, в то время как Федерико принимал ванну, вручал ему гирю и заставлял поднимать ее медленно до трех раз. Вот и вся утренняя гимнастика. Внимание Фреда сопровождалось скромной жестикуляцией рук и гримасами лица, чтобы еще более подчеркнуть свой интерес и поддержку к рассказам маэстро, который был вполне удовлетворен этой непритязательной публикой, ему было иногда необходимо выплеснуть перед кем-нибудь, освободиться от накопившихся неприятностей. На диванах студии, во время сонного летнего отдыха, Фред тихо рассказывал об ужасах и перепетиях своей семьи. Для Федерико, вероятно, было облегчением выслушивать бесконечные жалобы, это помогало ему забывать о собственных муках, причиняемых бессонницей, которой страдал по ночам. Ему удалось-таки передать Фреда Мастроянни, который держал его возле себя долгие годы до тех пор, пока тот не умер вдали от дома, как это делают коты. Для меня более чем для других, остается загадкой, какого рода пищу могли получать как Федерико, так и Мастроянни от этих поверженных ангелов-хранителей. Как вдруг, прошлой ночью, я спросил себя: а не был ли и я сам тоже какое-то время одним из этих бедняг, составляющих компанию. В те первые годы в Риме, когда Федерико каждый день подбирал меня на тротуаре рядом со стадионом Фламинио, где я в тесноте обитал в то время. Мы ехали в Остию или Фреджену, чтобы взглянуть на море. Между тем он мне рассказывал о фильме, который хотел снимать о «маменькиных сынках», и я внимательно слушал или, возможно, говорил с ним на диалекте, чтобы в воздухе раздавались звуки, которые позволили бы ему перенестись в годы его юности в Римини. По воскресеньям он вез меня в Чинечита[10] и просил зажигать свет в павильоне № 5. Он шагал в тишине этой огромной пустоты, а я стоял за ним на некотором расстоянии, помогая ему потеряться на тропах его воображения. Быть может, и я, когда приезжаю теперь в забытые места долины реки Мареккья и останавливаюсь, чтобы поговорить с одинокими стариками со свойственным только им первозданным способом жизни и пониманием мира, питаюсь их счастливым неведением.

20

ПОНЕДЕЛЬНИК

Сегодня утром я перебирал листья на кустах роз. Кто-то их ест. Мне сказали, что это могут быть улитки. Я ищу их в камнях высоких стен, которые ограждают собой вытянувшиеся поля, покрытые травой. После ужина я отдыхал в сумерках. Поднимаюсь с матерчатого кресла, потому что заметил в темноте воздуха маленькие огоньки. Это первые светлячки, которых вижу летящими в Пеннабилли. Потихоньку направляюсь к сливе, стоящей на краю лужайки. Делаю первые три шага — и что-то хрустит, раздавленное моими туфлями. Потом еще и еще. Понимаю, что убиваю улиток. Мне ведь говорили, что они выползают ночью. Чувствую, что это моя месть за листья роз. Более не обращаю внимание на туфли — которые оказались виноватыми в этом. Смотрю на небо и стараюсь отыскать Большую Медведицу. Вчера один знающий человек сказал мне, что главные пожиратели листьев — это маленькие черные долгоносики.

Я бывшую невесту сына

В Париже повстречал

На улочке, где много африканцев.

Лет двадцать уж тому,

Когда впервые я ее увидел,

Бабочкой казалась

С огромным бантом в волосах.

Застывшая, на мир смотрела,

И он ей улыбался.

23

ЧЕТВЕРГ

Должен признаться, что большую часть направлений моим мыслям дал мне маленький дворик, за которым ухаживал художник Федерико Морони, когда ему было едва двадцать лет. Это маленькое закрытое пространство, окруженное стенами старых домов и отделенное решеткой от кампо Мелотти, было тенистым по вине виноградных лоз муската и огромного дерева инжира посередине. Для кур существовал небольшой, покрытый зеленоватым мхом, сарайчик с деревянной лесенкой, чтобы спускаться по ней лапками на влажную землю. Федерико двигался под этой неустойчивой тенью, раскладывал случайные камни и розоватые кирпичи вокруг кустиков мяты и розмарина. Он мне часто показывал огород в дни легкого дождя, когда капли падали с широких листьев инжира, и куры прятались от воды как и мы. Не знаю, когда страсть к Востоку захватила Морони. Крупные плоды инжира, которые созревали поздним летом, часто падали на землю, и две курицы бежали клевать их. Где теперь эти дни и рассказы, приносимые из Монтетиффи, молодым учителем, когда он был отрезан снегом на несколько месяцев? Теперь я редко вижу Морони, идущего неуверенной и шаткой походкой по тротуару Сантарканжело, где он появляется лишь для мелких покупок, которые несет в закрытых пакетиках, свисающих с рук. Я испытываю огромное восхищение к его работам и ко всем тем загадочным тропам, по которым он нас водил. Возможно, благодаря ему, мне необходимо сейчас все чаще добираться до покинутого городка Трамареккьи, где дышишь воздухом, который был когда-то в его дворе за домом. Трамареккья — это средневековый городок пыли, стен, покрытых мхом, комнат без крыш, полных битой черепицы и осколков цемента и гальки. Мертвый город, как мертвый инструмент. Улицы, площади, переулки, которые раньше собирали голоса, образуя точную гармонию музыкального ящика, более не существуют. Шумы и голоса птиц тонут в дикой траве. Падают на землю, как пустые гильзы к ногам стреляющих. Но, однако, правда и то, что в этих покинутых мирах можно еще встретить те звуки, которые современная цивилизация полностью старается стереть. Шуршание сухих листьев кукурузы, например, под тяжестью ворочающегося во сне тела. Удобство матрасов давно оценили и в самых отдаленных уголках, и листья стали лишь помехой за ненадобностью, если исключить крестьянские костры. Это сухое поскрипывание, совсем забытое нашими ушами, я вновь открыл для себя, когда вытащил старый матрас из-под мусора в погребе. Разложил его на солнце, и листья раздышались и наполнились воздухом. Как только я улегся на этот мешок, вновь пережил памятные мне снегопады, которыми я наслаждался когда-то вместе с этими листьями. Тогда я понял, что покинутый городок сделался прибежищем шумов и звуков, принадлежащих прошлому, рожденных нищетой крестьянского мира. Я уверен, что внутри тишины существуют обрывки каких-то звуков, которые по необъяснимым причинам остались плененными внутри закрытых пространств, откуда нет выхода воздуху. Или в щелях стен, затянутых паутиной или тонким слоем влажной пыли, которые не позволяют им просочиться наружу. Однажды вечером я опустил мой диктофон внутрь пещеры, погребенной под слоем нанесенной земли, где до 1940 года жил один отшельник. Этот святой человек находил, что наши размашистые жесты слишком театральны и исходят скорее от лукавого. Потому он ходил, скрестив руки на груди, не делая лишних движений. Умер он в пути, на проселочной дороге, и его пещера обрушилась во время дикой грозы. Когда я возвратился за диктофоном и стал прослушивать запись, то, помимо тихого скрипа изъеденного дерева, послышался приглушенный и страждущий голос. Казалось, что бедный отшельник взывал: «Господь, спаси меня от красоты». Позже я прослушивал много раз запись и, к сожалению, не нашел более слов молитвы. Отчего они сразу исчезли? Или это был лишь плод моей фантазии, уверенности в том, что смогу найти обрывки звуков, подвешенных в воздухе как пух. Я опять принялся искать в старом городе жалобные голоса, плененные в закрытых пространствах. Мне удалось собрать лишь искаженные звуки. Скорее чем шумы, это были запахи, запахи плесени, например, и вызывали они в памяти забытые голоса, услышанные бог знает когда. И несмотря на это, я все же уверен, что воздух должен быть полон потерянных звуков. И где-то в небе, вполне возможно, натолкнуться на сокрытый грохот всемирного потопа.

28

ВТОРНИК

Вчера явилась девушка-почтальон. Крепко сбитая, с соблазнительными округлостями. Улыбка, которая излучала свет, вызванный непознанными соблазнами. Легко ступая на носки мягких туфель, чуть приминающих землю с неведомой еще, но ожидаемой чувственностью. Вручала письма, не переступая порога двери, и с легким, быть может, не осознанным желанием придержать их немного, чтобы продлить контакт на расстоянии. Или это было лишь только видение?

ИЮНЬ

Дотронуться до воды босыми ногами

2

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Старик, который живет в уединенном жилище с четырьмя павлинами в нескольких километрах от Фрагето, говорит, что источник реки Мареккьи (еще до сих пор не открытый) — это поле травы, находящееся всегда в тени. С травы постоянно стекает роса, и тогда образуется тот первый тонкий слой воды, необходимый для рождения источника. Я тут же направился искать это поле на нижнем склоне горы Зукка, как мне объяснил старик. Когда я наконец дошел до конца широкого поля влажной травы, у меня пропала память. Казалось, время потекло вспять. И правда, я выехал на рассвете, а теперь нахожусь в лучах заката. Присаживаюсь на камень и вижу, как сверкают маленькие капли росы на сухих пучочках травы. Море светлячков, которые, стекая, возрождались вновь. Затвердевшая почва, покрытая блестящей коркой льда оттого, что во время дня сюда не доходит солнце. Потому капельки росы не могли проникнуть в землю и быстро стекали к той щели, где образуется первый рукав реки Мареккья. Каждый из нас может оказаться в каком-то месте, где возникает ощущение, что ты достиг последнего предела. Встреча с полем травы, покрытым росой, вызвала у меня это ощущение.

7

ПЯТНИЦА

В траттории «Фаттура» я оказался сидящим рядом с одним охотником. Он объяснил мне, что скворцов можно ловить в холодные и ветреные дни, когда птицы вынуждены летать низко, чтобы получить от земли хоть немного тепла, и должны прятаться за холмами, которые служат преградой ветрам, дующим с моря. В другом случае они всегда летают в вышине и похожи на маленькие, выстреленные в воздух сумасшедшие пули. «Хотел бы, чтобы всегда было лето», — сказал ему я. И он не сразу понял мои слова в защиту птиц.

11

ВТОРНИК

Часто и всегда неожиданно настигает меня своей полнотой тот или иной запах. Он дотрагивается до меня, и его благое воздействие вызывает воспоминания или будит давно ушедшее. Это и есть истинные, настоящие встречи в жизни. Запахи, дорога, покрытая сухими листьями, звук капель из дырявой водосточной трубы. Несколько лет назад мы оказались с Тарковским в замке Сан-Лео. Завороженные, слушали горящие дрова в камине. Горы за окнами были еще зеленые, чуть припорошенные снежной пылью. И он закрыл глаза. Потрескивание горящих дров переносило Тарковского в его деревню, в Россию…

15

СУББОТА

Теперь я более не верю ни в интригу романа, ни в грандиозность музыкального концерта, ни даже в блеск и великолепие таких городов, как Венеция. Мне нужны бедные, простые слова у горящего огня или же тайное присутствие природы. Подозреваю, что искусство всегда было и остается пьянящим наркотиком, чем-то, что уводит тебя от собственной жизни к чужим берегам, в путешествие, которое не станет твоим.

Я должен вновь отыскать тропинки, которыми идут люди, не искушенные знанием, где загораются иногда последние вспышки крестьянских поверий, истории обманных миражей, не предлагающих абсолютной правды.

Сегодня утрам в спальне —

Я в зеркале заметил это —

Из-за спины смотрела на меня

Та девочка с ведром воды.

20

ЧЕТВЕРГ

Мы были в очень отдаленном месте под Миратойо. Искали два старых дерева белой черешни. Нашли их. Оставалось дней десять до того, чтоб ягоды полностью созрели. Теперь они были твердыми, как шарики из белой керамики.

23

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Пришел Чино Валентини с пучком колосьев в руках, несколькими розами и множеством ароматных трав. Наполнил водой старый керамический таз и медленно, как бы совершая обряд, опустил в воду сначала розы, а вокруг них потихоньку и все остальное. Но прежде чей поместить в воду ароматные листья, дал мне понюхать каждый из них. Я узнал траву Луизу и траву Мадонну. Как принято еще и сегодня в Пеннабилли, утром нужно умыть лицо этой водой.

24

ПОНЕДЕЛЬНИК

Вышел во двор, из тазика зачерпнул ладонями воду, на поверхности которой плавали цветы и трава. Смочил себе лицо. Мне нравится твердо верить в то, во что не верю. Слишком трезвые мысли нашей цивилизации приносят вред, отрицая все. Часто смысл и красота жизни таятся в ошибке. Я вытер лицо, смотря на солнце, которое поднималось над гребнем горы Карпенья.

В сенной щели покинутого дома

Таился мед.

Он капал вниз с осиного гнезда,

И некому его отведать.

27

ЧЕТВЕРГ

Сегодня ночью мне приснилось, что я шел вдоль реки и в какой-то момент оказался в густых зарослях камыша. Стоял и прислушивался в тростниковом лесу, молча и настороженно, как дикое животное, нашедшее убежище после погони. Вдыхал воздух, согретый теплом длинных пожелтевших и безжизненных листьев, которые иногда падали на мягкую землю. Тело было в плену, но глаза любовались длинными водорослями в воде между камышами. Поднявшийся шум, без сомнения, производимый животным, которому надо было успокоиться и перевести дух, заставил меня бросить взгляд в глубь зарослей. Я заметил темное пятно, огромное и тяжелое. Сразу же подумал о кабане, но серая шкура была сверху настолько гладкой, что казалась выбритой. Она более походила на ткань, да и пятно имело человеческие очертания. Возможно, бродяга нашел себе убежище. Чем-то потревоженный, он поднялся на ноги, обернулся, как бы боясь быть узнанным. Ткань его одежды была хорошей и благородной шерсти. Какая загадка таилась в том, что человек предпочел убежище в камышах дому, полному удобств? Если бы я смог ответить на этот вопрос, то сумел бы и объяснить собственное желание уединиться в камыше. Спина человека, которого я видел в нескольких метрах от себя, вызывала у меня странные ощущения. Было нечто, что заставляло меня думать о Феллини. Я начал разглядывать округлые очертания под тканью, которая почти скрывала шею и делала массивным тело. Более того, этот тип ткани был очень похож на те, которые он предпочитал. «Это ты, Федерико?» — спрашиваю тихим голосом, пользуясь правом дружбы и полного взаимопонимания. Тогда он оборачивается и обнимает меня. «Отчего ты пришел отдыхать сюда?» «Я здесь оказался случайно, в эти дни я прячусь где придется. Приехал с группой русских туристов и захотел взглянуть на Римини… на то, что считают моей могилой». «Отчего с русскими?» «Вот уже три года как я живу в Москве и готовлю фильм, который хочу сделать. Живу на окраине, меня никто не узнал… говорю по-английски и представился австралийцем. В квартире, которую я снял, жила старая актриса: две комнаты, полные раздутых подушек и множества маленьких пудрениц с пуховками. Ночью, лежа в постели, смотрю и вижу за стеклами окна белизну снега, свет от которого заполняет комнату, смягчая очертания мебели и предметов, Я все же был рад, когда узнал, что многие горевали от того, что поверили в мой окончательный уход. А здесь я никому не доверяюсь, и все принимают меня за скрытного и загадочного иностранца». «В общем тебе хорошо и ты работаешь». «Ты ведь знаешь, что до работы над фильмом „И корабль плывет“ мы хотели написать что-то о большом параде карабинеров на лошадях в парадной форме. В России я снова вернулся к этой теме. Но теперь это будет парад армии Буденного в 1925 году на Красной площади». Видя, что я слушаю его невнимательно, он начинает рассказывать очень подробно: «Сначала проходят всадники и сразу же за ними вся конная армия, по двадцать всадников в каждом строю, одетые в форму с красными полосками на груди. С гордо поднятой головой и с огнем в глазах, на тренированных лошадях, гарцующих в едином ритме. Это настоящий танец. Принимает парад сам Буденный на персидском скакуне перед деревянными трибунами, забитыми публикой и высокими представителями власти, отягощенными орденами. Как вдруг одна лошадь поскользнулась и падает, увлекая за собой на землю всадника. За ним другая, и еще, и еще — всеобщая свалка, месиво из ног, тел, голов, знамен, шашек и навоза по всей площади. Бесполезная борьба за восстановление порядка, напрасные усилия. Лошадиные крупы, стряхивающие с себя пену, отчаянные усилия подняться, плоть, взрывающаяся экскрементами, всадники, влекомые по земле поводьями, теряющие порванную одежду и сапоги. Крики, катящиеся по снегу, к ногам маршала Буденного, шапки. Спускаются сумерки, но на площади продолжается отчаянная борьба людей и лошадей за потерянное равновесие. Иногда луч света выхватывает из общего месива отчаявшиеся морды животных, запутавшиеся в стременах ноги солдат. Но вот, в этой куче борющихся тел, появляются и отдельные части разбитых статуй, катятся несколько лиц Сталина (возможно, лишь его рука, держащая трубку), падают буквы слов, слагающие коммунистические лозунги на домах, изображения серпа и молота. В общем, все те символы, которые держались до сих пор, мешаются с участниками этого падения. На белом коне маршал Буденный оплакивает свое полное поражение». Федерико умолкает и ждет моего ответа. «Замечательно, — говорю, — вижу, что ты как всегда не равнодушен к крушению миров». «Мы ведь на стороне тех, кто теряет». Он опять замолчал, потом помахал мне рукой на прощание. «Только не рассказывай никому, что ты меня встретил». На его руке я заметил опять множество веснушек табачного цвета, которые однажды мы с ним пересчитывали: их было около тридцати. Он осторожно выбирается из камыша и растворяется в пыльном свете.

Брожу между большими и темными домами окраины. Район, где ночь дышит влажным и грязным воздухом и свет растворяется в нем, как растекаются тухлые яйца, разбившиеся о стекла окон. Я иду вдоль редких деревьев бульваров, где каркающие вороны сбивают с ветвей снежную пыль. Вчера вечером за мной увязался пьяный юноша. Ускоряю шаг, но лед мешает этому. Добегаю до двери, однако незнакомец не позволяет войти в нее. Вытаскивает из кармана сверток и начинает осторожно разворачивать его. Я воображаю себе, что это нож и начинаю кричать. Мой голос сливается с карканьем ворон. Незнакомец подносит к самому носу развернутый кулек, чувствую сильный запах салями. Говорит мне дружеским тоном: «Очень вкусно. Беги и бери ее в магазине, пока не кончилась. Стоит недорого». И удаляется. А я остаюсь со своим страхом, от которого сделались ватными ноги, и он постепенно оставляет меня.

Когда возникнет подозренье

В том, что умираешь ты —

В карман коробку спичек положи,

Ведь ночь длиннее дня настанет.

ИЮЛЬ

Раскаленное солнце упало на землю

4

ЧЕТВЕРГ

Наш пароход отплыл из порта Одессы в 8 часов вечера. Я снова увидел лестницу, которую Эйзенштейн использовал в фильме «Броненосец Потемкин». Она еще виднелась на какое-то время среди подъемных кранов с опущенными плечами в воды гавани. Одесса произвела на меня впечатление своей пыльной веселостью. Буду помнить высокий виноград, который вьется по стенам и несет неровную тень на выступающие балкончики зданий начала девятнадцатого века. Есть что-то не совсем элегантное в маленьких дворцах, отягощенных украшениями и покрашенных в инфантильные и вызывающие тона. Редкие вещи действительно достойны внимания, как Дворец Оперы или покинутая гостиница «Большая Москва», однако меня очаровали сами фасады, испачканные временем. Но более всего завораживает волшебство одесских дворов, где гнездятся маленькие подобия неаполитанского мира. Часто столетние деревья держат немного подвешенным солнце и тогда коты и старики сидят в тени и смотрят на развешанное на веревках белье для просушки. Я не мог оторвать взгляда от балкончика, огороженного светлым деревом, который выступал в центре огромной кирпичной стены. Я мысленно в нем поселился, чтобы наблюдать сверху тайны проходящей перед глазами жизни. Первый совет, который хочется дать властям, мог бы быть совет о тщательной реставрации домов. Но тотчас же я раскаиваюсь в этой поспешной мысли. Нельзя уничтожить следы времени, а времени присущи старость и недуги. Одесса, как забытый окаменевший сон или театр марионеток всего мира.

6

СУББОТА

Мы приехали в Артек, Международный детский лагерь, внимательно и умело ведомый Михаилом Сидоренко. Пешком отправились в Гурзуф. Маленький городок, который многими улочками спускается к каменному пляжу. Старые татарские дома отчасти закрывают небо деревянными балконами. В конце одной из этих улочек, пройдя по узкой дорожке с остатками асфальта, приходишь наконец к дому Чехова, который он купил за 3000 рублей в девятисотом году и здесь начал писать «Три сестры». Море разбивается о скалу в бухте, защищенной ее выступом. Небольшая терраса оберегает от дождя и солнца, выходя в маленький сад с двумя кипарисами, тростником и множеством цветов. Крик чайки, пролетевшей над домом, оживил тряпочную чайку на коврике, повешенном на стене перед небольшой железной кроватью великого художника, больного туберкулезом. В саду я старался останавливаться в тех местах, которые мог бы выбрать и он, и тогда мои глаза видели волнение моря в бухте и солнечную зелень деревьев.

7

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Я нашел Ленина, сидящим в городском парке Гурзуфа. Наконец-то его желание открыть светлые горизонты указующим перстом поднятой руки сбылось. Девушки фотографируются, опираясь на его блестящие бронзовые колени. Потом прогуливаются по набережной, грызя семечки или кукурузные початки, которые здесь же продают простые женщины.

10

СРЕДА

Большой круглый стол в зале нижнего этажа дворца в Ливадии, где в 43-м году встретились Сталин, Рузвельт и Черчилль, чтобы разделить Европу в конце последнего мирового конфликта, вызвал у меня нежность. Я опять увидел его на фотографии, выставленной на втором этаже, где за этим же самым столом обедает многочисленная семья царя Николая II в дни их отдыха в Крыму.

15

ПОНЕДЕЛЬНИК

Мы вернулись в Москву. Как приятно оказаться вновь в наших двух комнатах рядом с «Мосфильмом». Кажется, что мы в караван-сарае во время долгого путешествия по старым дорогам шелкового пути. Возможно, что ковры, повешенные на стены и расстеленные на полу, дарят это чувство. В Москве страшно жарко. В воскресенье большие аллеи безлюдны, и кажется, что они ширятся у тебя на глазах, и ты чувствуешь себя малым насекомым на раскаленной почве. Предпочитаю сидеть дома. Вчера утром я принялся переставлять пустую бутылку. Заметил, что она вбирала в себя свет даже в самых темных местах комнаты. Перед книжным шкафчиком посылала отблески света до самого корешка томика стихов Пушкина, стоящего на верхней полке шкафа. И лишь у входа наполнялась темнотой.

20

СУББОТА

И в Монтефельтро стоит жара. У деревьев повисли листья, как уши у охотничьих собак. В Монтироне, средневековом городке, пусто из-за жары и праздников. Голос проповедующего в церкви священника выходил за приоткрытую дверь и катился по камням переулка вместе с пустой пластмассовой бутылкой. Открываю дверь, и священник перестает говорить, удивленный моим появлением у входа в пустую церковь.

Сократ весь ясен, как ночь,

Полная светлячков.

22

ПОНЕДЕЛЬНИК

Мы пробыли недолго за мостом Пресале. Шли пешком до того высокого места долины, где хотели увидеть убежище, вырытое немцами в сорок четвертом году. Когда мы остановились на вершине холма, старик, сопровождавший нас, указал на громадную стену скалы в направлении Виамажжо и сказал: «В одну из ночей августа свет луны падает таким образом на эту стену, что освещает своим отражением всю долину и тогда возникает то, что мы называем „рассветом луны“».

Бывает вечерами, перед сном

Я жду кого-то, сидя неподвижно

На лавке. С террасы видно мне

Внизу реки долину,

И кажется, что должен друг зайти,

Родня, прохожий, звонок, в конце концов,

Иль телеграмма.

Но лишь вода в реке, скользя по камням,

Со мною хочет говорить.

25

ЧЕТВЕРГ

Я бросил восхищенный взгляд на маленький городок, заключенный в стенах монастыря Баденхаузен в 10 километрах от Тюбингена, где серое солнце проливает на остроконечные крыши теплый дождь, который мне напомнил сказочную Грузию и лучезарные глаза Параджанова в свободных домашних туфлях на ногах. В монастыре листья столетней липы шевелились под тяжестью голодных пчел.

28

ВОСКРЕСЕНЬЕ

В дверь постучал нищий, так мне во всяком случае показалось, в запыленной одежде и с залатанной сумой наперевес. Замечаю, что на ногах у него старые веревочные сандалии. Приглядевшись внимательно, вижу, что во всей его фигуре есть что-то монашеское, он мог бы оказаться, к примеру, монахом с Востока. Открывает свой старый мешок и вешает его на террасе. Показывает мне малюсенькие лимоны, предлагая сделать из них лимонад. Потом усаживается на свой растрепанный ковер и начинает длинную речь на своем языке, который, неизвестно почему, мне понятен. «Если не задавать вопросов, то тогда на тебя не посыпятся бесполезные ответы. Нужно говорить не спрашивая и давать словам слетать с губ. Наполнить воздух этими звуками и музыкой дыхания. Это неправда, что слово имеет лишь тот смысл, которому нас научили. Слово — это прежде всего звук, производимый инструментом, которым и являемся мы. Отнимите весь смысл у слов и слушайте только звуки, которые слетают с наших губ. Двигаться, перемещаться, излишне жестикулировать — это и создает суету жизни. Увы, и сама мысль порождает движение, но ведь надо бы спросить себя при этом: куда идем? Оставайтесь неподвижными, пусть мир движется вокруг вас, пусть фрукты сами катятся по полу и по лестнице. Пусть все рождается ветром и перепадами тепла. Наша конечная цель — лишь внутренняя неподвижность». Он поднимается, медленно складывает свой ветхий коврик, укладывает его в мешок и уходит, но сразу же возвращается как-будто что-то забыл. «Я возвратился попрощаться с самим собой», — говорит и несколько мгновений молча смотрит на то место, где недавно сидел на ковре.

29

ПОНЕДЕЛЬНИК

Один сведущий человек повез меня посмотреть буковую рощу на высоте 1200 метров. Если выпадут и другие годы жары, бук исчезнет с гор Монтефельтро. Потому что деревья не смогут забраться на облака в поисках прохлады. Так я узнал, что на протяжении веков было много переселений деревьев: какие-то из них искали свежести, а другие — более теплый воздух. Часто и люди шли за деревьями.

…Я добрался до света в низине,

Будто муха до лакомой ложки.

И сижу в траве моих мыслей.

Они падают с губ, между тем

Как глаза наблюдают

Облака плащаницы белой.

Так случилось теперь, что Мареккья —

Вода жизни моей.

Река небо выводит гулять,

И катает как камни до моря

Кости мира.

Вода гор между пальцев струится,

Точно бьется в руках рыба в страхе,

Постепенно становится тоньше

Подвенечного тюля невесты,

И лицо мое в ней отразится.

31

СРЕДА

Все интересы моей жизни и мои радости — теперь я в этом уверился — составляют короткие путешествия по долине вместе с Джанни. Мы приезжаем с ним в покинутые городки, чтобы собирать забытые шумы: влажный скрип подгнившего дерева, обрывки ржавых звуков, может быть, журчание умирающей воды. В общем, это смесь старинных отзвуков, поглощенных застывшим воздухом или движимых легким дыханием травы, когда она выпрямляется, чтобы стряхнуть с себя иней. В этом подобии музыки, которое почти не слышат уши, способные различать лишь взрывные и отскакивающие звуки современной жизни, гнездится мое детство. Следуя мощеной дорогой, проходящей перед кладбищем в Таламелло, пришел в рощу столетних каштанов. Свет пожелтевших листьев и тех, что покрывали землю, заворожил меня. Мне показалось, что я был уже в этом месте много лет назад. И вдруг я вспомнил, что спрятал когда-то пуговицу от военной формы в старую щель ствола. Тогда стал внимательно оглядывать все стволы и шарить гвоздиком в самых глубоких отверстиях. В одном дупле, засыпанном землей и кусочками камней, на самом дне и правда отыскал металлическую пуговицу старой военной формы. На какое-то мгновение увидел себя офицером австрийской армии на площади в Пеннабилли во время охоты на Гарибальди, когда он прятался в Сан-Марино. И в памяти прозвучал зовущий меня голос: «Альберт».

АВГУСТ

Море внутри глаз

Семья не есть более надежное убежище в жизни. Мы вынуждены все чаще мириться с изменами и разрывами отношений. То, что раньше помогало сдерживать и бороться с желаниями, не существует. Мы теряем все, что созидалось вдвоем или вместе. И потому мы сами должны найти в себе те силы, которые смогут еще спасти от всеобщего крушения.

У реки есть укромная заводь,

Где сижу, вод касаясь руками.

Вчера в сумерки я наклонился —

Отмыть камень в Мареккье —

И увидел седину своей головы.

5

ПОНЕДЕЛЬНИК

Гроза. Шесть часов утра. Лежа в постели, слышим жалобное мяукание котят. Лора надевает плащ и выходит, чтобы укрыть их под черепичным навесом. Выбивается свет. Я тоже встаю и зажигаю свечу. Сижу со свечой в руке. Возвращается Лора, за которой следуют мокрые котята. Останавливаются передо мной и смотрят. Замечаю, как пламя свечи дрожит в их глазах.

7

СРЕДА

Когда перед солнцем появляется дымка влажного тумана, тогда жара застилает глаза. Сегодня так тяжело ходить. Гора напротив в светлой туманной пыли, и лишь вершина Фумайоло освещена лучом солнца. Каждые два, три дня у меня собирается куча газет. Сплошное мученье рвать их. Зимой легче, когда они исчезают в пламени камина. Инжир налился, но не созрел. Мушмула ждет ноября. По всей долине дикие яблони, которые мне показал Джанни, остались без плодов. Сегодня ночью в Сан-Марино шел дождь, у нас ничего. Небо спокойно. От жары даже на кончиках пальцев выступает пот. Мне вспоминается старый документальный фильм о Грузии, когда в горах не хватало соли, и животные облизывали вспотевших людей и землю, смоченную мочой.

15

ЧЕТВЕРГ

Вот уже несколько дней меня занимают старые фрески, постепенно исчезающие со стен маленьких сельских часовен. Они рядом с большими крестьянскими хозяйствами. Я фотографирую в основном легких летающих ангелов, окруженных цветами, утонувшими во влажности стен. Вчера вечером мысленно перенесся вновь в Самарканд. Ел белую мякоть дыни на покосившейся террасе голубой чайханы, которая облокотилась своим деревом на воды пруда. И как и тогда, мы с Антониони садимся на мотоцикл с коляской, который везет нас к берегам Амударьи. Потом путешествие на барже — медленное, по причине отмелей на нашем пути, отмеченных стволами тростников в илистом дне, которые мы вынуждены были огибать. Он и я, сидящие на длинной балке, укрепленной на палубе, где толпятся дети и женщины с золотыми искрами сережек в ушах, грызем семечки подсолнуха. Сегодня я приехал в маленький средневековый город Аквавива. Ходил среди скелетов тех домов, которые образуют узкие средневековые улочки, где и глазам не хватает воздуха, а стены гладят тебе плечи. Пять низких стен делили на множество пустых комнат с одинаковыми дверьми длинное пространство. Мне казалось, что я нахожусь внутри подзорной трубы. В небе у меня над головой было несколько веток двух огромных вековых дубов, и тени листвы качались на стенах и на полу этого забытого мира. Я видел, что птицы не боятся меня, достаточно не совершать резких движений. В какой-то момент огромная тень пробежала по стене напротив. Я сам почувствовал себя той же стеной или балкой, или небом над головой, лишенным памяти, как и городок, где я был гостем. Погружаюсь в тишину без мыслей и ощущаю спокойствие, которое никогда не испытывал прежде. Но внезапно в ушах возник сильный шум моря. Потом он перешел в глухой гул, как будто его покрыло плотное облако пыли. Нечто похожее на звуки, исходящие из недр земли, которые росли, расширялись, превращаясь в мощный рев ветра, способный повалить деревья и разрушить стены. Следом вода морей и рек покрывала долину. К счастью, я иногда возвращался в тишину этого покинутого городка. Но не надолго. Ум вновь начинал в этой тишине обрушивать на меня странные видения потопленных городов и лесов, которые сопровождались стихами поэмы о Всемирном потопе. Я думал о ней уже много дней. Мне не удавалось отрешиться от этого загадочного и неожиданного наваждения грядущих катастроф. Единственный способ оставался — бежать домой и начать писать то, что возникало у меня в голове.

18

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Мы побывали в маленьком скиту Чербайоло, возникшем ранее тысячного года, там останавливались как святой Франциск, так и святой Антоний. Он был приведен в порядок заботами одной женщины из Равенны. Она начала восстанавливать его с 1966 года — ей необходимо было одиночество и молитва. Просит называть себя сестрой Кьярой. Я встретился с ней впервые посреди овечьего стада. В свои 66 лет она выглядела сильной. Мы пошли вместе на маленькое кладбище, квадратное с двумя железными крестами на земле, поставленными там — кто знает когда. Возможно, могилы двух старых монахов. Я постоял перед ними — этими двумя неизвестными усопшими. Уже давно я с нежностью смотрю на бедные поржавевшие кресты старых кладбищ долины. Это скромные знаки, во власти которых обозначить смерть каждого из нас. Я попросил сестру Кьяру не ставить на этом квадрате травы мраморных памятников с надписями и портретами. Довольно и крестов из железа. Если бы было возможным найти еще и другие и сделать кладбище поржавевших крестов. Она мне сказала, что надеется осуществить мою идею, забрав кресты со старого кладбища, которое будет все равно затоплено водами искусственного озера. Когда я уже прощаюсь с ней, она мне вдруг говорит, что дьявол искушает ее, оставляя нацарапанные гвоздем на камине слова: «Будьте прокляты!». И теперь еще стал появляться иногда, чаще по ночам, странный попрошайка: одет чисто и туфли блестят. Все свое имущество он носит за спиной в маленьком рюкзаке. Копается на кухне, в поисках яиц и сыра. И когда наедается, нападает на Кьяру, потому что она олицетворяет собой власть. Он и вправду раб той немногой еды, которую находит у нее. Ругаясь с Кьярой, надеется освободиться от зависимости, держащей его в плену.

Моей матери Пенелопе

О ПОТОПЕ, ПРИБЛИЗИТЕЛЬНО!

Поначалу была черная туча,

Она поднималась с моря

И заполнила тенью землю,

Как пролитые на промокашку,

Расплываются чернила.

Вслед западали редкие капли,

Глубоко утопая в пыли,

Отсекая деревьям уши.

Под конец дождь заладил

Десять дней непрерывно и нудно,

Через край наполняя канавы.

И не только у нас, но в Америке,

Всюду, сорок долгих недель ливни шли,

Не давали на миг передышки,

Ведра вод дождевых, как потоки,

Казалось, что вниз головою

С неба реки текли.

Полегли все деревья на землю.

Хлябь земная, как хлеб испеченный,

Что ломают крестьянские руки

Второпях на горячие ломти.

Не стало в воздухе опоры точек,

Где птицы могут дух перевести,

На головы людей отважились садиться,

Бредущих по колено в грязи,

Вода китайских рек, что с гор,

Желтее, чем шафран, спускалась,

На площадь Тяньанмынь сначала показалась

И дальше разлилась, дотронувшись до моря.

В Калькутте лодки стали на причал по крышам,

И плавает вокруг домашний скарб, и мебель,

И дыни, как головы утопших, в воде качаются.

Кавказа люди в горы шли

Цепочкой длинною, как муравьи,

Спасаясь от воды, пролитой из кувшина,

Вверх по стене ползут.

Весь Юг Америки сокрыт водою,

На Севере лишь выступают из-под нее

Вершины небоскребов, вкруг которых

Плывут отбросы, мусор, тряпье и банки…

Листва сопровождает резиновые трупы

Раздутых от воды животных.

Морские крейсеры на рейде:

Но плыть куда им?

Страницы книг во всех библиотеках,

Хранилищ мировых размыло.

Истории и сказки листами белыми

Плывут, как стаи голубей уснувших.

Напрасно мудрецы в горах

Взывают солнцу —

Земля, как мутный шар воды,

Скользит в безмолвии пространства бесконечном.

СЕНТЯБРЬ

Музыка дождя в ушах

2

ПОНЕДЕЛЬНИК

Наш дом стоит в таком месте, с которого можно видеть удивительные закаты. Моя жена спешит насладиться ими и отчаянно зовет меня. Я нахожу всегда извинения, чтобы не выйти из дома, потому что меня раздражает этот ее слишком романтичный восторг. В Дубулты, на Балтийском море, я был более послушен ее призывам и после ужина садился с ней вместе на одной из многочисленных скамеечек, расставленных на вершинах дюн над песчаным пляжем. Впрочем, и цари ехали из Санкт-Петербурга, чтобы увидеть и насладиться этим праздником красок, который не мерк до одиннадцати вечера. Сколько лет уже мы не останавливаемся, чтобы любоваться закатом?

5

ЧЕТВЕРГ

Сегодня утром стало прохладнее, и в мастерской оказалось множество залетевших туда мух и шмелей. Они жужжали и бились о стекла. Тогда я открыл окна, но у них не было никакого желания улетать. Снова закрыл их, и они опять стали биться о стекла. Кто-то упал, оглушенный, на землю. Я увидел, что другие были уже мертвы. Наконец жужжание утихло, и мастерская наполнилась тишиной. Слишком высокая цена за наступившее спокойствие. Вышел в сад.

Четыре брата моего отца

И старшая — ей девяносто —

Сестра, что звали Назарена, —

В Америке все жили.

Иногда открытку посылали.

Так моряки бросают в море

В бутылях закупоренные вести.

Я отыскал записку Назарены,

Отправленную моему отцу.

Писала брату: «Эдвардо, мы дошли до дня,

Когда последние подводят счеты жизни.

Здесь, далеко от Вас, в Бразилии,

Я часто вспоминаю тот день,

Когда на ярмарку мы направлялись

В Веруккьо, рыбой торговать

В одну из пятниц тыща девятьсот

Тринадцатого года.

У нас перед глазами мост унесло

Рекою в половодье.

Мы ждали целый день в повозке

С надеждой переехать вброд,

Но не дано в тот день нам было

На берег ярмарки попасть.

И дома рыба в ящиках протухла.

Я временами слышу эту вонь,

Теперь мне кажется, что это запах

Прожитой мною жизни».

7

СУББОТА

Едем на машине по каменистым дорогам, которые соединяют горные овраги вблизи Пеннабилли. Время от времени остановка, где вспаханная плугом земля показывает розоватые осколки кирпичей и римской черепицы. Подбираем почерневшее острие стрелы. Я держу его в кармане и иногда вынимаю и верчу в руке. Спрашиваю себя, какое животное могло быть им убито.

8

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Бывают такие дни, когда независимо от времени года хочется скрыться от боли или от скуки, обидеть этим кого-то или самого себя — тогда мысленно я ухожу и закрываюсь в неизвестной квартире на окраине Москвы, но там, где менее всего хотелось бы жить. В районе Косино, где все строения одинаковы, я заметил молодых людей, которые на лыжах выводили гулять собак, а магазины, почти всегда пустые, были полны мертвенно-голубого света. Квартира, в которой я иногда закрываюсь в мысленном изгнании, состоит из двух комнат и ванны. Именно там жила старая поэтесса из Тбилиси. Благородная и готовая нежно одарить тебя своим изяществом и легкостью своей грусти. Одетая в черное с огромными белыми воротниками из прозрачной ткани. В маленькой гостиной стены были покрыты грязными зеркалами, затуманенными серыми пятнами плесени. В другой комнате находилась маленькая кухня и короткая кушетка. Возможно, зеркала гостиной старались как-то увеличить комнату, создать обманчивую глубину лабиринтов. Теперь эта гостиная сделалась моим пристанищем, когда я хочу убежать от жизни, которая часто вешает мне на шею печаль и скуку. Во время моего мысленного переселения я играю в то, чтобы не дать зеркалам поймать мое отражение. Быть и не быть.

«Заика» — девушку прозвали,

Которая ходила в сабо,

И тряпки плотно облегали

Грудь крепкую, как камень.

Она так сильно заикалась,

Хотелось сразу бросить слово

Меж слов ее, помочь догадкой,

Покуда фраза не слагалась.

Тогда она взрывалась смехом,

От удовольствия дрожала

Всем телом.

11

СРЕДА

Сегодня вечером внезапно прекратился ветер. Миндаль на деревьях перестал дрожать и успокоился на ветвях, украшенных закатом. Я дошел до площади, чтобы услышать фонтан, на который падала розовая тень фасада собора. Там случайно оказался и немецкий архитектор Роланд Гунтер, который часто живет в Ангьяри. Мы подумали о том, что надо бы создать маленький передвижной университет для изучения и поиска поэтических мест. В одном из брошенных домов с провалившейся крышей было бы неплохо сделать фонтан из водосточных труб. Это можно было бы назвать «Домом воды».

12

ЧЕТВЕРГ

Идет дождь. Уезжаем в Кортону. Вдоль по дороге до Виамаджио охотники выпускают собак в местах, где вывешены запреты на охоту. Охотники дрессируют собак и наблюдают за ними в бинокли. На огороженной поляне, покрытой сухой травой, мне удается разглядеть рассвирепевшего кабана, который бежит в сторону вспаханного поля на границе с лесом, стоящим чуть выше. Сосновая аллея, ведущая к Сан-Сеполькро, теряет сухие иглы, которые осыпаются на нас дождем вместе с последними его каплями. Небу уже хочется просветлеть. За Ангьяри растянулись поля с зелеными листьями табака, обгоревшими головками подсолнуха, свесившегося с сухих стеблей, с кукурузой еще не спелой, но гордой своими початками. Кортона принимает нас каменными стенами времен этрусков и маленькими площадями между старинных домов, где на раскаленных от солнца стенах плавятся гербы. Нас окружает непрозрачный воздух, присущий снам. На обратном пути мы остановились в Сан-Сеполькро, чтобы поприветствовать «Воскресение Христа» Пьеро делла Франческа. Пейзаж на картине кажется написанным с гор Монтефельтро. Тогда, возвращаясь, ищем ту гору, которая могла бы вдохновить великого художника. «Да вот же она», — вырвалось радостно у нас при виде Монтеботолино.

Волна из пыли влажной

Накрыла, с гор спустившись,

Последнее дыханье лета.

И я надел вельветовый пиджак.

14

СУББОТА

У меня рассеянные глаза, как и у волов, которые тянут за собой плуг. Сажусь, встаю, хожу, городок пуст, никого нет, и начинаю читать газеты. Отрываю от них глаза, чтобы посмотреть на стены площади. Городок превратился в разбитый инструмент. Люди, приезжающие сюда на лето, возвратились в свои городские норы.

15

ВОСКРЕСЕНЬЕ

В 7 вечера сделалось холодно. Я побежал по лестнице искать себе что-нибудь теплое. Долго разговаривал с адвокатом Берти из Сан-Марино, который навещает загадочного человека, предрекающего опасности. Он налил несколько капель оливкового масла в кастрюлю с холодной водой. Масло вдруг закипело, и это был знак, что против адвоката действует какой-то злой дух.

19

ЧЕТВЕРГ

В определенном смысле можно испытывать тоску и по нищете, по трудным временам бедности. Точнее, по утраченному здоровому отношению к великим и истинным ценностям жизни. Оттого иногда я опять вижу, как жарят каштаны, которые я, мальчишка, украдкой таскаю с раскаленной жаровни. И часто прошу отвезти и оставить меня одного возле старого крестьянского дома, покинутого где-то в расщелине гор. Там я не только ищу прошлое, но и нахожу влажные запахи земли со следами куриных лапок, да скрежет ржавых водосточных труб. Мы опьянены детством — тем временем жизни, когда все мы были бессмертны.

21

СУББОТА

Иногда я и сам не знаю, чего жду. Чувствую себя в подвешенном состоянии. Некое предчувствие, не имеющее оснований. Кажется, что должно прийти озарение, предварить собою чудесное открытие. И правда, на днях меня поразила одна встреча. Поднимаясь по незнакомому извилистому проулку, мы оказались перед покосившимся одноэтажным домиком, два метра на три. Старушка, которая в нем обитала до недавних пор, питалась тем, что собирала в горах, лечилась травами, которые росли у стен дома. Смотрела на мир из узкой щели окна, обрамленного нарезанным древним способом камнем. Жила, отмывая грязные бутылки шершавыми листками, которые называла стеклянной травой. В горах остались еще эти скромные укрытия, где кончают жизнь в одиночестве старые крестьяне, единственными родственниками которых являются земля и облака. Они часами глядят на мир из своего маленького окна, держа под рукой и нюхая иногда листья лимонной мяты. Почему я ощутил тоску при виде этого убогого домика и бедноты? Я все более убеждаюсь, что моя память хранит древние источники жизни, прожитой, быть может, другими, кто знает когда, и кто знает где. И в тот полдень у меня возникло ощущение, что и я был когда-то в этом жилище и наблюдал мир из этой же щели.

Даже если окно

В длинных строках дождя,

А за ним — вода плотной стеною,

Все равно над горами видна

Луна полная в ярком сиянье.

27

ПЯТНИЦА

Иногда сажусь в маленькое кресло на открытой террасе моего дома. Передо мной стена горы с зеленым куполом дубовой рощи, а под ней до самой реки Месса — вспаханные поля, где выделяются еще одиноко стоящие старые дубы. Перед глазами, на постаменте ограды, которая соединяет две колонны террасы, разложены напоказ камни, похищенные у реки. Среди них и осколки средневекового кирпича, вылизанного и округленного водой. Передо мной мир в миниатюре, и другой — открывающийся глазам мир долины. Между ними поднимаются с края нижней террасы ветви инжира с широкими листьями, пострадавшими от жары прошедших дней. Часто я спрашиваю себя: закончилось ли мое путешествие именно этой длинной остановкой, или есть еще возможность, чтобы мне приглянулось какое-то селение, затерянное в сибирской тайге или у водяных террас древних рисовых полей Китая. И все же, что-то подсказывает мне не заглядывать слишком вперед, не планировать долгие путешествия. Чувствую, что должен выбрать пройденный путь, который остался за плечами. Вернуться домой и закрыться в нем, чтобы открыть для себя горизонты памяти. К сожалению, ростки спокойствия появляются на границе ужасающих волнений и страха. Редко можно найти спокойствие в замке, где до этого царит долгий мир.

29

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Сегодня утром я ходил с опущенной головой, разглядывая трещины на дороге, как будто меня утомили открывающиеся за левым парапетом красоты и просторы. Возможно, надену теплые брюки, пожалуй, из вельвета.

Я помню дни

С пожатьем крепким рук —

На камне высекались обещанья.

Ничто сегодня не имеет веса —

Обнять кого-то, все равно,

Что ворох тряпок

Заключить в объятья.

30

ПОНЕДЕЛЬНИК

Мы встретили Гарика, племянника Параджанова, в Римини, где он показывал свой короткий документальный фильм о доме, опустевшем после смерти дяди. Он рассказывал нам о похоронах дяди в Ереване в первые дни июня 1900 года. Было под сорок градусов жары, и вода едва капала с фонтанов города. Пот стекал и с поднятых рук толпы, протянутых, чтобы дотронуться до открытого гроба, который выносили из будущего музея Параджанова. Дерево гроба намокло от пота этих горьких рук. Лицо Параджанова, обложенное кубиками льда, приняло сразу же естественный розоватый оттенок. Лед таял, и над гробом поднялась легкая дымка испарения. Машина, которая медленно тянула подвижную платформу с покоящимся на ней телом, остановилась из-за неполадки. Тотчас же молодые люди начали толкать ее. Город почернел от горя. Улицы Еревана медленно пересекла эта темная тень толпы. Жажда начала мучить сразу же. Дети просили воды сначала шепотом, потом криком. Кто-то даже лизал влажный мрамор высохших фонтанов. Толпа испытывала такую жажду, что многие по ходу процессии стучались в дома и просили пить. Пока кто-то не обратился к старикам, оставшимся в прохладе своих домов, и тогда открылись окна и двери первых этажей, и появились руки со стаканами, полными воды. И так продолжалось до самого кладбища, где ночью руками была вырыта могила, как принято делать для почитаемых личностей. Когда тело опустили в могилу, люди встали на колени и начали руками бросать на гроб горсти земли, пока пустота не заполнилась.

Порой тебя находит запах,

Которого не слышал много лет,

И сразу же по комнате проходит

С ведром воды забытая девчонка.

Море держит рыб в своих руках.

ОКТЯБРЬ

Ковер сухих листьев под ногами

3

ЧЕТВЕРГ

После дождливого лета — вот они наконец великолепные первые дни октября. Под ногами — сухие листья, а перед глазами дождь их красок, до самой горы Карпенья, которая собирает закаты, держа их на своих плечах, когда Мареккья уже в тени.

Бывает — кружатся сухие листья

Вдоль улицы осенней вечерами,

Шуршат под башмаками,

Когда ночной порой тебя послали

Купить коробку спичек.

9

СРЕДА

Сегодня утром добрался до покинутого городка Трамареккья рядом с Бадиа Тедальда. Сидел в саду какого-то дома, где множество брошенных старых башмаков и оставленных кем-то кукурузных початков, аккуратно завязанных в пучки. Поехал сюда, узнав от Мары из Рофелле, что у стен этих брошенных домов росли кустики лечебной травы, сохранившейся здесь еще с римских времен. Нашел низкие кривые веточки, которые держали чуть влажные, мохнатые листочки. Это их пользовали древние римляне. Тогда-то я и расположился в саду. Дул ветер, стучал незакрытыми ставнями, собирал в кучу бумажки по переулкам. Потом начала содрогаться земля, как будто до меня доносились равномерные шаги гигантского существа. И правда, вдали, из-за старых развалин, показался слон. Это был один из тех слонов, которых Ганнибал, перейдя со своей армией, вел на Рим. Слон потерялся. На нем сидел африканец, погонщик заснул на спине слона.

Дождь, и в больнице Папа.

Я у окна стою

И наблюдаю за каплями воды,

Что медленно стекают

Вдоль по стеклу.

11

ПЯТНИЦА

Эти дни хорошо использовать для того, чтобы отыскивать в буковых еще зеленых лесах дикие фруктовые деревья. Они стоят, покрытые осенними листьями, которые выделяются живостью красок. Мы начинаем составлять карту наших открытий. Я пользуюсь при этом маленьким перламутровым биноклем, который служил мне в Москве в Большом театре. Обнаруживаем двадцать вишен, покрытых кораллово-красной листвой, тринадцать груш с листьями винного цвета и четыре яблони, уже почти оголенные, с розовыми маленькими плодами, которых теперь нельзя найти нигде.

Девочка,

Поставь ведро воды на землю,

Давай смотреть с горы на море,

Что кажется полоской синей,

Где облокачивается небо.

Оставим старости невзгоды,

Она в постелях растянулась,

И силится клубок распутать —

Найти его начало.

13

ВОСКРЕСЕНЬЕ

И сегодня утром, положив голову на подушку дивана, я думал, что должен непременно поехать в Иерусалим, чтобы узнать хоть что-то о последних днях жизни Ладыженского, великого художника, с которым я был знаком в России. Он стремился уехать из Советского Союза и все время думал о дочери, живущей в Иерусалиме. Ему удалось эмигрировать, однако это привело его вскоре к полному отчаянию и самоубийству. Я снова вижу наши встречи в Москве в его мастерской недалеко от Черемушкинского рынка, куда мы с Лорой ходили покупать узбекские абрикосы и белые дыни Самарканда. Ладыженский рисовал с десяти лет. После революции, когда в Одессе вошла в моду татуировка, он изображал Ленина на плечах просивших его об этом ребят. Покинул свой город в 1940-м году и больше туда не возвращался. Но рисовал лишь картины своего детства в Одессе. В его огромной мастерской многочисленные полотна, прислоненные к стенам, погружали тебя в еврейский мир Одессы, существовавший до войны. Лошади, в жаркий вечер стоящие под ветхими балконами. Толпа людей, облаченная в белый лен, под каштанами на аллеях. Семьи, сидящие за столами в розовом воздухе весны. Коляска доктора. Одинокий скрипач — владелец танцевального зала. Светлые столы с желтеющими сифонами рядом со свадебным тортом. Поминки. Еврейские уличные музыканты. Бедняги, пилящие деревья вдоль дорог. Гробовщики. Живодеры. Продавцы арбузов. Цыгане, глотатели огня. Портной. Библиотека. Старухи, обертывающие конфеты в фантики. Ни на одной из картин не видно неба. Свет исходит от голубых булыжников мостовой, от полов и уложенных на площадях плит. В последний раз, когда мы его видели, он сидел и вертел в руках кусочек бечевки. Рассказывал об одной из своих поездок за Каспийское море, в сторону Туркмении. В то время он был театральным художником и отправился туда вместе с труппой. Они остановились в маленьком городке, за которым начинались солончаки. Солнце высушивало озера, оставляя соль на поверхности пропитанной влагой почвы. Однажды утром он решил отправиться на одно из этих соляных полей, растянувшихся на необозримое пространство. Ботинки проваливались в соль, оставляя глубокие следы, которые тотчас же наполнялись водой. Ему тоже захотелось поглядеть на пеликанов. Кто-то сказал, что видел их в этих местах. Он продвигался вперед, окутанный туманом теплого пара, который солнцу все еще удавалось поднимать с влажной земли. В какой-то момент ему показалось, что стая больших птиц опустилась на соляное поле метрах в ста от него. Это были пеликаны. Они шли ему навстречу, окружая его в тишине. Казалось, что пеликаны рады ему, и он наклонился, чтобы погладить одного из них. Ему никак не удавалось дотронуться до спины птицы; когда рука прикоснулась к клюву, в ней осталась лишь пыль. Тогда у него возникло сомнение, не мираж ли все это. И правда, пеликаны так скоро исчезли с соляного поля, что подтверждало его сомнение — они были плодом его воображения. И все же шум хлопающих многочисленных крыльев над головой выше полосы туманной пыли говорил о том, что пеликаны летели в небе. Его широкополую шляпу унесло ветром, поднятым их крыльями. Он еще долго бегал за ней по соляному полю.

21

ПОНЕДЕЛЬНИК

Лука Чезари принес мне букетик из вереска, который является частью скромного зеленого покрова этой долины. Пучок тончайших веточек-пальцев с маленькими головками засохших цветов, которые превращаются в ароматную пыль. Эликриз-вереск цветет в июне, а собирают его осенью. Мне кажется, что именно эти сухие кустики собирали в октябре монашки для своего монастыря Сант-Аполлинаре в Монтефельтро. Они искали цветы по склонам ущелий, спускавшихся к руслу реки Мареккьи. Потом развешивали корзиночки с собранной травой по стенам трапезной и ели, вкушая воздух с запахом сладкого сена.

На жизни важные явленья

Смотреть необходимо стоя.

24

ЧЕТВЕРГ

Небо спокойное и ясное. В машине едем до Мачано, чтобы отыскать старое дерево сорбы[11], уже полное зрелых плодов. Одно из немногих оставшихся. Пучки из его веток подвесим на деревянных балках кухни под потолком. Сворачиваем, покидая асфальт, на средневековые тропы и, наконец, едем по античной римской дороге. К сожалению, землевладельцы рубят деревья, которые обозначают эти старинные пути, и тем самым, уничтожают послания древних. Я мельком увидел каменную тропу, по которой въезжали в Пеннабилли первые епископы. Один из них, в октябре, непременно собирал сухие листья тополей около мельницы Бергантини. И правда, если бросить листья в огонь камина, они очень душисты.

30

СРЕДА

Ветер жестоко треплет деревья вокруг дома и внизу в долине. Хожу по упавшему миндалю, орехам и раздавленному на земле инжиру. Собрал с десяток еще зеленых плодов хурмы и неспелую мушмулу. Я уже успел забыть, что в июле вода в реке была теплой, а в воздухе был разлит аромат цветущей липы. Часто вечером я смотрю на огонь в камине. Три года назад, 31 октября, умер Феллини. Вспоминаю его стремление к одиночеству, к пустому пространству вокруг себя. Быть может один молчаливый друг рядом или Джульетта, или секретарь, готовая, лишь слушать. Беды многих сваливались на него, и он старался помочь в разрешении их, чтобы не звучали в ушах постоянно повторяемые жалобы.

Он проводил мягкой рукой, слегка касаясь, по своим редким волосам. Путешествия и любопытство туриста раздражали его. Лучше придумывать самому, создавать эти миры в павильоне № 5 в Чинечите. Говорил мне о Нью-Йорке, как о городе золотой мечты, поскольку был покорен его красотой, в момент взлета самолета в аэропорту. Некое раскаяние в том, что прежде он смотрел на этот гигантский город с безразличием. Теперь все наши дни, проведенные вместе в его студии или на улицах Рима, наши откровения, жесты — все это останавливается, оседает в моих мыслях, как оседает пыль на предметах даже если они бесценны.

Когда старик, в горах живущий,

Почуял смертный час,

Прощаться начал со своим добром.

У леса попросил прощенья

За сломанные руки.

На дрова

Рубил их, продавал в пекарню.

В саду погладил нежно

Деревья груши, яблони и сливы,

Согретые осенним солнцем.

На огороде долго взглядом нежил

Салата листья, лук, капусту.

Усталость лечь в постель тянула.

Ее превозмогая, дошел до родника

Воды, со скал скользящей,

Как влажное дыханье.

Сказал: «Вода, ты вниз бежишь,

До моря, его я видел только раз,

Ему привет мой шлю с тобою —

Я был им поражен.

Отсюда сверху мне оно казалось,

Лишь линией прямой и синей».

31

ЧЕТВЕРГ

Средневековые монастыри всегда строились в уединенных местах, где нетронутая природа говорила о присутствии Бога. В эпоху Возрождения, люди сделались центром вселенной — почувствовали себя всесильными и позволили себе изменять окружающий их мир. Мой поиск нетронутых и, по возможности, диких мест связан прежде всего с желанием обрести в себе способность дикого животного распознавать нюхом первозданный аромат тайны сотворения мира. Желание обрести в себе взгляд животного.

НОЯБРЬ

С шарфом из тумана вокруг шеи

4

ПОНЕДЕЛЬНИК

От Петрелла-Гвиди спускаемся по серпантину к долине. Небо набухло тучами, в разрывах между ними — светлый воздух. Неожиданно за поворотом возникли две параллельные радуги. Расстояние между ними метров двести. Быстро спускаемся, чтобы подъехать к подножию небесных арок, которые ясно рисовались на сером небе. Большая из них рождалась на маленьком поле ярко-зеленой травы на правом берегу Мареккьи, а другая поднималась прямо от реки. Останавливаемся у моста и бежим к ногам большой радуги. Чудом успеваем прикоснуться к этой дуге цветной пыли, уходящей в небо, и, почти тотчас же, все исчезает, и лишь на коже остается едва ощутимая влага, как от кошачьего дыхания. Дома меня ждет известие о том, что восемь тысяч километров льда начали таять под огнем вулкана Ватнайекулла, и тысячи мутных потоков бросаются в море. К счастью, в этой же газете объявление, что Поланка потерял вставную челюсть во время концерта.

7

ЧЕТВЕРГ

Ветер сотрясает Италию. На площади в Пеннабилли развевались на ветру уши у тех, кто выходил из церкви. Шел домой, надвинув кепку до бровей и держа ее обеими руками. Последние метры перед домом преодолеваю пятясь как рак. Меня ждал молодой человек с бородкой. Одни из тех юных европейцев, для которых поэтическое дыхание, идущее в Востока, опирается на их хрупкие плечи и на духовность, которую излучают их глаза. Он привез мне весть от Параджанова, письмо, которое Сергей вручил ему в Тбилиси перед смертью. Параджанов просил передать его мне. Потом юноша говорил о своей любви к Персии и ее воздуху, полному свежести, которая встречает тебя в Исфахане по возвращении из пустыни. Он ушел из нашего дома, и в темноте аллеи сказал мне, видимо, уловив грусть в моих глазах: «У персов — солнечная печаль».

9

СУББОТА

Этому дому недостает красок осени. Хотелось бы видеть вокруг желтую листву, прежде чем останутся лишь оголенные ветви миндаля. Деревья инжира свертывают свои сухие листья, на земле они кажутся плохо скрученными сигарами. Правда, королевская мушмула держит свои прекрасные листья с упорством акробата, который сорвавшись с каната, повисает на нем, испуганно раскачиваясь. Думаю посадить горный клен и деревья, которые обозначали бы для меня осень. Мне нравится, когда падают все эти листья. Горничная сообщает мне, что миллионы африканцев из Заира идут неведомо куда и падают на землю, как листья, умирая от голода.

10

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Вот уже несколько дней, как собираю сухие листья. Сначала в горах, постепенно спускаюсь все ниже, потому что там, наверху, деревья уже окончательно оголились. Наполняю ими пустые коробки из-под обуви, которые предоставил в мое распоряжение странствующий торговец. Три коробки с красными листьями вишни, две — с желтыми горного клена и одна с листвой королевской мушмулы. Несколько листьев я заложил между страницами книг, и сейчас они расправились и затвердели как тонкие пластинки старинного золота. Но большую часть начал использовать для разжигания огня в камине. Беру горсть сухих листьев и бросаю их между сырых еще дров. Огонь от вишневых листьев отличается от пламени горящей мушмулы. Вся моя нежность, когда я собрал их, обратилась конечным злом.

Посреди широкого поля

Одинокая груша стояла

В одеянии осени красном.

Листья были готовы опасть.

Лишь последнего ветра порыва

Ждали листья, и я вместе с ними.

17

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Мы приехали в Сольянона Рубиконе в день, когда из римских пещер вынимали созревший сыр. Но я хотел увидеть маленький музей звукозаписи, который Роберто Паренти собрал в собственном доме. Три комнаты, полные пластинок, граммофонов, восковых цилиндров и публикаций. У него есть немецкая пластинка в 78 оборотов, записанная в 1913 году по случаю празднования юбилея кайзера Франца Иосифа. Я захотел послушать ее. Начиналась она с гимна кайзеру в исполнении хора и оркестра. В мире всего лишь 6 экземпляров этой пластинки. На улице туман совершенно уничтожил пейзаж. Лишь кое-где видны оставшиеся красные листья на ветвях виноградника, который выглядит совсем по-зимнему. Под ватой тумана мы не видим старинные городки Ронтаньяно, Монтеджелли, Барлотто. На мгновение показывается грузовичок, который приехал из Сардинии со сладостями для семей пастухов-сардинцев, живущих в этих ущельях. Мы останавливаемся на вершине горы Мелето, самой высокой точки этого края. Я оказываюсь рядом с колонной красных кирпичей, шириной в метр и толщиной в два. Молодой человек, который сопровождает нас, показывает разные места на огромном ковре тумана, который покрывает долину до моря, где в ясную погоду мы могли бы увидеть Сан-Марино, Сан-Лео и Римини. К сожалению, под нами лишь молочное облако. Тогда начинаю разглядывать колонну рядом со мной. И замечаю большую мемориальную доску из белого мрамора с уже стершейся надписью. Бедный памятник, воздвигнутый по воле фашистов из Ронтоньяно в память четырех молодых немцев, упавших с самолетом на эту гору в 1944 году. Стараюсь прочитать посвящение, но это невозможно, потому что темная краска исчезла из углублений высеченных букв. Тогда поднимаюсь на выступающий угол широкого фундамента колонны и начинаю гладить мраморную плиту в попытке прочесть руками буквы. Я находился между двумя мирами, похороненными плотной белизною. В то время как я глазами старался различить в море тумана, который закрыл долину, хотя бы очертания гор Сан-Лео и Сан-Марино, пальцы, следуя за маленькими углублениями букв на этой белоснежной доске, старались воссоздать имена четырех молодых людей. Мне показался любопытным и странным тот факт, что за короткое время я услышал гимн кайзеру и теперь стараюсь понять имена немцев. Потихоньку мне удалось прочесть все четыре имени: Отто, Фридрих, Гейнц и Иоганн. Кто знает, быть может, кто-то за эти пятьдесят лет нашел случайно и подержал в руках тот камень, на котором во время моего плена в Цигенайне я написал свое имя однажды утром в мае 1944 года.

21

ЧЕТВЕРГ

У тумана сегодня голос родника, скрытого в нем. Это бесформенная масса пара, которая иногда позволяет разглядеть деревья, похожие на мягких зверей, которые то вытягиваются, то увеличиваются до небес. Охотники стреляют наугад внутри облака пара, которое уничтожило крылья птиц и шкуру кабанов. Через окно комнаты с камином мне хорошо видна верхушка мушмулы. На дерево напали голодные воробьи. Прилетел тяжелый дрозд, который раскачивался на ветках и с силой клевал плоды, оставленные мною на дереве. Плод мушмулы на самой высокой ветке не выдержал встречи с острым клювом и упал на землю. Я потихоньку открыл окно и шепотом посоветовал дрозду быть осторожным. Он поглядел на меня и сразу же сбил еще два плода.

29

ПЯТНИЦА

В этих стенах, которые укрывают от холода и гроз, меня настигает сострадание и жалость к самому себе.

Эта нежность к самому себе единственное, что может нас по-настоящему растрогать. Когда меня охватывает недовольство всем вокруг, я начинаю подолгу всматриваться в окружающие вещи. Вчера мне составил компанию камень, который посоветовал мне быть неподвижным, и тогда я прекратил жестикулировать и долгое время смотрел на капли дождя, которые застыли на стеклах двери. Зажженные лампы студии отражались во множестве этих капель. Казалось, что я и камень застыли внутри одной люстры, собранной из тысячи ледяных жемчужин. Мысли вели меня по тропам, которые уводили в никуда.

Бывают дни, когда смотрю подолгу

На вещь, быть может, на стакан

До той поры, пока его не вижу вовсе,

И невесомым становлюсь, и легким,

Как мыльный пузырек, летящий

Неведомо куда.

ДЕКАБРЬ

Со словами сказок над огнем

2

ПОНЕДЕЛЬНИК

Встал с кресла, чтобы захлопнуть приоткрытую дверь из кабинета на кухню. Остановился, привлеченный необычным для меня видом комнаты через оставленную щель. Старинные сифоны для газированной воды празднично выделялись на полке цветными пятнами в сером воздухе помещения. Так я открыл еще одну точку, которая позволяла увидеть нечто новое в доме. Подумал, со скольких же разных углов зрения я мог бы открыть самого себя.

4

СРЕДА

Прошлым вечером туман окутал долину реки и добрался до ветвей японской вишни перед оконными стеклами. Повис на них, отдыхая. Все исчезло вокруг, и намокшие звуки теряли силу, еле слышно уносились вдаль или растягивались в пространстве, словно кто-то волок их за волосы. Я стоял и смотрел на этот пепел глазами, время от времени отыскивая в памяти цветные мысли.

10

ВТОРНИК

Туристы из России и, особенно, ослепительные путаны, которые в огромном количестве едут теперь на Адриатику, одеваются с большой элегантностью. Имена Армани, Криции, Валентино не сходят с уст, как будто это их близкие родственники. Пожилая русская женщина, продавщица в ювелирном магазине Сан-Марино, в центре этих перемен и отчаянно тоскует по России. В Москве у нее своя маленькая квартира. Могилы близких разбросаны по украинским погостам. В эти туманные дни ей часто вспоминается давняя прогулка с собакой ранним, таким же туманным утром в своем районе на периферии города. Неожиданно из окна последнего этажа психиатрической больницы, мимо которой она проходила, раздался крик. Молодой парень, которого было едва видно, вцепившись в решетку, кричал: «Люди, где вы?» Испугавшись, она выронила из рук собачий поводок. А теперь она, когда по утрам смотрит вниз с высоких террас маленькой республики под названием Сан-Марино, ощущает себя иногда сестрой того отчаявшегося безумца. Ей хочется прокричать в туман, покрывший долину: «Люди, где вы?»

13

ПЯТНИЦА

В жизни каждого человека бывает день, когда особенно остро чувствуешь, открываешь для себя всю красоту мира. И если даже суждено после того прожить еще тысячу лет, все последующие дни будут ожиданием или, в лучшем случае, повторением пережитого откровения. Есть бабочки, живущие всего лишь сутки. В этот единственный день им выпадает насладиться светом исполнения всех желаний.

15

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Всякий раз, когда кто-либо устремляется к тайнам мироздания и раскрывает секреты, окружающие нас, в хрупком здании моей неуверенности, жаждущей неясности и тайны, появляются трещины. Сомнения, тайна дают большую возможность испуганным ушам найти приют, укрыться.

Бывает, что мои стихи,

На вещь забытую похожи.

Хотелось бы слова без связи,

Лишенные историй слушать.

Как человек, прощаясь с миром

Не ищет слов, привет последний шлет.

19

ЧЕТВЕРГ

Известие о смерти Мастроянни только что дошло до меня в Пеннабилли. Оно не поразило, как удар ножом в грудь. Месяцами я мучился и страдал, ожидая его. Пришло оцепенение, от того что, наконец, наступило полное безмолвие. Оно росло во мне, уничтожая вокруг шумы и звуки мира, как снег, у меня на глазах покрывавший долину.

20

ПЯТНИЦА

Идти на звон колокола за приходским священником, стоять, прислонившись к стене маленькой сельской часовни, отвлеченно, может быть, равнодушно, прислушиваясь к религиозным проповедям. Часто успокоение приходит к тебе от чувства смирения в послушании — всегда проще переложить ответственность на других за наши собственные беды. Вчера вечером наведался в монастырь Саяно, церковь недавно восстановили, и теперь четверо или пятеро молодых монахов из Колумбии оберегают ее. Долго осматривал бронзовые врата церкви — дар Арнальдо Помодоро. Войдя внутрь, столь же долго стоял перед фреской Мадонны с почти полностью стертым со временем ликом. Какой-то крестьянин громко исповедовался, до меня доносились его слова. Он, видимо, был убежден, что чем выше тон его голоса, тем понятнее становится покаяние Тому, Кто не вникает в смысл наших слов. Я вышел из церкви и присел на выступ скалы. Подумал, что необходимо будить, искать в себе зло, направляя его против нашего тщеславия, нашей постоянной неудовлетворенности. Тогда, возможно, будет дано обрести оздоровляющую неуверенность.

21

СУББОТА

И все-таки еще висело солнце над дальними хребтами гор, освещая долину, когда появились белые бабочки в воздухе над рекой. С террасы мне были видны все домики и средневековые городки, которые едва выступали из буковых лесов, венчающих вершины. Я следил и за «солнечным полем», зеленеющим озимой пшеницей. Сюда падали самые первые лучи рассвета. Внезапно весь мир потемнел, и пыль потеплевшего воздуха стала липнуть к коже. То, что я принял за маленьких, редких белых бабочек, превратилось на моих глазах в миллионы снежных хлопьев, которые вертикально полосовали небо. Но за необъятной кружевной завесой ни на минуту не пропадал, виделся весь горный мир. Снег падал на меня и на наш сад. Моя жена выбежала из дома и вручила мне старые газеты. Нужно было защитить, укрыть ими цветы, в первую очередь герань и редкие кустики олеандра. Казалось, что я сворачиваю, готовлю газетные кульки для товара на продажу. Спускались сумерки, но долина, побеленная снегом, светилась и поднималась в сером воздухе уже темного неба.

23

ПОНЕДЕЛЬНИК

Идет снег, и у меня белеют мысли. Хотелось бы больше ничего не делать. Перебирать в руках дерево, как четки. Вот-вот взорвутся утомительные новогодние праздники. Хорошо бы провести их с простыми людьми, которые сохранили во взгляде скромность. С теми, чей хлеб пополам со слезами, кто умеет говорить с животными. Душевный комфорт и определенная ясность приходят ко мне случайно, от необъяснимых примет и предчувствий. Прозрения, полные тайны. Они далеки от нашего высокомерного рационализма. Важно согнуться, чтобы слушать деревья или исповедь памяти неискушенных людей. Чаще всего я плаваю внутри «ночного равновесия нашего бытия», как великолепно сказал кто-то однажды… Значит, можно верить только тому, что вне правил логики. Мне хорошо на закате, при последних лучах уходящего солнца. Кажется, что я тоже часть этого света. Мне в нем просторно, как пролитой на полотно олифе или краске с палитры художника. Становишься легким, как запахи трав, почти как в прежние времена, когда в час солнечного заката я был молодым и сильным.

Не помню ни дня, ни часа

(Мы жили в канун Рождества) —

Увидел, как перышко птицы

Кружилось, летя с колокольни.

Смотрел на полет его плавный,

Как будто и сам тихо-тихо

Земли, долетевши, коснулся,

Легкий как никогда.

27

ПЯТНИЦА

Московское Рождество в опустевшей гостинице «Метрополь» делает все лампы, люстры и бра, цепляющиеся за мрамор стен, похожими на огромные застывшие слезы. Такси мчится в холодном воздухе Москвы, и я начинаю испытывать всю глубину боли человека, чувствующего себя в изгнании.

Едем вдоль кремлевских стен, за ними — золотые купола. Снег уничтожил все уродства этого огромного города, оттеняя своей белизной воздух святынь и багряность кирпичной кладки стен ренессанса.

31

ВТОРНИК

С некоторых пор меня не покидает мысль об одном спектакле. Тема его — Всемирный потоп в театре марионеток. Раздвигается занавес, открывая сцену, на которую сверху спускается белое полотно. На нем, как на экране, идет дождь. За ним еще один такой же экран, другой, третий. Пять или шесть белых страниц дождя опускаются под грохот грома и вспышки молний. Над головами кукол, что заняли места в партере, образуя публику, повисают дождевые полотна. Постепенно на этих страницах появляются силуэтами самые известные города мира — Рим, Париж, Нью-Йорк, Москва, возникают горы и пейзажи. Но вот снизу на страницах-полотнах начинает проступать вода. Она прибывает и постепенно поглощает все пейзажи и города, оставляя на поверхности лишь мусор и отходы. И тогда страницы исчезают, взмывая вверх. Только теперь мы замечаем, что вся сцена залита водой. Она уже начинает стекать к креслам в зале. Публику охватывает паника, куклы-зрители бегут, но вода настигает их, и вот уже весь этот маленький мир скрылся под ней. Голос повторяет слова Библии…

И продолжалось на земле наводнение сорок дней… и усилилась вода на земле чрезвычайно, так что покрылись все высокие горы, какие есть под небом. И лишилась жизни всякая плоть, движущаяся по земле… Остался только Ной, и что было с ним в ковчеге…

Маленький бумажный ковчег покачивается на поверхности воды, затопившей игрушечный театрик.

В какой-то момент жизни падают, разрушаются стены комнат и городов, которые ты видел, в которых жил, и остаются лишь прозрачные перегородки памяти.

Тетрадь 5

МЕД

Все для Тонино Гуэрры превращается в рассказ или в поэзию: сказанное или написанное, или воплощенное в кино, в прозе или в стихах по-итальянски или на романьоло. Всегда есть рассказ в каждом его стихотворении, всегда есть поэзия в каждом его рассказе. Поэзия означает точный и конкретный неожиданный опыт с чувством внутри и тоном голоса, который с тобой говорит. Поэтому «Мед» — это книга, которая становится более прекрасной с каждым годом, а через сто лет все научатся диалекту романьоло, чтобы читать в оригинале дни двух старых братьев. И будут завидовать счастью, которое выпало нам быть друзьями Тонино и иногда слышать, как он звонит по телефону и спешит рассказать совсем последние новости из Сантарканжело, с площади Клодио, из Тбилиси…

Итало Кальвино

ЕЩЕ ОДНО ПОСВЯЩЕНИЕ ТОНИНО ГУЭРРЕ

Здравствуй, Тонино! Это — всего лишь письмо, я пишу его глубокой ночью — и улыбаюсь. Тонино, ты знаешь, что ты — великий художник (во всех смыслах этого многообъемного слова)?

Ты — знаешь, не можешь не знать.

Напишу тебе о том, чего ты не знаешь.

Некоторое время назад я, в печали, унынии, в темноте, нечаянно включила телевизор. И услышала твой голос, увидела то, что дано лишь тебе, — у тебя не может быть ни соперников, ни подражателей, — только те, кто благодарит и любит. Я благодарю и люблю!

Я поздравляю тебя с днем твоего рождения! Счастливый день! Здравствуй, Тонино!

Всегда твоя Белла Ахмадулина

Р. S.

«Белые столбы» — дважды знаменитое место. Сумасшедший дом и, неподалеку, сокровищница фильм и фильмов, всех драгоценностей синема и кино.

Туда ехали мы: Булат Окуджава, Борис Мессерер и я, по приглашению подвижников и хранителей, чтобы увидеть «Амаркорд», фильм в наших пределах никем не виденный, невиданное нечто.

Сценарий Тонино Гуэрры, режиссер Федерико Феллини. Лучшего я не успею увидеть.

Но я не о себе, о Булате Окуджаве. Понятно всем, что Булат не плаксив, но он не смог сдержать слез. Смысл их таков был… Впрочем, Булат не просил меня объяснять смысл слез, кратких и сокрытых.

Я от себя пишу: что, казалось бы, нам, нам, — здесь, в России, рожденным и убиенным, до причуд, говора и прихотей итальянской провинции, откуда родом Гуэрра и Феллини. Не бывает уездов, не бывает провинций — искусство всечеловечно и всемирно, и это — единственная уважительная причина для слез тогда, в тот день, для Булата и для меня. Но искусство заведомо оплакивает и утешает страждущих.

Я сейчас не могу писать об этом. Не всех может утешить и спасти что-нибудь при извержении Везувия.

Я перевела стихотворения Тонино Гуэрры, составляющие тайный и отверстый смысл «Амаркорда», и мои переводы были напечатаны в «Литературной газете» много лет назад.

Я и потом переводила Тонино Гуэрру — на язык, ведомый мне, — поэта Тонино Гуэрра.

Фильмы же — слово «сценарий» не подходит, слово «поэмы» тоже не льнет к бумаге.

Фильмы эти в моих переводах не нуждаются.

ПОЭМА О САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ

Благодарю Беллу Ахмадулину за перевод «Поэмы о Санкт-Петербурге» и стихов.

Тонино Гуэрра

МУЗА

Шесть лет былому дню, когда впервые

я Музу обнаженную увидел — лежащей на полу,

в причудливом пространстве,

где Инна обитает при свечах,

обрывках кружев и воздухом колеблемых предметах

Фарфоровая Муза смотрит в потолок:

невинная застенчивая грудь

и чрево полное, готовое к рождению

Всего…

Теперь она большой художник, Инна.

Не зря она пустилась в дальний путь,

девчонка-странница с припасом дальновидным —

вкрутую сваренных на родине яиц.

Чтоб их запить,

в Италии достаточно фонтанов.

Чтоб совершенно жажду утолить,

Сикстинская капелла, Джотто

и вся Венеция наградой стали ей.

Вчера она сказала мне, что Муза —

часть малая большого сочиненья

в честь Пушкина.

На остальное денег не хватило.

Есть краткости названье: «мадригал».

И эта женщина принадлежит Поэту,

как многие иль все.

Я говорю ему: — Она — твоя,

но не скупись, дай вчуже насладиться

красою Музы, помечтать о ней,

как ты мечтал Италию увидеть,

внимая Данте, слушая Россини,

и видел пред собою воды Бренты,

удвоившие мраморную ткань

дворцов Венеции.

Я в дождь пойду под сумрачным зонтом

вдоль берегов Мареккьи, чья вода

так схожа с той, в каналах Петербурга.

УЛИЦА РОССИ

«Читатель ждет уж…»

Любуюсь улицею Росси.

Читатель, жди, повремени,

и ты получишь рифму: в розы

я обращу стихи мои.

Мне родствен Росси, кроткой просьбы

отвергнуть гордому не дам:

летят на мостовую розы

и падают к его ногам.

Подмостки роз — для крыл балета,

сад роз — к подножию колонн,

и Царскосельская аллея —

я знаю, думает о Ком.

Беспечным слогом лицеиста,

возросшим в оду иль в сонет,

воспета цветников царица,

но и утрачена навек.

Вернись ко мне, пропажа розы.

Вот, Росси, подношенье роз.

Рифм розы щедро принял Росси.

Стих самовольно произрос.

ПОЕДИНОК

Разбитая трамваями дорога

несется вскачь по рытвинам своим,

как будто помнит и воспроизводит

бег лошади:

в окне кареты —

строгий смуглый профиль

стремящегося к цели седока.

Я под зонтом стою у монумента

на месте роковом.

Здесь был он ранен смертью в жизнь, в живот.

Поэта возраст — бытия объем,

который точно равен совершенству.

Вокруг трава, и бегают собаки.

Июнь. Деревьев безутешен плач.

КОНЮШЕННАЯ ПЛОЩАДЬ

На площади пятнадцати ворот,

где прежде ржали царские конюшни

и дрожь плыла по нервам лошадей, есть церковь

Той заупокойной службы,

которой горше у России нет.

Я там стоял, меж рельсами пустыми,

столь сирыми без дребезга трамваев.

Казалось мне: я слышу шум карет

и свист кнутов, что рассекают воздух.

СОНАТА САНКТ-ПЕТЕРБУРГУ

Июня день, двадцать восьмой по счету,

до полночи дожил и не стемнел.

Весь город был лишь светлый воздух сна.

Колонна стройная была опорой мне,

моим воспоминаньям обо всем,

чему внимали зрение и слух,

чрезмерность обращая в соразмерность.

Я думал о Чайковском и о Той,

с которой был он хрупко съединен

восторгом долгой пылкой переписки

и холодом взрослеющей вражды,

затем — итогом тягостных разлук,

не предваренных ни единой встречей.

Вдруг Шостакович виделся уму,

беспечно доблестный на опаленной крыше

под грубыми аккордами войны,

иль проще так: тушил он зажигалки,

голодный, легкий, кротко равный всем.

Я на Петра смотрел — не на коне,

в большом гробу, влекомом чрез Неву

по бурным льдинам, устланным коврами.

Так, о колонну опершись хребтом,

я слушал многозвучье тишины

и одиноко растворялся в ней.

Читала ощупь сочиненный дом,

что мрачно существует наяву,

здесь помысел безгрешный поместил

убийство — тайн исполненный сюжет,

обрекший смерти алчную старуху.

— Грех искупаем осознаньем Бога? —

не смел я Достоевского спросить.

Гостиницу «Неаполь» — вот она —

смятенный Гоголь выбрал для ночлега,

с ним вместе краткий обрела постой

«чудесная» Италия его,

ее нимало не было в Москве,

припёк «чудес» возрос в пожар ума:

мучительная рукопись никчемна!

ее лишь гений пламени исправит!

и совершенство пепла — вот шедевр…

Чванливый итальянец, снявший шляпу,

не скрою я веселой похвальбы:

я — не чужак заезжий, не зевака,

не примут же меня за иноземца ни Росси,

ни Растрелли, ни Кваренги, —

для непонятливых я объяснил намек

на то, что я сородствен Петербургу.

Я вспоминаю с нежностью вокзал,

откуда можно двинуться в Одессу,

чтоб о Поэте ссыльном помышлять,

знать тайну, но ее не разгласить.

Люблю чугунные соцветия решетки

и чудное цветенье витражей.

Там есть укрытье маленького зала,

где одинокий обреченный Царь

ждал поезда на Царское Село.

Хочу забыть о том, что станет с ним.

Там ныне воцарился властелин,

простерший в даль безжалостную длань.

Я трогаю себя рукой: я — жив!

жив — упоительно, достаточно, чтоб видеть

луну небес, плывущую в каналах,

вернее, множество продолговатых лун,

напомнивших мне выпуклость яиц

в корзине у торговки, на углу,

где дом стоял, в нем Няня умерла

великая — великого питомца,

она его вскормила млеком речи,

потом ждала: «Жизнёночек, голубчик,

душа души, свет слепнущих очей!».

Ее любви достало б для защиты

немыслимой сохранности Его,

а может быть, и нас — грядущих,

не надобных и не известных ей,

смиренно мощь заботы упасла

от худшего, чем нам дано, удела…

Ранимая израненная крепость,

мой Петербург, крепись, крепчай, плыви…

ИЗ СБОРНИКА «ВОЛЫ»

ПРЕКРАСНЫЙ МИР

Не надо быть печальным.

Малой спички

довольно — и костер уже горит.

Иль вдруг приходят и кричат:

— Вы спите!

А там, во глубине лазури,

этой ночью

родился кит!

Мир так велик, что мы не можем знать,

как он велик.

Корабль, как голубь, белеет.

Ну, что ж, пусть хвалит эту благодать

наш детский лепет.

Средь пекл земных, пространных и безводных,

среди пустынь сияющей воды

больших и незапамятных животных

отчетливы громоздкие следы.

СМЕРТЬ

Страх смерти кожу холодит, как смерть.

А умерев и оказавшись средь

чужих и отвратительных глубин,

терпя свое отсутствие и тленье,

утрачу я друзей, детей, аллеи,

чей мрак и аромат я так любил,

и все, кого я видел только раз,

один лишь раз увидевшись со мною,

уйдут куда-то из незрячих глаз —

глубокой неминуемой зимою,

когда дожди, когда темнеет рано,

когда шаги утяжеляет грязь

и остается лишь одна отрада:

вконец озябнув, поступить как все,

кто жив, — брести и забрести в кафе,

дождь отряхнуть, внимать теплу и свету,

задумчиво спросить себе питья

и поддержать нехитрую беседу

о неурядицах житья-бытья…

СТРАШНЫЙ РАЙ

Но, если там иль вовсе нет животных

или заметен недостаток в них,

и если птицы, покидая воздух,

не в высь возносятся, а упадают вниз,

и если там не водятся — о ужас! —

жирафы иль не водится жираф, —

каков же рай?

И какова та участь,

что, в рай вступив, претерпит мой отец?

И что же он подумает о тех

свирепых кущах?

Если здесь часами

он мог лелеять и ласкать щенка,

то там, после всего, меж небесами,

он заслужил так проводить века.

И мать моя считает смыслом рая

там встретить кошку, что, прожив свой век,

ушла из дома, скромно умирая, —

куда-то прочь, куда-то вдаль и вверх…

ЛОШАДИНАЯ ЛИХОРАДКА

Моя мать целовала меня.

Все ее: с головы и до пят.

И, прекратив целовать,

целовать принималась опять.

Время шло и прошли времена.

Мой отец все стоял вдалеке —

ни надежды и ни ожиданья,

что приблизится он иль приближусь я сам, —

и никогда не позволил руке

прикоснуться к моим волосам —

заскорузлой руке, осязавшей лишь силу желанья

незаметно коснуться меня.

Тот же тайный озноб сотрясает коня:

эта дрожь, став движеньем,

его бы стремглав понесла,

но — узда и нельзя.

МЕД

Поэма

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

Четыре дня уже, как семьдесят мне лет.

Едва успел сесть в поезд уходящий —

Из города меня он увозил.

Невмоготу остаться было дольше —

У самых губ мерещились мне когти.

Теперь я здесь, в деревне,

Вместе с братом.

Дома все опустели. От тысячи двухсот,

Что жили в них, нас девять лишь осталось:

Я, вновь прибывший, Бина,

Филомена с убогим сыном,

Пинела, крестьянин старый,

Брат мой, всю жизнь проживший

в отцовском доме,

И трое, весь день сидящие без дела

На площади ступенях,

Они хорошими сапожниками были.

Где все теперь?

В Америке иные, в Австралии, быть может,

По достоверным слухам, в Бразилии

Фафин безумный на охоту вышел

С одним ножом. Убил он ягуара,

Приняв его за дикого кота.

Работники, умеющие стены возводить,

В Китай отправились.

Далек их путь был:

В девятьсот двадцатом

Добрались по воде рек Долгих[12], моря.

Шесть месяцев лишь на воду глядели,

Свисая головами вниз.

Великая Стена нуждалась в их руках —

Ее коснулось время, местами разрушая.

Папаша Бины, был он вместе с ними,

Покамест навсегда не сгинул,

Один раз в год знать о себе давал.

«Вести из Китая» — те письма долго называли.

В посланье первом он о козе справлялся,

Которую знобило в день отъезда;

В письме втором рассказывал, что ел змею;

О женщине поведал в третьем,

Она ему все пуговицы пришила.

А из последнего понятно стало:

Не помнил он ни слова, ничего —

Одни каракули, похожие на знаки,

Что оставляют куры лапками своими

На влажной почве. Он сделался китайцем.

Мои не уезжали никуда, не покидали дома.

Отец торговлю вел углем,

А мама, не зная грамоте, вела счета:

Записывала на бумаге желтой,

Которой заворачивали рыбу.

Людей худых прямою палочкой обозначала,

Кружочки рисовала толстякам.

И всех, когда долги платили,

Крестом зачеркивала.

Здесь родниковая вода и воздух чистый,

В машинах надобности нет.

Собаки посреди дороги дремлют.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

Как только вышел утром за калитку,

Поторопился тотчас возвратиться,

Едва успев дойти до абрикоса.

Казалось мне, что в доме я забыл

И нечто важное оставил.

Теперь, когда совсем не занят делом,

Спросить себя не грех:

«Чего ты хочешь?»

Я сел к окну и спрашивал себя.

Из памяти я выбросил и выжег

Страницы книг, календари и карты:

Америка не существует больше,

Как и Австралия. Китай — лишь запах,

Россия — паутина белая,

И Африка — стакан воды,

Которым бредил наяву.

Уже два дня иль три хожу я следом за Пинелой,

Он — крестьянин старый.

Мед диких пчел мы ищем вместе с ним.

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

Мой брат не оставляет службы

На станционном телеграфе,

Хотя здесь поезда уж сорок лет не ходят.

В войну все рельсы разобрали,

Тогда на пушки шло железо.

Сидит и ждет,

Его никто не вызывает,

И он не шлет известий никому.

С Австралии последней телеграммой

Искали Рино Фабиота,

Но адресат давно уже в земле.

Однажды навестил я брата —

Сидел, держа в карманах руки,

Под козырьком навеса ржавым.

Вокруг него весь воздух исклевали

В полете птицы.

Травою перед нами путь зарос.

Где прежде ходили поезда по рельсам,

Теперь спускалась курица спокойно,

Прошествовала мимо по дороге,

На нас не обернувшись.

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Так вот, однажды в воскресенье

Все овцы разом перестали есть

И, свесив головы, застыли в поле.

Казалось, их обуял сон. И в понедельник

То же повторилось. Во вторник отказались пить.

Промаялись они так месяц целый.

Их ноги высохли, как плети,

Поддерживая тела пустоту.

Когда глаза вдоль носа покатились,

Одна вслед за другой попадали на землю.

И шерсть мгновенно превращалась в пыль,

Как только их рукой коснешься.

Так всякий день поутру Филомена

Спешит поведать сыну — дурачку

Историю овец, их было тридцать,

И ни одной не стало у нее.

Внимает матери с открытым ртом,

Лет сорок уж ему. На вид не скажешь —

Усы не пробиваются никак.

Его спасти необходимо было

От женщин — ночами мучили воображенье,

От голых тел кружилась голова.

И днями напролет старался сам себе

Помочь руками.

Тогда ему сказали: «Теперь ты Рыцарь Бога,

И должен соответствовать сему». —

«Но где же шпага?». —

«С небес падет, обязан дожидаться».

Послушно ждет, тем временем, как мать

Историю овец все повторяет.

Сидят вдвоем, их камни окружают.

То место белыми усыпано камнями

Горы, взорвавшейся под Пертикарой.

Тогда с небес все на землю упало!

Немного погодя встают и к дому направляются.

Как говорят, все камни белые в траве

За ними следуют тихонько.

И кажется тогда — идут те овцы,

Нет уже которых.

ПЕСНЬ ПЯТАЯ

Пирина в честь отца назвали.

Тот имя унаследовал от деда,

Пиринам Эви, в общем, нет конца.

Они всегда мед делали особый,

Он мятой пахнет.

Дом вдалеке стоял, на полпути

И от деревни, и от реки долины.

В Америке — не всем известно это —

Весною посылают поезда в долины,

Где яблони и персиков деревья

Стоят в цвету.

Те поезда развозят улья пчел.

Они к цветам летят, как свахи,

От ветки неподвижной к ветке

Нектар любовный переносят.

Пирин весною тем и занят:

Он ульи с пчелами разносит

И ждет в тени, покамест пчелы,

Нетерпеливые от голода и страсти,

Зачать плоды цветам помогут.

Заботой пчел в любви родятся фрукты,

Иного не бывает.

Нам не отведать без того

Ни персиков, ни яблок.

Плоды земли исчезнут.

ПЕСНЬ ШЕСТАЯ

Жила одна в своем сарае Бина

На улице кривой и узкой

И вдоль канав водила гулять козу.

Никто не знал, была ли Бина

Мужчиной или женщиной:

Грудь у нее имелась, но и усы росли,

И грубые носила башмаки,

Пригодные для гор.

Мальчишками пытались мы под юбку

К ней заглянуть — понять хоть что-то.

Но ноги плотно сжатыми держала,

И длинные трусы их облегали.

Никто не знал, была ль хоть раз близка

С мужчиной иль с животным, может статься…

Однако все запомнили надолго,

Как самую большую из сестер —

Их всех шутя «американками» прозвали —

Учила молоко доить с сосков козы своей.

Шептала девушке на ухо:

«Сожми в кулак, держи покрепче,

Не выпускай его!»

Ладонями ей руку покрывала.

И под конец сжимали вместе

Вдвоем сосок, всегда в нем оставалась

Несдоенная капля молока.

Бине почти сто лет теперь.

Вслед за козой бредет

И никому в лицо не смотрит.

ПЕСНЬ СЕДЬМАЯ

У Пидио была жена,

Она белье стирала по субботам.

И ровно в полдень он ей помогал:

Вдвоем располагались

Широкой улицы посередине

И выжимали вместе все простыни,

Покамест те змеей не скручивались длинной

И с них едва на землю капля упадет.

Теперь, когда жены не стало,

Лишь певчий дрозд готов

С ним одиночество делить

Да два сапожника — Джепи и Нано…

На площади до полночи сидят,

И всякий вечер он им напевает вполголоса

«Страсть губит» из оперы «Федо́ра»

На музыку Джордано.

ПЕСНЬ ВОСЬМАЯ

Сухие листья в этот год остались

На ветках, с них не облетали —

Без ветра выпала осенняя пора.

Деревья пламенем объятые стояли.

Казалось, фокарины[13] разожгли повсюду.

Под Монтебелло, у реки Мареккьи,

Есть монастырь, покинутый сто лет,

Ореховая роща перед ним.

Мы с братом в монастырь проникли,

Используя отверстие в стене —

След временем оставленных потерь.

Хотелось в роще под деревьями пройтись,

Под облаком багряных листьев,

Которое удерживали ветви.

Мы зазвонили, в колокол ударив.

Вмиг листья облетели, звону вторя,

Деревья обнажились перед нами.

ПЕСНЬ ДЕВЯТАЯ

Дождь лил сто дней.

Вода корням травы вослед

Просачивалась в землю

И проникала в библиотеку монастыря,

Где сохранялись в книгах

Слова святые. Она их залила.

Когда настала теплая пора,

Саят-Нова, молоденький монашек,

По лестнице на крышу поднял книги,

Открыв их солнцу, чтоб горячий воздух

Намокшую бумагу просушил.

Уж месяц, как светило солнце,

И на коленях во дворе покорно

Он ждал, когда же книги

Знак жизни подадут.

Покуда однажды утром

Страницы легкие от дуновенья ветра

Не начали шептать и шелестеть.

Казалось, пчелы прилетели на крышу эту.

Он заплакал: с ним книги говорили вновь.

ПЕСНЬ ДЕСЯТАЯ

В том доме розовом не слышно голосов,

Он опустел, в нем не живет никто.

Когда-то поле было перед ним,

Куда коней на ярмарки свозили.

Разболтанные ставни на ветру

Скрипят, и отлетевшие куски роняют.

Внутри там дерево давно растет

От персиковой косточки,

Нечаянно оброненной, быть может.

Дом трех сестер-американок —

Так прозвали безумного Фафина дочерей.

Он был в Бразилии. Оттуда возвращаясь,

Карету нанял в Генуе, чтобы домой добраться,

И за три дня остался без гроша.

Однажды утром старшую сестру

Нашли утопшей в речке у мостков,

Где женщины белье стирали.

Совсем нагая, лишь волосы лицо ей

закрывали.

Вторую видели в Ферраре, в публичном доме.

А третья, что мне нравилась,

На празднике одном под граммофон

С моим лишь братом танцевала.

Он крепко прижимал ее спины пониже,

А я, понурившись, с тоской глядел

На желтые и белые квадраты пола.

ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ

Два дня назад настало воскресенье

Впервые в ноябре.

И пал туман, такой густой и плотный,

Хоть режь его ножом.

Деревья инеем белели.

Дороги и поля — под простынями снега.

Позднее вышло солнце и просушило мир,

Лишь тени мокрыми остались.

Пинела занят был лозой —

Подвязывал ее сухой травы стеблями,

Которые закладывал за уши.

Работал, а я с ним говорил

О жизни, что прошла в мгновенье ока,

О смерти, я до смерти был напуган ей.

Тогда его застыли руки,

И стало тихо, все шумы исчезли.

Теперь лишь слышен голос птицы,

Издалека он доносился.

Спросил меня: «Боишься ты чего?

Смерть вовсе не назойлива,

Придет лишь раз один».

ПЕСНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ

Временами, когда было жарко,

Возвращались в монастырь пустой

У реки Мареккьи.

Двор порос травой высокой.

Растянувшись в ней на животе,

Вспоминали, как молились братья.

С колокольни мы украдкой наблюдали,

Любопытные, как дети все.

Их тела недвижно распростерты,

Лицами в траве зарывшись,

Ей дарили святость слов молитвы.

И когда монахи поднимались,

На траве примятой оставался след,

Словно тень свою забыли.

ПЕСНЬ ТРИНАДЦАТАЯ

В дождь кажется тебе, что до костей промок,

Омыт водою,

Град скачет по плечам, как саранча.

Туман все зачеркнул, и мысли тоже.

Свечи сгоревшей пламя лишь голова хранит.

Две ночи или три назад

Снег все покрыл собою — дороги и поля.

Следы большие увидали с братом

Неведомого зверя на снегу.

Медведя, может статься?

Отчетливые, утром шли от дома,

С окраины деревни,

И вдруг оборвались на площади посередине.

Казалось, кто-то в воздух взмыл внезапно.

ПЕСНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Мне с детства нравился тростник —

Его я воровал у речки,

Пока он был еще зеленым.

Под солнцем расстилал, высушивал все лето.

Он легким делался, как воздух,

Звенящий комарами.

От холода зимой и кости стыли.

Коты на абрикосовое дерево взбирались кашлять.

Тогда я на чердак бежал

И руки зарывал в тростник, в тепло его,

Хранил он солнце.

ПЕСНЬ ПЯТНАДЦАТАЯ

Хорошая пора пришла с прилетом пчел,

Они стучались в окна.

Сняла с себя и Бина башмаки —

Босая за своей козой шагает.

Проделось солнце в ушко

Иглы в руках у Филомены.

Пинела в землю закопал мотыгу

И сказал: «С меня довольно!»

И брат мой прекратил работать,

Но иногда привстанет чуть,

Стараясь звуки уловить вдали:

Все кажется ему, что слышит

Стук телеграфа.

Свежая трава вытаскивала голову наружу

Из-под коросты зимней во дворе.

И я почувствовал, что старше стал за зиму.

Тогда траву я затоптал ногами,

Как давят тараканов в доме.

ПЕСНЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ

Март близился к концу.

И туча над горами собой закрыла небо,

В тень погрузив и горы, и долину.

Над ними и застыла неподвижно.

То круглой делалась, вытягивалась бочкой,

В стог сена превращалась,

Иль оборачивалась длинною змеею.

То легким веером казалась,

Как будто воздух полон мошек.

Мой брат и я, да и не только мы,

Подумали, что из России стрижи вернулись.

Свинцом тяжелым налилась, и темный шар

Покрыл овальной тенью всю долину.

Вдруг туча начала земли касаться,

И вновь взмывала ввысь,

Белеющие пятна оставляла,

Как пепел от костров.

И постепенно вся зеленая долина,

Поросшая травой и молодой пшеницей,

Вдруг побелела, как лицо от страха.

Мы дождались, пока исчезла туча,

Перевалив за горы.

И все-таки, не саранча ли это?

ПЕСНЬ СЕМНАДЦАТАЯ

Рассматривали долго и ревниво

Случайно обнаруженные снимки

В последнем ящике комода.

На них мы были сильно молодыми.

Хотелось убежать, не трогая былого.

В те дни прошедшие

Мы танцевали танго.

Под тень от абрикоса поспешил мой брат,

А я направился к сараю деда.

В какой-то миг у нас обоих

Задвигались в такт «Компарситы» ноги.

И каждый молча повторял,

Казалось, навсегда забытые движенья.

ПЕСНЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ

В былое время толпа людей

Шла милости просить и покаянья

На «Мост свечей».

Просили за солдат, что были на войне,

Молились о больных,

И многие надеялись на исполненье

Желаний скрытых иль удач в любви.

Просили денег, молодости.

К примеру, утратили иные

С «уччелло»[14] собственным взаимопониманье.

Казалось, на вопрос простой: «Готов ли ты?»

«Нет», — он ответит.

Свершения желаний заслуживал лишь тот,

Кто донесет свечу зажженной

По мосту и до мельницы с крестом

И пламени не даст погаснуть.

Однако ветрено там было постоянно —

Спускался ветер с гор,

И трудно было уберечь руками пламя.

И заново попытки повторялись,

Так проходили месяцы и годы.

Старушка со свечой горящей

Дошла почти до самого конца,

Как вдруг одежды вспыхнули на ней,

И все дотла сгорело.

Со времени случившейся беды

Людей не стало здесь,

Не шли на покаянье.

В воскресный день прошедший

Мне захотелось взглянуть на мост.

Не ожидал увидеть свечу зажженной

В руках у сына Филомены.

Легкий бриз с реки не мог задуть свечи,

Ее не гасло пламя.

Какой он милости попросит для себя?

Захочет жить, как все?

Что затаилось в голове его убогой?

Недоставало двух шагов до мельницы с крестом,

Как он застыл, и сам свечу задул.

ПЕСНЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Мой брат, за спину руки спрятав, ходит,

Он локти любит за столом расставить,

Завязывать ботинки, ногой на стуле стоя.

Лицо он моет, громко отдуваясь

И фыркая, на холод жалуется вслух.

Усы торчком, в постели шляпы не снимает.

Так неуклюже телом всем

На бок другой переворачивается,

Будто его запеленали перед этим.

Он жесты старые хранит:

Как прежде, спички зажигает о подошву

И ложку держит всей рукою, в кулаке.

Бывает иногда, что он застынет,

Как гвоздь, посередине комнаты

И пристально глядит, сощурившись, куда-то.

Потом чуть приседает, напрягаясь,

И вслед за тем так непристойно пукнет,

Как делывал когда-то наш отец.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТАЯ

Когда у Пидио-сапожника однажды

Дрозд вырвался из клетки на свободу,

В саду его мы возвращенья ждали.

Мелькали тени часто по кустам,

Казалось нам, что он вернулся,

Но это был не он.

Пока в один из вечеров

На камышах забора мы не заметили —

Там темное раскачивалось что-то,

Пронизывало нас глазами, как ножом.

Тогда мы от окна ушли

И притворились, что стулья двигаем,

Переставляем мебель.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Однажды утром летним

Остановился под палящим солнцем,

Увидел площадь, полную людей.

Как прежде, стекались все на шелковый базар.

Мешки, карманы фартуков у женщин

Раздувались от белых коконов.

Но вдруг исчезло вмиг виденье,

И я, как гвоздь, на площади застыл,

И от меня тень жаркая упала.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Упали редкие большие капли,

Качая ветви на деревьях.

Мы ждали у окна,

Сумеет ли вода добраться

До листьев, прятавшихся под другими.

Позже господь послал нам

Дождь настоящий, проливной.

Тогда стакан поставили под дождь:

Хотелось нам измерить в сантиметрах

Подаренную воду.

В четыре вновь вернулось солнце,

Стакан, наполненный до края,

Стоял и за окном блестел.

Мы с братом поделили воду

И долго не могли решить,

Которая вкуснее —

в колодце или та, что с неба пала.

Она казалась скользкой поначалу,

Однако запах молний ощущался в ней.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

В июле листья абрикоса стали падать

И в августе, и так до сентября.

Нас забавляло собирать их

И громко каждый лист считать.

Первый счет начинал: сто, сто один, сто два…

И продолжал другой: сто пять, сто шесть.

До вечера тянулась эта песня.

Так незаметно три мешка

Мы листьями наполнили.

Как-то утром мой брат не пожелал

Со мной работать

И поначалу не сказал причины.

Лишь после я узнал обиды суть —

Шутя, кретином я назвал его

За лист пропущенный, что он не посчитал.

Я двести два сказал, а он двести четыре.

А где же потерялось двести три?

С нас хватит. Целых десять дней

Мы не обмолвились ни словом.

Отворотившись, мы с постели поднимались

И ели, головы понурив.

Меж тем туманов первых влага

Вуалью тонкою легла на плечи одежд.

И вечерами мы бросали

Собранные листья в пламя

И вместе на огонь смотрели.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Когда осеннею порою стояли голыми деревья,

Однажды вечером большая стая птиц

На дерево устало опустилась,

Как туча.

На ветви птицы сели.

Казалось, что вернулись листья,

Качались на ветру.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Сегодня утром мой брат искал повсюду.

Сначала рылся в ящиках, в шкафу,

В карманах пиджаков и курток шарил,

Проверил и пальто.

И утонул руками, с головой,

В комоде, из которого все вынул,

И кухню всю перевернул.

Из комнаты в другую перешел,

Меня не замечая вовсе.

В моей постели начал рыться.

Тогда не выдержал я и спросил:

«Чего ты хочешь, ищешь ты чего?» —

«Не знаю сам. Искал я гвоздь сначала

И пуговицу тоже. Потом я кофе сделать захотел,

Но тотчас же забыл.

Прошу тебя, скажи хоть что-нибудь,

Хоть слово. Пусть даже глупость,

Но обратись ко мне».

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Ла фика[15] — это паутина

И кокон шелковый.

И сердце всех цветов.

Ла фика — дверь,

Чтобы войти куда-то,

Или стена,

Которую разрушить надо.

Веселые есть фики

И сумасшедшие совсем,

Широкие иль узкие,

А есть такие,

Которые не стоят ничего,

На них двух сольди жаль потратить.

Болтушки есть, заики тоже.

И те, что сразу же зевать начнут,

От них, хоть ты умри,

Двух слов добиться невозможно.

Ла фика — белая гора

Из сахара,

И лес густой, где бродят волки.

Карета, что сама готова

Тянуть вослед своих коней;

Ла фика — это кит, внутри пустой,

И в темном воздухе лишь светлячки.

Она — карман уччелло-птицы,

Его ночной колпак,

И печь, сжигающая все.

Все вышло из нее:

И люди всех цветов и рас,

И каждый.

И мир, что видим: деревья, облака и море.

Она и фику сотворила.

Вот это да! Вот это фика!

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Весь месяц провели мы у окна,

Локтями подоконник подпирая.

Перед глазами черная земля тянулась

До изгороди. Так и дожда́лись лета.

Теперь гуляем по улицам пустым деревни,

Не разговаривая и в лицо не глядя,

Словно и не ходим вместе.

Бывает, остаются фонари

Зажженными на площади до полдня,

Как светлячки, сошедшие с ума.

О нас забыли в городе большом.

На солнце фонари горят,

Дороги камнем крыты.

Поначалу они скользили,

Теперь травою поросли

И под ногами мягкими казались.

А ближе к вечеру, растягиваясь на земле,

Руками гладим редкую траву,

Пробившуюся меж камней,

Как волосы на старой голове.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Я хижину себе построил у реки

И целый день на берегу сидел,

На воду глядя.

Однажды вечером заметил

Утку белую, плывущую вниз по реке.

Наверняка оторвалась от стаи,

Которую мой брат держал.

Он в доме жил, где с гор река бросалась.

Вослед той утке появилась и другая,

И третья, и четвертая за нею

Ждать не заставили.

Одна в неделю утка приплывала.

Мне ясно стало, что это брат

Мне вести посылает.

Однажды утром предо мною

Вся стая уток белых

Вниз по реке спускалась.

Тогда я в шалаше закрылся —

Плохую весть боялся получить.

Но, к счастью, я упал с кровати,

И тут же свет зажег мой брат.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

В карманы руки, руки из карманов,

Всю спальню шагом медленно измерить,

Разглядывать, нет ли в щели стены

Жуков заснувших.

И дожидаться сидя,

Покамест брат готовится ко сну.

Мы вместе из дому выходим

И отдыхаем, дойдя до середины

По длинной улице вдоль камышей.

За горы уходило солнце,

А с моря полная луна росла,

Всплывала на спине у мула.

Два круга огненных, два шара

Отражались, как в зеркале, один в другом.

И мы на них поочередно

Переводили взгляд.

Казалось нам — стоим между двух солнц.

ПЕСНЬ ТРИДЦАТАЯ

Мне думается, скупость не порок,

Если придет под старость,

Когда мозг одолела скука.

С семидесяти лет спасать себя я начал —

В шесть вечера повсюду свет тушил,

И брат мой спотыкался в темноте.

Теперь погасшие я спички собираю —

Обернутые ватой, пригодятся

Почистить уши.

С утра до вечера я страшно занят:

Хочу, чтоб брат мой

Потихоньку сыпал сахар

В любимое им молоко.

А я, не равнодушный к меду,

Тайком облизываю ложечку по воскресеньям,

Укрывшись между дверками буфета.

Мы скатерти не стелем,

Обходимся бумагой,

Она послужит после огонь разжечь.

За надобностью ночью встанет кто-то —

Довольно и одной свечи,

Ждет в темноте другой.

В заботе день, другой проходит,

Месяц целый.

И занята работой голова.

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Был голос, он нас разбудил.

Скорее крик, чем зов обычный.

По имени кого-то звали, меня, быть может.

Открыли мы окно —

Нет никого, ни в комнатах, ни под кроватями.

На чердаке искали, на улицу мы вышли.

А не приснилось ли все это нам?

Того быть не могло —

Одна и та же вещь двоим не может сниться.

И ясно лишь одно — был голос в темноте.

Мужчины или женщины был голос?

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

На десять дней мы затворились в темноте,

Закрыли окна, не встаем с постели.

Судили обо всем: овальные теперь арбузы,

И персики набухли от воды.

Земля, как пепел, если не смешать с навозом.

Всю ночь проговорили мы

О преимуществах Ментаны[16]

Которой больше нет.

Пшеница эта от ветра не стелилась по земле,

А ныне сорт выведен со стеблем,

Как голод, длинным.

И падает на землю сразу, как путаны.

Отравлены мы были мыслями своими,

Уверились, что мир становится все хуже

и страшнее.

Наутро вынули из ящиков комода

Одежду новую совсем,

Ее мы редко надевали.

Мой костюм пришелся впору брату,

Его пиджак казался сделанным специально

для меня.

Не ведая, куда пойдем, открыли двери.

И прямо перед нами на лугу

Стояли вишни у дороги

Все в цвету.

Деревья нам устраивали праздник

В лазури воздуха над ними.

Мы с братом, как вкопанные, на ступенях

Застыли молча.

И, не сговариваясь, перед ними

Мы сняли шляпу с головы.

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Я был в саду, и показалось мне,

Что вижу брата стоящим у окна.

Я шляпу снял с себя,

Он тотчас снял свою.

Я голову, почесывая, гладил,

И он свою погладил тоже.

Он повторял за мной все, что я делал.

Пиджак я сбросил, галстук снял,

Рванул рубашку на груди,

Как перед дракой.

Усмотрели друг на друга,

Не отрывая глаз,

Не меньше десяти минут.

И после спиной к нему поворотился,

Пошел на площадь.

И он исчез,

В окне его не стало.

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Я сорванную розу в стакан воды

На столике поставил.

У самого окна, тому уж двадцать дней,

Когда заметил, что лепестки увяли,

Готовые опасть.

Я перед розой сел.

Хотелось мне не упустить

Мгновенья смерти розы.

Так прожил я весь день,

Ночь целую вослед.

Наутро в девять первый лепесток

Опал, от розы оторвался.

Его в свои ладони принял.

Мне прежде никогда не приходилось

У ложа умирающего быть.

Когда из жизни уходила мать,

На улице, в конце ее далеком, стоял…

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

И к нам пожаловали этим летом

Бродяги молодые, рвань.

Те самые, что нос суют повсюду.

Без цели шатаются по миру

На грузовиках попутных или валяясь

На палубе плывущих к Африке

Случайных кораблей.

Обосновались в доме трех сестер-американок,

Где персик, выросший внутри,

Собою между стен заполнил

Пустое воздуха пространство.

Спят прямо на полу, завернутые в тряпки,

И тянут руки к персика плодам.

Днем ходят босиком по улочкам пустынным,

Кричат, смеются и бросают в лица пыль.

И колются, теряя память.

Браниться нету сил, послать подальше,

Сказать, чтоб «не крутили яйца».

Ведь даже саранче,

Которая все на пути уничтожает,

Погибнуть суждено.

Сын Филомены, дурачок, ушел за ними.

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

На полу письмо под дверью

Обнаружили однажды утром —

Через щель просунули его.

Стало нам досадно, как от мухи,

Невзначай попавшей в молоко.

Мы вестей от мира не желали.

Целые два дня оно лежало

Нераскрытым нами на столе.

Так письмо и затерялось вовсе,

Выплыло наружу средь белья —

Мы его к реке стирать носили.

Оказалось, что оно раскрыто,

Замусолено, как носовой платок.

Кто ж его прочел, кто распечатал?

Ну не я же и не брат мой, точно.

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Будильник первым перестал работать,

За ним сломались луковкой часы,

Подаренные машинистом брату.

Тогда мы стали время измерять

Лучами солнца, которые на кухню проникали:

Дрожали зайчиками на краю буфета

Утром в девять,

На площади звонили в полдень,

Когда они дотрагивались до стаканов.

Позднее светлое пятно,

Казалось, гвозди забивало в стены

И вдоль постелей двигалось,

Пока в шесть вечера не пропадало вовсе,

Запутываясь в паутине, которая свисала

с потолка.

В дождь уши время угадать старались

По звукам, с площади идущим.

Довольно было нам услышать,

Как выходила Бина за козой

Из дома в семь утра,

А возвращалась в полдень.

Сапожники едят, когда заходит солнце,

И за собою стулья с шумом волокут,

Уносят с площади.

Тем временем цикады замолкают,

пугаясь темноты.

Филомена в два ночи зерно просеивает

через сито.

В одно из воскресений ошиблись мы, однако,

И приняли шесть вечера за шесть утра.

Тогда понятно стало:

Сломалось что-то в нас…

Поломка в голове.

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Вода, огонь, земля.

И после лишь прах останется.

И содрогнется воздух над планетой.

Где листья и трава зеленые?

Горох в стручках с перстами женщин,

Его высвобождавших?

Где розы и гитара, собаки и коты?

И камни, и плетни средь огородов?

Где рты поющие, календари и реки,

И груди, полные, как реки, молока?

Где сказки, если свечи не горят,

Не дарят пламя?

Где время, дни за днями…

Недели, секунды ему вели отсчет?

Ворочается солнце, движет тени

Вещей застывших.

Тогда где я? Где тот?

Венеция ушла на дно морское

Скоплением костей —

Их белизну вода хранит.

Но день придет, когда Врата Небес

отвергнутся,

И канет Глас, падет на пыль земную,

К ответу призовет того, кто выдумал все это:

И колесо, и цифры, и знамена на площадях.

Тогда Адам восстанет из пыли праха,

Пойдет на Свет Неугасимый

С высоко поднятой и гордой головой,

Неся ответ за все.

Нам жизни Мед отпущен был на острие ножа.

ПЕСНЬ ПОСЛЕДНЯЯ

Покоятся теперь два брата

В тени дубов, где покосившийся княгини

крест.

Она при жизни ездила в коляске

С колесами на шинах из резины.

И обладала землями —

Владений было сорок.

От самой Пасхи и до Рождества

Безвыходно закрылись братья в доме,

Наружу не показывая носа.

Известно стало много позже —

Один из них держал другого

На хлебе и воде, в кладовке прятал,

Ругательства, проклятья посылая.

Когда монахиня взломала дверь,

Они казались грязными мешками,

Что мусором набиты до отказа.

В больнице на постелях рядом —

Стул разделял их только —

Недели не прожили.

Ни разу друг на друга не взглянули,

Но за руки держались,

Так до конца и не разжали рук.

Тетрадь 6

СКАЗКИ ТОНИНО И БАЙКИ О НЕМ

Тонино добрый, хороший, тиран, эгоист, щедрый, друг. Примерно то же можно сказать и о других. Потом он как апельсиновые деревья, которые растут на его террасе: много золотистых плодов на ветвях, как на полотнах Кватроченто. Когда я прихожу к нему с какой-нибудь идеей в голове, сажусь в тот угол на диване, откуда вижу Тонино и апельсины. И говорим. Потом выходим на террасу, и Тонино поливает деревья.

Франческо Рози

ЛЕВ С БЕЛОЙ БОРОДОЙ

Пересказ Резо Габриадзе

А еще говорили, будто сам император Австрии поднялся с места и отдал ему честь, когда Лев вышел на арену цирка славного города Мистельбаха. А еще говорили, будто, когда Лев с белой бородой появился на арене цирка не то в Дамаске, не то в Багададе, а может в самом Кутаиси, публика вскочила и закричала в восторге: «Он прекрасен как верблюд!»

Но это было давно.

Это было давно, когда он был молод, в нем кипела кровь, и мускулы внушали ужас.

Сейчас он был старый, весь седой, с белой бородой, с белоохристой кистью на хвосте, беззубый, целыми днями лежал на горе над маленьким городком, никому не нужный, и люди равнодушно проходили мимо.

Пустое залатанное шапито тяжко вздыхало пестрыми боками, точно вспоминало старые времена, когда его наполняла публика и когда в нем кипела настоящая жизнь. Оно как живое дышало, и зрители в восторге аплодировали и кричали.

Владелец шапито, импресарио, синьор Перетти, в прошлом антиподист, слава которого достигала обеих Америк и обоих Новгородов, с утра уходил в город искать мэра по коридорам, лестницам, чтобы выпросить у него субсидии…

Актеры, клоуны, жонглеры с утра сонно бродили вокруг шапито, не зная чем заняться, смотрели вниз в город на пустую белую дорогу. Ведь когда-то они знали славу. Чтоб их увидеть хотя бы мельком, зрители становились на цыпочки, а дети просились на плечи, чтоб помахать им ручками.

А сейчас старый лев с белой бородой лежал неподвижно в клетке и смотрел на маленькое прозрачное облачко, и никто не хотел бросить хотя бы взгляд на него, будто он — выброшенный ящик из-под апельсинов или старый сапог. А ведь когда-то публика трепетала от его вида. Когда он выходил на арену, дамы жались к кавалерам, а дети, затаив дыхание, обнимали родителей.

Куда ушла молодость? Сейчас, для того чтобы привстать, льву с белой бородой приходилось думать об этом часами. Почему? «Разве не меня в клетке поставили в качестве украшения на свадьбе дочери великого Бариума, и жених — жокей во фраке, чтоб понравиться тестю, сунул ногу в лаковом сапоге в клетку, для того чтобы никогда не ходить на той ноге… А кто представлял бога огня Вулкана, когда он с ревом под музыку появлялся из объятой пламенем горы Этна и мифологические боги — вся труппа и сам синьор Перетти приветствовали его бокалами искрящегося шампанского!»

Лев смотрел на облачко и думал о сути старости. Как она пришла, нет не пришла, а подкралась, как змея, прошла через него и унесла силу, ловкость, гибкость. С какого-то времени он не вызывал страха, и напрасно синьор Перетти хлестал по барьеру хлыстом, никто в публике не боялся его, ни одно дитя не прижималось к маме, зажав в кулачке мокрый билет. А однажды он не смог даже подняться на барьер в 40 см и синьор Перетти с клоунами вместе потащили его с арены под гомерический хохот и свист публики.

«О», — вздохнул в клетке лев и закрыл глаза, и вместо белого облачка в его глазах возникали картины его унижения.

…А потом его перестали выпускать на арену. Ему нашли другое дело — он лежал как реклама, в клетке у кассы. Но и там к нему привыкли, и он, вечно спящий, все меньше возбуждал интерес.

Иногда синьор Перетти доставал из кармана гребешок, причесывал свою буйную шевелюру, от которой у него не осталось и следа, а затем приводил в порядок льву белую бороду, после чего выдувал из гребешка седые волосы, и они улетали вместе с ветерком, напоминая ему о том, как он — молодой и упругий — мчался за тысячеголовым стадом антилоп, взмывал в небо и накрывал своим могучим телом самую быструю, самую красивую антилопу и затем махал ею над головой как платком, и жгучие картины дальнейшего уничтожения проплывали перед ним.

На некоторое время его ангажировал в Тоскане фотограф «для симметрии и гармонии», как говорил он синьору Перетти. Поскольку у фотографа был другой лев, точно такого же размера из папье-маше. Он забрал льва с белой бородой в Тоскану, пользовался им как реквизитом. Смахнув с него мух и пыль, он сажал на льва девочек и мальчиков в матросках и страшно злился, когда лев с белой бородой не успевал открыть рот в момент, когда вспыхивала вспышка, как это делал симметричный ему лев из папье-маше. Друг фотографа Дзембио Бланджелли, ученик зубного техника, забавы ради и для практики, надел ему на единственный зуб коронку из дешевого золота, что вызвало у прохожих хохот, но затем к этому привыкли. Но однажды фотограф исчез и унес с собой омерзительный запах химикалий и дешевых папирос. Льва с белой бородой вернули обратно в цирк ночью на попутной машине с попутными курами и гусями.

Так и лежал он старый, никому не нужный, и клетку его закрывали лишь потому, чтобы его не обидели ночью пьяные английские моряки.

В подобных воспоминаниях проходили дни, месяцы и годы, пока лев не заметил, что цирк начали распускать. Две упорхнули в Белград, где для них нашлась работа на окраине города в парижской кондитерской «Этуаль».

Грузинский всадник, капитан Курцхалия, сбрил усы, сбросил папаху в пыль у ног Перетти, плюнул на него, обменял коня на велосипед, галоши, 1,5 литра вина и укатил, звеня звонком, в сторону Неаполя. Там его видели, стоящего головой на руле велосипеда, делающего круги с аморальными намерениями вокруг фальшблондинки, и та тоже крутилась, показывая ему зад не первой упругости.

Два китайских жонглера, бросившие инструменты труда, оказались вовсе не китайцами, а неаполитанцами, и даже не неаполитанцами, а неаполитанками, после чего исчезли в южных степях России. Переодевшись в цыганок, они подвергали насильственному гаданию местное население в течение лет, пока одна из них не стала французской модисткой в Одессе на Малой Арнаутской. Другая же стала солисткой ордена Ленина Тбилисского театра оперы и балета им. З. Палиашвили и написала книгу «Моя жизнь в искусстве», переведенную на многие европейские языки, кроме итальянского.

Два клоуна более или менее нашли себе работу по призванию. Они устроились в Болонии в госпитале клоунами-сиделками при умирающих, облегчая им уход из этого на тот свет в смехе над прожитой жизнью.

Лилипут сперва стал мужем директрисы кинотеатра, а затем играющим тренером женской баскетбольной команды в городе Ганновере, где был уличен правдолюбивой газетой «Дойче цайтунг» в одновременной связи с двумя баскетболистками, после чего уплыл с двумя спортсменками в Америку на «Титанике».

Венгерский акробат, нырнув в бадью с водой, уплыл в неизвестном направлении, не забыв прихватить последние деньги, которые синьор Перетти хранил в деревянном ящике.

А звери?

Лошади были проданы в окрестные деревни, вернее, одна была продана кузнецу Дзола, а другую обменяли на четыре порции тальятеле — яичной лапши под соусом.

За слоном приехали из римского зоопарка научные работники. Ходили вокруг него, дискутировали, а затем стащили с него алый плащ и бросили в угол, где валялись ведра, грабли для опилок и стояла клетка со львом. Кто-то накрыл льва алым плащом. Лев под алым плащом стал похож на герб Объединенного Королевства.

Обезьян купил за гроши гастон Альттоф, импресарио цирка «Орфей».

Кота-шахматиста в клетчатом костюме согласились принять в доме маршала на общих условиях с другими кошками, которые в невероятном количестве жили и плодились в запущенном саду, висящем над лагуной.

Двух собак, Цезаря и Клеопатру, отдали пастуху, который удивленно цокал, вздыхал и качал головой, когда те становились на передние лапки и выученным, неискренним смехом собирали овец в стадо.

А блохи, которые, как известно, сопровождают все шапито мира и даже встречаются в стационарах, вели независимую жизнь и не подчинялись воле синьора Перетти. Блохи, сперва было, растерялись после исчезновения зверей, но быстро разобрались в проблеме, часть пристроилась на льве, а другие уехали кто куда на машинах, поездах, на кораблях по всей Италии и даже за границу.

Оснащение цирка тоже доставило немало хлопот синьору Перетти. Всё железное — гвозди, крепления, трапеции, качели, лонжи, тросы были проданы в скобяную лавку бело-зеленого цвета. С тентом было труднее: сначала никто его не захотел брать, пока крестьянин Тороттела не согласился сшить из красного кусочка тента брюки. После этого мода на цветные брюки из тента пошла по обеим Сицилиям, а затем перекинулась на Америку. Часть тента была продана рыбакам на паруса, и они, алые, синие, зеленые, долго еще напоминали жителям города о маленьком цирке шапито.

Эта скромная выручка на некоторое время помогла не распасться семье синьора Перетти, но потом его родная дочь от случайной жены, специалистка по глотанию шпаг, ушла туманной ночью с моряком, как говорили, в Марсель. А еще через ночь ушла и жена, тоже глотательница шпаг.

Там, где стоял цирк и весело трепетали флажки, осталась лишь клетка льва с белой бородой, и ветерок играл мусором, бумажками от конфет, программками и старыми билетами, загоняя мусор ко льву в клетку.

Синьор Перетти был принят служителем в детский приют в Баньяковалло. Он не знал, что делать со львом, куда его пристроить.

И как был рад сеньор Перетти, когда рядом затормозила военная машина и оттуда попрыгали солдатики. Они отстегнули от машины зеленую пушку, привязали к машине клетку льва с белой бородой и с величайшей осторожностью дотащили его до речки, за которой начиналась роща. Они открыли клетку льву с белой бородой, чтоб он сам мог себе найти пищу, отдали ему салют и поехали дальше, а зеленая пушка, весело подпрыгивая, покатилась за ними.

Лев вышел из клетки, осмотрелся и робко вошел в маленькую речку, которая еле достигала его колен.

Роща скоро кончилась. За ней открывались холмы. Лев видел зайцев, стремительно проносившихся мимо, видел коров, лошадей, но он был стар, ноги не слушались его, а клыков у него не было.

Так он шел голодный куда глаза глядят.

На четвертый или, может, на пятый день он заметил, что за ним следуют овцы. Лев еле шел, совсем обессиленный от голода. Он медленно поднялся на холм, не желая встречи с овцами, поскольку без клыков, с расшатанным одним зубом, с больными когтями он не смог бы управиться даже с ягненком.

Овец было много, будто белое облако поднималось и бесшумно обволакивало холм, медленно, очень медленно, сужаясь и поглощая пространство вокруг льва с белой бородой. Ему стало ясно, что овцы атакуют его, постепенно страх перед этим шелестящим потоком овец охватил его, и он никак не мог с ним справиться.

Некогда его львиное сердце, всегда бьющееся ровно, даже во время гнева, даже в погоне за стадом антилоп, сейчас вздрогнуло и затрепетало как у птички, которую он в детстве в Кении ради забавы захватил, подержал в пасти и отпустил.

А сейчас его пасть отвалилась от страха, посеревшая, полинявшая его кожа мелко-мелко дрожала, как у лошади, которая дрожью сгоняет со спины мух.

Овцы продолжали наступать.

Лев оглянулся, ища помощи. О, как мечтал он сейчас о хлысте синьора Перетти, свист и треск которого выводил его из себя и вызывал такой гнев, что он хотел его сожрать вместе с сеньором Перетти. Он мечтал снова стать богом огня и вылетать из жерла Везувия, вместо того, чтобы лежать на этом маленьком холмике.

Когда лев достиг вершины холма, паника овладела им окончательно, и он (о, позор) решил спрятаться в жидком кустарнике и свалился там, уложив голову на землю так, чтобы стать маленьким и невидимым.

Едва он успокоился и сердце начало биться тише, как в ухе, приложенном к земле, вдруг начал нарастать гул, и земля задрожала. А в другом ухе он услышал тихое потрескивание.

Лев понял, что овцы обгладывали кустарник. Кусты оголялись, и медленно, как на фотографии, начало появляться огромное тело льва.

Все вокруг него заполнилось противными мордами овец, на него смотрели тысячи водянистых глаз. От страха у льва снова забилось и запрыгало сердце. Воля окончательно покинула льва с белой бородой, и пасть его снова отвалилась.

И тут совсем рядом оказалась маленькая овечка с красной повязкой вокруг шеи, видимо, от дурного глаза. Догадалась ли овечка, что это — пасть льва, или приняла ее за пещеру — дрожащему от страха льву понять было невозможно. Однако она зашла в пасть, перебирая маленькими ножками, от чего стало щекотно, и льву стало невыносимо трудно сдержаться и не захохотать, что в его положении было очень рискованно. Наконец овечка сложила пучок травы и сочных листьев, весело выскочила из пасти и побежала за мамой, которая уже начинала ее искать.

Лев закрыл пасть, но снова вынужден был открыть, поскольку увидел, как к нему, прыгая, бежала овечка с новым пучком травы и листьев.

Так повторялось несколько раз, пока овечке игра не надоела, и она потерялась в густой массе овец.

У льва во рту оказалось много травы, он медленно провел шершавым языком травой о нёбо. О, как противен был вкус этой гадости! Лев хотел было выплюнуть траву, но испугался овец, теснившихся совсем уже рядом и бодавших его кучерявыми головами.

Что оставалось делать? Искать ли мясо на неверных ногах беззубому? Или вот так идти вместе с ними, прикинувшись бараном. Идти так в вечных поисках травы за стадом овец. Стадо с давних пор пас пастух с белой, как у льва, бородой, который когда-то в этих местах укрывался от солнца в тени шелковицы, и ел беззубыми деснами хлеб с овечьим сыром и запивал водой прямо из одетой в брезент бутылки.

Лев встал и пошел за стадом, пощипывая траву. Вокруг него теснились овцы, и лев начинал слышать ровное и тихое биение их сердец, и его львиное сердце тоже начало биться ровно и спокойно. Только иногда под него забегала овечка с красной повязкой, била его снизу маленькими, как наперстки, рожками, требовала открыть пасть, чтобы положить туда пучок травы. Глупая, она приняла его за отца. К великому удивлению льву это было приятно, и он улыбался огромной пастью, в которой радостно светился единственный зуб с золотой коронкой. Улыбка делала его похожим на перезрелый инжир.

В старом сердце льва с белой бородой волнами разливалось тепло.

ДОМ НОБЕЛЯ

Полунин, великий клоун, наносит визит дому братьев Нобель в Санкт-Петербурге. Этот дом уже годы находится в самом отчаянном запустении. Клоуна не поражает разрушительное действие времени и заброшенность, однако изумляет открывшийся ему и доселе неведомый мир покинутого дома, как будто он спустился с другой планеты. Его боязливое любопытство направлено на все, что он видит вокруг. Он входит в зал, где к стенам сдвинуты диван и кресла, с выходящими наружу клочьями материи из прорванных кратеров кожаной обивки. Осевшая пыль уничтожила цвет, сделав все однотонно-белесым. Робость сковывает его, и он не решается подойти к этим странным предметам, которые видит впервые. Когда же наконец понимает, что на них можно и удобно отдохнуть, падает в кресло, поднимая облако окутавшего его дыма. Его испуганное лицо мы видим из рассеявшейся и опустившейся вниз пыли.

И тогда-то появляются некоторые из его коллег, которые помогают ему выбраться из этой мягкой клетки, которая держит его в плену. Общему ликованию нет конца, которое переходит в импровизированный танец, сопровождаемый музыкой. Клоун продолжает свое путешествие. Теперь зеркала пробудили в нем любопытство. Обнаруживает свою фигуру, отраженную в зеркале. Сначала он очень пугается, но снова возвращается к своему отражению. Пытается поговорить с ним, но ему никто не отвечает. Пробует снова.

Клоун: «Кто ты?»

Отражение: «Я — это ты».

Его удивление и робость растут, когда он видит, что из зеркала появляются живые «я — это ты». Они улыбаются и одеты, как и он, в его же костюмы из разных номеров спектакля. Для того чтобы он окончательно успокоился, все эти клоуны — «я — это ты» начинают двигаться в ритме танца, постепенно вовлекая и его.

Движения и танец те же, какие были в конце знаменитого спектакля прежних лет. Как только музыка прекращается, танцоры сразу же исчезают за зеркалом. Он огорчен, что встреча закончилась, и даже его собственное отражение исчезло с поверхности запыленного стекла. И правда, зеркало отражает теперь лишь комнату, где его нет. Он потерянно восклицает: «Нет, мы ушли», — и добавляет: «Нет, мы ушли», «Но куда?» Испуганно мечется, но затем вновь дает увлечь себя тем, что его окружает.

Сейчас он проходит по коридору, заставленному шкафами, которые провожают его до светлой точки дома. Может быть, проходя он задевает их, и шкафы распахиваются, вываливая на него огромное количество бумаги, которая была плотно уложена на этих старых деревянных полках. Подбирает и потихоньку распрямляет их. Разглядывает написанное на нем послание. Читает его: «Когда убивает дневной свет, и мы становимся пейзажем на закате».

«И я бы мог стать скучным, если бы не был им уже». Разворачивает еще одну бумажку: «Сегодня больше чувства можно найти лишь в театре». И еще: «Великая музыка не разрушает тишины, из которой рождается». Затем раскрывает еще один листок и читает: «Когда из пепла возродятся деревья?» «Ночной оптимизм замирает перед светом свечи». Он совсем зарылся в бумагах, ему удается наконец выбраться и удалиться.

Добирается до зимнего сада с деревянными колоннами, поддерживающими огромный стеклянный купол. Несмотря на грязные окна, сюда проникает свет, он замечает, что здесь летают редкие снежинки. Он хочет поймать снежинку рукой, бегает за ними, пока ему не удается схватить одну из них. И вдруг понимает, что это не снег, а маленькая бабочка. Да это же моль! Теперь множество моли летает вокруг него. Старается отогнать моль, размахивая руками. Постепенно отступает все ближе к стене. Замечает рядом с ним дверь. Тотчас же открывает, и, войдя, быстро закрывает дверь за собой, не впуская внутрь этих странных бабочек. Когда он начинает оглядываться, замечает, к своему огромному удивлению, что это бильярдный зал в прекрасном состоянии, как если бы им пользовались и теперь. И правда, один человек играет в бильярд в полном одиночестве. Это господин благородного вида, облаченный в одежду, присущую началу века. Он движется вокруг стола с кием в руках, потом наклоняется и ударяет по шару, который бежит по зеленому сукну стола. Господин остановился, готовится произвести удар на третьем бильярдном столе. Люстры зажжены. Их свет падает на стоящие в центре шары и на тот, в который целится игрок. Заметив клоуна, протягивает руку и представляется: «Нобель».

Клоун отвечает: «Клоун».

Господин Нобель вновь склоняется над столом и сильно ударяет по шару, который быстро катится, сталкиваясь с другим, и происходит сильный взрыв, разрушая бильярдную, осколки предметов, обрывки летают в потемневшем и пыльном воздухе. Когда рассеивается пыль и дым после взрыва, мы видим Клоуна, бредущего между развалин дома только что разрушенного города. Странным образом город напоминает Ленинград после блокады. Клоун проносит свой испуг и страх вдоль этих улиц. В конце одной из аллей видит собаку, зовет ее: «Ринго!»

Собака замирает и слушает. Клоун зовет: «Даг… Яго…, и еще — Баба!»

И тут собака, наконец, бежит к нему. Полунин обнимает ее. И опять их жесты становятся танцем, слышится мотив играющего патефона, и постепенно развалины исчезают, и перед нами возникает сегодняшний Санкт-Петербург, сказочный и загадочный…

ТЕО АНГЕЛОПУЛОС

Я решил работать с Тонино, потому что Тонино не сценарист, он поэт.

Я с ним разговариваю, он мне отвечает, мы рассказываем друг другу разные истории; ничего не запрограммировано заранее, не распланировано, не подготовлено, все стихийно, все рождается, когда мы идем по дороге в Пеннабилли или на одной из римских площадей.

Мы едим (и очень вкусно, у него дома), гуляем, разговариваем, я ему рассказываю одни истории, он мне рассказывает другие, мы очень естественно и непредсказуемо меняем темы разговоров и рассказов. И вот посредством этого диалога, ничего не имеющего общего со сценарием, мы создаем атмосферу вокруг фильма, который мне предстоит снимать. Так я пишу сценарий.

Память, фантазия, творческие способности Тонино — все это неисчерпаемый волшебный источник.

МИКЕЛАНДЖЕЛО АНТОНИОНИ

Наказание (а может быть, привилегия) Тонино Гуэрры — необходимость всегда быть рядом с Тонино Гуэррой. Я спрашиваю себя, как удается первому, просто человеку, постоянно, без малейшей передышки выносить видение мира второго, поэта.

Еще я спрашиваю себя, как это может быть, чтобы жизненная сила одного, почти дикарский темперамент, посредством другого превращалась в нечто в высшей степени литературное: его произведения.

Существует Библейский завет, который звучит так: «Не создавай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли».

Никому не удалось бы описывать лучше, отвергая этот завет; этим и старался заниматься до сегодняшнего дня Тонино Гуэрра в прозе и в стихах. Писать и описывать то, что было на самом деле или нет.

Для Тонино Гуэрры это — литература. И ничто не может принести ему большего удовлетворения, чем литература, даже если вслед приходят, становясь раз от раза все суровее, одиночество и духовный монизм.

Однако в Тонино Гуэрре человек питает поэта, а тот, в свою очередь, поддерживает человека. Вот почему он будет продолжать писать, вкладывая в это тело и душу, до тех пор, пока будет жить, а быть может, и…

Как бы мне хотелось быть еще здесь, когда с того света придет книга Тонино!

КАРЛО ДИ КАРЛО

Прежде всего, с Тонино нас связывает двадцатидвухлетняя дружба. Кроме того, множество задуманных и подготовленных проектов и огромное сожаление, что нам не удалось снять хотя бы один из трех написанных вместе фильмов.

Но когда я задумываюсь, сколько времени мы провели вместе, сколько попутешествовали (к примеру, в Узбекистане; но также и сидя в кресле), сколько раз мы смеялись за эти годы, то все больше убеждаюсь, что жизнь — это тоже кино.

Однажды Тонино приснился сон: безлюдная, покрытая снегом площадь Святого Петра. Тонино — рядом с одной из колонн галереи Бернини, перед ним — белая площадь. Внезапно окно, то, что на самом верху, распахивается. В черном прямоугольном проеме четко вырисовывается белый силуэт Папы. Он смотрит вниз. Тонино смотрит на него. Папа встречается с ним взглядом, пристально смотрит ему в глаза и, поднеся к губам микрофон, шепчет:

«Нас осталось мало, дорогой Гуэрра!»

Я подозреваю, что с тех пор Тонино остался вообще один. К счастью, он не испытывает недостатка в друзьях.

ФРАНЧЕСКО РОЗИ

В самом начале, когда я начал работать с Тонино, многие мне говорили: «Какое отношение Тонино Гуэрра имеет к фильмам Рози, а поэтический мир Тонино Гуэрры к Франческо Рози?». И все это было чепухой, кроме того, что в моих фильмах всегда присутствует поэзия.

Встреча с Тонино была просто-таки взаимным притяжением. Иногда бывает, что женишься на женщине, у которой могут быть вкусы, отличные от твоих, с которой ты можешь спорить и ссориться, и все же между вами есть какое-то взаимное притяжение… так вот, я бы сказал, что между мной и Тонино было взаимное притяжение, но в то же время и противоречия, как будто мы дополняли друг друга.

В «Деле Маттеи» мы с удовольствием создавали структуру, которая разрушала схемы традиционного повествования; я это уже сделал в «Сальваторе Джулиано», а в «Маттеи» я пошел еще дальше, и Тонино не только с готовностью всегда следовал за мной, но бывал и ведущим.

Тонино совершенно великолепен и искусен в своем деле киносценариста, и мы, в самом деле, получали удовольствие. Мы работали с радостью.

Я помню, как ехал к Тонино работать в девять часов утра и, прежде всего, складывал в порядке свои ручки и карандаши; он всегда смеялся над тем, что я должен привести в порядок ручки и карандаши, но ведь каждый из нас таков, каков есть; впрочем, он сразу же начинал писать, то есть Тонино садился за машинку и мы писали вместе; это было прекрасно, просто восхитительно: сценарий рождался от нашего совместного писания. Мы работали, как безумные, с девяти до двух часов без перерыва, потом шли ели пиццу, возвращались домой, но больше уже не писали, а разговаривали о том, что нам предстоит писать завтра, а на следующее утро все повторялось.

Конечно, в фильме «Три брата» мир Тонино проявился сильнее. Я сказал Тонино: «Я хочу снять фильм о трагедии Италии, разделенной пополам, на север и юг; обо всех крестьянах, покидающих юг и отправляющихся на север; фильм, в котором рассказывалось бы о Неаполе, более глубоко рассказывалось бы о севере и юге, чтобы всей Италии стали понятны сегодняшние проблемы, терроризм». Фильм вышел в 80-м году, и в одном из эпизодов мы затронули проблему терроризма.

Я много рассказывал ему о хуторах, так как снимал «Христос остановился в Эболи», для которого мы вместе писали сценарий, и был влюблен в Луканию и Апулию.

Итак, я сказал ему, что хочу отталкиваться от южного хутора, а Тонино мне поведал о рассказе Платонова, который мог бы нам подойти, и предложил мне «Третьего сына», маленький рассказ, который должен был ввести нас в то, что нам хотелось показать в фильме.

Разумеется, Тонино знал деревенский мир глубже меня. Я познакомился с деревней и крестьянской средой только лишь, когда снимал «Вызов», свой первый фильм о контроле над рынками, о сборе помидоров, о каморре.

А в «Трех братьях» возникает история, соединяющая повествование о крестьянском мире с насущными проблемами, ибо я сделал этот фильм, в частности, для того, чтобы ясно сказать: я не из тех интеллигентов, которые говорят, что они против Государства и против Красных Бригад. Я был вместе с Государством против Красных Бригад, прекрасно осознавая, что потом нам будет нужно изменить это Государство. Я хотел недвусмысленно разъяснить свою позицию против Красных Бригад.

В этом фильме я хотел бы также обратиться к образу Гуидо Росса, потому что я считаю, что его не так легко было бы убить, если бы в нужный момент его товарищи действовали. Напротив, его разоблачение нагло замалчивается.

С Тонино мы делали всё, самые разные фильмы, от «Дела Маттеи» до «Христос остановился в Эболи». Я взял его с собой в Испанию, чтобы он помог мне с «Кармен» Бизе, ведь присутствие Тонино — это всегда стимул и праздник. Магия кино — быть вместе, чтобы разговаривать и спорить, стремясь создать нечто такое, что все смогут увидеть на экране.

Потом Тонино решил снова жить в Романье, в прекрасном местечке Пеннабилли, таком же, как Сантарканжело.

Когда читаешь какую-нибудь поэму Тонино, чувствуешь, что это поэт из самой глубины жизни, вещей, со вкусом рассказывающий о них в своих стихах.

Мне очень близки поэмы Тонино. Например, восхищающая меня «Хижина» содержит великолепные образы.

В основе моих фильмов лежат мои идеи; даже в самых политизированных фильмах, хотя, вместо этого, я предпочитаю говорить о «кинематографе реальности», включающем в себя как социальную сторону, так и политический взгляд, который фильм выражает. Я всегда ставил в центр человека, человека с его страстями, его страданиями, его недостатками и его добродетелями. Иначе невозможно передать эмоции, а публика окажется совершенно безучастной. Я всегда считал, что публика должна быть участником происходящего, активным, а не пассивным.

Работа вместе с Тонино — это всегда взаимный стимул и, прежде всего, праздник.

Сергей Бархин

ТОНИНО — ПОЭТ

Тонино — футболист, не только поэт. На стене висит фотография. Двадцать молодых футболистов. Я сразу узнал Тонино. Он — совсем молодой. Красавец с усами.

Тонино играл в футбол до войны. Лишь потом он был в плену и копал траншеи близ Кельна. Тогда американцы уже наступали во Франции.

Тонино — музыкант. И сейчас Тонино часто поет песни венгерских евреек из соседнего лагеря для пленных.

Даже когда Тонино просто говорит, он поет. Таков итальянский язык. Но когда он поет…

В Германии, уже после плена, Тонино был главный джазист в освобожденном лагере. Тогда любили все американское, но особенно джаз. А все венгерки любили Тонино. И все они были его возлюбленными. Кроме одной. Самой красивой. Остальные девушки всегда ревниво спрашивали его: «Что? она тебе не нравится?». Она ему очень нравилась, но, не собираясь их огорчать, он отвечал «Нет, просто она не в моем вкусе».

Тонино играет на саксофоне, поет. Американцы, девушки и бывшие пленные танцуют. Медленно к Тонино подходит та самая красивая и приглашает Тонино на танго. Он оставляет свой оркестр и, обняв ее, танцует, опустив голову. Грустно она спрашивает его, «Правда, что я тебе не нравлюсь?», «Нет», — тихо говорит Тонино, — «просто ты не в моем вкусе». Танцы продолжаются. В конце вечера красавица снова подходит к Тонино и спрашивает, не проводит ли он ее домой? «Пожалуйста!» — говорит он. Рассказывая, Тонино недоуменно разводит руками. И парочка удаляется к баракам. Идут они по аллее мимо аккуратных немецких домиков. Совсем темно.

Комнатка, где живет венгерка — совсем маленькая. Только кровать и чуть пола. Небо светлеет. Девушка садится на кровать, Тонино — на пол. Красавица мгновенно раздевается. Тонино сидит на полу. Начинается рассвет. «Значит правда, и я тебе не нравлюсь?» — совсем грустно спрашивает обнаженная красавица. «Нет, что ты, просто ты не в моем вкусе», — шепотом говорит мой друг заученную фразу.

Уже раннее утро. Тонино уходит к себе. Он плетется к своему бараку опять по аллее мимо немецких домиков. В бараке друг спрашивает его: «Ну как?» Тонино все рассказывает. «Дурак! Какой же ты дурак! Сейчас же беги обратно и скажи, что это не правда!»

Тонино бежит, сломя голову, обратно мимо тех же домиков. Он бежит и кусает деревья. Он собирает все цветы в палисадниках. С огромным букетом Тонино подбегает к дому красавицы. Утро. Возле дома уже стоит она, ослепительно одетая, и рядом два американских лейтенанта. Неподалеку — новенький «виллис». Они собираются в ресторан завтракать, с удивлением смотрят на Тонино, а он подносит девушке букет и произносит: «ЭТО НЕ ПРАВДА!»

Позже, совсем другие американцы, все-таки опять посадили Тонино уже в свой концлагерь. Он был слишком популярен.

* * *

Поет Тонино песню, рассказывает про свою военную любовь, Лора нам переводит, а пес Баба держится губами за ее юбку. Лора и Тонино любят животных больше славы. Кругом штук пятьдесят кошек разного возраста и вида. Сидят, внимательно слушают. Тонино рассказывает так, что не только Феллини все видит, но и у всех нас картины стоят перед глазами. Музыка его итальянской речи льется еще прекрасней и, кажется, что и перевод не обязателен. Чтобы не мучить Лору, мы часто просто сидим и слушаем эту итальянскую мелодию.

На дни рождения Тонино всегда приезжает Антониони и сидит на самом почетном месте. Он — всегда в светло-розовом свитере. Загорелое утонченное лицо римского аристократа с плоским орлиным носом и остановившиеся глаза. Маэстро не говорит, а лишь плавным движением руки может распорядиться убрать мешающие деревья или толпу папарацци. Тонино, наоборот — очень подвижный. Скорее вместе с Чаплиным они составили бы отличную пару. Тонино всегда в розоватой рубашке и в шерстяной кофте мельчайшего орнамента. Лицо его не тронуто загаром, и темные глаза сверкают. Тонино любит уютно сидеть в большом кресле и рассказывать.

Он рассказывает о своей матери, маленькой деревенской женщине в пышных черных юбках, и о том, как она приехала к нему в Рим, чтобы поклониться собору Святого Петра и увидеть, как живет уже взрослый Тонино. Тогда она привезла редкие семена белладонны, чтобы Тонино мог подарить их кому-нибудь, кто помогает ему делать карьеру. Тонино рассказывает о высоченном с черными усами отце в жилете и широкополой шляпе с сигарой. О том, как они вместе в тридцатые смотрели кино о жаркой Африке и кладбищах слонов, в то время как кинотеатр завалило снегом, и зрители не могли выйти на улицу. О том, как они со своим другом Джорджио Моранди хоронили старые истершиеся кисточки в клумбе под окном его мастерской. Рядом с Тонино каждый становится поэтом. Я имею в виду нас, не Моранди.

Дом, состоящий из множества прилепившихся друг к другу помещений, стоит на одной из двух вершин горы, вокруг которой расположился городок Пеннабилли. На другой вершине — монастырь. Там, где сегодня дом Тонино, когда-то давно стоял замок герцога Малатесты, потомки которого перебрались в Сантарканжело и Римини. И теперь Тонино — Малатеста, очень добрый герцог. Горы и холмы вокруг дома, как на фресках Амброджио Лоренцетти. По словам Лоры, где-то внизу — знаменитый Рубикон.

В доме, в саду и вокруг множество простых и интересных вещей. Огромные клетки без птиц, но полные цветных филимоновских и вятских игрушек — Тонино с волнением относится к России. Сад позабытых итальянцами деревьев — Тонино боготворит природу. Рядом домик как маленькая часовня, посвященный Андрею Тарковскому — Тонино восторгается Тарковским. Сад каменных символов для медитаций — Тонино любит Восток. Картины и пастели Де Кирико, Антониони, Рустама и самого Тонино, цветные рельефы и просто старые черепицы — Тонино человек искусства. Ковры, сюзане, восточные ткани, как у любителя-ориенталиста. Множество книг и не разобранных рукописей. Глаза разбегаются.

Тонино — мой друг, и я — друг Тонино. «Я люблю тебя больше всех!» — говорит Тонино на русском языке. «Да, да, — вторит Лора. — Он любит тебя больше всех!.. Ну, может быть, после Феллини…» Я в растерянности.

Какие у Тонино друзья! Сосед Джанни — антиквар и фантазер. Он вместе с Тонино засыпал лепестками роз весь путь, приехавшего в Пеннабилли далай-ламы, и Джанни преподнес ему старинный ключ от родного города. Джанни заботливо навещает Тонино каждый день, часто и утром, и вечером. Тонино любим многими в Романье.

Тонино поэт, но и гурман. Будучи в плену в компании голодных итальянцев, один раз он даже «накормил» всех, сыграв пантомиму приготовления тальятелли — домашней лапши. Он очень любит итальянскую еду, и сердится, и расстраивается, что мы, русские, недостаточно нахваливаем спагетти, равиоли, тарталини, лазанию… «Это феноменально! — восклицает он. — Всей Европе нравится, а этим — нет! Да у нас их восемьсот видов и сортов!» — возмущается. Я поправляю: «Раньше ты говорил — триста». «Спасибо», — мельком благодарит меня, не оценившего его гиперболу. «Да еще называют макаронниками!» — бормочет, всерьез сам себя рассердивший, Тонино. Я пытаюсь успокоить его, как могу. Говорю, что ведь и к нам тоже все это пришло из Китая, и без Марко Поло, что и у нас есть всякие беляши, чебуреки, манты. Или вот в твоей любимой Грузии — хинкали — увещеваю его я без малейшего юмора. Да и обзывают всех других тоже по еде — лягушатники, колбасники…. Слушал мою ахинею Тонино, слушал и вдруг, совсем обидевшись, сказал — «говно — хинкали». Все это на понятном мне русском языке.

Тонино — главный заводила в Пеннабилли, а возможно, и во всей Романье. Все дома в городе украшены большими и маленькими разрисованными солнечными часами. В одной уже заброшенной церкви целый музей — птичник, где стоят сотни чучел. Его идеи и фантазии с энтузиазмом воплощают многочисленные итальянские друзья. Его фонтаны опишет кто-то другой. Ресторан в Римини, «La Sangiovesa» придуман Тонино в старинных кирпичных сводчатых подвалах. В нем всегда его гости, а готовишься встретить Сарагину. Одну такую фарфоровую, с рисунка самого Феллини, подарил мне сам Тонино.

Тонино — замечательный великий поэт. Тонино всегда поэт. А стихи он пишет, как и Пазолини, на романьольском диалекте. Поэзией наполнены и его сценарии. Однажды в Петербурге, сидя в машине без переводчика, он советовал одной журналистке, назвавшейся сценаристкой, на своем русском языке — «Не надо быть только сценарист, тогда ты будешь писать им (режиссерам) сценарии так, как они хотят, что им надо, а надо быть поэт, и чтобы они просили, упрашивали».

Тонино любит всех своих режиссеров. Но последнее время он часто говорит одну фразу — Феллини, Антониони, осторожно! — Ангелопулос!!!

Вспоминается и другая — Венеция, Флоренция, осторожно! — Кижи!!!

Тонино — самый мой большой и любимый друг. Когда мне тяжело и когда мне хорошо, я всегда думаю о ТОНИНО. О Лоре и Тонино.

Георгий Данелия

АНАНУРСКИЙ КРЕСТЬЯНИН

В 42-м я и два моих двоюродных брата, Ромаз и Джиу, были в горной деревушке Араниси. Я писал, что война застала нас с мамой в Грузии, и мы вернулись в Москву только весной 43-го года. В 42-м году отец прислал маме, с оказией, какие-то свои вещи: демисезонное пальто, меховую шапку, железнодорожный китель, сапоги, рубашки. (Он был тогда на фронте. Строил командные пункты.) В Тифлисе мама работала на киностудии помрежем. Как только выдался свободный день, она решила поехать и отвезти вещи отца в деревушку, чтобы там поменять их на продукты — кукурузу, масло, сыр. (За деньги крестьяне ничего не продавали.) Добиралась она с большим трудом. Автобусы не ходили. Немцы уже подошли к Кавказу. По Военно-Грузинской дороге навстречу шли отступавшие войска и беженцы. А в ту сторону — ехала военная техника и грузовики с солдатами. Мама голосовала, никто не останавливался. И только к ночи медицинская машина довезла ее до деревни Ананури. А от Ананури до нашей деревушки надо было подниматься несколько километров в горы, что ночью для городской женщины очень трудно, вернее, невозможно. Мама постучала в первый попавшийся дом. Дверь открыл пожилой крестьянин. Мама объяснила ему, что у нее в горах ребенок, и попросила проводить ее до Араниси. Крестьянин на лошади отвез маму до деревни. Мама хотела дать ему денег или что-то из вещей, но крестьянин ничего не взял. Он сказал: «Если люди не будут помогать друг другу, тогда зачем они живут?».

С тех пор, когда мама хотела сказать, о ком-то что-то хорошее, она говорила: «Он напоминает мне того ананурского крестьянина».

А когда я познакомил маму с Тонино Гуэррой, она сказала, что он очень похож на того ананурского крестьянина.

— Напоминает? — спросил я.

— Нет. Не напоминает. Похож.

— Но тот был совсем другой — коренастый, с бородой. Я его запомнил.

— Не внешне… Я не могу объяснить, но чем-то очень похож.

ТОНИНО И ЛОРА

Смерть Яблочкина Лора очень переживала. Попала в больницу, был у нее нервный стресс. Но потом — жизнь есть жизнь — она встретила Тонино, и они полюбили друг друга. Тонино уехал в Италию, и прислал ей приглашение. В Италию Лору не пустили, но с «Мосфильма» уволили. И ее друзья с большим трудом смогли уговорить начальство, чтобы Лору взяли на студию обратно. Но взяли ее уже не на прежнюю должность (до этого она работала редактором), а в библиотеку на самую маленькую ставку. А потом Тонино и Лора поженились, и Лора уехала жить в Италию. Но они, довольно-таки часто, приезжали в Москву и останавливались в маленькой квартирке Лоры — напротив «Мосфильма».

Когда я первый раз пришел к ним, мне стадо не по себе. Вместо дефицитного финского однокомнатного гарнитура, которым Яблочкин очень гордился, в комнатах стояли какой-то уродливый деревенский шкаф, обшарпанный комод, поломанные стулья и косые, серые, старые доски. Но, когда через пару недель Лора пригласила меня на спагетти, которые она уже научилась готовить, квартиру нельзя было узнать. Тонино все переконструировал, переделал и раскрасил. А на стенах он повесил свои, нарисованные пастелью, картинки. Так я впервые попал в удивительный мир Тонино Гуэрры — нежный и радостный. Тонино пригласил приехать к нему в Рим. Сказал, что там у него есть еще и сад, и лимонное дерево.

Между прочим. Тогда Тонино подарил мне картинку — чаплиновская шляпа на столе и венский стул. На ней написано: «Гие от Тонино. 1976 год». Сейчас она висит на стене в моем кабинете.

В Риме я у них побывал, квартиру видел — она была не намного больше, чем в Москве, и тоже необыкновенно красиво оформлена. И в саду побывал. Сад у них был на балконе. Там в кадке росло лимонное дерево. Свое лимонное дерево Тонино любил и гордился им.

Но уже много лет Тонино и Лора не живут в Риме. В маленьком городишке Пеннабилли, в провинции Романья, откуда Тонино родом, на склоне горы, он построил дом, который, конечно же, и обставил, и раскрасил. И сад у них теперь не один, а много садов. «Сад воспоминаний», «Сад забытых фруктов», «просто сад» и другие. И еще рядом со своим домом они построили дом для гостей. Этот домик оформила Лора. Она привезла из России деревенские коврики ручной работы, лубочные картинки, рушники, прялки и всякую всячину. Уютный получился домик.

Надо мной живет журналист — Юрий Рост. Тоже легендарная личность. И когда меня с кем-нибудь знакомят и представляют, то меня, как правило, спрашивают:

— А вы не тот режиссер, который живет под Ростом? Потому что лучшего друга Юрия Роста знают все! А последние лет пятнадцать, когда ко мне приходят коллеги или журналисты и видят на стенах картинки Тонино (а у меня, их много), как правило, спрашивают:

— А вы в Пеннабилли у них бывали? Дерево Феллини видели?

И я понимаю, что и этот тоже там был. Последнее время я редко встречаю человека, который не был у Тонино в Пеннабилли. В гостевом домике у них вечно кто-то живет. Когда гостей слишком много, Тонино и Лора снимают им номера в небольшой гостинице в центре городка, которую они тоже раскрасили и обставили по своему вкусу.

Между прочим. Еще в Пеннабилли к ним в гости приходят кошки и собаки из всей округи. Поесть, пообщаться и просто прошвырнуться.

Старинная пословица гласит: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу кто ты». Когда Тонино исполнилось 80 лет, к нему на юбилей полетели из России и из всех бывших советских республик его друзья: скульпторы, художники, поэты, музыканты, профессора, меценаты, директора музеев, священники, спортсмены, металлурги, журналисты, артисты балета, музыканты, виноделы и просто хорошие люди.

Потому что сам Тонино Гуэрра — поэт, сценарист, писатель, и художник, и журналист, и архитектор, скульптор, конструктор, меценат, сказочник, педагог, металлург, изобретатель, общественный деятель, агроном, садовник, химик — и просто хороший человек. А еще он футболист и саксофонист.

Он написал уйму сценариев, стихов, сказок, статей. Нарисовал несметное количество картин. И по его рисункам оформляются витражи, винные этикетки, скатерти, книжки. По его чертежам строятся дворцы поэзии и фонтаны. У него своя собственная технология обжига керамики, своя технология отливки металла, своя технология варки стекла. У Тонино бесчисленное количество талантов. Мне кажется, что там, у них наверху, кто-то ошибся: Тонино должен был родиться в эпоху Возрождения. По масштабу и разносторонности его можно было бы, пожалуй, сравнить с Леонардо да Винчи.

Между прочим. Но, как говорят: «Пардон, товарищи»! Леонардо на саксофоне играть умел? Неумел. А Тонино умел — в молодости он играл в оркестре. В футбол Леонардо умел? Не умел. А Тонино умел — до войны он играл левым хавбеком в сборной Сантарканжело (местечко, откуда Тонино родом)!

И еще! Ни один поэт, художник, архитектор, скульптор, за всю историю человечества, не был Президентом реки. Ни один! Я это проверял по справочникам и покопался в архивах. А Тонино — Президент реки Мареккья! Эту должность он придумал себе сам, и поскольку в Италии он человек весьма уважаемый, губернатор провинции эту должность официально утвердил. С доброй улыбкой. Но не долго он улыбался.

Выступая по телевидению, Тонино пообещал жителям провинции Романья, что к концу лета вода в реке Мареккьи будет такой чистой, что ее можно будет пить. И объявил, что в начале сентября будет Праздник Чистой Реки, на который он приглашает премьер-министра, губернатора и всех, всех, всех!

Что на этот праздник приедет премьер-министр, губернатор глубоко сомневался. А то, что Тонино заставит его пить воду из буро-зеленой вонючей речки Мареккьи, у него сомнения не было. И после долгих мытарств он выпросил из госбюджета дополнительные средства на очистные сооружения для этой реки. А Тонино всем, у кого что-то стекало в реку, пригрозил, что если кто-то забудет поставить эти очистные сооружения, то будет иметь дело лично с ним. Связываться с ним никто не хотел. Потому что знали: когда Тонино Гуэрра начинает бороться за справедливость, остановить его невозможно, и никакой меры у него нет.

Между прочим. Когда я приехал к ним в гости в Пеннабилли, первое, что мне Тонино и Лора показали после Бронзового Дерева Феллини и часовенки Тарковского в саду, — была неширокая горная речушка Мареккья. Вода в ней была прозрачная, но пить ее Тонино мне не разрешил. Сказал, что он обещал, что первым эту воду попробует губернатор. И если он разрешит кому-то выпить раньше, губернатор обидится.

Когда мы познакомились, у Тонино в Москве было очень мало друзей. И мы почти всегда встречались втроем — Тонино, Лора и я. Теперь супруги Гуэрра нарасхват. Их всегда окружают люди (достойные и интересные). Но я стараюсь встречаться с ними тет-а-тет.

Между прочим. Они для меня, уже давно, как бы одно целое. Тонино без Лоры — не то. И Лора — без Тонино тоже не то.

У Тонино, среди прочих, есть удивительный дар — слушать. И вот уже больше, чем четверть века, прежде чем начать снимать фильм, я обязательно рассказываю ему сценарий. А он советует, что, где и как надо изменить, убрать и добавить. Когда мы познакомились, я снимал фильм «Мимино». И то, что Рубик Мкртчян появляется в конце фильма — заслуга Тонино (в сценарии этого эпизода не было). Можно сказать, что Тонино, в той или иной степени, соавтор всех моих последующих фильмов.

Кроме этого, он еще и мой судья — сегодня единственный. После того как ушел мой учитель Михаил Ильич Ромм, никто так хорошо меня не понимал. Тонино всегда точно видит, что я хотел сказать, и что из этого получилось, а что нет.

А еще, я люблю слушать Тонино. Когда Тонино рассказывает, слушать его — наслаждение. Его итальянский — это музыка. А в переводе Лоры это всегда еще и поэтично, и всегда мудро и эмоционально (по образованию Лора — литератор, и сама хорошо пишет).

Однажды я сказал Тонино, что не знаю, это он говорит так умно, или так получается благодаря переводу Лоры.

— Конечно, Лора. Лора очень умный! — воскликнул Тонино (он уже «чуть-чуть» знает русский язык).

А потом удивился:

— Лора умный! Мама мия!

— Мама моя, — на автомате перевела Лора.

А потом обиделась.

В 1981 году была ретроспектива моих фильмов в Сан-Ремо. И в последний день на заключительную пресс-конференцию приехали Тонино с Лорой. Легенда мирового кинематографа, лучший сценарист Европы, обладатель всех самых престижных призов главных кинофестивалей, реликвия Италии с супругой всю ночь тащились в поезде, где не было ни матрасов, ни белья — одни голые деревянные полки — чтобы два часа слушать мои идиотские ответы на не менее идиотские вопросы.

Я спросил Тонино:

— Зачем?!

Он удивился:

— Ты друг, — сказал он.

Между прочим. Тогда, на ретроспективе в Сан-Ремо, у итальянцев больше других вызвал интерес фильм «Афоня». И на пресс-конференции очень часто упоминали этот фильм. Лоре это было приятно. Она сказала, что не зря Сашенька на этой картине работал с такой самоотдачей. А потом мы втроем выпили за светлую его память.

Да. Тонино мой верный друг. Он был рядом со мной: и когда мне было плохо, и когда мне было хорошо. Если я болел, он привозил редкие лекарства, а если был успех, он радовался, как ребенок. Так радовалась моим успехам только мама.

Директор фестиваля в Сан-Ремо был моим поклонником и фильм «Кин-дза-дза» включил в конкурсный показ фестиваля, еще когда он не был готов. Не глядя. Но когда он приехал в Москву, умные люди сказали ему, что «Кин-дза-дза» — полный провал, и еще что-то в этом духе, и на фестивале в Сан-Ремо этот фильм не оказался.

А когда Тонино посмотрел «Кин-дза-дзу», он возмутился.

— Перке?! Почему?! — кричал он (фильм Тонино понравился).

— Почему?! — на автомате, так же громко переводила Лора.

— Идиото! — кричал он.

— Идиоты! — громко переводила Лора. «Русские женщины — это метеориты, полные чувств», — сказал как-то Тонино Гуэрра.

Когда я вышел от них, выглянула соседка. И спросила:

— Что орут? Поругались?

— Нет. «Кин-дза-дза» им понравилась.

— Ваша грузинская зелень?

Тонино умеет дружить. И из-за этого в СССР его несколько раз объявляли персоной нон грата.

Когда посадили его друга кинорежиссера Сергея Параджанова, чтобы вызволить его, Тонино попытался пробиться к Брежневу. Туда его не пустили. Потом он попытался прорваться к Андропову (председатель КГБ) — туда его тоже не пустили. Тогда он, вернувшись в Италию, организовал письмо в защиту уникального советского режиссера, которое подписали все мировые знаменитости! И, в итоге, Сергей Параджанов оказался на свободе.

Но, когда Тонино с Лорой собрались приехать в Москву на день рождения мамы Лоры, визу им не дали. И тогда их советские друзья начали бегать по начальству.

— Ладно, пусть приезжают, — нехотя согласилось начальство. — Но чтобы — ни-ни! — и начальство погрозило пальцем.

После этого Тонино и Лора какое-то время свободно ездили туда и обратно, и, хотя бывало, что прихватывали с собой то, что писали так называемые диссиденты, — все обходилось без происшествий.

Но когда Андрей Тарковский остался на Западе, чету Гуэрра снова объявили врагами Советского Союза.

Тонино написал для своего друга Андрея Тарковского сценарий, фильм по которому надо было снимать в Италии. В Италию Андрея не выпускали. И Тонино стал ходить по инстанциям — а человек он настойчивый — и на этот раз ему удалось пробиться к кому-то наверху. И Тарковского выпустили за границу! Но случилось так, что когда Андрей закончил снимать в Италии свой фильм «Ностальгия», ему там сразу же предложили снять другой. Андрей написал письмо руководству Госкино, с просьбой продлить его пребывание за границей еще на год. Ему отказали. И велели немедленно вернуться! Андрей не послушался.

И «наши» решили, что это Тонино с Лорой уговорили Андрея стать невозвращенцем.

И снова Тонино и Лору объявили персонами нон грата, и снова друзьям пришлось бегать и клянчить. И начальство, нехотя, разрешило. И снова погрозило пальцем. «В последний раз!»

Тонино — 85. Но энергии у него и его верной подруги не меньше, чем у молодых скотч-терьеров. Они, когда приезжают в Россию, не оседают в столице, а начинают мотаться по городам России — большим и маленьким, ближним и дальним. Открывают картинные галереи, музеи, дворцы поэтов, устраивают встречи, вечера, проводят мастер-классы. Ну, и, конечно, они часто бывают и в бывших республиках СССР, где друзей у них ничуть не меньше, чем здесь.

Между прочим. Выдаю секрет. Мы, грузины, считаем, что мама у Тонино была грузинка. Ну если не мама, то, в крайнем случае — бабушка! Иначе, как еще можно объяснить, почему Тонино Гуэрра такой исключительный человек.

Это было три года назад, летом. Мы сидели в квартире мамы Лоры у Красных ворот. Лора Яблочкина, Тонино Гуэрра и я. Поели спагетти, попили чаю, сидели — беседовали. Был какой-то необычный вечер. Солнце уже завалилось за Садовое кольцо, были московские розовые сумерки. Свет мы не зажигали. И было непривычно тихо. По воскресеньям на Садовой машин мало.

В тот вечер я рассказывал, почему я уже два года не снимаю. Говорил, что в трамвай, в который пересела наша страна, я не сумел втиснуться, и сейчас вишу на подножке, без билета. И что ничего не понимаю в этой новой жизни, и не могу, да и не хочу, угнаться за ней.

Тонино сказал: «У тебя много красивых историй. Напиши книжку. А потом по ней снимешь фильм».

Книжку я написал — «Безбилетный пассажир». И посвятил ее моим друзьям — Лоре и Тонино Гуэрре. Я их очень люблю.

Юлий Крелин

МНОГИЕ ЗНАНИЯ — МНОГИЕ ПЕЧАЛИ

Сидели мы — Тонино Гуэрра, Тоник Эйдельман, я и наши жены. Правда, сказать о Лоре Гуэрра только как о жене, значит сказать на треть, на пятую часть от истины. Во-первых, она переводила, а стало быть, была как бы соавтором. Как его, так и наш. Проверить-то мы не могли, а она говорила каждый раз дольше, чем любой из нас. Да и вообще, вся организация взаимоотношений России и Гуэрра полностью была на ее, так сказать, плечах.

Мы учили жизни друг друга. Он своей — мы нашей. Так сказать, познавали, разглядывали… показывали наши миры. И это лишь после мы поняли, что учили, объясняли друг другу, как говорят в Одессе, за жизнь.

Короче. Я говорил Тонино, что мне по моей повести надо написать сценарий. Это хроника одной больницы. Начинаться должен фильм с окончанием строительства и заселением помещений. У Гуэрра, видно, тотчас включилась в голове какая-то машинка. Из него прямо посыпались идеи и образы. Мы слушали его, отвесив подбородки. Но… Было это прекрасно, да далеко от нашей действительности. Нам нужен был реализм. Но наш реализм. Чтоб без фокусов. Ведь снимают советские киношники для советского зрителя и утверждают советские инстанции. Он с самого начала не мог уяснить себе наши правила и стал сравнивать их с волей их продюсеров. А тем-то — успех, сборы, деньги. А у нас… Словно богачи несметные, мы (они, инстанции) могли выкинуть готовый фильм, а стало быть, все потраченные деньги, если он не соответствует той реальности, что хотят увидеть наши начальники.

И начал:

— Пустые помещения. Еще не везде отмыто. Камера идет из комнаты в комнату. И все время телефонный звон. По полу ползет телефонный провод. Камера за ним. Посередине комнаты на полу аппарат и звонит, звонит… Но никто не подходит. Больница! Уже звонят, уже нужны, наверное, а…

— Тоничка, — Лора приостановила перевод. Она-то не в Италии родилась, а много своих взрослых лет прожила в России. — Так не может быть в Союзе. Им же нужен реалистический фильм.

— А что здесь не реального?

— Тонино, больница построена, но еще долго будут добиваться телефона и торговаться за каждый номер.

— Не понимаю. Больница построена. Больные есть всегда. Каждый день пустой больницы — деньги. Считай, горят впустую. Телефон с первым кирпичом здесь должен быть.

— Тонино, когда мы открывали больницу, нам кровати не давали. Говорили, больницу открывайте, но кроватей пока нет. А ты говоришь, телефон.

— Не понимаю. — Он иногда может нечто основополагающее сказать по русски: «Не понимай».

Будто это могли понять мы. Но мы привыкли. Мало они чего там не понимают — много чего они нашего и у нас не понимают. А вот как-то один американский профессор, уж не помню сейчас в какой отрасли знаний он профессорствовал, спросил, каков мой годовой доход. У меня ни в голове, ни в кармане такого понятия не существовало. Я объяснил ему про месячную зарплату — понял. Я назвал ее в цифрах, и он в ответ взорвался: «Это грубая антисоветская пропаганда!» Ну! А уж понять открытие больницы без кроватей и нам-то не под силу.

— Не понимай. Это абсурд.

А всепонимающая Лора переводила нас с улыбкой. Она хорошо понимала обе стороны и была, так сказать, над схваткой, хоть никакой схватки-то не было. «Не понимай» — хотя обе стороны на самом деле всё «понимай».

Вы вот отстали в своей литературе, у вас, например, нет абсурдистской литературы, но…

Господи! Тонино! Ты же видишь, что нам реализма достаточно. У нас полно абсурда. Только запиши получше. Ты знаешь ли, понимаешь, что такое социалистические соревнования на работе? Что такое повышенные обязательства, ну, скажем, в честь столетия Ленина, или поскольку впереди определяющий, или завершающий год пятилетки, или пятилетка в четыре года?

Подождите, рагацци. Соревнование понимай. Кто больше. Конкуренция — да? Ну, социалистические, ладно. — Лора торжествующе-иронически улыбается. — А перке повышенные? Что это?

Вот, пойди объясни. Объясни им, апологетам абсурда в литературе.

— Ну, Тонино. Создается план. А повышенные — значит сделать больше.

И получается?

Считается, что получается. Может получиться.

Значит план составлен неправильно.

— А на самом-то деле не получится. Всем известно, но на бумагах, хоть на полпроцента, а запишут, как перевыполнение.

— Перевыполнение чего? Мы смеемся.

— А повышенные обязательства в бухгалтерии? Ты понимаешь? Или у зубного врача? Перевыполнение по зубам. — Смеемся. — Ну, скажи сам, зачем нам литература абсурда? Вам абсурд, когда люди носороги, или там, человек насекомое. А вот люди это люди — никто не понимает, а все делают и приветствуют.

— Так не делайте.

Вот это и есть абсурд, который вам не понять. Все не понимают, но делают, порой и хорошо, и все довольны. Наше хирургическое отделение оказалось победителем этих соцсоревнований.

— Не понял. — Это он сказал нормально, по-итальянски. Лора перевела.

И сын мой маленький не понял. Но читать уже научился и прочел на значке, мне врученном: «Победителю… Кого ты победил?» Объясни ему — король-то голый.

Вот и получили. Это ж не абсурд — это факт. Где та страна?

Мы с Тоником перебивали друг друга, соревнуясь, кто точнее объяснит наш абсурд. Но абсурд тем и абсурд, что необъясним — смотри и наслаждайся. Или вживайся и страдай. Мы и возомнили, загордились, что имеем нечто, что там, за бугром, надо иметь ум изощренный, незаурядный, чтоб эдакое вообразить. Нам казалось, что мы научили Великого Мастера уму разуму, как жить и понимать настоящую жизнь.

И мы с ощущением собственного лучшего понимания жизни на земле и умения работать приготовились слушать впечатления Тонино о поездке в город, который уже и еще был Ленинградом. «Уже и еще» — смотря с колокольни какого времени смотреть. Кроме обычных удивлений и радостей ленинградских, Гуэрра был поражен и уязвлен тем, что итальянцы так много сделали в Питере, а они там про это ничего не знают.

— Перке не написано. Вот вы, два вполне креативных человека. Почему бы вам не написать книгу о том, что сделали итальянцы в России. Оказывается достаточно много и не только в Ленинграде.

Светская советская беседа. И мы согласно кивали головами, подтверждая, что мы, действительно, креативные и всё можем.

Так напишите.

Так напишем.

Светская беседа. Ну предложили, ну согласились. Известно, как это будет: начнем писать, поверив этому милому, доброжелательному заказу. Сколько раз уже бывало. Даже, порой, в застольях в ресторане Дома литераторов тебе сделают интересное предложение, дадут визитную карточку, телефон, обозначат время: «… и начинайте, жду, надеюсь…» А потом придёшь. «Пишите, пишите, а мы включаем в план». И через какое-то времени зайдет речь о договоре. «Вот только включим в план. Через три месяца у нас обсуждение планов на ближайшие три года…» Ну и так далее. И вот напишешь, и начинаются хождения… Бред он бред и есть. Но это жизнь, и мы с ней знакомы и мы во всеоружии.

Через день Тонино с Лорой уехали к себе. А мы продолжили свою жизнь беспечных подданных советских условий жизни.

А еще через день звонит Тонино-Лора:

— Салюто, рагацци! Все, я договорился с издателем. Сказал, что вы согласны. Сейчас конец августа — к первому января ждем текст. Вас двое — успеете. С переводчиком договорено — он освобождается к Новому году и ждет текст.

Ну! Светская беседа. Не советские последствия. Когда ж тут успеть? У Тоника в голове целый склад полезной для такой работы информации. А мне надо крепко засесть в библиотеке. Мы работали, торопились. Срокито буржуазные. Подключились к работе и наши жены.

Несколько новелл, что написала Лида, мне казались лучшими. Лучше, чем это сделали мы, «креа-тивные рагацци». Но книга вышла в Италии только с двумя авторами. Там сказали: «Больше двух авторов — это уже сборник. У нас читать не будут». А теперь нет Тоника, нет Лиды. Нет и этой книги на русском языке. А итальянцы издали. Тонино научил нам, показал нам, что значит нормально жить и почему абсурд приходиться выдумывать, ибо страшно — он придет, а люди не готовы.

Так мы учили друг друга.

Рустам Хамдамов

СЛОВО О ТОНИНО

Некоторые люди переживают два или три человеческих поколения. У них в душе происходит то же самое, что у посетителя театра, который остается подряд три представления. Пьеса была рассчитана на одно представление, и новизна исчезла, обман не производит уже никакого действия.

У Тонино же получилось задержаться в первом представлении и зажигать лампочки не там, где написано, и менять надписи на вывесках, чтоб обычное представлялось всем нам по-новому. Увидел Тонино, к примеру, метро «Новослободская» в Москве и сделал из этого впечатления у себя в городке оранжерею и для цветов, и для представления. Или восхитился ковром на могиле Нуриева в Париже, распластал его по плоскости, насыпал на него горку из белой керамики, и это уже памятник соли в Червии. Это город. Из него в древности завозили соль в Европу. Но ведь это еще и великолепный фонтан! Ковер-то лежит на воде.

Вы не часто встречали людей в третьем уже поколении, чтобы те серьезно играли среди самых обычных вещей, переделывали бы их в необычные, и все радовались бы этому. Вот Тонино и возвращает память многим о прошлых «представлениях», едва не потерянных нами.

Андрей Хржановский

ГЕНЕРАЛ ГУЭРРА

— Женераль? Ти думаю? Ма перке?

— Ну как же, Тонино. Ты — один из крупнейших сценаристов за всю историю кино. Фильмы, сделанные по твоим сценариям, неоднократно награждались высшими призами на самых престижных кинофестивалях. Да что там награды — если бы список твоих работ ограничивался сценариями к фильмам Антониони, Феллини, Ангелопулоса, ты все равно по праву возглавил бы армию авторов, когда либо писавших или пишущих сегодня для кино.

— Ма перке — армия? Слюшай. Я не льюблю война. Я писайтель. Ми пьяче лавора. Но гуэрра.

— Я не помню, как звали того из богов, который отвечал за иронию. Думаю, что тот же Аполлон причастен к этому. Так вот, только вмешательством этого божества можно объяснить то обстоятельство, что твоя фамилия переводится с итальянского как «война». Ибо более миролюбивого человека, должно быть, природа не создавала.

— Покоже. Может, Архимед.

— Тот самый, который, увидев тень воина, накрывшую начертанные им на песке доказательства только что выведенной теоремы, воскликнул: «Не тронь мои чертежи!».

— Слюшай! Я знаю война! Я вийдел!

— Я помню твои рассказы о лагере. Каждый из них слышал по нескольку раз. И сам иногда пересказываю их студентам. Потому что не знаю лучших примеров поэтического, то есть образного мышления.

— Ма, какой рассказ? Ти знаю?

— Хотя бы один из них. Это чуть ли не первое стихотворение, написанное тобою на романьольском диалекте. В том стихотворении ты вспоминаешь, как впервые не только почувствовал, но и осознал, что такое голод: это когда ты смотришь на бабочку, перелетевшую через колючую проволоку лагерной ограды, и тебе хочется ее съесть…

— Да. Правда. Так было. Свобода — когда ты смотри фарфала и не хочет ее съесть.

Я тебе благодарен не только за эту историю. Я знаю, что десятки русских друзей пользуются твоим гостеприимством, твоими профессиональными советами, и ты, как всякий истинно великодушный человек, немного стесняешься своего великодушия. Тебе хочется подшутить и над ним, как ты сделал это только что, подложив мне на тарелку кусочек говядины, собственноручно тобою отрезанный. Каждодневная повторяемость ритуала не лишает тебя ощущения его святости, а преломление хлеба в руках мудреца, потомственного крестьянина для меня выглядит почти сакрально. Но ты, заметив мой взгляд, иронией снимаешь возвышенность момента, как бы невзначай бросая одно лишь слово…

— «Подарка»…

— Именно. И так же как этот кусок хлеба, подаренный мне, каждый твой рисунок из многих сотен, сотворенных тобою (частично у меня на глазах) и розданных на память не только близким друзьям, но зачастую мало знакомым, однако симпатичным тебе людям; и каждый из построенных по твоим эскизам фонтанов, каминов, деревянных сундуков и шкафов, — а это все изделия такой высокой красоты и артистизма, что любое из них можно без всяких скидок поставить в ряд с творениями мастеров эпохи Возрождения — все это есть бесценный подарок твоим современникам. И, конечно, потомкам, ибо вещи эти навсегда останутся в истории культуры.

Я не говорю о том, что каждый пейзаж, каждая улица, каждая гора и каждый город в Италии воспринимаются как твое личное открытие, преподносимое тобой — опять-таки сугубо лично — твоим друзьям. Тем из них, кому в настоящую минуту посчастливилось оказаться рядом с тобой на террасе твоего сада в Пеннабилли, или в «Саду камней», или в «Саду забытых фруктов», построенном тобою возле дома… Или бежать, едва поспевая за тобой, по узкой горной тропинке высоко над морем где-нибудь в Амальфи или Равелло… Или сидеть в тени рододендронов и магнолий на веранде «Гранд-отеля» в Римини, или в Сантарканжело под сводами ресторанчика «Сан-Джовезе», украшенного рисунками твоими и твоего великого земляка Феллини (видимо, неспроста дни вашего рождения разделяют всего лишь два месяца и какой-нибудь десяток верст)…

А помнишь ваш первый приход к нам, в нашу крошечную квартиру на дне оврага, в доме, поставленном поперек устья 1-го Мосфильмовского переулка, в верховьях которого обитали вы с Лорой — ваша квартира, напоминавшая бонбоньерку из детской сказки, была еще меньше нашей…

— Ио рекорде… То есть амаркорд…

— Ты тогда восхищался глиняными игрушками удивительного мастера из Душанбе. Впоследствии каждый приход к вам в гости мы старались отметить новой игрушкой старика Халилови…

— «Подарка…»

— А однажды, зайдя в магазин народных промыслов на Смоленской, мы встретили там Андрея Тарковского у прилавка с глиняными зверями — он тоже знал, чем тебе угодить, и мы на пару раскупили, кажется, весь состав этого чудесного бестиария.

Эти выбеленные и раскрашенные цветными полосами звери и по сей день живут у тебя в многочисленных клетках для птиц, расставленных по шкафам и полкам в Москве, Сантарканжело и Пеннабилли…

А когда ты увидел нашего маленького сына, который стоял в кроватке, держась за ее решетчатый бортик и улыбался тебе из полутьмы…

— Мамма миа!..

— Да, именно так ты тогда и воскликнул. А сын откликнулся словно-эхо: «Паппа пиа!..» На улыбку — улыбкой…

— Потом — студио…

— Да, потом был просмотр моих фильмов на студии. «Адессо Лоричка, перевод», — попросил ты Лору перво-наперво сказать мне, как Тарковский, узнав о вашем походе, лестно отозвался обо мне и моих фильмах. Конечно, ты не мог не догадываться, что значило для каждого из нас мнение Тарковского. И потом, во время просмотра, ты произносил после каждого фильма небольшой монолог-поэму, благодаря чему я услышал много понятных и не очень понятных слов…

— Миравильозе… Ступенде… Каполаворе…

— А в один из очередных приездов ты собрался в Ленинград и живо интересовался всем, что связано с этим городом, и, в частности, с жизнью Пушкина. «Умирая, Пушкин попросил моченой морошки», — почему-то вспомнил я…

— Коза че — «мороска»?

И я рассказывал, как выглядит эта ягода и как я собирал ее за полярным кругом под Нарьян-Маром, расставив пальцы граблями, свесившись с нарт, запряженных в оленью упряжку. «Я, кажется, знаю, с кем тебя надо познакомить», — сказал я.

— Ио рекорде…

— Ну, конечно… Это было невероятно, что ты не был знаком с Эйдельманом, учившимся вместе и с тех пор дружившим с Лориным братом — врачом и писателем Юлием Крелиным. Еще более невероятным было то, что, расставшись с тобой, я вышел на улицу, сел в переполненный троллейбус и, с трудом дотянувшись до поручня, увидел чью-то руку, вежливо уступающую место моей руке рядом с собой… Это была рука Натана Эйдельмана…

— Инкредибиле.

— В тот же вечер я снова был у тебя — уже с Натаном — страстным любителем кино и поклонником твоего творчества.

Часть из рассказанного им в тот вечер я прочел вскоре в главе из твоей книги «Теплый дождь», переведенной по твоей просьбе для меня Энгой Двин.

— «Иль Женерале э Бонапарте». История не плокой. Ма, теперь ценарио… Я думаю — феноменале!.. Покоже на «Льва». Ми пьяче работа Сергей Бархин. Эстраординаре!..

— Я вспомнил, как ты при первых встречах обращался ко мне: «Спроси меня о чем-нибудь…» И сейчас я спрашиваю тебя: «Что будет с нами, с нашим миром? Останется ли в нем кино?».

— Квандо по видел Федерико ультима вольта, он говорит: «Знаешь, Тонино, ностра фильмы похоже как самолеты. Мы строим самолеты, ма… коме си кьямо», — Лоричка?

Посадочные полосы…

Спасибо. Посадочные полосы уже нет… Читай мой ценарио, Я поцюлюю тебя и Маша. Чао…

Тетрадь 7

САД ЗАБЫТЫХ ФРУКТОВ

Читая предыдущие строки, читатель несомненно вспомнит об ином великом итальянце, поэзия которого восходит не к Романье, а к другому склону Апеннин, к Умбрии. О Франциске Ассизском. В смешении смирения и желании всего: реализма и поэзии, города и природы, в беседах с животными, прежде всего с птицами, святой из Умбрии и поэт из Романьи сближаются через века.

Жак ле Гофф

САД ЗАБЫТЫХ ФРУКТОВ,

или Незабываемые беседы с Тонино и Лорой Гуэрра во время прогулок по Пеннабилли и у них дома

Эссе Паолы Волковой

Я хочу все-таки еще раз хотя бы помечтать о воздушном змее, который мне хочется запустить.

Тонино Гуэрра

Прежде чем я поведаю о наших прогулках и беседах в Пеннабилли, хотелось бы вспомнить эпизод одного документального фильма о Тибете. Речь идет о странных представлениях, которые дают тибетские ламы-актеры в самых различных городах и странах буддизма. Одетые в сказочные ритуальные костюмы, они танцуют, поют, читают стихи «Махабхараты», старые гимны и вечные притчи. Эти (по существу бескорыстные) спектакли они представляют на улицах и площадях среди суеты повседневной жизни и во время праздничных гуляний. Кто-то внимательно смотрит, слушает. Кто-то постоит и уходит, а кто-то вовсе занят своими делами. На праздный вопрос самой себе: «Зачем это им? Такой артистизм, усилия! затраты…» — ответ исследовал (самой себе) сразу. Бытовой повседневности необходим противовес. В противном случае мощный поток ее смывает память, образы сказок и детства, т. е. «главной жизни». Иногда необходимо подниматься чуть-чуть над землей, дышать в «Саду забытых фруктов». Таков Тонино Гуэрра, и это особенно заметно сейчас, когда он облекся мантией всей своей многогранной художественной жизни. Он — поэт, художник, сказочник, не дает забыть снов детства, тревожит историческую память, не устает изумляться людям, открывает слух для шелеста листьев и капель дождя, шума падающей воды и многих других замечательных вещей. Он щедр в своих дарах и неутомим в открытиях для мысли и чувств.

Он мудрец. «Все зависит от периодов жизни, — говорит Тонино — потому что в разные периоды жизни бывает разное счастье. Самое большое счастье в молодости — это встречи и любовь. Но любовь никогда не покидает человека, присутствует все равно. И Феллини за два дня до смерти своему другу сказал (он уже был парализован): „О, если бы была возможность влюбиться еще раз!“»

Потом был период в жизни, когда давало счастье и наслаждение занятие искусством. Не только занятие — вообще искусство. Познавать великие произведения человека: архитектуру, живопись, города, книги. «Сейчас я больше нахожусь во времени, которое кто-то называет старостью. Я не называю. Но я не хочу больше созерцания других вещей, того, что сделано другими. Я хочу сам наслаждаться музыкой природы, т. е. снегом, дождем, цветением, опять любить и найти те предметы, которые я люблю в жизни. Т. е, я не хочу быть более туристом в том, что гораздо выше меня. Удивительна, сказочна, исключительна жизнь в тех маленьких вещах, которые она тебе дарит до конца».

Мы гуляем по городу преображенному художественными фантазиями поэта. Они так аккуратно введены в старинную гармонию Пеннабилли, что мы не сразу их замечаем.

Сюжет для Гофмана или Ганса Христиана Андерсена — солнечные часы, которые Тонино установил по всему городу. Пеннабилли — маленький городок итальянской области Эмилия-Романья, построенный в тринадцатом веке, так и сохранившийся с минимальными изменениями по сей день. Булыжными мостовыми и дивной красоты домами-треченто ползет он вверх и спускается вниз к соборной площади и главному фонтану. И, как бы дополняя, уточняя раритет 700-летнего романской давности стиля, древние солнечные часы на домах, стенах собора, воротах. Круглые сутки показывают они циклическое время этого местечка, включенного в цикл времени мироздания. И никогда не ломаются, не портятся, не повторяются выдумкой. Но самые удивительные из них находятся в «Саду забытых фруктов» и являют собой памятник Федерико Феллини и Джульетте Мазине. Причудливо изогнутые прутья-стебли с завершающим цветком отбрасывают в полдень свою тень на гладко отшлифованную плиту и оказываются теневыми профилями Федерико и Джульетты. Они сближают лица для вечного поцелуя. Их тени появляются ежедневно и свидетельствуют небесный полдень, солнечный зенит. Они бессмертны в земном времени.

Ровно напротив — таинственно закрытый, запечатанный в безвременье часовня-грот. Там — тайна. Это памятник Андрею Тарковскому. Они переговариваются между собой через Тонино. Лора рассказывает: «Когда Феллини в первой встрече с Тарковским (это было в ресторане) спросил Андрея, как тебе работается с Тонино, Андрей, как всегда серьезно, вы знаете, как он всегда отвечал на такого типа вопросы, сказал: „Мне не может работаться плохо с поэтом“. Тогда Феллини, совершенно потупив глаза и лукаво посмотрев на Тонино, сказал: „Это должен был я первым сказать Тонино“. Вот так, такая была фраза».

Мы ходим по «Саду». Тонино посадил здесь (на месте бывшей городской свалки!) забытые античные фрукты.

Они обязательно должны быть, живые забытые фруктовые деревья. А рядом с ними огромные скульптурные «Пинии». Одна такая стоит во дворе Ватикана и воспета Данте. Пиния — поэтический образ тайны вечного Возрождения. Это близкий Гуэрре знак его биографии.

«Сад забытых фруктов», в известном смысле, — монтаж овеществленных образов внутреннего мира поэта. Близость двух памятников, Тарковского и Феллини, вызывает желание говорить о них.

Тарковский жил на Мосфильмовской в том же доме, что и Лора. Туда к ней приехал Тонино. Их знакомство состоялось в Москве, к тому же, они оказались соседями. И сразу же возникла мысль о совместном фильме в Италии. «Какой фильм? Для того чтобы все это совершилось, мы затратили три года… И чтобы убедить тогда руководителей кино, т. е. Сизова и Ермаша, отпустить Андрея снимать в Италию, Тонино приводил такой довод, что любой человек, особенно такой как Андрей, должен снять путешествие по Италии. Потому что это необходимый этап для жизни художника. И, наконец, нам удалось их убедить. Но нам пришлось согласиться на то, что он поедет один, оставив дома жену и сына. Это было условием. Тем временем мы уговорили руководителей итальянского телевидения, в то время директором был друг Тонино и Феллини Серджо Дзаволи, чтобы дали деньги на фильм Тарковского. Он был мало известен в Италии. Делали ретроспективу его фильмов, писали о нем. Он приезжал в Венецию, но его просто забыли. Пришлось восстанавливать его имя в Италии, и Тонино этим занимался. Во время путешествия мы действительно стали искать настоящую идею фильма, какой это должен быть фильм. За время путешествия был снят замечательный документальный фильм „Время путешествия“».

Лора и Тонино говорят почти одновременно, иногда начинают спорить — громко. Эффект итальянской площади или кино «неореализма».

Лора: «Мы приехали в место, которое мне указал Феллини, исключительное место. Оно называется Баньо Виньони. Он мне рассказал, что это одно из самых волшебных мест в Италии. И, правда, оно было волшебным для съемок. Андрею тоже понравилось. Это маленький-маленький городок, рядом Пьенца, Кьянчано. В этом месте площадь формирует дымящийся бассейн, в котором искупалась Екатерина Сиенская… Там была гостиница. И Андрей сказал, что именно здесь будет проходить действие фильма. Так началась история „Ностальгии“».

Тонино: «„Ностальгия“ выражала состояние души Андрея в то время. Андрей очень любил Италию, но у него была та ностальгия, о которой он заявил в этом фильме, ностальгия советского человека, который не может возвратиться. Он просил назвать фильм не „Ностальжия“, как в Италии называется, а „Ностальгия“ по-русски, потому что это состояние, присуще только русскому человеку. И именно об этом речь идет в фильме. Ему недоставало просторов российских. Здесь пейзажи итальянские, замечательные, но они были очень близко к глазам. И он все время искал иные места. Например, возле Тибра, где ему казалось, что это похоже на Россию. Он все время искал места. Когда мы поехали посмотреть на Мадонну дель Парто, он в определенный момент не захотел на нее смотреть. „Я не могу смотреть это без друзей, без жены, без ребенка, настолько это прекрасно“. И это было трогательно.

Фильм не имел большого успеха. Чем больше проходит время, в моей памяти возникают все больше и больше какие-то куски этого фильма, удивительные, удачные очень. Я считаю гениальным финал в полуразрушенной церкви. Я должен благодарить Андрея за то, что он использовал и куски моих стихотворений. Трехстишие „Воздух“ — это та легкая вещь, которая становится более светлой, когда ты улыбаешься. Андрей — я должен сказать это — имел очень большой персональный успех как личность, потому что он говорил, как здесь не привыкли говорить, его речь была полна духовности, когда он выступал. В Римини на его выступлении было 15 000 человек, в основном молодых. Все кинотеатры с его ретроспективами были переполнены молодыми людьми, к нему стремились невероятно. Но самое трогательное в этом следующее. Он стал большим другом нашего директора, которого мы ему посоветовали, его продюсера Франко Терилли. И когда были его последние дни в Париже (он вообще его душеприказчик в завещании), Андрей попросил, чтобы Терилли позвонил ему срочно в Париж, что он должен сказать ему какие-то очень важные вещи. Когда Франко ему позвонил, Андрей поднял трубку и не смог ничего сказать. Франко говорил: „Это я, Франко!“ Андрей ничего не мог говорить, он только дышал. И они 10 минут были в таком молчании, не опуская трубку. Для меня это самое трогательное, большое прощание, которое может произойти между друзьями…»

О Феллини говорили уже сидя дома, перебивая друг друга. Тонино, как сценарист, принимал участие в четырех из восьми фильмах Федерико: «Амаркорд», «Репетиция оркестра», «Корабль плывет» и «Джинджер и Фред».

«Но должен признать, что Феллини никогда не любил путешествовать, никогда не любил выходить из своих студий, которые у него были. Он снимал их в разных местах, но на машине мы с ним ездили часто. Он меня возил часто на машине зимой, а по воскресеньям обязательно, когда никого не было. Часто хотел ехать в Ченичиту, в павильон № 5, и зажигал везде свет, в этих огромных пустых пространствах павильона. Это было его наслаждением, его страстью. Если мы вдруг выходили с ним иногда в город и ходили пешком по городу, он всегда держал голову вниз, вот так, наклонив, надвинув шляпу, и волочил ноги, как будто он не умеет ходить или как будто, он большой слон. Чтобы его не узнали».

«Он был красавец. Я, когда увидела его, обомлела, ты не представляешь, какой красоты это был человек», — говорит Лора. Когда же Феллини впервые увидел Лору, он воскликнул: «Какая прекрасная сибирская котяра! Откуда ты ее взял?». У Лоры в доме живет около 30 кошек.

«В эти периоды, — говорит Тонино, — я часто видел композитора Нино Рота, который приезжал из Бари, потому что в Бари была консерватория, где он вел композиторский класс. Но я ходил к нему в его маленький дом в Риме. И не могу никак забыть. Однажды, когда мы сидели на диване, он достает, как бы из-под подушек, какой-то забытый листочек и испуганно восклицает. Я спрашиваю: „Да что же такое случилось, Нино?“ — „Ой, моя ученица вышла замуж, я должен обязательно купить ей подарок, помоги мне, Тонино, выбрать его“. — „Когда она выходит замуж?“ — „Она уже вышла замуж, здесь написано“. — „Когда?“ — „Семь лет назад написано здесь, Тонино“. Это он нашел вот такой листочек. Это и был Нино Рота. Это ребенок наивный, без волос почти, маленького роста, как ангел. Голова его была полна музыки. Это в 60-е годы было. В этот период у меня возникла как бы двойная связь, я был между Антониони и Феллини.

Внимание Антониони с самого начала, после войны, когда начался неореализм, было направлено не на улицы, как у неореалистов, а на средний класс, на буржуазию и белые шарфы, которые любили женщины. Например, вокруг шеи Лючии Бозе. Они казались белым пятном, как рассвет, который наступит в той нищете, которую показывали все остальные.

Нас с ним очень впечатляли французские книги экзистенциализма. Мы читали Камю, Сартра и пр. А Феллини всегда углублялся, тонул в воспоминаниях детства. И его впечатляли очень, так называемые фуметти. Знаешь, что это такое? Это нарисованные… эти самые, вот помнишь, много-много рисуночков, где рассказываются истории, как это называется? Да, комиксы. Он обожал их.

Мы все время смотрели, т. е. мы все время с ним говорили обо всех его фильмах. Значит те, которые я написал как сценарист: „И корабль плывет“, „Джинджер и Фред“. Но есть некоторые вещи, в которых нет моей фамилии. Например, весь финал „Репетиции оркестра“ написан мною. Я сказал, что должен уезжать в Россию, а он мне ответил, что из-за пары трусиков я покидаю работу. Я возразил: „Неправда!“ Однажды Федерико говорит: „Как бы хорошо снять огромный парад карабинеров, т. е. сказочно, они в праздничных нарядах, на белых лошадях, с плюмажами из перьев на касках, женщины в прекрасных нарядах, как будто они на самых больших лошадиных скачках, и все прекрасно. И музыка. Но спотыкается, падает первая лошадь, за ней спотыкается другая, третья, постепенно все начинают падать. Эти плюмажи, все разрушается, становится как мясорубка, как в жизни это бывает. И начать фильм с парада карабинеров, когда начинают падать лошади“.

И мы немножечко начали работать над этим, разговаривать, как это развить, как делать дальше. И я говорю, что сейчас изучаю похороны. Я ему рассказал какие-то истории, которые узнал, например о похоронах Сталина, похоронах Насера — они были исключительно интересны и психологически, и как материал. Например, я узнал о похоронах Рудольфа Валентино, ну помнишь его? Я прочитал, что когда люди уже разошлись после похорон с площади, где проносили гроб с Валентино, на асфальте осталось много оторванных рукавов, потому что те, кто был меньше ростом, цеплялся за рукава пиджака. У людей отрывали рукава, чтобы увидеть гроб. И последнее, что я ему сказал, что меня совершенно восхитила идея похорон Марии Каллас. На пароходе развеяли ее прах перед островом, где она родилась. Греческий остров. „Подумай, Федерико, как было бы прекрасно, представляешь, если бы мы придумали большой пароход, Великую певицу провожают ее обожатели и едут развеивать ее прах. Вот такой ритуал“. Так и родилось все это. „Ты спрашиваешь, почему же носорог? Эта темная жизнеспособность, — говорит Тонино, — полная тайны. Носорог — это деликатность нашей фантазии, т. е. должно быть во всем этом что-то особенное, наполненное иной жизнью, темное, которое должно выйти и спастись. Такая, понимаешь, была эта мысль. Никто не понимает, почему носорог. Это была как бы тайна, но она спасала всю фантазию. Тайна содержит все: и прекрасное, и отвратительное“.

И я думаю, что этот фильм „И корабль плывет“ — один из самых значительных фильмов Федерико. Человечество умирает, но поет. Они поют все оперу».

Хотелось продолжать этот разговор бесконечно, и мы еще вернемся в кино, к Антониони, к Ангелопулосу, Де Сика и другим славным создателям киноренессанса. Но мы сидим в доме Тонино. Это потрясающий дом. Он, как и сами люди его создавшие, абсолютное явление художественности. За внешней перегруженностью вещами, их странная содержательная связь, их бесконечный диалог с вами и между собой.

Здесь шкафы, картины, люстры, скатерти, занавески, кувшины, бутылки, куклы — все создано руками Тонино. Как это возможно? И вообще, возможно ли? Нет, талант один не ходит, он ведет за собой другие таланты. Великие поэты, как показывает история, все были художниками. Ведь это так?

«Сейчас мне нравится делать что-то для других, помогать ремесленникам, делать для них что-то такое. Эта игра малого искусства, как я называю ремесленников». Это малые искусства, они являются фундаментом дворцов. И его все более и более стесняют машины, т. е. не руки, а машины начинают делать это ремесло. Ремесло надо хранить, чтобы не разрушалось. Он защищает покинутые церкви, потому что стены покинутых церквей хранят дыхание людей, которые жили прежде нас, раньше нас, и эти стены говорят нам о том, над чем мы должны задумываться, ставить большие вопросы жизни, находящиеся в человеке.

«Где-то уже около 14–15 лет я имею гораздо больше времени в моем распоряжении, у меня оказалось больше времени смотреть на то, что делают руками, потому что ремесло умирает. Поэтому я дал новые темы керамистам, которые делают малые изделия из керамики, — такие фольклорные. Так сказать, народные промыслы. Я многим владельцам ресторанов посоветовал, что вешать на стены, что бы могло составить комфорт тем, кто приходил туда есть. Мне захотелось создать новую мебель. Я приблизился сам к себе, к моей сущности, которая во мне есть, чтобы найти ту наивность, присущую крестьянам, когда они сами себе мебель тачали. И, таким образом, я тоже стал делать мебель. А для некоторых художников из Равенны — мозаики. Особенно я сделал много в мозаике с Марко Бравура. Это один из лучших мозаистов сейчас, с которым я стал вместе работать, потому что некоторые фонтаны, которые мною придуманы, были с мозаикой».

Я знаю, Тонино, что Вы делаете фонтаны. Это потому, что Италия страна фонтанов. Откуда они пришли?

Ясно, что фонтаны пришли ко мне из сказок. Это долгая беседа воды фонтанов с тем, кто на них смотрит. Это похоже на костер или на огонь в камине. Это тот же разговор. Тут разговор воды, а тут огня. Такой искрящийся и влажный шум, который очень нравится ушам мира. Я знаю, что я не сделал архитектурно ничего стоящего. Держался далеко от тех холодных советов, которые, особенно в Италии, сейчас используются в строительстве фонтанов. Поэтому мои фонтаны немножечко сказка, немножечко рассказ. И я им помогаю, этому движению воды, образами или названиями, которые для них нахожу. Например, фонтан в Ричоне называется «Лес воды». И что мне нравится более всего, что он прямо на берегу моря, в конце аллеи перед выходом в море. Я хотел бы, чтобы шум воды сопутствовал нам и днем и ночью. Освежая днем разгоряченные тела, ночью для тех людей, которые выходят с вечеринок, они даже могут освежиться, войти в фонтан и даже немножечко омыться. Вот это мне нравится. И еще я сделал «Ковер-самолет» на воде. Почему он на воде летит? Он уносит наши воспоминания, хотя он неподвижен над водой, он все равно летит по воде.

Лора: «Тонино спросили, почему там еще и две горки. Это воспоминания о тех, кто добывал соль в этих местах. Они напротив бывших соляных складов, которые теперь, когда поставлен этот фонтан, и памятник воспоминания. А вот это „Улитка“ которая ползет. Тонино этим приглашает к медленности, раздумью.

Очень медленно улитка ползет, чтобы люди, стоя у фонтана, на секунду остановились в раздумье для созерцания и самого себя тоже. А в Ториане есть „Дерево воды“. Скульптурное дерево, а ветви — из воды, ветер колышет эту воду и становится похож на притоки реки Мареккья, которая течет там внизу. Реку иногда называют „Дерево воды“, потому что, если смотреть сверху на реку, это дерево воды со своими притоками. Мы можем назвать Мареккья горизонтальным деревом воды».

Тонино: «Я хотел бы разрисовать разноцветными травами берега реки Мареккья. Здесь желтая конопля, светлая, а там голубая трава, ковер разноцветной травы, чтобы человек, проезжая, видел бы эту красоту.

Я хочу, чтобы было больше садов со старыми античными фруктами, вот как я сделал в Пеннабилли „Сад забытых фруктов“, потому что через запах и вкус старых фруктов мы тоже познаем прошлое, а не нужно их выбрасывать и забывать».

Быть может, самая поразительная черта Тонино Гуэрра — это способность к абсолютному, универсальному преображению мира. Волшебная палочка в руках поэта. Дом, город, в котором он живет, фильмы. Живопись, литература, ресторан с голубятнями, даже видение людей — преображение обыденности в сказку, сон, подвластные воображению поэта. Отчасти это в крови, в культурной психологии Италии. Но меня все же интересовала и биография, путь Тонино. Возможно, он последний лист древа итальянского Ренессанса.

«Я жил мальчиком в маленьком городке с родителями, почти неграмотными, исключительными людьми. И для них я сделал в жизни очень мало. И это моя боль. Игры мои были бедными — рогатка, шарики и ничего не было другого. Родители в воскресенье ходили в маленькую тратторию, где отец пил стакан вина, а мы с мамой ели луппини (соленые бобы). Потом, конечно же, все взрослые начинали петь, причем пели оперу. Я с того времени помню площадь, заполненную крестьянами, которые продавали шелковые коконы, шелковицу. Я помню, что моим развлечением было раскрывать рот и ловить ртом дождь. Потом я становился молодым. И тут пришла война. Я был призван в армию на службу. Почти год я там служил, 39–40-й год. Я, как и все дети того времени, восхищался Муссолини. Все тогда так воспитывались. Были маленькие парады. Но потом пришли фашисты. Родители с детьми уехали из Сантарканжело. Однажды я пошел в оккупированный городок, где правили фашисты, и нашел своего кота, который сидел на дереве. Отсюда стихи про сумасшедшего, который поет на дереве. Помнишь этот эпизод „Амаркорда“? Я дал коту поесть и пошел обратно. Я вышел на улицу Верди, где родился, и встретил там кузена, который сказал: „Возьми листовки, ты идешь сейчас обратно?“. Я засунул листовки в задний карман штанов и в это время почувствовал сзади дуло ружья, наставленного в спину фашистом. Так меня забрали в плен. И после этого я был год в Германии, в плену. И в этот год стал писать стихи, т. е. я неправильно сказал — писать, потому что не было ничего: ни карандаша, ни бумаги. Начал думать стихами, думать в лагере, чтобы говорить их пленникам, которые были в лагере. Я читал, чтобы развлечь, читал, рассказывая какие-то факты из жизни. Стихи были на диалекте „романьоло“. Там было много пленников из нашего городка, из окрестных городков. Так и начал писать первые стихи. Там же произошла трогательная история. У доктора, который был в плену санитаром, имелась ручка, и он за мной записывал. После войны он вручил мне тетрадь, этот доктор из Форли. Однажды на Рождество мы в лагере остались голодными. И я стал вспоминать, как делала моя мать спагетти. Я сделал тесто, стал кипятить воду (все это конечно на словах), потом бросать пасту (словами), и когда все было готово, и соус — все смотрели на меня такими глазами, каких я потом больше никогда не видел. Ни на одном из своих выступлений. И я раздавал блюда и спрашивал, хочешь ли ты сыру сверху, и сыпал его, а в конце один молодой человек спросил меня, может ли он попросить добавку? И я ему дал. Вот это был момент ужаса в жизни. Но внутри происходили исключительные вещи. Я думаю, это был год жизни, который в большей степени меня сформировал.

Доволен был много раз в жизни, но более всего когда меня освободили из Германии, и я смог смотреть на бабочку без желания ее съесть. Об этом есть стихотворение.

Из Германии я поехал домой, и километр, который остался до дома от вокзала, проделал за шесть часов. Я боялся объявиться внезапно, так как все думали, что я умер. Я начинаю идти к дому. Я знал, что маму я остановлю сразу, скажу ей: „Ну, баста, баста!“ Больше всего я боялся за отца, потому что вокруг было много людей, а он не был способен на выражение чувств и комплименты. Он стеснялся проявления чувств. Я вижу, что он у дверей, с сигарой во рту. Я останавливаюсь перед ним за четыре метра, чтобы ему не было неловко. Он вынимает сигару изо рта. Первая его фраза была: „Ты ел?“. Я говорю: „Конечно, конечно“. Он оборачивается и говорит: „У меня много дел“. И ушел, а я вхожу в дом. У нас был такой маленький зальчик, там были люди, которые собрались. И вдруг я вижу, что подошел какой-то человек с чемоданчиком. И я спрашиваю: „Вы кого-то ищете?“ — „Вас“, — говорит тот человек. „Меня, почему?“ — „Потому что я парикмахер. Меня прислал ваш отец“».

Тонино разволновался, вспоминая эту историю. Наступил вечер. За окном исчезли очертания холмов. Мы продолжали разговор: «Я закончил университет Урбино. Когда я учился в университете, мне повезло, потому что ректором университета был Карло Бо. Это великий итальянский литератор и критик. Он сделал предисловие к первой книге моих стихов. Это большая оценка. Я получил диплом по педагогике и 7–8 лет преподавал в школе. Тем временем вышли мои стихи. Они имели успех. Кто-то писал в газетах об этом успехе. Дошло это и до Рима».

Лора: «Тонино пригласили делать сценарии. Одним из первых был „Один гектар неба“ потрясающий фильм. И после этого продюсер его приглашает в Рим. Он как профессор получал 39 000 лир за свое учительство, а ему предложили сразу 300 тысяч. И он поехал в Рим. Поехал и жил, и десять лет жил впроголодь. А почему? Потому что не платили, не было успеха, было трудно пробиться. Тонино помогал очень Де Сантис, которому он сделал несколько фильмов. Сделали „Горький рис“ с Мангано. И Феллини тоже начинал в это же время в Риме. Феллини тоже начал помогать, у него были кое-какие деньги, и он одалживал или кого-то просил одолжить Тонино деньги. Тонино еще не знали, а он уже несколько лет жил в Риме. Потом пришел успех. Сценарии хорошо пошли. А потом он начал работать со всеми режиссерами, которые стали самыми великими режиссерами мира».

Тонино: «Я был так занят, и все мое личное, т. е. все, что я любил, я должен был отодвинуть, все ушло на второй план. Антониони тогда тоже писал сценарии, вообще все они начинали как сценаристы. Феллини еще и рисовал. Потом пришел весь этот успех, а потом пришел мой русский период».

Так вот коротко и ясно. Все сцепление петель Судьбы, когда поэту есть что предложить Судьбе и еще… когда точно совпадаешь со временем.

Сдвиг культурного сознания, могучий, как сдвиг геологических эпох, коснулся всего мира. Мир до- и послевоенный очень разный во всем: в науке, образе жизни, в искусстве. Италия предложила миру кинематограф и звездные имена, сегодня, увы, ставшие легендой и классикой. Тонино — живая легенда и живая классика, но ничуть не «забронзовевший», полный юмора ребенок-мудрец, И нет в моих словах ничего преувеличенного, все именно так.

Героев его живописи я называю «автопортретами в образе». Не в «зеркале», т. е. физически узнаваемые, но внутренне адекватные. Они одиноки, грустны, хотя Тонино сам контактен и сценичен. Они сказочные дети Луны, ибо все поэты дети Луны. Они Пьеро и Клоуны. Цирк, клоуны, балаган — национальная и личная страсть Гуэрра через всю жизнь.

На маленькой площади перед главным собором в Пеннабилли часто выступают цирки и даже бывают фестивали цирков-балаганов. Тонино написал сказку о цирке и дрессировщике «Лев с белой бородой». Она переведена у нас в России близким к Тонино художником, писателем, кукольником Резо Габриадзе и экранизирована другом Гуэрра режиссером Андреем Хржановским по рисункам Сергея Бархина. Из великих клоунов современности (его автопортретных братьев) Тонино восхищается Полуниным.

«Что меня больше всего восхитило в его выступлении, это то, как он появляется из-за кулис, чтобы открыть для себя публику, которая в зале. Его первая встреча с публикой. В нем в этот момент были страх и потерянность солдата, которого выталкивают на передовую. Его шаги ведут к рампе. Он вдруг остановился, изумленный, его застают врасплох аплодисменты. Он долго смотрит на зрителей. Его разрушительная наивность потрясла меня. Весь спектакль, который он создает со своей труппой, наполнен поэтическими открытиями. Они рождаются и умирают в медленных движениях придуманного танца, который годился бы для слонов.

Очень редко тебе удается открыть, увидеть настоящий свет, в котором живет тот, первый свет создания мира. Это свет древний, который можно найти только в покинутых местах.

Уже какое-то время мне кажется, что самые важные для меня знаки приходят от непросвещенности, от тех, кто по отдаленности от центров, полны собственного представления о мире. И их убежденность в том, как построить жизнь, выходит из семейных кланов. И я все с большей настойчивостью ищу сокрытую правду и что-то светлое, что может прийти от этих людей, которые подчинены даже ветру».

Разговор о клоунах, Полунине, Джульетте-Джельо, его близости этому первичному свету, который несут «рыжие» и «белые» странники балаганов, естественно перешел на современный театр. И Тонино сказал, что его не удовлетворяет более современная драматургия. Он пишет пьесы для театра, но своего театра.

«Я сейчас думаю только о том, имея уже за спиной все мои годы, что бы мне составило компанию, мне лично. Сейчас, по-моему, такого театра, конечно, еще нет, это только я думаю о том, чтобы что-то было новое, что бы мне составило компанию в театре, потому что другое не интересно».

Но существует ли зритель для такого театра? И актеры для такого театра?

«Каждый раз, когда в искусстве делается что-то новое, что-то непривычное — никогда нет зрителя. У Ван Гога при его жизни не было зрителей. Даже „Божественная комедия“ не читалась 100 лет после того, как она была написана. Я сейчас сказал не очень точно, неразборчиво то, что внутри меня сейчас у самого бродит. Но девяносто процентов того, что я вижу в театре, мне кажется скучным. И даже то, что я написал, тоже мне теперь уже не нравится.

Может быть, сейчас я проживаю такую точку жизни, что меня делают счастливым минимальные вещи. Например, прошлым летом, когда была жара невыносимая по всей Европе, жара страшная, вдруг пошел дождь. Я стал его слушать ночью, для меня это было самой прекрасной музыкой, которую я слышал до сих пор. Я бывал счастлив, когда вдруг здесь, в деревне, и где-то рядом, где-то в каких-то местах я вдруг услышу запах той же травы или цветка, которые мне напомнят о моем детстве. Поэтому я хочу, чтобы театр был для меня таким же резонансом, который стучится в мою память и воскрешает состояние счастья.

Я рассказываю сейчас о том, чего я не сделал, но я хочу все-таки еще раз хотя бы помечтать об этом воздушном змее, который мне хочется запустить.

Первая пьеса, которую я написал, называется „А в Пекине идет снег“. Она была отмечена премией „Пиранделло“. Это самая престижная премия для театра, которая имеет какое-то внутреннее свое существо.

В пьесах я хотел бы слышать слова, которые текут как вода, чтобы у меня создавалось впечатление, что я смотрю на текущую реку, слушая эти слова в театре. Ни начало, ни сами персонажи не должны быть ясными. Начало должно быть в голове у того, кто смотрит и слушает. На сцене не должны быть только актеры и их слова. Должны быть зрительно изображены их мысли. Например, проходит персонаж, и одновременно проходит жираф рядом с ним. Или, например, если двое разговаривают друг с другом, а в это время проходит обнаженная женщина. Это значит, что в мыслях мужчин эта женщина существует. Поэтому я хочу все смешать. Или чтобы было все перемешано, или вообще ничего не случалось. Может быть, даже сцена, где только трава движется на ветру.

От меня сейчас далеки интриги больших романов, завязки сложные. Сейчас мне это не близко. Я хочу свободных образов, которые меня бы восхищали, завораживали, которые просят моего участия, чтобы я их осмыслил, пусть это будут жесты, как бы не связанные друг с другом».

Тонино говорит о различных периодах своего творчества. О доминантах — то одних, то других. В Риме, после десяти лет уединенной, голодной жизни, волей судьбы поэзия приводит его в кинематограф. Сейчас он вновь возвращается к поэзии, живописи. Пишет большие фрески, строит мебель дивной красоты. Но вот Иосиф Бродский утверждает, что у поэта нет периодов. Творчество линейно. Ведь это один и тот же человек многоликого зеркального отражения в зеркалах пространства и времени.

Его первый «настоящий, полный роман» «Равновесие» или «Параллельный человек» был сразу же переведен в издательстве «Галимар» на все европейские языки. Потом вышли сборники «Сто птиц», «Смотрящие на луну» (герои его живописи и сегодня смотрят на луну). И все это в те же полумифологические 60-е годы. Тогда произошло событие громогласное, очень важное, как факт общественного поэтического признания. Критик Джан Франко Контини выпустил антологию «100 лучших поэтов итальянской поэзии». В этом сборнике были стихи Тонино. Рицолли решается на издание поэтической антологии Тонино. Это звездные минуты мирового и национального утверждения поэта.

Сегодня, в 2004 году, в Страсбурге V Международный конгресс сценаристов присвоил Гуэрре звание лучшего сценариста Европы. И в этом, уже отошедшем году, на Венецианском фестивале двое, неразрывных с 1960 года, Гуэрра и Антониони показали свой последний совместный фильм «Эрос».

В 2003 году Венеция праздновала 90-летие Микеланджело Антониони. А в 2004 году Италия празднует 85 лет Тонино Гуэрре. Перед вечным обновлением годы бессильны. Даже физически эти люди все еще красивы и привлекательны. В забытом старом венецианском аэропорту положили ковры и зажгли всюду факелы. На экране был «Забриски Пойнт», снятый с Тонино в 70-м году. А Москве никогда не забыть «Ночь» Антониони (сценарий Гуэрры), когда мы увидали киномедитацию с Жанной Моро, Моникой Витти и Марчелло Мастроянни.

Антониони — художник глубокого дыхания. Его герои красивы и элегантны. Его персонажи — по выражению Тонино — не двигаются, даже когда они в движении. Их совместный фильм 66 года «Blow up» недавно прошел снова на экране. Он, как и его создатели, не состарился, не устал. Потрясающе снят Лондон, стиль того времени, одиночество героев, постоянные перегруппировки, неслышимость друг друга, как будто воздух потерял звукопроводность. Герой фильма — фотограф — не случайно похож на реального героя того времени, одного из «ливерпульской четверки» — Пола Маккартни.

«Мое внимание в Лондоне было приковано к той жизни. А в 66-м году, когда мы приехали в Лондон с „Blow up“, Лондон мне показался черно-оранжевым, два цвета. Мы обедали с „Битлами“. Мери Квант стала нашей подружкой, которая изобрела мини-юбки. И мы тогда начали пропагандировать фотографов. Не было до нас этого внимания к фотографам. Мы были у Бекона, у всех лучших художников. Антониони, прежде чем начать новый фильм, знакомился в материалом, становился другом самых лучших художников, окунался в жизнь этих городов. Если ты хочешь знать, весь попарт… Там был еврейский итальянец, он создал весь попарт. Мы были у Лихтенштайна. Это был грандиозный момент. Во время „Blow up“ и возникла теория некоммуникабельности. Мы тогда вместе с Антониони вошли в мировую культуру.

Я увидел в Лондоне, что мир хотел изменить свое лицо, поменять его. Черный цвет доминировал, господствовал в тех местах, где собиралась молодежь, чтобы слушать оглушительную музыку. Воздух был наполнен запахом табака и эротических трав. Девушки были одеты в мини-юбки и в одежды, у которых был запах цыганский, немножечко с цыганским запахом и хулиганским.

Blue jeans — это джинсы. Джинсы покрывали попы уже не только молодых людей, но и чиновников, обтягивали зады банковских служащих. Фотографы бегали по всем улицам, на все манифестации. Как я уже говорил, Антониони, прежде чем начать съемки фильма, прежде всего знакомился и хотел знать всех настоящих художников того места, куда он приехал.

Мы с Антониони часто обедали с „Битлами“. И часто в этих заведениях передавали друг другу сигареты. Эту сигарету должны курить все, это марихуана, а я ничего этого не понимал. А Антониони все это знал и запрещал мне брать сигарету, он меня стукал по руке. Когда входили девушки в мини-юбках, я сразу же начинал рассматривать ноги этих девушек. А Антониони делал мне вот так знак рукой, подними, мол, глаза и не смотри все время туда».

В 1996 году Энрика Антониони сняла фильм, название которого может быть эпиграфом жизни Микеланджело «Делать фильм — для меня значит жить». В фильме участвуют оба наших героя.

Тонино снимал фильмы с Де Сикой, Де Сантисом, Франческо Рози, Моничелли, братьями Тавиани. Перечислять нет смысла. В конце книги мы приводим фильмографию. Но есть еще один особый для него человек. Греческий режиссер, философ и поэт Тео Ангелопулос.

«Мы вместе сделали примерно семь или восемь фильмов, которые получили премии во всем мире. Два раза эти фильмы получили „Золотую пальмовую ветвь“ в Каннах, именно за сценарии. Очень жаль, что в России это огромное послание, учение, т. е. целую науку не собирают. Ангелопулос часто приезжает ко мне работать. Он всегда делал фильм в Греции и о проблемах Греции. Но так получалось, что это были проблемы не греческого народа, а общечеловеческие. Я считаю, что Ангелопулос нам предлагает сегодня все те же темы греческих античных драм, греческой мифологии, но они разыгрываются абсолютно в сегодняшнем дне. Это греческий философ, прежде всего.

Мы чувствуем Софокла в нем, и видим, и слышим Сократа. Это фундамент его фильмов, хотя, конечно, и тайна. Он замечательный режиссер и хороший сценарист. Он как бы выпит работой, Для него существует только работа, работа, он в этом живет, но при этом у него жена, дочери — все это есть. И даже, когда он ест или разговаривает, пьет кофе, его мысли там, в работе, между одной ложкой супа и другой ложкой. Он настоящий греческий философ».

Из маленького кабинета Тонино открывается чудная панорама муаровых холмов в игре света, и это странный монтаж с внутренней жизнью пещеры волшебника. Мы снова возвращаемся к России, к Москве. В России много друзей в среде художников, поэтов. Он любит Беллу Ахмадулину — переводчика своих стихов. Он работал с режиссерами Владимиром Наумовым, Отаром Иоселиани и Георгием Данелия. С Андреем Хржановским снято два фильма. Ему близки художники Юрий Купер и Михаил Шварцман. И Сергей Бархин — главный художник Большого театра. И глубокий, давний друг семьи, великий художник Рустам Хамдамов. Их картины в доме, память о них в сердце. Тонино любит Россию, но особенно Москву.

«А сейчас такая удивительная жизнь в Москве. Она полна всяческих идей, непредсказуемого брожения. Есть темы невероятные. Темы свободные… Тем не менее я все-таки считаю Тарковского одним из самых великих людей кино. Тарковский еще велик как человек. У него такое духовное персональное дыхание, и это слышится в фильмах. И это слышится даже в тени облаков, которые он снимает. Он ждал полчаса тени облаков, пока они начали двигаться по холмам, понимаешь? Вот. Слышится, как он двигает листья, цветы, травы в своих пейзажах. И кажется, что его взгляд направлен в высоту. И загадочны для нас его отношения с Богом, как у человека духовного.

Человек должен помнить, кто пишет книги, делает кино, кто пишет музыку, эти вопросы забывать нельзя».

Я считаю, что я вижу перед собой очень счастливого человека.

Поэт никогда не может быть счастлив. Я больше скажу — ни один человек культуры не может быть счастлив, потому что все то, что он делает, всегда сопровождается недовольством, неудовлетворением, потому что он всю жизнь думает, что он сделал мало, что он сделал не так, что это слишком скромно и недостаточно, т. е. недовольство художника самим собой.

А я все-таки думаю, что видела очень великих и счастливых или гармонично живущих людей. И мне хочется внутренне, зрительно остановить этот момент, как в финале «Соляриса» с вертикальным отъездом. Дом и люди в нем, и холмы Романьи все дальше, и я забираю все с собой, на планету моей жизни.

Тетрадь 8

ГРАЖДАНИНА МИРА

«Рай мы уже прожили. Это было детство», — говорил Тонино. Мне кажется, что всю свою жизнь он прожил в Детстве. И там, где он окажется теперь, для него не будет ничего неожиданного. Я должен надеяться.

Юрий Рост

Юрий Рост

ФИГУРА МАСШТАБА ИТАЛЬЯНСКОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ

Необходимо создавать места, где можно остановить время, и там ждать отставшую душу.

Неизвестный шерп.

Возможно, придуманный Тонино Гуэррой

СПИСОК УЧАСТНИКОВ

Тонино Гуэрра — поэт, писатель, художник, скульптор, архитектор, философ, мудрец, самопровозглашенный президент реки Мареккья. Фигура масштаба Итальянского Возрождения. Да плюс кино, которого тогда не было.

Он написал сценарии фильмов: «Амаркорд», Blowup, «Казанова-70», «Брак по-итальянски», «Красная пустыня», «И корабль плывет», «Ностальгия», «Христос остановился в Эболи», «Джинджер и Фред», «Забриски пойнт»… (всего их сто).

С ним работали Федерико Феллини, Микеланджело Антониони, Лукино Висконти, Тео Ангелопулос, Андрей Тарковский…

Тонино — автор фонтанов, каминов, интерьеров, солнечных часов, мебели, остроумных памятных досок во многих городах Романьи, поэм, сборников стихотворений, книг прозы, керамики, сказок, устных рассказов, литературных мистификаций. («Лора!..» — это мне показалось или кто-то крикнул?) Основатель придуманных им садов и музеев. Изобретатель певчих птиц; туманов с прорастающими сквозь них деревьями и полупрозрачными лошадьми; долин, покрытых листьями травы Мадонны и белым лебединым пухом; железа и цветных стекол для собственного изготовления огромных, насквозь кривых и ржавых Latern (фонарей, по-нашему), излучающих для одиноких путников теплый свет в ночи, которую тоже придумал Тонино, чтобы полней ощутить надежду на обязательный восход солнца.

Солнце придумал не он, врать не буду. И слова — не он! Слова были до него. Не все.

Но руины слов придумал Гуэрра. Выглядят они так: зеленые, слоистые, округлые глыбы из листового стекла на поле невысоких, в рост травы, белых струй. («Лора, скажи ему, чтоб он описал мой любимый фонтан в Сант-Арканджело, где я родился шестнадцатого марта тысяча девятьсот двадцатого года!» Вы тоже слышали или опять почудилось?)

Еще Тонино создает дружбу — то есть он не экономит на общении. И обязателен в любви.

Немотивированные ничем, кроме внутренней потребности, звонки из Италии выглядят так:

— Юра! Это Тонино. Как ты? Как Гия? Как Саша? Как Сережа? Как Андрей?

Ему кажется, что в его отсутствие мы общаемся так же счастливо, как во время его приездов в Москву или наших набегов в Пеннабилли.

— Все живы. А как ты, Тонино?

— Феноменально!

И пока он вешает трубку, слышу требовательное:

— Лора!

Лора Гуэрра (когда-то Яблочкина), жена Тонино. Его друг, его хранитель, его переводчик и проводник в райских кущах российской культуры. Прекрасная и неугомонная, она помогла ему преодолеть звуковой (язык ведь из звуков) барьер и даже научила немного говорить по-русски. Немного, но «феноменально». А в тяжелый час боролась за жизнь любимого Тониночки с отвагой и терпением, помогая ему жить.

Круг их московских друзей широк. И собрать их, таких разных, под силу лишь Тонино и Лоре.

Георгий Данелия, Александр Коновалов, Белла Ахмадулина, Юрий Любимов, Борис Мессерер, Рустам Хамдамов, Паола Волкова, Сергей Бархин, Андрей Хржановский… А были еще Андрей Тарковский, Сергей Параджанов…

Это только те, о ком я знаю.

В КАКОМ-ТО СМЫСЛЕ БЕТХОВЕН

Тонино одет, что на праздник, что дома, одинаково — всегда пиджак, жилет, рубаха без галстука, вельветовые брюки и коричневые спортивного вида ботинки с белыми шнурками.

В крохотном кабинетике-студии, под крышей небольшого двухуровневого сельского дома в Пеннабилли, примостившегося так, что с одной стороны он открыт к долине, а с другой подпирает гору с террасным садом, Тонино пытается найти проект нового фонтана.

Комнатка заставлена, завешана, завалена музейными, на мой взгляд, экспонатами — работами хозяина и подарками гостей.

Каждое утро он при параде спускается из нее к завтраку и не любит, когда кто-нибудь опаздывает, потому что ему надо после завтрака работать.

— Попробуй это вино! Феноменально!

И обязательно надо попробовать.

Но сейчас он ищет эскиз. Это важно?. В это время приходит его друг Джанни Джанини, высоченный горбоносый человек с крупным лысым черепом и вставными железными зубами. У него нежная улыбка и растерянный взгляд. Когда-то он был цирюльником, потом Гуэрра помог ему купить магазин, где Джанни торгует сувенирами по его эскизам.

Кроме того, он антиквар и даже проводит ежегодную выставку, для рекламы которой в одиночку затаскивает огромные щиты на высоченную гору над монастырем, где живут три пожилые монахини и две молодые — очаровательные и с ангельскими голосами. Лора дружит со всеми и поддерживает их.

Щиты с дороги не видно, но это не смущает Джанни. Его знают в округе все, и он знает каждого. Он очень громко говорит, очень страстно, и вид у него в это время свирепый.

— Рисунок посмотрим потом, а сейчас поедешь с Джанни в Санта-Агату — он покажет тебе один фонтан.

Джанни не знает ни одного слова ни на одном языке, кроме итальянского. Я на итальянском знаю два: «bene» и «феноменально». Он в каком-то смысле Бетховен, да и я несколько глуховат. Такие собеседники.

Дворники еле разгребают дождь на ветровом стекле, тучи привязаны к холмам тонкими струями.

— No bene! — кричу я, показывая на небо. — Нехорошо.

Он удивленно смотрит на меня и вдруг понимает, что я сказал по-итальянски. Долго, с жаром и отпусканием рук от руля, он говорит мне, по-видимому, о крепостях, которые спас от разрушения Тонино. Вот эту, на скале, и ту, дальнюю, которая светится на фоне сизого неба.

— Феноменально! — говорю я.

Он улыбается и молчит. В интересах общения я вспоминаю музыку из опер Россини, Верди, Пуччини и в надежде, что он не особенно слышит, напеваю, пока мы минуем сказочные городки-крепости. Джанни, к удивлению, узнает арии и марши и начинает их петь сам. Теперь я их не узнаю.

Санта-Агата — крохотный средневековый городок с крепостью-замком. С нижней улицы на верхнюю по широким перилам ползет бронзовая улитка, оставляя за собой цветную дорожку из смальты, по которой течет вода. Фонтан вписан в пространство, не нарушая гармонии.

— Тонино, — показывает на улитку Джанни. — Bene?

Я не успеваю сказать: «Феноменально», как его обнимает довольно привлекательная женщина. Разговаривая, они выходят на крохотную площадь, ограниченную невероятной красоты домами, где карабинеры, вышедшие из «фиата» в своих нарядных белых портупеях, приветствуют моего поводыря. Потом хозяйка заведения на три столика угощает нас вином, а единственный посетитель, Франческо, достающий Джанни до груди, обнимается с ним и после краткой беседы (видел бы Феллини эту жестикуляцию!) уходит, чтобы вернуться с огромным ключом.

Этим ключом он отпирает высоченную дверь, и мы входим в театр.

Нет, клянусь, Тонино прав, постоянно употребляя слово «феноменально»!

Представьте себе зал… ну, скажем, Большого театра, с люстрой, ложами, бархатом, креслами в партере и тремя ярусами, полноценный и прекрасный театральный зал, обладающий к тому же феноменальной акустикой, на пятьдесят человек.

Джанни и Франческо сели в первом ряду, я вышел на сцену. Хотелось запеть. Я посмотрел на Джанни. Наверное, ему тоже хотелось, но он совестливо сдержался. Спустившись в партер, я разместился рядом, и минут десять мы слушали великолепную итальянскую тишину.

Улитка, молча ползущая по склону времени вверх, оставила радужный след на древней земле. И тихо, не бурно, без пены, стекающая со склона ясная вода не смывала ничего из памяти. Только проясняла ее.

По всей Романье расставлены, развешаны, построены знаки любви Тонино Гуэрры к своей земле. Все они исполнены высокого искусства, вкуса, достоинства и скромности. Они не кричат и не требуют внимания. Их узнаешь внутри себя и обнаруживаешь не просто уместность, а необходимость в этом прекрасном ландшафте.

— Надо сделать книжку с картинками и твоими текстами — «География Тонино», — скажу я ему по возвращении.

На самом деле замечательные книги с работами Гуэрры есть, но Лора переводит ему мои слова, и что вы думаете, он говорит? Вот именно:

— Феноменально!

Город Башия не так уж велик. В нем одна улица и человек пятьдесят жителей, которых мы с Джанни не видели. Мощеная дорога ведет на вершину холма, где высится одинокая сторожевая башня. Темные облака висят низко, как потолки в домах Корбюзье.

Джанни отодвигает замшелое бревно шлагбаума. Похоже, что здесь давно никого не было. Пустынно и ветрено наверху. Вершина пирамиды крыши городского собора ниже уровня холма. Далеко за ущельем еле видна маленькая деревня — четыре-пять домов, сложенных из старого камня. «Там когда-то жил Тонино», — догадываюсь я по сурдопереводу Джанни и оглядываю холм, на который мы взбираемся. Никаких признаков Гуэрры не вижу.

— Сюда! — Джанни ведет к башне.

Там с четырех сторон, почти замаскированные складками земли, раскатались на газоне рельефные керамические «ковры».

Я лег на землю, чтобы с высоты взгляда кузнечика попробовать совместить пластические формы «ковров» с окружающим миром. Родная деревня Гуэрры масштабно вписывалась в абстрактные фигуры одной композиции, пирамида церкви выглядела частью другой. Кузнечик был бы доволен. Сухая трава, хвойные иголки, опавшие листья приручили «ковры» к природе.

«Можно, оказывается, украшать землю, не унижая время?» — наверное, хотел сказать Джанни, но я бы все равно не понял, поэтому он спросил:

— Bene?

ФОНТАН «ИСТОЧНИК МОЛИТВЫ»

Полдюжины кошек лежали на диване и на огромном добродушном ротвейлере Бабе, которого подарила вдова Микеланджело Антониони.

Тонино ждал нас в кресле при полном параде.

— Пойдем, я покажу тебе «Источник молитвы».

До обеда полчаса. На обед тоже опаздывать нельзя, поэтому мы торопливо поднимаемся в студию-кабинет. За время нашего с Джанни путешествия Тонино нарисовал чудесный лист. Каждый день в свои восемьдесят восемь лет он встает в 7 часов и после завтрака рисует. Или пишет. Каждый день новая картина или текст.

Сегодня появился и большой, с выпученными как у рака глазами барашек. Принесла его керамистка, работавшая по эскизу маэстро.

— Феноменально! — говорю я.

— Belissimo! — обманывает мои ожидания Тонино, он лезет в папку и достает несколько рисунков и чертежей фонтана. — Мы возьмем их, когда поедем к кузнецу. Смотри! Внутри церкви на полу — белый открытый короб с отвесными водонепроницаемыми стенками глубиной 50–70 см. На дне его керамические макеты церквей высотой сантиметров 30–40. К бассейну с крыши подведены изломанные водосточные трубы разного сечения и профиля, заканчивающиеся над бассейном. Трубы подвешены на тросах. Во время дождя вода стекает в бассейн, звеня, стуча, шурша. Бассейн заполняется, и церкви под звук дождевого органа уходят под воду. Вокруг на лавках сидят люди, слушают, смотрят и думают.

— Тонино! Я знаю место, где должен быть построен «Источник молитвы»! В Калязине на крохотном островке торчит колокольня от затопленного Рыбинским водохранилищем Калязинского монастыря, а Мологский монастырь, описанный крестьянским архимандритом отцом Павлом Груздевым, одиннадцать лет просидевшим в лагерях и ссылке, вовсе ушел под воду. Но они есть. И память о них не ушла. Можно сделать копии затопленных монастырей и церквей и поместить на дно твоего «Источника молитвы» — в колокольне. Это будет точно.

— Возьми чертеж. Я тебе расскажу сон.

Сон Тонино Гуэрры.

«Я проснулся от своей улыбки.

Я ходил по Москве, городу, который стал моей столицей.

Я видел на улицах и площадях знакомые предметы („Можно так сказать? — спрашивает Лора. — Может быть, предметы искусства?“), которые окружают меня здесь.

Я видел там фонтаны, которые сделал в Романье.

И мне показалось, что Москва от этого стала еще ближе и прекраснее.

Но, наверное, я не должен об этом говорить.

Я должен надеяться, что кому-то, живущему в Москве, приснится тот же сон».

РОДОМ ИЗ САНТ-АРКАНДЖЕЛО

В 1984 году Тонино и Лора переехали сюда из Рима. Ему захотелось вернуться к своим началам.

— Представляешь, отец и мама Тонино возили фрукты на повозке отсюда в Пеннабилли, а оттуда — лес и уголь. Тонино, маленький, шагал с ними пешком. Он был младшим в семье. Мама Пенелина носила его одиннадцать месяцев. Ей было сорок семь лет, и она родила его с волосами и отросшими ногтями. Доктор Малагутт сказал: «Дайте ему немедленно печеное яблоко».

Лора повествовала о старой истории, словно она произошла вчера. Мы сидели в кафе, которое некогда принадлежало сестре Тонино. Сестра любила сладкое, но страдала диабетом и ослепла, после лечила людей прикосновением. Так ей казалось. Она продолжала есть торты и умерла.

Другая сестра — математик, первая в Италии села на мотоцикл. — Лора посмотрела, произвело ли это на меня впечатление, и добавила: — И на машину.

Брат владел птицефермой, и дом, у которого мы сидим, был его, но потом он обанкротился, и Тонино купил два верхних этажа. А кафе продали.

Лора оставила меня осмысливать историю семьи Гуэрра, а сама пошла на цветочный базар покупать Тониночке какой-то куст в подарок. Вернулась она вовсе не с кустом (который обещали доставить в Пинобили), а с официантом Пьетро, принесшим огромный арбуз с очень красивым орнаментом, вырезанным на зеленой кожуре.

— Он хотел тебе показать. Скажи ему «bene»!

— Феноменально! — сказал я, и Лора радостно засмеялась.

— Здесь много связано с Тониночкой. Вот арка…

— Там написано, что она все-таки поставлена в честь папы Гогонези, который родился здесь.

— Ну да. Жителям предлагали выбор: канал до моря или арка. Они выбрали арку, чтобы было красиво, хотя канал был бы практичней. Тонино перекрыл движение на площади. По его просьбе вечнозеленые деревья заменили липами, чтобы было видно четыре времени года. А потом сделали фонтан.

Круглый фонтан должен был выглядеть, по мнению Тонино, как луна, упавшая на площадь. Высокая одинокая струя — необходимая вертикаль.

У Гуэрры был друг Орландо Санчини, красавец и богатый человек. Его вдова позвонила Тонино и спросила:

— Что мог бы сделать Орландо для города?

— Фонтан на площади.

— Я готова.

Когда фонтан был построен, Гуэрра попросил выбить надпись: «Этот праздник воды создан благодаря Орландо Санчини». И подписал: «Жена».

Тонино с друзьями образовал группу GAS (группа друзей Сант-Арканджело). Они устраивали выставки и поэтические турниры, украшали город памятными досками и картинами на домах.

На стене фрагмент полотна Каньяччи и надпись: «Великий художник Джордж Каньяччи родился в одном из домов в контраде Сант-Арканджело. В каком, не знаю».

— Смотри! — Лора показывает мне надпись на углу:

«Дорогая, ты говоришь, что любишь цветы, и срываешь их в поле.

Дорогая, ты говоришь, что любишь рыб, и ты их ешь.

Дорогая, когда ты говоришь, что любишь меня, я боюсь».

Мы поднимаемся на верхушку холма к башне с часами. На улице Верди маленький белый домик, здесь родился Тонино. Рядом, на соседнем доме, плакатик: «Музей пуговиц — 8500 шт.».

ГРАДИСКА ЖИЛА ЗДЕСЬ

«Рай мы уже прожили. Это было детство».

На самом деле ту, что была прообразом героини «Амаркорда», звали синьорина Ирма. Она была такая же прелестная, как Градиска в фильме. И все мальчишки знали, что она без трусиков ходит в кино, когда на экране Кэри Грант.

Дух Федерико Феллини Тонино поселил в Сант-Арканджело.

Когда-то Гуэрра написал поэму «Мед». (Он считает, лучшую.) Феллини, который замечательно рисовал, сделал иллюстрацию к книге. Это была… ну… роскошно крупная женщина, которую Тонино превратил в богиню вина Санджовезу. По аналогии с названием местного напитка.

На табличке: «Санджовезе (вино) родилось здесь?». Горожане немедленно отбили вопросительный знак. Кто бы сомневался. Рядом ресторан — тоже «Санджовезе».

Сан Джови — это Юпитер. Так называется холм над городом, он пробуравлен этрусскими пещерами. Там мы не были, но зато под рестораном, который Гуэрра превратил в живой выставочный зал, в пещеру я забрел. Длинный кирпичный сводчатый спуск он превратил в музей голубятен мира.

Семь каминов, украшенных мозаикой и расписанных Гуэррой, — главная достопримечательность заведения, хочется сказать, культуры. Мебель Гуэрры похожа на огромные листья, но функциональна вполне, а вот керамические сундуки, коробы и прочие предметы сельского быта не функциональны вовсе, поскольку в натуральную величину вылеплены из керамики.

На стенах тринадцать предупреждений Тонино. «Дети, скажите соснам и елям, чтобы шли в горы. Мы в долинах привыкли жить в тени каштанов и лип»; «огород поэтов» на потолке; печка школы Борночино с рисунками детей, которые Тонино перевел в керамику.

Камины имеют названия: «Старая осень», «Потерянные воспоминания», «Летающие планеты», «Солнечное покрывало», «Слушающие предметы», «Признание в любви одинокому кладбищу». Все, что он делает, доставляет ему удовольствие. Вот придуманный им сапожник Пиддио: он был мрачным, нелюбезным, как свидетельствует мистификация Тонино на стене дома, где он якобы жил. Но потом заперся на три дня и стал говорить поговорками: «Цыпленка лучше есть вдвоем — он и я».

— Удовольствие — это преодоление трудностей и отказ от них?

Кто это спросил? Наверное, Джанни.

А Градиска — какое там преодоление? Или все-таки есть?

Феллини и Гуэрра подарили людям детство. Тем, кто его имел.

ПРЕЗИДЕНТ РЕКИ МАРЕККЬЯ

Он избран единогласно. То есть своим одним голосом. Президент реки — кажется, это единственная подобная должность. Есть и Конституция из одного пункта: «Губернатор в конце срока должен выпить стакан воды из реки».

Зная Тонино, романьольцы уверены, что так оно и будет. Для этого реку надо очистить. Вот какой коварный самопровозглашенный президент у маленькой горной итальянской речки.

«САД ЗАБЫТЫХ ФРУКТОВ»

— Ученые открывают законы природы. Но ведь природа и до их озарения существовала по этим законам. Тот, кто открывает мир, открывает его для себя. А художник создает то, чего не было. — Я пытаюсь спровоцировать Тонино на философские размышления. Он серьезно смотрит на меня и говорит:

— Пока хорошая погода, иди посмотри «Сад забытых фруктов» и «Музей усатого ангела»… А в два часа мимо кафе проедет «Джиро ди Италия» — велосипедная гонка. Это бывает раз в год.

Он придумал сказку, а затем сделал музей этой сказки.

Среди ангелов один, с усами, был каким-то недотепой. Ему поручили кормить живых птиц, но он из сострадания приносил зерно и чучелам. Над ним смеялись, но он продолжал свои непонятные для правильных коллег полеты.

А однажды он спустился на землю и увидел, что ожившие чучела клюют зерно.

Ты заходишь в крохотную церковь и за косой деревянной решеткой видишь ангела с большими черными усами и белыми, как положено, крыльями. В рубашке и брюках. На стремянке, видимо, чтобы легче было возвращаться домой, на небо. На полу, среди рассыпанного зерна, чучела птиц, а на большом полотне-заднике — они уже живые. Нажимаешь кнопку, и тебе рассказывают сказку. А потом поют птицы.

Заходишь на минуту, запоминаешь на всю жизнь…

Площадь перед собором ремонтируют. Вдалеке видно, как собирается народ встречать велогонку. Из окон вывешивают флаги, в кафе все столики заняты. Я иду в «Сад забытых фруктов», который придумал Гуэрра. Никакого смотрителя нет. Открываешь голубые ворота и входишь, закрывая за собой. Мало ли — зайдет овца и съест экспонат. Собственно, забытых фруктов немного. Какой-то житель посадил крыжовник, в Италии — невидаль. Лесники привозят редкие травы, деревья, кусты. Они чудесным образом сочетаются с придуманными и выполненными Гуэррой предметами искусства.

Справа на стене ограды много икон. Тонино изготовил «белье» (то есть белые фаянсовые отливки) и предлагает своим рисующим гостям их расписать для сада. (За все время украли только одну икону, которую сделал сам Тонино.) Здесь же его автопортрет, выполненный в стиле кашпо — подставки под вазон с цветами, которые и торчат из него в виде прически. Напротив входа небольшая триумфальная арка «незнаменитых людей». Ну да, им же тоже хочется признания. Большая бронзовая улитка отползает по траве от солнечных часов в виде двух железных голубей. Когда в полдень солнце проходит сквозь них, на постаменте из серого камня тени птиц превращаются в профили Федерико Феллини и Джульетты Мазины, обращенные друг к другу. У отвесной скалы со старыми голубятнями — часовня памяти Андрея Тарковского. А рядом фонтан — дубовый лист, по прозрачным прожилкам которого видно, как струится вода.

Он очень много сделал для узнавания земли. Своей земли, где ты родился и вырос.

В городе Брешиа Тонино сделал фонтан-ковер из смальты. Вода выбивается из-под него, и, сверкая золотом и каменьями, он летит-плывет над землей. Чудесные сны показывает мудрый сказочник, без усилий, кажется.

Но ведь страсть — это усилие? Нет, наверное, дар. Хотя и способность к усилию — это тоже дар.

«ДЖИРО ДИ ИТАЛИЯ»

Что-то похожее я видел в «Амаркорде». Городок высыпал на крутой поворот шоссе. Полицейские машины, мотоциклисты сопровождения, мокрые кумиры на велосипедах. Аплодируют всем участникам до последнего. Интеллигентного вида дама, парикмахерша с сигаретой во рту, клиент парикмахерши с салфеткой на шее, ассоциация хирургов, приехавших в трусах на велосипедах из Римини. Проехал последний участник гонки. Мужчина свернул флаг в окне. Все разошлись. Тихо.

Вечером мы смотрели дома футбол. Итальянцы проигрывали. Расстроенный Тонино после первого тайма ушел к себе, церемонно поклонившись в дверях.

КЛЮЧ ДЛЯ ДАЛАЙ-ЛАМЫ

Если от дома Тонино Гуэрры продолжить путь на вершину горы, то там увидишь неожиданные для Италии тибетские флаги с молитвами, развевающиеся по ветру, и колокол.

Этот колокол отвез в Тибет местный католический монах падре Оливьери в самом начале XVIII века, а вернулся церковный человек в Италию, привезя 35 (тридцать пять) тысяч тибетских слов, переведенных на латынь.

В честь трехсотлетия этого события Тонино пригласил в Пеннабилли далай-ламу, и тот приехал вместе с несколькими буддийскими монахами.

Площадь была забита народом. Далай-лама подошел к дому падре Оливьери, сказал: «Наконец мы встретились». В это время из динамиков на площади раздался звон того самого колокола и молитва тибетских монахов, специально записанная на пленку по просьбе Гуэрры в столице Тибета — Лхасе.

Далай-лама замер и стоя слушал свой народ, и пиннабильцы стояли без звука. Всю молитву.

Еще решили подарить далай-ламе ключ от города, для чего послали гонца на антикварную ярмарку в Бареццо, чтобы он там купил большой старинный ключ, привез его на автобусе и передал нашему знакомому Джанни Джанини.

Гонец не доехал одну остановку до города. Услышал от водителя: «Округ Пеннабилли» и вышел. Зашел в бар, спрашивает: «Джанини знаете? Передайте ему ключ».

А в Майола тоже жил Джанини. Совершенно, впрочем, другой, но поскольку он, как все знали, коллекционировал ключи, никому просьба не показалась странной.

Между тем мэр Пеннабилли, уважаемый человек, говорит помощникам: ключ подготовьте! Те — к нашему Джанини. А ключа нет. Тогда Джанни заскакивает в дом печника, вытаскивает из старинного шкафа большой ключ, заворачивает в бумагу и передает мэру. А тот — далай-ламе. Все были очень довольны, особенно печник.

— Я и не знал, что город был у меня в руках, — сказал он.

Да, монахи приехали в Пеннабилли раньше основной делегации и каждый день, стоя на коленях по восемь часов, выкладывали целую неделю из разноцветного песка прекрасный узор, чтобы в день, когда приедет далай-лама, развеять эту красоту всем в подарок.

— Прекрасное не вечно, — сказал Тонино.

Потом пиннабильцы съездили в Тибет и привезли домой колокол падре Оливьери. Его и установили на горе рядом с тибетским флагом.

ПОЕЗДКА В ИТАЛИЮ

— Давай, быстро! Джанни уже приехал.

Тонино в плаще и кепке быстро выходит из дома. Мы выбираемся по чистеньким, без единой латки, дорогам на шоссе, ведущее в Равенну. Вдоль дороги персиковые сады. Деревья растут в одной плоскости. Словно распятые. Между рядами потом будут ездить трактора с тележками, и сборщики станут собирать персики сначала с одной стороны, потом — с другой. Деревья стоят узкими шеренгами и не сомкнут строй.

— Куда мы едем, Тонино?

— Мы едем к кузнецу.

— К кузнецу — это хорошо, — говорю я. — Но куда мы едем?

— Я не знаю.

— А Джанни?

Джанни, проехав часа полтора, останавливается на обочине, из чего я понимаю, что мы заблудились. Телефон он оставил в Пеннабилли, но у меня есть. Через Москву звоним в деревню, так у них называются маленькие, вылизанные до блеска городки, чтобы выяснить, где мы находимся.

Тонино с Джанни обсуждают наше положение. Тонино кричит, и Джанни кричит. По форме это чистый скандал, но на самом деле — мирная беседа.

— Он плохо слышит, — объясняет мне Тонино, — и он не знает, где мы находимся.

Оба показывают в разные стороны. Джанни побеждает, и мы сворачиваем с автострады, попадая в жуткую пробку на совершенно постороннем шоссе.

— Баста! — говорит Тонино и показывает на бензоколонку, где можно спросить дорогу.

Теперь они спорят и машут руками на заправке. Выходит дядька в голубой чистой спецовке с невероятно голубыми глазами и включается в спор, тоже показывая руками в разные стороны. Я протягиваю телефон.

— Позвони, пусть кузнец за нами приедет.

Тонино звонит. Все успокаиваются и идут пить чай в подсобку на колонке.

— Он из Москвы, — говорит Тонино, показывая на меня.

— Понятно, почему вы не нашли дорогу, — принимает объяснение заправщик.

Приезжает кузнец Аурелио Брунелли, добродушный и внимательный, как детский врач. Тонино показывает ему чертеж фонтана «Источник молитвы», к которому Аурелио предстоит сделать трубы, и мы едем дальше.

В деревне Коли ди Фаенца мы останавливаемся у странного дома, где все сознательно криво, асимметрично и очень весело. Само строение, и мебель, и сад. Деревенский Гауди оказался милой девушкой-художницей по имени Леа. Она везет нас в мастерскую, где занимается стеклом и керамикой, в том числе и по эскизам Тонино.

— Вот, Юра, это для Саши Коновалова, — он протягивает мне тяжелый плоский квадрат стекла, внутри которого цветной стеклянный человек со свирелью.

Великому нейрохирургу Александру Коновалову, который когда-то поучаствовал в судьбе Тонино, понравился этот рисунок. Тонино щедр. Стены домов его друзей могут это подтвердить.

— А теперь куда?

— О, это феноменально!

Оливы, дрозды, старые дома, кукуруза, пшеница без единого сорняка, маки вдоль дороги. И ни единого василька…

— Вот, — показывает Гуэрра, — усадьба тенора Мазини, который в начале двадцатого века жил в Петербурге.

Усадьбу тенора, однако, проезжаем и сворачиваем на проселок. Все-таки он в Италии есть.

За кое-каким забором, а большей частью и без него — сад. В саду великолепный хаос. Все растет: фруктовые деревья, кактусы, ели, трехсотлетние оливы, внутри которых посажены оливы помоложе, пальмы, как в Африке, старые двухвековые виноградные лозы на фоне завезенной, видимо, для будущего ландшафта горы песка. Живописные останки старинных тракторов на железных колесах, автомобилей, утонувших в траве и кустах, десятки велосипедов в амбаре, старинная деревенская мебель, частью отреставрированная хозяином, утварь горами… За домом гигантское тутовое дерево. Его-то и хотел показать мне Тонино. Он заставил меня вышагивать под ним, вымеряя крону, подпертую старыми вилами, какими-то замшелыми рогатинами и палками, чтобы не обломались ветви.

— Сорок метров, — говорю я.

— Нет! Пять ноль, — не соглашается Тонино, ему мало.

Сам хозяин, Роберто Амадиа, молодой еще человек с огромной прической, постоянно улыбается. Он доброжелателен и открыт. Он постоянно принимается что-то делать и тут же бросает, чтобы продолжить начатое вчера. Год назад. В прошлых веках.

Он живет с мамой, в комнату которой ведет аккуратнейшая лестница, уставленная красными, оранжевыми, желтыми и зелеными тыковками.

В комнате Роберто полно причудливой мебели, горит камин и перед ним два кресла, на которых все-таки можно сидеть. По комнате летает туча попугайчиков, для которых сделан сетчатый лаз через форточку в вольер, устроенный в ветвях дерева.

Хозяин поискал в углу бутылку собственного вина, сдул с нее пыль и налил в стаканы. Где-то у него должен был заваляться прошлогодний куличик…

Я подумал, что, может быть, у Роберто Тонино берет старое серебристое дерево для придуманной им мебели. Он провожал нас, приветливо улыбаясь, — этакий природный человек, романьольский Маугли, и было видно, что ему уже хочется немедленно начать что-то сажать, пилить или строгать, или продолжить недоделанное…

Мы ехали вдоль виноградников, аккуратных настолько, что они напоминали сборочный цех на заводе военной электроники.

— Все говорят: Тоскана — хорошо, — сказал Тонино. — А Романья? Красиво!

С узкого шоссе, идущего по гребню холма, слева и справа виднелись ухоженные просторы всех оттенков зеленого. Мы свернули налево и остановились около ничем не примечательного дома, возле которого стояло странное, покрытое ржавчиной и копотью художественно-прикладное сооружение кузнеца Аурелио Брунелли на больших железных колесах со спицами. Передвижной мангал напоминал одновременно локомобиль и Данелиевский пепелац.

— Феноменально, — сказал я радостно улыбающемуся автору.

— Это работает, — объяснил Тонино. — И вкусно.

В сельской харчевне с белеными стенами стоял огромный стол, покрытый крахмальной скатертью. На сундуке лежали книги Гуэрры с автографами. Смежную комнату, куда повел меня Тонино, украшали голубые с тончайшим натюрмортом ставни.

— Открой!

Я открыл. Окна не было. Внутренняя сторона ставень тоже была расписана.

— Это работа Романо дал Фьюме. Знакомься! Он потрясающий художник. Романо использует старые предметы для своих картин. А вообще он технолог на винном заводе. И его вино такое же красивое.

Комната заполнилась сельскими друзьями Тонино. Они сели за стол, выпили немного чудесного вина, сделанного, видимо, не без участия Романо, и стали разговаривать. Точнее, говорил Тонино. Они смеялись и были серьезны, они участвовали и общались.

Он и они были в том самом месте, где можно остановить время.

Смотрите! Почетный член многих академий, обладатель высших европейских поэтических премий и американских «Оскаров», классик итальянской литературы, почитаемый на Апеннинском полуострове всеми, кто представляет современную культуру, от Софии Лорен до Рикардо Мути, чистый, светлый, с крестьянской привычкой к труду… гениальный девяностолетний ребенок мира сидит в простенькой сельской столовой, пьет крестьянское вино, ест крестьянскую пищу, беседует со своими товарищами по земле, их детьми, которых позвали родители, — и счастлив.

И уместен везде, где пульсирует живая кровь, потому что он и есть сердце, которое гонит ее по жилам его народа.

ОН ОСТАВИЛ НАМ ПТИЦ

Теперь его нет, и некому будет видеть за нас прекрасные сны, как этот, о котором он мне рассказал в своем доме в Пеннабилли, в доме, наполненном воздухом радости и светом его творчества:

«Я проснулся, от своей улыбки.

Я ходил по Москве, городу, который стал моей столицей.

Я видел на улицах и площадях знакомые предметы („Можно так сказать? — спрашивает Лора. — Может быть, предметы искусства?“), которые окружают меня здесь.

Я видел там фонтаны, которые сделал в Романье.

И мне показалось, что Москва от этого стала еще ближе и прекраснее.

Но, наверное, я не должен об этом говорить.

Я должен надеяться, что кому-то, живущему в Москве, приснится тот же сон».

В прошлом году он привез меня на берег его любимой реки Мареккьи, где по его проекту была выстроена «Страна птиц». На многих десятках струганных круглых шестов висели веселые разноцветные скворечники, в которых поселились такие же веселые птицы.

В память о великом друге России, так любившем наш город, «Новая газета» решила устроить «Страну птиц» в Москве. Мы будем признательны читателям за соображения, как и где обустроить эту прекрасную страну. Уже совершенно обессиленный в свой девяносто второй день рождения — 16 марта 2012 года, Тонино сказал мэрам окрестных городов: «Объединяйтесь, так легче спасти красоту».

«Рай мы уже прожили. Это было детство», — говорил Тонино. Мне кажется, что всю свою жизнь он прожил в Детстве. И там, где он окажется теперь, для него не будет ничего неожиданного. Я должен надеяться.

ЗАПРЕТНЫЙ ТАНЕЦ

СТАРИННЫЙ ГОРОДОК. НАТУРА. ДЕНЬ.

На белоснежную поверхность падает длинная черная тень от обелиска или колокольни.

В узком переулке кто-то невидимый тянет за веревочку в дом игрушечную пластмассовую лошадку.

Старики тащат стулья и тазики, наполненные водой, в тень от колокольни и усаживаются в ее прохладе. Каждый смачивает в своем тазике носовой платок и накрывает им лицо от жары и духоты. Вместо лиц теперь видны лишь квадраты белых платков. Слова стариков звучат как заклинание.

Голос. Молю тебя, Господи, ниспошли нам дождь!

Другой голос. Все вокруг выжгло солнце…

Еще один. Трещины в земле, как крах нашей надежды.

Белая овечка заходит в тень и ложится рядом со стариками.

МОНАСТЫРЬ. НАТУРА. ДЕНЬ.

Бедный женский закрытый монастырь на невысоком холме. Высохший, неухоженный сад окружает его.

СТАРИННЫЙ ГОРОДОК. НАТУРА. ДЕНЬ.

С монастырского холма хорошо виден раскинувшийся на равнине белый старинный городок.

МОНАСТЫРЬ. ПАВИЛЬОН. УТРО.

В монастыре обитают пять молодых монашек-затворниц. Они идут по длинным просторным коридорам обители, в которой в былые времена коротали свой век не менее сорока сестер.

МОНАСТЫРЬ. ФЛЕШБЕК.

Первые сцены рассказывают нам о жизни сестер, которые бредут по монастырю с вечно склоненными головами, словно их гнетет стыд.

Мы видим всех пятерых в то время, когда они усаживаются за длинный стол в трапезной. Перед каждой стоит тарелка с двумя листьями салата и половинкой сваренного вкрутую яйца. Ряд эпизодов из повседневной жизни монашек проходит перед нашим взором во время их скромной трапезы.

Вот в зимний день они наполняют стаканы снегом и капают туда зеленую душистую мятную настойку…

А вот весной сестры наблюдают, как падают лепестки цветущей вишни, и прежде чем они коснутся земли, ловят их на ладони, а потом нежно опускают на пушистую траву.

МОНАСТЫРЬ. НАТУРА. НОЧЬ.

Но возвращаемся к настоящему моменту: монашки стоят во внутреннем дворике монастыря и смотрят на небо, словно в ожидании чего-то очень важного.

Их охватывает внезапная радость, как только из-за густой вершины высокого кипариса показывается полная луна. Они хлопают в ладоши, завороженные началом лунного спектакля.

МОНАСТЫРЬ. ПАВИЛЬОН. РАССВЕТ.

Раннее утро. За окнами главной церкви небо еще темно. Пять сестер в молитве распростерлись на полу. Через открытое окно храма неожиданно вплывает белое облако и движется к алтарю. Оно накрывает собой подсвечники, иконы, все убранство алтаря, и алтарь становится белым. Это сонм маленьких бабочек, неизвестно откуда залетевших в церковь. Проходит всего несколько секунд, и они поднимаются с алтаря и вылетают из окна, сопровождаемые изумленными взглядами монашек. Все пребывают в безмолвном восхищении.

КЕЛЬЯ АНЖЕЛЫ. ПАВИЛЬОН.

На дальней стене в келье Анжелы установлено большое Распятие. Перед ним стоит низкая лавочка для преклонения колен. Справа у стены — лежанка, а в самом центре убогого жилища — огромный сундук, запертый на замок. Входит Анжела, молодая монахиня. Она высокого роста и хороша собой. Кажется, взгляд ее черных глаз пронизывает тебя насквозь. Анжела преклоняет колени и обращается к Христу на Распятии.

Анжела. Господи, Ты милостью Своею одариваешь и благостью освещаешь мир и нас, затворенных здесь, в монастыре! Молю Тебя, соверши чудо, убереги меня от соблазна! Ты посылаешь ветер к камышам у реки, и мы слушаем их мелодичный шепот. Луна проплывает каждый вечер на наших глазах, и облако белых бабочек, посланное Тобою, летит к алтарю! (Сундук с нарядами тети! И зачем только она мне его завещала? Ей, великой актрисе, пристало надевать роскошные платья, меняя их для новых ролей!) Помоги мне, Господи, спаси от бесплодных мечтаний, которые все чаще овладевают мной! Я не хочу изменить себе самой. Освободи от скверных мыслей, что живут во мне!

По деревянной лесенке Анжела поднимается к самому Лику Христа на Распятии и вопрошает Его.

Анжела. Отчего возникают греховные желания? (И, помолчав немного, добавляет.) Кто вселяет в нас вожделение и нежданную страсти дрожь? (Приближает свое лицо совсем близко к Лику распятого Христа и произносит.) Любовь моя Великая, Твой свет озаряет и тьму, скрытую в ночи. Многие-многие сестры мои охвачены пламенем желания прикоснуться к Тебе, обнять. Этот огонь жжет изнутри и выявляет сакральные слова и затаенные мысли. Потому я прикасаюсь руками к краю неба и думаю, что касаюсь Тебя.

Анжела спускается, чтобы взять свечу, зажигает ее и снова поднимается по лесенке. Она вновь обращается к Лику Христа.

Анжела. Дай мне знак, даже самый малый, что Ты прощаешь мне мои запретные мечтания… (Подносит пламя свечи к Лику и снова говорит.) Если пламя свечи задрожит, я буду знать, что Ты меня слышишь.

Монахиня ждет, не задрожит ли пламя свечи. Но этого не происходит.

Анжела. Вижу, что Ты не хочешь услышать меня!

Девушка начинает спускаться и вдруг замечает, что пламя свечи колеблется… Остановившись, она оборачивается к Лику и вопрошает.

Анжела. Это я нечаянно задела свечу или это знак от Тебя? (И тут же добавляет.) Пусть мне дозволено будет думать, что Ты меня услышал, Боже!

Спускается вниз. Вся комната озаряется лунными бликами. Анжела бросается на постель, исполненная радости, и кричит в сторону Распятия.

Анжела. Нет, нет, не хочу меняться, не хочу быть другой!

Она поднимается и снова преклоняет колени перед Распятием.

МОНАСТЫРЬ. ПАВИЛЬОН. ИСПОВЕДАЛЬНЯ.

Мы видим, как в зал входит высокий монах, отодвигает занавеску и садится в исповедальне, деревянная стенка которой, как сито, испещрена дырочками. От этого голоса слышны лучше.

Анжела. Сегодня мне опять приснилось, что я нарядилась в вечернее платье. Оно было так красиво, что я чувствовала себя в нем королевой. Но я вовсе не хочу этого. Эти желания, быть может, присущи всем девушкам, но я не хочу.

Исповедник, помолчав немного, так наставлял ее.

Монах. Роскошные платья, хранимые в сундуке, вовсе не искушающий тебя дьявол. Только твое любопытство делает их столь значимыми. Открой сундук и удовлетвори свое любопытство, сделай вид, что ты это все уже знаешь. Лишь хладнокровие может победить болезнь, а ты сейчас в плену твоей собственной фантазии. Уверен, что платья прекрасны, но красоту нам ведь дарит Господь. Можешь рассматривать их несколько дней и будешь, я уверен, в восхищении. Но все проходит, как только обольщающее желание бывает удовлетворено. Я в своей жизни был пленником одной нехитрой мелодии, которую я услышал, когда мне было лет 12. Казалось, впервые я был покорен музыкой, хотя это была достаточно известная песня, но вдруг она стала звучать у меня внутри. Многие годы единственным моим утешением, особенно в трудные моменты, и был этот повторяющийся во мне мотив. Когда я посвятил жизнь Богу, то сразу же понял, что эта мелодия заменяет мне молитву, отодвигая мои мысли о Боге. Тогда я купил кассету и так долго и часто слушал ее на протяжении многих дней, что мне удалось вытеснить навязчивый мотив из моей головы, и молитва обрела светлое и радостное звучание. Послушай, мы сейчас отправимся к тебе и откроем заветный сундук.

КЕЛЬЯ АНЖЕЛЫ. ПАВИЛЬОН.

Анжела и исповедник подходят к сундуку. Монах открывает его и вынимает оттуда ослепительные наряды. Он раскладывает их на кровати с плохо скрываемым раздражением. Потом монах уходит, оставляя молодую сестру наедине со всем этим великолепием.

Анжела рассматривает платья, не сдерживая более своего восхищения. Не в силах преодолеть соблазн, примеряет изящную шляпу с пером и пытается разглядеть свое отражение в оконном стекле.

МОНАСТЫРЬ. ПАВИЛЬОН. РАССВЕТ.

Мы снова видим Анжелу, склонившуюся в молитве с остальными сестрами.

МОНАСТЫРЬ. ПАВИЛЬОН. ДЕНЬ.

Теперь Анжела вместе со всеми послушницами в трапезной. На ужин перед каждой сестрой на тарелке лежит яблоко.

КЕЛЬЯ АНЖЕЛЫ. ПАВИЛЬОН. ПОСЛЕ ОБЕДА.

Анжела входит в свою келью и зажигает свечи. От их света начинают ярко сверкать стразы — бутафорские театральные украшения на платьях. Анжела долго любуется этим фейерверком цветных вспышек, а затем неторопливо задувает одну свечу за другой.

МОНАСТЫРЬ. ПАВИЛЬОН. РАССВЕТ.

Анжела идет в одиночестве по просторному коридору монастыря.

Останавливается у часовни, расположенной справа от ворот.

Из главной церкви слышно пение сестер. Все пятеро монашек у органа на хорах.

МОНАСТЫРЬ. ОГОРОД. НАТУРА. ДЕНЬ.

В послеобеденное время монахини вскапывают и поливают грядки на огороде. Несмотря на их усилия, видно, что многие растения завяли от засухи. Анжела бросает работу и возвращается в монастырь. Подходит к своей келье.

МОНАСТЫРЬ. ПАВИЛЬОН. ДЕНЬ. КЕЛЬЯ АНЖЕЛЫ.

Анжела складывает все платья в сундук и закрывает крышку. Но вдруг замечает, что забыла убрать одно черное платье. Тогда она приносит из кухни в свою келью тазики, наполненные водой. Потом, надев черное платье, смотрится на себя со всех сторон в воду, как в зеркало.

МОНАСТЫРЬ. НАТУРА. ДЕНЬ.

Облаченная в элегантное черное платье, Анжела тихо выходит из монастыря, незамеченная другими сестрами, которые еще работают на огороде.

ТРОПИНКА, ОКРУЖЕННАЯ КАМЫШАМИ. ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА. НАТУРА. ДЕНЬ.

Анжела быстро спускается по тропинке, вдоль которой растут камыши. Высокие растения надежно скрывают беглянку из вида. Иногда Анжелу пугает пробежавшая ящерка, а иногда даже и собственные шаги. Потихоньку она успокаивается и начинает внимательно рассматривать, что находится за камышами, окружающими ее.

В какой-то момент заросли заканчиваются, и в нескольких шагах от нее видны уходящие вдаль железнодорожные рельсы, вдоль которых стоят фонари. Анжела прикладывает ухо к фонарному столбу и слышит довольно громкий гул приближающегося поезда. Это забавляет ее. От железной дороги к окраине городка ведет маленькая улочка. На ней расположилось скромное здание вокзала.

Ослепительно блестят на солнце стальные рельсы и новенькие деревянные шпалы, покрытые черной масляной краской.

Анжела стоит, не сводя глаз с уходящих вдаль и теряющихся за холмом рельсов. И вдруг чувствует на себе чей-то взгляд. Обернувшись, она видит молодого человека. Улыбаясь, он заводит беседу.

Юноша. На что вы так внимательно смотрите?

Анжела. На железную дорогу.

Юноша. Рельсы наводят на плохие мысли.

Анжела. И на хорошие тоже. Ты словно путешествуешь, при этом не двигаясь с места.

Юноша. Мой поезд приходит через десять минут.

Анжела. Доброго пути!

Юноша. Вы можете поехать со мной.

Анжела. Я никогда никуда не езжу.

Юноша. Я отправляюсь навестить мать, которая живет в соседней городе.

ДОРОГА К СТАРОМУ ГОРОДКУ. НАТУРА.

Анжела и юноша идут вместе, как будто ведомые кем-то другим.

Они молча подходят к первой лавочке на перроне вокзала. Юноша устало садится.

Анжела. Надеюсь, ваш поезд придет вовремя!

Юноша. Скажите, а вы замужем?

Девушка смущена.

Анжела. В каком-то смысле да… Но не так, как вы можете подумать…

Юноша. И в каком же смысле?

Анжела. Долго объяснять.

Юноша показывает рукой вдаль.

Юноша. Вот и поезд…

Он поднимается и медленно идет к прибывшему составу. Анжела идет за ним. Когда они подходят, она нежно подталкивает его в спину, помогая залезть на подножку вагона. Прощаясь, они держатся за руки. Когда поезд трогается, он успевает сказать.

Юноша. Меня зовут Гвидо. Я завтра вернусь и надеюсь на встречу…

Поезд трогается и проносится мимо стоящей Анжелы, которая, кажется, потрясена всем с ней произошедшим.

МОНАСТЫРЬ. ПАВИЛЬОН. ВЕЧЕР.

Анжела незаметно возвращается в монастырь. Она переодевается в монашескую рясу и присоединяется к сестрам на вечерней молитве. Те ни о чем не расспрашивают, словно не заметив ее отсутствия.

КЕЛЬЯ АНЖЕЛЫ. ПАВИЛЬОН. НОЧЬ.

Уже ночью Анжела входит в свою келью. Она поднимается по лесенке и завешивает Лик Христа белым платком. Затем спускается, снимает с себя монашеское одеяние, потом скромную нижнюю белую рубашку и оказывается в чем мать родила.

Анжела долго рассматривает свое обнаженное тело в наполненных водой тазиках. Она ухитряется разглядеть себя и со спины.

Вдруг Анжела замечает, что через щель между полом и дверью кто-то просовывает в келью какие-то клочки бумаги. Она подбирает их и рассматривает.

Это чья-то разорванная фотография. Анжела складывает клочки как пазл и в страхе понимает, что перед нею Лик Христа. Платок, которым она прикрыла Лик, вдруг спадает, словно по воле Самого Сына Божьего.

Анжела быстро накидывает исподнее, поднимает упавший платок, ложится на постель и закрывает теперь уже свое лицо этим платком.

МОНАСТЫРЬ. ТРАПЕЗНАЯ. ПАВИЛЬОН ДЕНЬ.

Сестры в трапезной. У каждой в тарелке лежит по грецкому ореху. Все одинаково для всех.

МОНАСТЫРЬ. ВНУТРЕННИЙ ДВОРИК. ДЕНЬ.

Теперь сестры стоят во внутреннем дворике монастыря. Перед ними вишня — она вся покрыта красными листьями (так бывает при засухе). Внезапный порыв ветра срывает с дерева все листья, и земля словно покрывается красными заплатками.

КЕЛЬЯ АНЖЕЛЫ. ПАВИЛЬОН. ДЕНЬ.

Анжела, быть может, вспоминая о вишневых листьях, надевает на этот раз красное платье из сундука. Она обращается к Богу.

Анжела. Боже, разреши мне еще одну встречу с этим юношей!

Мне хочется узнать его получше, понять. Я не в силах погасить в себе это желание.

ДОРОЖКА, ВЕДУЩАЯ К ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ. НАТУРА.

Мы вновь видим Анжелу идущей по дорожке, окруженной камышами. Она в роскошном красном платье и выглядит еще более стройной и элегантной.

Анжела подходит к железной дороге и направляется в сторону вокзала. Присаживается на ту самую лавочку, что и вчера.

Вскоре прибывает поезд. Вернувшийся Гвидо тотчас подбегает и садится рядом с Анжелой. Они некоторое время сидят молча. Потом поднимаются и направляются по улочке, ведущей к городку.

Гвидо. Пойдем ко мне, я живу один.

Анжела. Но я не смогу у тебя остаться.

Гвидо. Ты можешь не оставаться.

Они стоят у двери дома Гвидо. Анжела собирается уходить, но какая-то неодолимая сила удерживает ее. Гвидо хочет ее поцеловать, но девушка отстраняется.

Анжела. Я никогда ни с кем не целовалась.

Он удивленно смотрит на нее.

Гвидо. Еще не поздно научиться.

Анжела. Хотелось бы, но действует запрет.

Гвидо. Давай попробуем.

Анжела. Но я не могу.

Гвидо. Пойдем в дом.

Анжела. Не могу.

Гвидо губами прикасается к ее губам. Наконец ему удается поцеловать ее крепко, по-настоящему. Анжела вырывается, На ходу, обернувшись, говорит.

Анжела. Это было прекрасно, но я не увижу тебя больше никогда!

Гвидо бежит за ней вслед и кричит, что любит ее. Она закрывает руками уши и удаляется. Гвидо, остановившись, пристально смотрит ей вслед.

МОНАСТЫРЬ. НАТУРА. НОЧЬ.

Анжела готовится отправиться в город и в эту ночь. Она надевает другое нарядное платье из тетушкиного сундука.

СТАРИННЫЙ ГОРОДОК. НАТУРА. НОЧЬ.

Вот Анжела уже на центральной улице городка, сверкающей витринами магазинов. Она уверенно идет вперед, как будто зная, зачем. Вдруг за своей спиной слышит знакомые женские голоса.

Голоса. Анжела! Анжела!

Монашка останавливается, словно окаменев. У нее не хватает смелости обернуться. Тут ее догоняют остальные сестры-монашки. С удивлением она видит, что они тоже одеты в блестящие платья, извлеченные из ее сундука.

Сестра Серена. Извини, Анжела, но твоя келья была не заперта, и мы решили тоже воспользоваться всеми этими сказочными одеждами…

Анжела, постепенно приходя в себя, молча смотрит на них.

Через несколько минут они уже вместе пускаются в путь.

ГОРОДСКАЯ ПЛОЩАДЬ. НАТУРА. НОЧЬ.

Группа молодых монахинь, одетых в элегантные платья, которые полностью преображают их, делая раскрепощенными и сексуальными, наконец оказывается в старой части городка. Они сворачивают в узкий переулок, где опять кто-то невидимый за веревочку тянет белую игрушечную лошадку в дом.

Из глубины улицы слышатся звуки тарантеллы, нежно сотрясая воздух. Музыка пронизывает сестер, словно электрический ток…

Монахини подходят к площади, где собралось на праздник множество народу. Люди смотрят на танцоров, двигающихся в зажигательном танце. И вскоре, завороженные магическим ритмом, невольно начинают повторять их движения.

Вскоре тарантелла завладевает всей толпой. И наши монашки охвачены общим сумасшествием, их тела подчиняются общему ритму, они становятся частью беснующейся толпы. Их платья развеваются на ветру, обнажая разогретые тела.

ДОРОГА К МОНАСТЫРЮ. НАТУРА. НОЧЬ.

Молодые монахини возвращаются в монастырь. С их лиц уже сошла радость. Наоборот, кажется, что они в горестном раскаянии. Время от времени они отрывают клочки ткани от своих разорванных, вымазанных в грязи когда-то шикарных платьев и отбрасывают их от себя, как будто стараются избавиться от греховного наваждения, которое испытали.

МОНАСТЫРЬ. ПАВИЛЬОН. НОЧЬ.

Теперь сестры распростерты на полу в обычных монашеских одеждах. Они молят Господа о прощении.

КЕЛЬЯ АНЖЕЛЫ. ПАВИЛЬОН. НОЧЬ.

Анжела в своей келье. Она преклонила колени перед Распятием. Лик распятого Христа полон скорби и, как ей кажется, сострадания к ней. Она исповедуется.

Анжела. Несчастье случилось, когда мы возвращались в монастырь. Нас догнали молодые люди. Пьяные… Они были нам незнакомы. Насильники повалили нас на землю, как валят только что срубленные стволы деревьев. Они хватали нас своими железными руками, они вонзились в наши тела, словно в масло.

Дыхание мужчины надо мной заставляло сильнее биться мое сердце, я утопала в его голубых глазах, как в бездонном море… И дьявол жег наши тела грешным огнем.

Анжела, замолчав ненадолго, опять заговорила.

Анжела. Они прошлись по нашим телам, как плуг, который распахивает землю к посеву. Закончив пахоту, смеялись.

Анжела поднимается по лесенке, приближая свое лицо к Лику Христа.

Анжела. Ты ведь знаешь, что я желала этого. Я даже подумала, что Ты этого хочешь. И это было прекрасно. Через страдание я опять вернулась к Тебе с чистыми мыслями. Я плакала, упиваясь своим страданием, но теперь знаю, что дьявол отставляет меня.

И по воздуху рукой даже смогу написать Твои святые слова.

Анжела спускается с лесенки и руками пишет в воздухе слова. Ослепительно белые буквы хорошо видны в темноте кельи: «Наконец греховные желания покинули меня, и я твоя навсегда».

Анжела. Не хочу становиться иной, чем я есть.

СТАРИННЫЙ ГОРОДОК. РАННЕЕ УТРО.

Встает солнце, но весь городок еще спит. По переулкам на ходулях движется фигура. На груди у нее икона Мадонны в серебряном окладе.

Видим дома сверху, с высоты птичьего полета. В фигуре на ходулях узнаем Анжелу, которая в слезах молит Мадонну.

Анжела. Я недостойна Твоего прощения! Молю Тебя, Матерь Божия, упроси Сына Твоего, чтобы Он послал влагу на эту землю и оросил ею все посевы, которые погибают… Пошли дождь, смилостивись, не дай этим людям умереть от отчаяния…

Голос Анжелы через открытые окна домов доносится и до просыпающихся горожан. Они поднимаются с постели и пошире распахивают ставни. Вдруг могучий гром сотрясает тишину рассвета, и сразу же дождь обрушивается на запыленный городок.

Анжела, стоя на ходулях, улыбается дождю.

Люди выбегают на улицы, и многие подставляют открытые рты под долгожданные струи. Пелена дождя постепенно полностью скрывает от глаз монахиню на ходулях, но голос ее слышен еще долго.

ПОСЛЕДНИЙ ВОПЛЬ ДЕСПОТА

Владыка огромных, проклятых богом земель — дважды их косила черная чума — умирал в большой зале своего замка. Прежде чем испустить дух, тиран велел созвать большую часть жестоко угнетаемых подданных, изнасилованных им женщин, слепых, хромых, увечных, пострадавших от его немилостей. Ему хотелось донести до всех свое последнее слово. И вот громким голосом, который обрушился на толпившихся в зале, на лестнице, на коленопреклоненных во дворе, он крикнул:

— Я умираю довольным, потому что никому не сделал добра!

ЛИСТ И МОЛНИЯ

Рассказ

Посвящаю моим сестрам, Гуэррине и Марии, которые держали меня, маленького, на руках, и моему брату Дино, научившему любить родителей.

Желание уединиться появилось у меня, когда я ощутил, что мысли, блуждающие в моей голове, словно запылились. Я должен был оставить все, что меня окружало, и притронуться руками к моему детству. Вновь обрести радость, которую испытывал мальчишкой, подставляя раскрытый рот дождю, или просто ощутить на ладони только что сорванный листок. Хотелось вдохнуть запах диких трав и прислушаться к легкому поскрипыванию ржавых водосточных труб, несущих дождевую воду вдоль стен покинутых домов.

Когда я добрался до «Долины летающего пуха» — так называют уединенное место в Апеннинах, уже тосканских, — с удивлением заметил, что со мной происходит нечто подобное, что и с одной учительницей из Калабрии.

Она давно мечтала купить дом в Романье, на холмах, но никак не решалась. Не могла ни на чем остановиться, всегда было что-то не то, и в итоге наступало разочарование.

Но однажды в двух шагах от Сан-Марино она увидела рядом с заброшенным кладбищем старый дом, С первого взгляда влюбилась в него и тотчас захотела приобрести. Она почувствовала, что здесь ждут ее появления.

Год спустя родные из Калабрии прислали ей журнал с фотографией дома, где жили их предки, и рядом — заброшенного кладбища. И она сразу заметила, что недавно купленный дом невероятно похож на ее родовое семейное гнездо.

Обветшалые дома и развалины, представшие теперь перед моими глазами, напомнили то время, когда брат привозил меня в эти края. Он покупал уголь для отца, а тот продавал его в Сант-Арканджело. Здесь я уверился окончательно, как мне необходима эта потрескавшаяся земля под ногами, а не гладкий дорожный асфальт. И пролившемуся облаку случается вырастить на наших глазах цветы, которые вмиг увянут. Как только я оказываюсь перед руинами, меня охватывает волнение от вида разрушений, произведенных дождем и солнцем. Я чувствую умирающие камни, мощь времени, его беспощадность. Я понимаю, что природа дарует архитектуре свой отмеренный срок жизни и смерти. Прекрасно сохранившиеся готические соборы и дворцы эпохи Ренессанса вызывают во мне привычное восхищение. А вот руины, помимо восхищения, заставляют испытывать жалость и сочувствие к их почти человеческой агонии.

В памяти всплывают тихие беседы с немыми предметами. Эти затаенные разговоры проясняют скрытые от нас истины. Тяга к покинутым местам во многом связана с соседством сада с двором моего дома на улице Верди. Четыре метра металлической сетки до покосившегося сарая, где высится куча угля. Мой отец продавал его, отвешивая на прикрепленных к потолку весах. За сеткой — зеленое поле Милотти, которое кончается садом семейства Морони. В ту пору я был сильно дружен с Федерико, их старшим сыном. Помню, как мы, спрятавшись от дождя, сидели вместе в сарае и слушали, как капли стучат по листьям инжира. Растревоженные куры оставляли на влажной земле следы, похожие на иероглифы.

Мне теперь было намного проще исполнить свое намерение уединиться, так как моя жена решила на некоторое время уехать в Москву. Одна. Это меня удивило. За тридцать лет нашей жизни лишь я настаивал на возвращении в Россию. В последний наш визит, который продолжался дольше обычного, она вновь обрела глубокую привязанность к друзьям, интерес к театрам и концертам.

Когда мы вернулись в Италию, наш дом-лабиринт, немного уединенный образ жизни на природе не удовлетворял ее более. Когда она заявила о своем решении возвратиться в Москву, я не стал спрашивать ее, сколько времени она хочет побыть вдали от меня: понимал, что она в смятении.

После ее отъезда много дней мне не хотелось ни с кем разговаривать. Я поднимался в миндалевый сад, откуда мы вместе смотрели на долину. Однажды вечером я сел за стол, на котором она оставила вазу с розами. Теперь цветы завяли. Я старался услышать шум падающих лепестков, когда они касались стола, как она учила меня в Москве.

Наш след земной сотрут,

Сокроют солнце, ветер, воды.

Оставленный им знак иль тень

Мы силимся найти.

Так и жена моя в Москве

Стремится отыскать слова,

Оброненные тридцать лет назад,

Их в поле травы сохраняют,

Где мы пушинки белые сдували

С головок одуванчиков —

Цветы цикория так называют.

К счастью, во мне окрепла спасительная мысль уехать на некоторое время и повидать места, где летает пух. С этой долиной меня связывали воспоминания детства. Брат возил меня в горы к вершинам Апеннин на грузовике. Это было путешествие, полное приключений. Я знал, что почувствую, вернувшись: то же самое, когда мальчиком воображал, что море окончательно затопит собою пляж и всю сушу. Понимал, что пройдусь по тропам забытого.

Я остановился и долго смотрел на жестяные крыши над грубо сколоченными досками, поросшими мхом; с щелями, затянутыми паутиной.

Отвлекло меня появление нереальной фигуры: ко мне, как к давнему знакомому, с улыбкой подходила старая женщина. Она встречала улыбкой каждого, попавшего в этот безлюдный мир. Я утонул в спокойствии ее глаз, которые поначалу показались подернутыми туманом. Ее взгляд постепенно прояснился, словно глубокая прозрачная вода показала тебе свое дно.

В какие-то моменты жизни случается испытать пронзительный восторг и потрясение. Ты наслаждаешься этим тайно, не пытаясь ничего объяснить. И сумерки души не кажутся более такими непроницаемыми. Лицо подошедшей женщины через многие годы напомнило мне мою бедную мать: она не знала грамоты, но мысли ее были чистыми и удивительными. Она была сильной, несмотря на тонкие кости. Могла остановить бегущую лошадь, ухватив за свисающие до земли поводья. Мне до сих пор больно, потому что я недостаточно проявлял к ней нежности. Я ужасно стыдился за ее безграмотность, не понимая, насколько велика ее мудрость.

В те времена жили гиганты, способные преодолевать нечеловеческие трудности. Они умели выжить, не теряя достоинства.

Я последовал со старой женщиной по неровной, поросшей кустами дороге. Мы прошли через дубовую рощу, где воздух почти всегда полон перьев и летающего пуха. Их оставляют птицы в период линьки.

Иногда мы огибали холмы, покрытые каменной коростой. Она постоянно крошилась от жара солнца и дыхания ветра. И тогда вся эта зернистая материя катилась вниз по склону, образуя маленькие пирамиды осколков на дороге, что спускалась к мосту Сестино. Нам надо было добраться до светлого склона скалистых гор. В июле во время полнолуния на этом склоне возникает особое свечение. Лунный свет падает на скалу, и она отражает его, посылая в долину. Мы прошли вдоль каменистого ущелья, за которым открывалась поляна с травой, покрытой белыми мотыльками, которые при нашем появлении поднялись в небо.

Еще находясь далеко от маленькой часовни, мы учуяли запах лимона. Церквушку сложили угольщики из дерева и жести. Преодолев трудную часть пути, мы добрались до цели довольно быстро. Церквушка была окружена дубами, которые спускались к каменистому ручью. Пенистый ветер, устремляясь вниз по расщелине, гладил стены старой постройки. Моя спутница открыла затворенную на деревянный засов дверь.

Я не сразу увидел, что было внутри. А разглядев, был поражен: весь пол церквушки был устлан зеленым ковром травы Луиза[17]. Она тихо колыхалась, послушная ветру, проникающему из верхнего оконца. И внутри — ничего другого, лишь эти листья травы.

— Каждое воскресенье, — доверилась мне старушка, — вот здесь, перед часовней, я становлюсь на колени и вдыхаю этот аромат. Он приносит умиротворение и благодать. Это моя молитва. Трава здесь весь год зеленая. Видите, из того маленького окошка до нее долетают брызги, когда идет дождь!

— Кто посадил эту траву? — любопытствую я.

В ее глазах появляется неуверенность:

— Листья умирают и рождаются сами. Кто так пожелал, я не знаю.

Старуха опускается на колени, а я стою рядом с ней. Она не отрывается от листьев травы. Никто и не пытался объяснить, почему жизнь зеленого ковра длится и длится.

Я стыдился встать на колени. Мне казалось, что это противоречит моим убеждениям. Тогда я присел рядом с женщиной. Она полностью ушла в себя. Зеленый ковер все более зачаровывал и меня, и мысли подпитывал его аромат.

В конце войны почти исчезло поклонение разлитому в воздухе нежному аромату. Немногие приезжали сюда. Те, кто верил тайно и убежденно. Поднявшись с колен, моя спутница долго прощалась со мной. Пожимая мне руку, она сказала, что уезжает к больной сестре в Сицилию, но в случае надобности я могу обратиться к женщине, которой она оставляла дом. Это и была одна из последних прихожанок маленькой ароматной церкви, приезжавшая покаяться.

Уходя, женщина обернулась, чтобы сказать мне:

— Встречи часто начинаются в момент расставания.

Она не дала мне времени ответить. Я долго оставался под впечатлением этой загадочной и прекрасной фразы.

Я поселился в большом старом доме со множеством окон и почти без мебели. Дверь одной из комнат была заперта. Туда, наверняка, поместили наиболее ценные вещи. С собой я привез все, что могло пригодиться: простыни, туалетные принадлежности и одежду. Узнал, что раз в неделю на развилке местной дороги останавливается грузовичок с фруктами, сыром, хлебом и другой снедью. Покупатели были редкие: одинокие люди или семьи, которые остались жить на зиму в этих горах для заготовки дров. Торговец сообщил, что к нему ходят покупать хлеб женщина и толстяк, которого звали Ремоне. Видимо, он немой.

Первую ночь шел дождь, и я слышал, как капли стучали по деревянному окну и двери. Растрогался, вспомнив, как однажды мы с матерью отправились навестить деда. Он жил в маленьком сарае — его летнем убежище в Сант-Арканджело. В тот день была сильная гроза, и мы молча сидели, укрытые от дождя старыми досками стен. Когда дедушка умер, я не раз возвращался в этот сарай. И даже летом, как только я входил в него и садился, сразу же начинался дождь. Его удивительный шум оживал в моей памяти, и я его слышал. Он возникал во мне всякий раз, когда я туда заходил. Даже если на улице светило солнце.

Она появилась в этих краях летающего пуха в самом начале лета. Худощавая и молодая, разговаривая, она постоянно жестикулировала, что меняло очертания ее тела. Маленькая церковь в горах с полом, покрытым травой, пробудила ее любопытство. Она знала, что многие стремятся попасть сюда, чтобы помолится и найти утешение. Женщина отправилась к церквушке со своим мужем, который приехал вместе с ней. В тот день им пришлось идти по ухабистым нехоженым тропам, часто опасным. Иногда им встречались кусты с дикими ягодами, а местами на совсем голых тропах были видны следы животных, рыскавших в поисках пропитания. Они узнали, что одна старая женщина может стать им проводницей. Та собирала летающий пух и делала мягкие перины, которые продавала на ярмарках. Им удалось разыскать ее, и она-то и проводила их до маленькой церкви. Женщины подружились. Во второй раз молодая синьора приехала одна и остановилась у новой подруги. Она подолгу, стоя на камнях, вдыхала лимонный аромат, исходивший из часовни. Просила о помощи. Ей хотелось обуздать свое воображение. Его независимость доставляла ей беспокойство, особенно с тех пор, как она вышла замуж. Время от времени женщина возвращалась в «Долину летающего пуха». Это помогало ей подавлять запретные, спонтанно возникавшие желания, и в их отношениях с мужем воцарялся покой.

Я стоял и через пыльные стекла разглядывал пустые комнаты в домах. Туда проникал укрощенный свет, и бледный воздух этих комнат походил на пролитое грязное молоко. Я видел покосившуюся мебель или пустоту, огражденную стенами, которым уже нечего было защищать. Разве что забытый обеденный стол из дерева, выкрашенный в голубой цвет? Он потускнел от времени и потных рук. Я наслаждался: люблю краски, на которых лежит печать времени и разрухи.

Часто разглядываю пейзажи, подсказанные воображению пятнами на облупившейся штукатурке. И тени, оставленные подтеками воды, с рисунком ветвей, растрепанных ветром. Если ты сел на забытый стул перед камином, легко представляешь, что ты и есть тот человек, которого здесь не хватало. Если подолгу не отводить глаз от гор мусора и отходов, то и они способны пробудить в тебе воображение и жалость.

Я долго шагал по земле, собирая слова, затерянные среди ржавых звуков. Заметил, что заброшенные дома и развалины вновь оживают, когда на их стены падают тени любопытных прохожих. Когда я понял, что и моя тень приносит утешение, стал переносить ее от одной разрушенной стены к другой. Потом присел отдохнуть на край длинной каменной поилки для скота, в которой не было воды. Вокруг нее росли пучки высокой и сухой травы со склонившимися гроздьями семян.

Едва я наклонился поднять дикую сливу в жухлой траве тропинки, как услышал чьи-то шаги. Они наверняка доносились от сухого подлеска. Я обернулся и впервые увидел Ремоне. Шел он медленно. Высокий и довольно грузный, он ширился книзу неожиданными округлостями. Ремоне походил на большое доисторическое животное, ведомое запахом. Его огромные, как листья инжира, уши не улавливали более ни человеческих голосов, ни звуков. До него, возможно, долетали далекие и понятные только ему загадочные сигналы. Рассеянный взгляд видел собственные миражи, не замечая ничего вокруг. Я крикнул: «Добрый день, синьор Ремо!» Казалось, я плеснул тишиной в окаменевшую мягкость его лица. Оно выражало лишь полное равнодушие и отрешенность от этого мира. С его губ скатилось едва слышное бормотание, подобное глухому рокоту водопада. Глаза толстяка едва заметно засветились. В них еще жили далекие отблески памяти.

Советую не оставлять без внимания старые двери, отдавая им должное. Они и теперь защищают брошенные деревенские дома, хлева и загоны для скота. Вас вряд ли привлекут их художественные достоинства или особое мастерство их изготовления. Однако это встреча со временем, оставившим на них свой след. Так вы вдруг заметите: существуют предметы, которые смотрят на нас сердцем, и вы сможете дотронуться до мира даже с закрытыми глазами. Такие двери ждет одна и та же судьба. Их защита — паутина вбитых гвоздей и россыпь деревянных заплат. Те, кто не может позволить лишних затрат, не собирается заменять их, предпочитая чинить, прошивая фанеру гвоздями, которая бережет от жары и защищает от холода.

Когда я снова приехал в места, где летает пух, чтобы взглянуть на стоящий на окраине огромный крестьянский дом, мне бросилась в глаза старая дверь, словно увиденная мной впервые. Я сразу же влюбился в нее. Делал ее, вероятней всего, простой плотник или хозяин этого дома в горах. Доски были так грубо заколочены, в это бедное дерево вбили такое множество гвоздей, что я сразу же нашел имя той двери: распятая. Я стоял и смотрел на этот ковер из гвоздей, когда дверь отворилась и в проеме появилась Женщина. Совсем не удивившись моему присутствию, она прошла мимо и удалилась.

Как только наступил рассвет, женщина подошла к маленькой церкви. Небо пересекали светлые полосы, как будто по нему летели уставшие птицы с размытыми крыльями. Она опустилась на колени и ждала с закрытыми глазами, когда ветер донесет до нее запах травы Луизы. Но в этот день листья не источали аромата, будто не хотели общения с ней. Она открыла глаза и увидела, что ковер лежит еще в тени, тронутый местами блестящей темной росой. Спустя некоторое время, когда посветлело, стали видны маленькое окошко и задние стены. Воздух в часовне словно ожил. Прошло еще немного времени, наконец первая струя лимонного аромата донеслась до нее, и Женщина подумала, что это и есть тайное откровение.

Я понял, что тишиной можно дышать. И, сам того не замечая, надолго погружаешься в покой.

Вот уже несколько дней, как Ремоне отыскивал старые фотографии родственников. Некоторые из них так и остались стоять за стеклянными дверцами буфета. Когда все еще жили вместе, фотографии были аккуратно разложены дома по мебельным ящикам. Всю ночь Ремоне рвал эти фотографии. Лица, запечатленные на них, давно его раздражали. Он не желал ничьего общества. Ему хватало двенадцати котов, брошенных бедными обитателями соседних домов. Он спустился к ручью, где застыли каменные глыбы, и выбросил туда разорванную в клочья бумагу. Заметил Женщину, пришедшую несколько раньше, которая в ручье набирала воду.

Закат уже с трудом излучал свои последние неяркие, постепенно угасающие огни. Я сидел на камне перед стеной разрушенного дома без крыши. Смотрел на эти безжизненные отблески, которые поднимались снизу, обнажая осыпающуюся штукатурку. Свет удивительной прозрачности постепенно позволял увидеть грязно-зеленую краску стены. На моих глазах развалины домишек высвечивались, становясь прозрачными. Бледная ясность сумерек долго сопротивляется пепельной пыли вечера, которая пыталась ее поглотить. Она отрывается внезапно от стен и улетает, становясь темными страницами ночи. В воздухе тут же угасает птичий гомон. Но живут другие звуки. Они отзываются в горах, доносясь с дороги на Сансеполькро.

Я вспомнил, как в Грузии мы с женой искали «музыкальное ущелье» — впадину, поросшую травой, куда доносились шумы и звуки из самых отдаленных мест. Мы оказались там вечером. Несмотря на конец лета, было жарко, и свет омывал очертания окружавших нас гор. Донесся шум дождя, который шел где-то около Зугдиди, за сотню километров отсюда. По каким каналам проникали звуки, чтобы добраться до маленького ущелья? Столетний грузин, который жил на самом краю оврага, поведал, что сюда доносится не только гул шторма с Черного моря, но и волны тишины, что царит над заснеженными лесами. Кто-то из исследователей этого странного явления обнаружил извилистую трещину. Она тянулась от ущелья, соединяясь с другими, через весь горный хребет, до чайных плантаций у самого моря. Словом, это инструмент, лучше назвать его каменной музыкальной шкатулкой, поросшей влажной вечнозеленой травой.

Хочу, наконец, сделать признание: я стараюсь найти окно не только в свое детство, но, прежде всего, в детство мира. Не знаю отчего, но когда я добрался до края долины, чтобы увидеть руины Дворца Монахов, так называют теперь старую обитель, в памяти всплыли образы Берлина, который превратился к концу войны в улей с пустыми сотами. И тотчас же на меня обрушились отрывочные воспоминания о больших городах, которые я посетил. Окраины с обшарпанными зданиями, длинные ряды двухэтажных домов и каркасы трамваев, сто раз перекрашенные, с номерами, обозначенными по старинке. Мусорные баки, обломки деревьев, брошенные фабрики с печными трубами, покрытыми ржавыми листами жести, питейные заведения со складными деревянными стульями. Кофейные чашки без ручек, чугунные колонны, кривые ограды, люди, которые гортанно выкрикивают слова. Болезни, вышедшие из моды, например, человек с зобом. Источающие скуку помпезные здания, распухшие от лепных украшений на окнах. Без должного ухода они разрушаются, теряя каждый день по кусочку. Дух большого города ощущается, когда в нем остаются еще незалеченные места. Быть может, они и не станут здоровыми. Именно туда я устремлял свой взор. Районы, где живут люди с врожденным равнодушием к любым новшествам и благополучию. Обычно из трясины этих районов приходит к тебе ощущение, что именно здесь сплетается порочный узел.

Меня совратил Нью-Йорк, потому что в нем есть обветшалые окраины, которые освещались всего несколько лет назад газовыми фонарями, и облезлые многоэтажки, где живут пуэрториканцы. В таких кварталах пространство сжалось, а время растянулось от скуки и отчаяния. Другое дело — в богатых кварталах, где пространство расширяется, а время сжимается.

Лавина беспорядочных образов, нахлынувшая на меня при виде монастырских руин, вскоре иссякла. Я шел по обсыпавшимся камням и прогнившим балкам, пока не наткнулся на яму, куда побросали спрессованные шары из бумаги. Их было штук сорок, и я никак не мог понять, для чего они были нужны. Взял один из них и показал его старому разносчику. Он сказал мне, что ими как углем растапливали печи в последний год войны, когда монастырь был действующим, и здесь прятались беженцы. Эти шары делали из бумажных отходов, выброшенных писем, а часто и из ценных документов, украденных из библиотеки монастыря. Не знаю почему, я подумал, что внутри шара, который держал в руках, было письмо от моей жены. Тогда я разворошил этот спрессованный комок бумаги. Оказалось, он сплошь заполнен какими-то расчетами. Бумага, ставшая словами и цифрами…

Три дня мы не обмолвились ни словом —

На то свои причины были.

И все ж едой она мою тарелку наполняла,

А я съедал с понурой головой.

В постели, отвернувшись, спали,

Пока однажды утром наши руки

Не встретились случайно на спине собаки.

Ремоне провел почти весь день в поисках тряпья, которое прежние жители выбрасывали в канаву. Туда во время дождя выплескивалась накопившаяся в листьях вода, как из ложек. Когда Ремоне находил лоскуты старой одежды, то срывал с нее пуговицы. Он их собирал и выкладывал в ряд на настенной полке в своей комнатке — специально отведенное для сна пространство под деревянной лестницей. Лестница шла к потолку лишь для того, чтобы хранить на своих ступеньках башмаки с налипшими на них комьями грязи, кучи бумаги и ржавые консервные банки. Ремоне больше всего нравились чуть пожелтевшие костяные пуговицы, которые когда-то использовались для нижнего белья. Мама в детстве давала Ремоне в руки длинную нитку, по которой пускала пуговичку взад-вперед, и так он проводил время. В один прекрасный день малыш порвал нитку и проглотил пуговичку…

Запах лимона сопровождал Женщину до ручья с выступающими наполовину из воды валунами. Ей хотелось избавиться от дурных мыслей. Ни в ее поступках, ни в поведении не было ничего постыдного. Сохраняя верность мужу, ей не удавалось, однако, избавиться от фривольных игр воображения. Она была пленницей мысленного непослушания, приносившего ей слабое утешение, но уводящего от реальной жизни. Теперь в ней проснулось желание служить и всецело подчиняться. В эти дни она была счастлива, стоя на коленях перед полем Луизы, которое своим ароматом вселяло в нее спокойствие и чувство защищенности.

Однажды утром Женщина повстречалась мне. Я смотрел издалека, как она молилась. Без сомнения, она была хороша собой. Однако во всей ее фигуре не было и намека на чувственную открытость. Скорее, хрупкость, которая придавала ей монашеский вид. Возможно, медленные жесты и движения женщины — словно они с опозданием повиновались ее же воле — и вызывали мое любопытство. Она сразу заговорила со мной о преимуществах покорности, необходимости подчиниться некому убеждению, о своем желании быть ведомой: «Нами управляют всегда указующие стрелы». Она говорила о своей любви к аромату травы, доносившемуся из маленькой церкви, который омывал ее волнами спокойствия. Когда пришел мой черед говорить, я рассказал о своем трепетном отношении ко всему забытому и покинутому.

Потом я понял, почему мне захотелось завести с ней беседу. Она слушала спокойно, но с глубоким вниманием. Я заметил, что ее губы тихо двигались, как у людей, которым мешают другие мысли. Постепенно разговор приобрел ритм беспорядочного танца, наполненного таинственным смыслом, как будто это были знаки, затянутые темной паутиной. До тех пор, пока одна мысль не находила другую, чтобы вылиться в дрожащее, напоенное светом нечто, понятное обоим, стоящее выше всего сказанного. Приходило второе дыхание, полное ожидания. Главное, что дарила мне Женщина — это свое умение слушать. Она всем своим существом откликалась на слова, обращенные к ней, отвечая легким дрожанием взгляда. От безграничного понимания она могла настолько растрогаться, что глаза ее увлажнялись. И тогда ты не знаешь, что более ценно: то, о чем ты сейчас говорил, или почти молитвенное внимание твоего слушателя. Я доверился, рассказав, что могло понравиться и ей: «Меня иногда охватывает необъяснимый восторг. Тогда я превращаюсь в человека, у которого масса вопросов и нет ответов на них. Мои мысли вспыхивают и гаснут так же быстро, как закаты, превращающиеся в сумрак ночи. Наслаждаюсь своей растерянностью. Однако не в силах ни в чем разобраться. Часто нахожусь в состоянии, близком к озарению, впрочем, всегда недосягаемому». Слова рождались и вели дальше по затаенным тропам. У нас возникло единое дыхание, как будто говорил и слушал один и тот же человек. До тех пор, пока я ненароком не приподнял ее легкую блузку, которая скрывала маленькие груди с упругой точкой над мягкой припухлостью, воскрешавшей в памяти детские желания. Она не отреагировала. Блузка вновь прикрыла молодую и бесчувственную грудь. Женщина отошла, но казалось, что она и не тронулась с места. От ее походки возникало ощущение неподвижности, словно ей незачем было торопиться — она уже убежала от всех и вся. Потом Женщина решительно удалилась. Мы снова держались друг от друга на расстоянии, как в тот первый раз, когда, глядя на одну из кошек Ремоне, я увидел ее: она появилась светлой точкой на стене, вобравшей мои закаты.

На закате Женщина, гуляя по лесу вдоль ручья, заметила, что за ней следует совсем близко лиса. Днем на голову Женщины села птица, чтобы полюбоваться оттуда миром. Ночью Женщина обнаружила, что лесные светлячки образовали вокруг нее облако светящихся точек, и вдруг все вместе разом угасли. Она подняла руку, провела ею по воздуху, почувствовала на ладони пульсирующие живые песчинки. Оказавшись рядом с моим жилищем, Женщина подбросила светлячков в мою комнату. И воздух вокруг меня засветился.

Но это мог быть ее сон, отчасти и мой тоже.

В Баку однажды забрели мы в лавку

С расшатанными донельзя дверями.

Среди вещей, покрытых пылью,

Ты отыскала голубой комод,

Украшенный осколками зеркал.

Легчайшие, как ноготки, дрожали

От ветра с моря.

Оно волнами перекатывалось рядом,

И временами зеркальце слетало,

К рукам моим его нес ветер…

Лицо твое в нем отразилось.

Я в зеркальце смотрел, покуда

Твое лицо моим не стало.

Когда коты, совсем осоловев от сна, растянулись на полу и на столе кухни, Ремоне берет их одного за другим и закрывает в своей спальне. После чего он высовывает руку наружу из окна кухни. Его ладонь полна крошек хлеба. Свободной рукой тянет на себя сальную занавеску и прячется за нею. Птицы не заставляют себя ждать, они хватают с ладони крошки на лету. Редко кто садится на его большой палец с кое-как отрезанным грубыми ножницами ногтем. Иногда он добавляет к крошкам и кусочки мяса для коршуна, который ворует цыплят. Когда, почуяв мясо, появляется коршун, воздух трепещет от взмахов его крыльев. Но птица тотчас же летит прочь, низко паря над землей, к самому краю долины.

Я нагнулся, чтобы подобрать с земли какой-то круглый предмет, похожий на яблоко, но потом понял, что это был старый клубок ниток. Поднимаю глаза и встречаюсь с глазами зверя, который тоже смотрел на меня. Это было какое-то дикое существо, похожее на кота. Во взгляде — нескрываемое любопытство и страх от неожиданной встречи. Некоторое время мы внимательно изучали друг друга, и я спрашивал себя, как такое совершенство, как глаз, смогло возникнуть само по себе! Занятый этой мыслью, я двинулся дальше и оказался совершенно случайно возле дома, где жила Женщина. В тот же самый миг она открыла дверь и пригласила меня войти, потому что начинался дождь. Женщина сразу же начала рассказывать, что не получала никаких известий от старухи… Показала мне стеклянную вазу, полную цветных птичьих перьев. Дождь стучал по крыше, и мы слушали, как сбегала вода по дырявым водосточным трубам. Эти звуки сливались с шумом воды, стекавшей с листьев.

Мне захотелось отыскать в горах место, где жил старик, умерший всего несколько лет назад. Он соорудил настоящую паутину из водосточных труб, привязывая их к высоким деревьям. Дождевая вода, по его словам, полная космической энергии, стекала в ржавые бочки под виноградными лозами. Женщина предлагает мне накрыться клеенкой от дождя и выходит вместе со мной. Тропинка приводит нас под сплетение этих труб. В них поет вода, быстро текущая внутри. Мы долго наслаждаемся музыкой, которую дарит дождь, и совсем не замечаем, что насквозь промокли. Тогда она берет меня за руку и ведет к себе. Я покорно следую за ней.

Зимой лишь солнце угасало,

Мы спать ложились.

Когда шел дождь,

Подолгу воду слушали,

Бегущую по трубам,

Покуда не вступали в сон.

Мы раздеваемся донага и ложимся в постель, не сдерживая робкую смелость движений. Казалось, наши тела подчиняются грохочущему ритму дождя. Временами молнии разрывают небо. Оба зеркала на комоде загораются их отблесками.

Я рассказал Женщине об одном грузинском князе. Опасаясь ГУЛАГа, он укрывался в горном селении под Бакуриани, где разводили лис. Он показал мне на горизонт, которым кончался высокогорный луг:

— Я все смотрю туда и жду, когда покажутся наши знамена.

Его глаза светились надеждой. Мы вместе вышли к опушке леса, где стоял старый деревянный дом на высоких сваях, под которыми держат скот. Неожиданно мой спутник наклонился, сорвал с куста зеленый листик и протянул мне его со словами:

— Положите лист в карман — он защитит вас от молний.

— Каких молний? — спросил я, решив, что он намекает на политические гонения.

— Грозовых молний. Они стали очень опасными.

Я вложил листик в записную книжку и спрятал в карман… Когда мы прощались, он сказал мне:

— Нужно верить во все. Особенно в то, что кажется невозможным. Сейчас многие думают, что народные поверья ошибочны, и забывают их. Но Великие Истины не терпят ясности.

Женщина улыбнулась:

— Вот видите, значит, я права, что верю в этот аромат.

Мы вновь прислушались к шуму дождя. Слушали и наслаждались. В великих симфониях присутствует дыхание тишины. Так и в этом оглушительном грохоте возникали затишья, предваряя и подготавливая новые громовые раскаты. Наши тела вздрагивали, непроизвольно учащая прикосновения. В какой-то момент мне показалось, что ее рука нервно погладила меня, словно хотела сорвать случайно найденный цветок. Все казалось созвучным грозе. Когда небесный грохот стих, в комнате еще слышалось учащенное дыхание.

Когда пошел дождь, Ремоне помог всем кошкам укрыться в доме, а сам остался на улице. И в детстве он так же мок под дождем. Ему было приятно чувствовать прохладную влагу, стекавшую по коже. Он вымокал с головы до ног. К счастью, там, где раньше была площадь, горели одновременно четыре фонаря. Возможно, мэрия Бадиа Тедальда по ошибке забыла о них. Ремоне нравилось двигаться в этом влажном свете. Он ходил, пока ему не начало казаться, что он должен что-то совершить, но не знал, что именно. Дойдя до часовни, сложенной угольщиками, Ремоне принялся сразу же разбирать перекрытие из дерева и жести. Он аккуратно складывал все это: бревна по длине, а кровельные листы — один на другой. Наконец-то Ремоне открылся зеленый ковер на полу из травы Луиза. Он вырвал все до последней травинки. Уничтожив ковер, спустился к горному ручью и доверил сорванные листья травы бурным водам. Возвратился домой, разделся донага и запихнул всех кошек в мешки. После чего покинул навсегда и этот дом, и эти места.

Редко случается увидеть подлинный свет, если он еще жив, первозданный свет рождения мира. Теперь это лишь усталые его отголоски, приглушенные нити свечения, которые пронизывают дрожащие тени. Ему любопытно проникнуть в щели не силой, а своей слабостью, дабы суметь снова зажечь краски, ставшие прозрачными у насекомых, уснувших в щелях. Этот свет так постарел, что не способен более освещать. Он продолжает жить, оседая на пыльную россыпь, коросту грязи и стебли травы. Это свечение дарует духовность заброшенным домам и развалинам. Ему удается придать загадочные очертания жукам, закрывшимся сплетением лапок. Поведал мне о первых вспышках света, освещавших мир, монах из Кастельдельчи. Однако этот свет давно ослаб, удалился от крупных центров, которым необходимо яркое освещение. Эти лучи можно еще встретить в покинутых людьми местах, только там они и продолжают жить, утратив свою яркость. Они оживают сразу же после заката, когда руины становятся белыми невесомыми страницами, уже запачканными пеплом ночи. Бледные пятна отрываются от стены и улетают, чтобы стать темнотой. Мне привелось увидеть их однажды утром, еще до рассвета. Я искал утешения в этом мертвом мире пронизывающей до костей влажности, которая поднималась из глубоких расщелин.

Спрашивал себя: для чего пестовать в себе нежность к России далеко от нее и чувствовать себя изгнанником в Италии, особенно теперь, когда моя жена вновь обрела любовь к своей земле, где мы вместе прожили незабываемые дни, шагали в снегопад под звуки музыки!

Квартира в Москве стала маленькой клеткой для нашей сказки.

Случалось иногда нам завтракать вдвоем.

Ей в чай клал сахара кусочек я,

Она заботливо — в мой кофе с молоком.

В то утро с миндаля все лепестки, как снег, опали.

Она сказала: «Помнишь, как в Москве

Мы с воробьями завтракали вместе —

Бросали, стоя у окна, на снег

Им крошки хлеба?»

Возможно, она хотела уехать, даже не простившись со мной. Я встретил ее случайно, уже с дорожными сумками в руках. И сразу понял, что она покидает эти места.

— Как же так? — только и вырвалось у меня.

Тогда она подошла и стала объяснять, что именно подвигло ее на такое внезапное решение. Не только разрушение часовни, но и ее собственные несбывшиеся надежды на перемены. Уходя, добавила:

— Как было чудесно, когда мы слушали вместе шум дождя.

Но в ту грозовую ночь я был в доме один, хотя живо воображал себе эту несостоявшуюся встречу. Незаметно для себя оказался в саду у старика, жившего в горах. Он умер несколько лет назад. Давлю ногами сухую траву на высохшей земле. Остановился в полосатой тени от огромной паутины водосточных труб. Старик создал ее, крепя эти трубы к ветвям больших дубов и крышам брошенных домишек. Теперь вода не бежала вдоль этих каналов, подвешенных в воздухе, и все же мне казалось, что я слышу ее шум, как будто я совсем недавно стоял здесь, под ними, во время грозы.

Это место больше не было тем же без Женщины и Ремоне. Но я по-прежнему оставался в этом мире, словно хотел помочь обрывкам памяти слиться воедино. Искать пейзажи, подсказанные пятнами штукатурки, и находить наслаждение от розового цвета вокруг трещины на деревянной поверхности. Она наводит на мысль о тающем пирожном, выпавшем из дрогнувших губ. Нам нужны не только слова, чтобы избежать однообразия нашей жизни. Любое дикое место может перенести тебя к истокам забытой жизни, где ощутим запах детства вновь рожденного мира.

В этот день в воздухе кружились легкие птичьи перья, как будто они не могли опуститься на землю. Мне удалось поймать одно из них на ладонь. Я почувствовал холодную свежесть и невесомость предмета, который может исчезнуть. Мне удалось снова вернуть перо потоку воздуха. Оно полетело вслед птице, поднявшейся из сухой травы. Мне хотелось узнать чуть больше того, что рассказал разносчик о пожилой паре из Римини, уединившейся в домике возле большого кукурузного поля. Они были одеты несколько чудаковато, но жизнеутверждающе.

В первые дни октября они постоянно отправлялись на кукурузное поле, теряясь в высоких колосьях. Я решил последовать за ними. Часто выглядывал из зарослей кукурузы, стараясь понять, где они. Видимо, остановились где-то или, не задевая стеблей, прошли через все поле. И я неожиданно вышел на каменистый участок, где ничего не росло. Оттуда я заметил легкое движение в середине поля и возвратился. Видно, мы разминулись. Они так хорошо изучили самые короткие пути в кукурузной чащобе, что забавы ради избегали встречи со мной. Я уже собирался уходить, как вдруг набрел на крохотную полянку, которую они расчистили от початков. Вполголоса пожилая пара поведала мне свою историю. Они окончательно поселились в горах, потому что город не соответствовал более их образу мыслей. Когда они впервые вошли в кукурузное поле, как раз туда, где мы сейчас сидели, то заметили раненого зайца. Ухаживали за ним несколько дней. Потом зверек исчез. Теперь они постоянно приходят сюда и ждут его… Они уверены, что заяц тоже хочет повидаться с ними и отблагодарить. Отныне это ожидание стало для них главным занятием.

Бледный, небогатый свет не может жить без поддержки отблесков влаги. Я сидел на камне против стены дома без крыши, наблюдал, как поднимаются гаснущие блики, высвечивая неровную штукатурку. Этот свет прозрачной туманности постепенно обнажал для меня пятна старой стены. Потом я сошел по тропинке и остановился перед садом. Я был очарован этим убежищем засохших цветов и травы. Неброское место с маленькими, скромными фигурками из камня, потерявшими свои очертания. Их можно было принять за пятна выцветшего лишайника. Место для полного отдыха ума, поскольку ничто не требует внимания, и все покорно откликается на твою грусть. Я стоял у гранитного выступа, который оберегал несколько старых дырявых кастрюль, из которых торчали засохшие ветки, и следил за медленным падением солнца за гребень Лунных гор. Подумал: когда угасает дневной свет, мы тоже становимся пейзажем на закате.

Она сверху пришла, из сада,

Где цветущий миндаль сотворял свое чудо.

Между губ мне вложила цветок.

Так и мать моя делала точно

С первым цветом фиалки в горшочке,

И отец ту фиалку держал

Со словами, расцветшими с нею.

Сегодня сильные чувства можно встретить лишь на сцене.

У меня ушло невероятно много времени на то, чтобы уложить чемодан. Немногие вещи, что привез с собой, я складывал с расторопностью черепахи. Едва захлопнув чемодан, вдруг осознал, что покидаю мир, где подружился с деревьями, светом, запахами и звуками. За долгими молчаливыми беседами. Это и удерживало меня. Во мне росло новое понимание того, чего не замечал прежде. Покидая эти места, я чувствовал, что мне будет очень недоставать солнечных полос света, пробивающихся сквозь дверные щели. Я часто смотрел на тени, подобные нотным линиям, возникающие на потолке, и ждал, когда жуки, всегда снующие по старым стенам, остановятся на этих линиях, обратившись в нотные знаки, не спрашивая себя, какую мелодию они записали. Не думал, что эти случайные и таинственные встречи так прочно и надолго осядут в памяти. Днем я погасил в себе желание долго и путано объяснять самому себе, отчего держу на ладони осенний лист, пока не положил его на траву в знак нежного прощания. Часто я грущу оттого, что мне не хватает злости. Хотел бы иссушить всю сладость, что стекает с моих уст, и говорить о людях, которые пинают беременных женщин в живот или мочатся в стаканы и предлагают это свое шампанское путанам, с которыми проводят ночи. Чтобы рассказать о сегодняшней жизни, нужно иметь силу молодых матерей, которые рожают на улице и выбрасывают этот живой комочек плоти в мусорные баки. Я же все твержу, что нужно слушать симфонию дождя. К сожалению, не умею поступать иначе, и струны нежности держат меня вдали от ужасающей правды.

Оптимизм ночи угасает, дрожа перед светом свечей или в белизне молока в стакане на тумбочке.

В Москве однажды

Увидел я жену перед букетом роз,

Увядших в вазе.

И временами падал лепесток.

Хотелось ей услышать

Дыханье тишины…

Когда листок стола касался,

Та тишина и в нас жила.

Быть может, мне просто хотелось оттянуть время отъезда, но я отошел от уже уложенного чемодана и начал снова копаться в ящиках старой мебели, отыскивая то, что случайно мог забыть и оставить. Нахожу ключ. Не мой. Иду проверить, не от той ли он комнаты, что хозяин запер и не хотел, чтобы ею пользовались. Чувствую, что ключ поворачивается в замке. Открываю, но не вхожу. Не хочу проливать свет на эту маленькую тайну. Много раз я представлял себе, что могло быть закрыто там, в этой комнате. Какие-то неясные догадки, предположения, и только. Память возвратила мне историю о Борисе Пастернаке. Не помню, кто рассказал мне ее. Пастернак жил какое-то время на даче и должен был возвратиться в Москву. Когда друг заехал за ним, чтобы отвезти домой, поэт медлил и долго не спускался к машине, в которую уже погрузил вещи. Друг застал его сидящим на кухне в полном молчании. Подождав немного, он обратился к поэту:

— Что случилось?

— Нет, ничего, — ответил Пастернак тихо. — Я прощаюсь с самим собой в том месте, где прожил сорок дней в тишине.

Вот и я сидел и никак не мог решиться. Наконец выхожу, но тут же возвращаюсь. Как будто что-то позвало меня назад. Без сомнения, это был запах, легкий, но очень определенный. Подумал, что память вновь возвращает мне запах разрушенной церквушки, аромат лимонов. Теперь он заполнил собою уже весь дом. Я понял, что запах исходит из затворенной двери. Я должен был ее открыть. Не сразу решился на это… Передо мной предстало нечто поразившее меня, похожее на чудо: весь пол комнаты был устлан травой Луиза. Казалось, в этой комнате вновь выросла, возродилась та самая трава из разрушенной церкви.

Я сидел и раздумывал, пока не понял, что все мои ответы превратились в вопросы.

ДВЕ МОЛОДЫЕ ЯПОНКИ

Рассказ

Мои пешие прогулки чаще всего необъяснимы. Главное в них — беспричинность. Однажды зачем-то спускаюсь к каменистому берегу Мареккьи. Неожиданно для самого себя подбираю какой-то камень и долго рассматриваю его. В этот самый момент у меня возникает ощущение, что это и было целью моего поспешного приближения к речке.

Как-то в октябре я долго стоял, ухватившись руками за решетку, ограждавшую заброшенный сад. В этом месте у мельницы Бергантини жила прошлым летом одна семья из Римини. Я смотрел на полянку, где на траве лежал розовый мяч рядом со сложенной кое-как из камней невзрачной пирамидкой. Там же в траве валялась столовая ложка. Спрашиваю себя: «Была ли эта ложка кем-то забыта или ее положили на полянку специально для игры?» Так я снова оправдал цель моей прогулки.

Сегодня шел в Ранко по тропинке вдоль каменистой ограды, поросшей нежным зеленым мхом. Казалось, туман застилал мне глаза, вернее, я видел все сквозь легкую пелену. И только когда разглядел прямо перед собой двух молодых японок, понял, отчего отправился сюда. Лишь любопытство, вызываемое ими, привело меня в Ранко. Непонятно почему, я посторонился, пропуская девушек. Несколько секунд любовался, как они идут легкими танцующими шагами под белыми зонтиками, оберегающими их от взоров солнца и людей. Как мне рассказывал мой знакомый Санчизи из Пеннабилли, эти два юных существа приняли приглашение подруги уехать из Японии в страшный год цунами и повышенной радиации. Поселились в Перудже для того, чтобы посещать местный университет, куда давно уже были зачислены. Однако не вынесли суматошного студенческого быта и попросили снять для себя жилье в более отдаленном и тихом месте. Остановились в Ранко, недалеко от Перуджи, в огромном пустом доме рядом с заброшенными конюшнями и сараями. Два раза в неделю туда заезжал торговец на грузовичке и привозил им напитки, хлеб и другие продукты.

Я заметил, что они остановились у входа в дом и ждали, пока я подойду. Трудно объяснить, как много может значить одна простая встреча.

Оба этих создания стояли передо мной, слегка наклонившись вперед, словно желая этим подчеркнуть свою почтительность, но, возможно, это был всего лишь присущий им способ вступить в беседу.

Я стоял молча, ни о чем не расспрашивая японок, стараясь показать бескорыстность моего любопытства.

— Мы можем показать вам нечто удивительное, — сказала одна из них.

Они сложили свои зонтики и дали мне знак следовать за ними в дом.

Я поднимался по разбитой темной лестнице, ведомый ободряющими возгласами японок. Лестница освещалась лишь запыленным светом, который просачивался сквозь образовавшиеся тут и там дырки и трещины в старых стенах. Я словно следовал за бабочками с поднятыми ветром крыльями. Чувствовал, как к моему лицу липнет паутина. На ее нитях качались пауки-эквилибристы. Мы поднялись в комнатку с закрытым окном. Свет просачивался сквозь многочисленные щели.

— Откройте! — в один голос предложили мне девушки, показывая на затворенные ставни.

Упершись обеими руками, я толкнул деревянные створки окна наружу. И перед моими глазами возникло изумительное белое облако ароматных лепестков. Это была старая вишня, расцветшая на верхнем поле, на краю которого стоял дом.

Я был в полнейшем восхищении и хотел поделиться им с девушками, но не обнаружил их за своей спиной. В царившей вокруг тишине вдруг услышал тихий плач, доносящийся с лестничной площадки.

Обе японки плакали от счастья, что им удалось сделать мне такой подарок.

МАКСИМЫ

*

Тишина становится пищей старости.

*

Никому не хочется спешить к правде.

*

Говорим по-иному, когда идет дождь или солнце обжигает язык.

*

Наша жизнь — это подвешенный шаг в пустоте.

*

Дню нынешнему завтра не дано.

*

На важные явленья жизни смотреть необходимо стоя.

*

Когда из пепла возродится дерево?

*

Одиночество вдыхают кожей.

*

Первое, чему необходимо научиться в танго, — умению вовремя попасть ногой в оставленное партнершей пространство.

*

Сократ ясен, как ночь, полная светлячков.

*

Море держит рыб в своих руках.

*

Мертвый город подобен расстроенному музыкальному инструменту.

*

Хотелось бы сочувствовать страданию цветка и внимать дружескому посланию долетевшего запаха.

*

Долгое молчание становится памятью.

*

Я понял, что тишину можно вдыхать, как запах.

*

Голубой купол мечети в Самарканде — небо моих слов.

*

В каждом отъезде скрыто и возвращение.

*

Если мы научимся говорить, нас понимали бы и животные.

*

Люди не знают, куда идти, однако спешат, чтобы прийти вовремя.

*

Всякий раз, заворачивая пакет, нахожу и себя самого внутри него.

*

Великая музыка не нарушает тишины, из которой рождается.

*

Сегодня сильные чувства можно встретить лишь в театре.

*

Самое близкое нам — это мы сами, и мы сами не знаем себя.

*

Оптимизм ночи гаснет постепенно перед пламенем свечи.

*

Чем дольше будет существовать зависимость и рабство женщины от мужчины, тем больше будут подернуты страданием колыбельные песни.

*

Часто ответы превращаются в вопросы.

*

Уже весьма редко можно встретить людей, полных той силы и спокойствия, что умеют дарить лишь деревья.

*

Мы потеряли способность восхищаться, которая позволяла нам верить в святость мира.

*

Лишь темнота тайны освещает нас.

*

Мы опьянены детством, когда все были бессмертны.

*

Я бы тоже смог стать нудным, если бы не был им уже.

*

Часто успокоение приходит от смирения. В послушании проще переложить ответственность на других за собственные беды.

*

Каждый раз, если я только делаю вид, что курю, на меня осыпается пепел.

*

Телевизионные образы живут, потому что мы на них смотрим.

*

В Суздале понял, что густую русскую грусть можно резать ножом.

*

Думаю, что Господь, сойдя на землю, прислонился бы спиной к стенам собора Кижи.

*

Часто смысл и красота жизни таятся в ошибке.

*

Красота — это пища, которая может насытить тебя до усталости.

*

Ты навсегда обладаешь лишь тем, что имел в детстве.

*

Необходимо вновь стать детьми, чтобы править миром.

*

Осенью первый лист опадает с оглушительным шумом, потому что с ним падает весь год.

*

К сожалению, настоящие слова прячутся под языком.

*

Я ныряю в слова, как в воду.

*

Кто влюбляется, влюбляется в самого себя. Кто кончает жизнь самоубийством, убивает другого.

*

Отчего потерянные вещи не желают быть найденными?

*

Каждый раз, когда тону, забываю просить о помощи.

*

Существует и добровольное рабство: противоречивое и полное тайны, когда ты в плену очарования.

*

Когда осенью гаснет свет дня, мы превращаемся в пейзаж на закате.

*

Один плюс один — не всегда два. Если сложить две капли воды, получится одна большая капля.

*

Пыль оседает на предметах, даже если они бесценны.

*

В глазах у персов — солнечная печаль.

*

Нас может по-настоящему растрогать лишь нежность к самим себе.

*

Смерть вовсе ненавязчива — приходит лишь один раз.

*

Есть бабочки, живущие всего лишь сутки. В этот единственный день им выпадает насладиться светом исполнения всех желаний.

*

В какой-то момент жизни падают, разрушаются стены комнат и городов, в которых жил или видел, и остаются лишь прозрачные перегородки памяти.

*

Отчего все более слабеет высокий голос религии в отрицании богатства?

*

Великие наслаждения можно испытать лишь вместе, разделяя с другими радость или восторг.

*

Снег падает не для одного человека, закрытого в собственной клетке страха.

*

Жить — это значит чувствовать скрытое дыхание и одного листка.

*

Уличное освещение должно давать свет деревьям, аллеям или домам вдоль дороги. Однако часто претендует на главную роль.

*

Богатство никогда не сможет утешить меня, поскольку я не обладал им в детстве.

*

Мы собираем оброненные нами и забытые в лесу слова.

*

Оптимизм — аромат жизни. Оптимизм — благоухающая ошибка. Оптимизм — цветы без корней.

*

Горизонты — иногда за нашей спиной.

*

Неожиданные встречи — самое приятное.

*

Двигаясь вперед, иногда необходимо обернуться.

*

Маленькую ошибку исправляют большой.

*

Болезнь не любит равнодушия.

*

Думаю, что жизнь необходимо собирать, как фрукты с деревьев.

*

Красотою должно дышать.

*

Думаю, что производимые нами звуки достаются в наследство, как и болезни.

БИОГРАФИЯ

Тонино Гуэрра родился 16 марта 1920 года в Сантарканжело в Романье — северная область Италии. Тонино[18] — творческий псевдоним, которым он подписывает книги, стихи и сценарии.

Гуэрра пишет о себе: «Я родился в Сантарканжело в Романье. Детство с мощеными дорогами и зарослями кустов, на которых множество маленьких птиц. Отчаянно охотился за ящерицами, чего и стыжусь. Учился в моем городке и в Форли, затем в Урбино, где были исключительные профессора. Моя мать была неграмотной, я научил ее писать…»

Университет в Урбино Тонино закончил в 1946 году лишь после войны, получил звание профессора по педагогике. До этого в 1943 году он был депортирован немцами из своего городка в концентрационный лагерь в Тройсдорфе.

«В плену я начал писать стихи на диалекте, чтобы составить компанию крестьянам-романьольцам, моим односельчанам, которые были вместе со мной в лагере…»

Стихи приходилось запоминать наизусть, так как в лагере в его распоряжении не было ни бумаги, ни карандаша. О своем детстве Тонино рассказал с великим Федерико Феллини в фильме «Амаркорд» — они одногодки. Римини, где родился Феллини, — в 10 километрах от Сантарканжело.

Первый сборник стихов выходит в 1946 году — «Каракули» с предисловием Карло Бо — выдающегося критика и ректора университета в Урбино, «чем он и вытащил меня из тени».

Следующие два сборника стихов опубликованы в издательстве Элио Витторини.

Сборник стихов «Волы» — 1972 год, издательство «Риццоли» — Милан, включает и публикации предыдущих стихотворных произведений — 1950, 1952, 1954 годов. Предисловие, написанное Джанфранко Контини — крупнейшим литературным критиком Европы, «сделало меня знаменитым в одночасье». Тонино благодарит его телеграммой: «Терпение! Теперь всю свою оставшуюся жизнь я должен быть Вам благодарен».

Пазолини включает Тонино Гуэрра в свою энциклопедию «100 лучших поэтов современности».

Свою прозу Тонино публикует в издательстве «Бомпиани» — Милан (где публикуются и Альберто Моравиа, и Итало Кальвино). Роман «Равновесие» — 1967 год (переведен и издан в том же году издательством Галимар во Франции). Затем следуют: роман «Сто птиц» — 1974 год, сборник рассказов «Горячая пыль» — 1978 год, роман «Смотрящие на луну» — 1981 год, поэма «Мед» — 1981 год, издательство «Маджоли» роман «Теплый дождь» — издательство «Рускони» — Милан, поэма «Хижина» — 1984 год, «Путешествие» — 1985 год, «Огород Елисея» — 1986 год, сборник рассказов и поэм «Старик с одной ногой на Востоке» — 1987 год, «Книга покинутых церквей» — 1989 год.

В 1990 году пишет пьесу «А в Пекине идет снег» — премия Пиранделло. В театрах поставлены несколько пьес: «Пепел», «Зеркало бабочек», «Деревенский Улисс», «Сады в доме старой мельницы» и другие.

Сказки: «Бумажный змей» (вместе с Микеланджело Антониони), «Лев с седой бородой» (публикации 1982, 1983 годов).

С 1990 по 1995 год — публикации 3-х поэтических сборников в издательстве Сейвиллер — Милан («Мареккья — дерево воды», «Косточка персика» и др.)

Ранние пьесы 70-х годов — «Четвертый стул», «Бинокль», Детская повесть «Трое в тысячном году» в соавторстве с Луиджи Малерба стала школьным пособием для нескольких поколений — выдержала с 1969 года более 40 переизданий.

В 2001 году опубликован сборник стихов «Осенний квартет», а в 2006 — сборник «Трава и молнии».

Изданы отдельными книгами сценарии —

с Антониони:

«Приключение» — 1960 год «Ночь» — 1961 год «Затмение» — 1962 год «Красная пустыня» — 1964 год «Блоу-ап» — 1967 год «Забрийский Пойнт» — 1970 год «Тайна Обервальда» — 1981 год «Идентификация женщин» — 1983 год «Над облаками» — 1996 год

с Франческо Рози:

«Люди против» — 1970 год «Дело Маттеи» — 1972 год «Лаки Лучано» — 1973 год «Кармен» — 1984 год

с Феллини:

«Амаркорд» — 1973 год

«Корабль плывет» — 1983 год

«Джинджер и Фред» — 1984 год

Тонино Гуэрра переведен на английский, французский, немецкий, португальский, испанский, скандинавские и русский языки (сборник «Птицелов» — 1981 год).

Он лауреат многочисленных литературных премий Италии: премии «Кампиелло», Премии «Пазолини», финалист премии «Стрега», премии «Пиранделло» и др.

О его литературном творчестве написаны сотни статей, пишутся дипломы в университетах в Болонье, Риме, Урбино и др.

«Единственный писатель Италии, который позволяет услышать шум падающих листьев», — сказал о нем писатель и критик Роберто Роверси.

Тонино Гуэррой написаны сценарии к более чем ста кинофильмам, многие из которых стали мировой классикой кинематографа. Сценарии, написанные для Антониони (12 фильмов), Феллини (4 фильма), Рози (7 фильмов), братьев Тавиани, Ангелопулоса, получили всемирное признание.

Творчество Тонино Гуэрра отмечено множеством премий.

2 «Оскара» — «Амаркорд» и «Блоу-ап» и 6 номинаций.

8 премий на фестивалях в Каннах, из них 5 — «Золотая пальмовая ветвь», включая сценарий «Путешествие на Киферу» (с Ангелопулосом).

3 премии — «Золотой лев» и «Серебряный лев» в Венеции (Антониони, Феллини и Ангелопулос).

2 премии «Донателло» — итальянский Оскар (братья Тавиани, Ф. Рози).

Тонино Гуэрра — кавалер Государственной премии Италии — 1997 год.

В 1996 году в Риме присуждена Международная премия критики и журналистов — «Золотой глобус» — за карьеру. Премия «Бьянки» за сценарии — 1995 год самая престижная в Италии. Премия «Суар» (Франция) — 1998 год — за фильм «Взгляд Улисса» с Ангелопулосом.

Это далеко не полный перечень призов и премий.

Почетный гражданин Римини и Пеннабилли, Равенны и других городов Романьи. Президент ассоциации «Друзья реки Мареккьи». Читает лекции в университетах Болоньи, Рима и др. Вел курс сценаристов в Республике Сан-Марино.

Долгая творческая и личная дружба связывает Тонино Гуэрру с Россией. Впервые Гуэрра приезжает в Россию в 1975 году на Международный кинофестиваль в Москве вместе с Микельанджело Антониони. Рождается идея совместного фильма «Бумажный змей», сценарий которого был представлен Госкино в 1976 году. К сожалению, по техническим причинам (Антониони хотел проявлять пленку и монтировать фильм в Италии, на что Госкино не дало своего согласия) фильм не состоялся.

В 1976 году С. Бондарчук предложил (через Госкино) Т. Гуэрре написать для него сценарий о Москве, который и был сделан в 1977 году, но эта идея также не была осуществлена («Мы не уезжаем» — так назывался сценарий, который оказался слишком «свободным» по тем временам.)

За эти годы выходит первая публикация на русском языке стихов Т. Гуэрры («Иностранная литература» — перевод Беллы Ахмадулиной и Евгения Солоновича.)

В 1981 году выходит сборник избранных произведений «Птицелов» на русском языке.

25 лет Тонино Гуэрра связан с Россией и Грузией. Среди его друзей и коллег по совместной работе — Тарковский, приглашенный снимать фильм в Италии («Ностальгия» — 1983 год и «Время путешествий»), Параджанов, в судьбе которого Гуэрра принимает самое горячее участие, Данелия, ретроспектива фильмов которого проходит в Сан-Ремо в Италии, Хуциев, Рязанов (первый, снявший Гуэрру в «Кинопанораме» в Италии), Шепитько и Климов, Полонский и Норштейн, Хржановский, с которым Тонино впоследствии сделает «Льва с белой бородой» и «Долгое путешествие», получившие призы в Сан-Франциско, Японии и «Нику» в России.

Тонино — связующее звено между русской и итальянской культурой, почетный гость многих кинофестивалей в Москве.

Его дом всегда открыт для друзей из России.

Гуэрра учредил премию «Амаркорд». Это серебряная медаль, отлитая по барельефу, сделанному Параджановым. Он вручил ее Рустаму Хамдамову на фестивале в Римини и В. Наумову. Лауреатами этих премий стал и Георгий Параджанов, Отар Иоселиани и Юрий Рост. Будучи сам художником, Тонино Гуэрра представляет многих русских художников за рубежом: Б. Заборова, Ю. Купера, Р. Хамдамова, М. Ромадина, Ш. Абдусалямова и других, пишет о них статьи.

XIX Московский Международный кинофестиваль присудил Тонино Гуэрре премию «За мировой вклад в кинематограф».

По просьбе Ролана Быкова Гуэрра возглавляет жюри I Детского международного кинофестиваля в Москве.

Он герой многочисленных телепередач в России: «Час пик», «Кинопанорама», «Герой дня», «Времечко», «Доброе утро».

Опубликовано много статей и сценариев в журналах: «Искусство кино», «Киносценарии», «Домовой», «Мезонин», в «Литературной газете», газете «Известия», «Аргументы и факты», «Независимая» и др.

ФИЛЬМОГРАФИЯ ТОНИНО ГУЭРРЫ

Тонино Гуэрра написал сценарии более чем к 100 фильмам, среди них:

Микеланджело Антониони

Приключение — 1960 г.

Ночь — 1961 г.

Затмение — 1962 г.

Красная пустыня — 1964 г.

Блоу-ап — 1967 г.

Забрийский Пойнт — 1970 г.

Тайна Обервальда — 1981 г.

Идентификация женщин — 1983 г.

Над облаками — 1996 г. Ю. Эрос — 2001 г.

Франко Джиральди

Сверхсвидетельница — 1971 г.

Подглядывающий — 1970 г.

Джузеппе де Сантис

Люди и волки — 1956 г.

Дорога длиною в год — 1958 г.

Холостяцкая квартира — 1960–1961 гг.

Витторио де Сика

Брак по-итальянски — 1964 г.

Любовники — 1968 г.

Подсолнухи — 1970 г.

Марио Моничелли

Казанова-70–1965 г.

Марчелло Бальди

Великие кондотьеры — 1966 г.

Франко Индовина

Бешеный — 1967 г.

Трое в тысячном году — 1968 г.

Паоло Кавала

Дикий глаз — 1967 г.

Тео Ангелопулос

Путешествие на Киферу — 1984 г.

Пчеловод — 1986 г.

Пейзаж в тумане — 1988 г.

Подвешенный шаг журавля — 1991 г.

Взгляд Улисса — 1995 г.

Вечность и один день — 1998 г.

Исток реки — 2004 г.

Хосе Мария Сангеа Сильва

Бурро — 1989 г.

Джузеппе Торнаторе

У всех все в порядке — 1990 г.

Андрей Тарковский

Ностальгия — 1983 г.

Время путешествия — 1983 г.

Паоло и Витторио Тавиани

Ночь святого Лоренцо — 1982 г.

Хаос — 1984 г.

Доброе утро. Вавилон — 1987 г.

И ночью светит солнце — 1990 г.

Бернардо Бертолуччи

Особенно в воскресенье — 1991 г.

Франческо Рози

Жила-была однажды… — 1967 г.

Люди против — 1970 г.

Дело Маттеи — 1972 г.

Счастливчик Лучано — 1973 г.

Великолепные трупы — 1974 г.

Христос остановился в Эболи — 1979 г.

Три брата — 1981 г.

Кармен — 1984 г.

Хроника объявленной смерти — Забыть Палермо — 1990 г.

Перемирие — 1997 г.

Федерико Феллини

Амаркорд — 1973 г.

Репетиция оркестра — 1979 г.

И корабль плывет — 1983 г.

Джинджер и Фред — 1983 г.

Жак Дерэ

Бабочка на плече — 1980 г.

Андрей Хржановский

Мультфильмы

Лев с белой бородой — 1994 г.

Долгое путешествие — 1998 г.

Френсис Нильсен

Генерал и Бонапарт — 2003 г.

Владимир Наумов

Белый праздник — 1994 г.

Элио Петри

Убийца — 1961 г.

Считанные дни — 1962 г.

Десятая жертва — 1965 г.

Спокойное место в деревне — 1969 г.

Аглауко Казадио

Один гектар неба — 1959 г.

Мауро Болонини

Женщина — волшебная вещь — 1964 г.

Феи — 1966 г.

Марко Мартинс

Долгий год — 2006 г.

ПРЕМИИ И НОМИНАЦИИ ТОНИНО ГУЭРРЫ

«Оскар» Американской киноакадемии

«Блоу-ап», совместно с Микеланджело Антониони — 1966 г.

«Казанова-70» — номинация на премию «Оскар» — 1966 г.

«Амаркорд», совместно с Федерико Феллини — 1976 г.

«Золотой Лев» Венецианского кинофестиваля

«Красная пустыня», совместно с Микеланджело Антониони — 1964 г.

«Золотая пальмовая ветвь» в Каннах (Франция)

«Приключение», с Микеланджело Антониони — 1961 г.

«Ночь», с Микеланджело Антониони — 1962 г.

«И корабль плывет», с Федерико Феллини — 1983 г.

«Путешествие на Киферу», с Тео Ангелопулосом — 1984 г. (за сценарий).

«Ночь святого Лоренцо», с братьями Тавиани — 1985 г.

«Взгляд Улисса», с Тео Ангелопулосом, + ФИПРЕССИ (премия кинокритики) — 1995 г.

«Вечность и один день», с Тео Ангелопулосом — 1998 г.

Премия фестиваля «Давид Донателло» в г. Таормина на Сицилии

За лучший сценарий фильма «Три брата», совместно с Франческо Рози — 1981 г.

За лучший сценарий фильма «И корабль плывет», совместно с Федерико Феллини — 1983 г.

За лучший сценарий фильма «Хаос», совместно с братьями Тавиани — 1985 г.

«Серебряная лента» — главный приз журналистов и критиков Италии

За лучший оригинальный сценарий для фильма «Считанные дни» (реж. Элио Петри) — 1962 г.

За лучший оригинальный сценарий для фильма «Амаркорд» (реж. Федерико Феллини) — 1974 г.

За лучший сценарий для фильма «Ночь святого Лоренцо» (реж. Витторио и Паоло Тавиани) — 1983 г.

За лучший сценарий для фильма «Хаос» (реж. Витториои Паоло Тавиани) — 1984 г.

За лучший сценарий для фильма «Темная боль» (реж. Чекки д’Амико) — 1990 г.

Международный фестиваль Таормина-2000

Премия «За вклад в мировой кинематограф».

Европейская Академия кино присудила Тонино Гуэрре приз «За вклад в мировой кинематограф и смелость в своей профессии» — 2002 г.

Страсбург-2004

На Международном конгрессе сценаристов Тонино Гуэрре присуждено звание «Лучший сценарист Европы».

Премия Президента Республики Италии

За лучший документальный фильм «Долгое путешествие» — реж. А. Хржановский, история Т. Гуэрра — 2006 г.

Кинофестивальв Севилье

Премия Короля Испании за вклад в мировое киноискусство — 2006 г.

Литературные премии

Премия Кардуччи — 1972 г. Премия Вьелла — 1984 г. Премия Гоццано — 1985 г. Премия Ноннино — 1986 г. Премия Пазолини — 1988 г. Премия Пиранделло — 1994 г. Премия Комиссо — 1997 г. Премия Аржентарио — 1997 г.

Примечания

1

Перевод Е. Солоновича.

2

Марке — область в Италии.

3

По этому рассказу Т. Гуэрра сделал сценарий фильма «Трепет воробья».

4

Ко-дайко — маленький ударный инструмент, очень распространенный в Японии.

5

Эта тема использована Федерико Феллини в «Амаркорде».

6

Это стихотворение переведено Мао Цзе-Дуном на китайский язык.

7

Это стихотворение включено Пьером Паоло Пазолини в энциклопедию «100 лучших поэтов современности», Джанфранко Контини в «Антологию лучших поэтов современной Италии».

8

Снят фильм Джузеппе Пернаторе с Филиппом Нуаре в главной роли.

9

Монтефельтро — название части Апеннинских гор.

10

Чинечита — киностудия в Риме.

11

Сорба — дикое фруктовое дерево. Плоды напоминают райские яблочки. Едят совсем коричневыми, когда кажутся испорченными.

12

Долгая река — так в Китае принято называть большие реки, как Янцзы.

13

Фокарины — костры, которые разжигают по всей Италии 19 марта, освобождаясь от старой утвари.

14

Уччелло — в просторечии мужской половой орган.

15

Ла фика — в просторечии женский половой орган.

16

Ментана — устойчивый сорт пшеницы.

17

То же самое, что и вербена лимонная — многолетнее растение, имеющее удивительно нежный лимонный аромат (ред.).

18

Тонино — уменьшительное от полного имени Антонио.

Content

Тонино Гуэрра
ВОСЕМЬ ТЕТРАДЕЙ ЖИЗНИ

СЛОВО ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Тетрадь 1 НОЧЬ ПРИХОДИТ РАНО

Тетрадь 2 КНИГА СТРАНСТВИЙ

Тетрадь 3 СОЛНЕЧНАЯ ПЫЛЬ

Тетрадь 4 ПОСЛЕ ПОТОПА — ДОЖДЬ

Тетрадь 5 МЕД

Тетрадь 6 СКАЗКИ ТОНИНО И БАЙКИ О НЕМ

Тетрадь 7 САД ЗАБЫТЫХ ФРУКТОВ

Тетрадь 8 ГРАЖДАНИНА МИРА

БИОГРАФИЯ

ФИЛЬМОГРАФИЯ ТОНИНО ГУЭРРЫ

ПРЕМИИ И НОМИНАЦИИ ТОНИНО ГУЭРРЫ

Примечания