Маргарет Джордж

Елизавета I

© И. А. Тетерина, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Посвящается Роберту, моему зятю, верноподданному ее величества королевы Елизаветы, былой и настоящей

Кранмер

С ней расцветет добро, и будет каждый

В тени своих садов и без боязни

Вкушать плоды того, что он посеял,

И петь своим соседям гимны мира,

И Господа все истинно познают.

Она научит подданных своих

Всем подлинным понятиям о чести,

Чтоб в них – не в знатности – обресть величье.

. . . . . . . . . . . . . . .

На благо Англии ей предстоит

Жить много лет, но будет каждый день

Из тысяч дней увенчан добрым делом.

Не знать бы больше мне! Но умереть

Ей должно, в сонм святых вступая девой.

Чистейшей лилией сойдет она

В могилу, и весь мир ее оплачет.

Король Генрих

О лорд-архиепископ,

Ты мне вернул достоинство мужчины!

До этого счастливого младенца

Не создал я на свете ничего.

Так радостно мне это предсказанье,

Что и с небес хотел бы видеть я

Деянья дочери, хваля Творца[1].

1

Ватикан, март 1588 года

Феличе Перетти, известный также как папа Сикст V, стоял, покачиваясь, перед грудой свернутых булл.

Свитки были аккуратно сложены на манер поленницы, так что длинные и короткие стороны чередовались, а свинцовые печати на шелковых шнурах свисали, точно ряд щенячьих хвостиков.

– Ага, – произнес папа, с удовлетворением глядя на них.

Они, казалось, излучали власть. Недоставало лишь одного – его благословения. Он вскинул правую руку и торжественным тоном произнес на латыни:

– О Господь Вседержитель, услышь молитву раба твоего Сикста. Действуя в соответствии с должностью наместника Христова на земле, обладающего властью воспрещать и разрешать, отпускать грехи и отказывать в их отпущении, я провозгласил суждение свое над этой гнусной англичанкой, самозваной королевой. Сим отлучается она от Тела Христова до тех пор, покуда не покается. Дабы находящиеся под ее властью не были низвергнуты вместе с ней в пучину проклятия, мы благословляем поход на Англию. На борту кораблей Великой армады поплывут сии буллы об отлучении Елизаветы, самозваной королевы Англии, объявляющие о ее низложении, дабы подданные были избавлены от ее нечестивого и порочного правления. Они увидят свет того счастливого дня, когда нога христианских мстителей ступит на английскую землю. Тогда они будут розданы истинно верующим. Господь милосердный, мы взыскуем этого во имя Спасителя и ради Святой Церкви.

Шестидесятивосьмилетний папа медленно обошел груду свитков кругом, осеняя их крестом и кропя святой водой. Затем кивнул испанскому посланнику, который молча стоял в сторонке.

– Теперь вы можете доставить их по назначению, – сказал он. – Армада отплывает из Лиссабона?

– Да, ваше святейшество. В следующем месяце.

– Тогда они должны прибыть загодя, – кивнул Сикст. – У вас имеются для них водонепроницаемые капсулы?

– Уверен, что они будут. Король Филипп всегда предусмотрителен.

2

Южное побережье, Англия, апрель 1588 года

Старый отшельник выбрался из своего укрытия, как делал это каждое утро.

Ночевал он в развалинах церкви Святого Михаила, притулившейся неподалеку от оконечности мыса, который вдавался в воды залива Плимут-Саунд. Остановившись на краю утеса, он устремил взгляд на простиравшуюся далеко внизу, справа и слева океанскую гладь. Утреннее солнце, отражавшееся от поверхности воды, било в глаза. Он заслонил их ладонью и сощурился, пытаясь различить на горизонте характерные очертания парусов. Ничего. Не сегодня.

Что-то пробормотав себе под нос, старик отправился заниматься другим своим делом – сооружением маяка. На конце мыса он нашел заброшенный дольмен, древний монумент, и на протяжении многих дней усердно стаскивал к нему хворост, солому и щепки. Огонь, который запылает в обрамлении конического нагромождения камней, должно быть видно за много миль, до следующего маяка. А этот наверняка самый первый в цепочке. Именно тут, а не где-нибудь еще должна показаться армада. А он, отшельник из церкви Святого Михаила, станет неусыпно ожидать ее появления, покуда будет оставаться хотя бы самый бледный намек на свет.

Он похлопал по дольмену ладонью. Языческое наследие. Дело рук давным-давно исчезнувшего народа. Но какая разница, если он поможет победить испанских недругов?

3

Лондонский Тауэр, май 1588 года

Филипп Говард знаком велел священнику умолкнуть.

К ним кто-то приближался. Должно быть, тюремщик обходил коридоры. Эти шаги по каменным плитам пола преследовали Филиппа даже во сне. Он наклонил голову, пристроил ее между колен и безвольно уронил руки. Тюремщик не должен усомниться в том, что он спит. Священник, закутавшись в плащ, последовал его примеру. Все остальные, затихнув, замерли.

Шаги остановились перед дверью камеры; створка, закрывавшая зарешеченное окошечко, приподнялась. Потом вновь с лязгом опустилась, и шаги двинулись дальше.

Филипп на всякий случай не шевелился еще несколько минут.

– Ушел, – наконец прошептал он. – Следующий обход часа через два или три. Давайте начинать. С Богом!

Все остальные зашевелились. Священник опустил капюшон.

– Во имя Святой Матери Церкви, – произнес он, – я буду служить эту мессу.

– Ее должно посвятить иной цели, – покачал головой Филипп. – Я не был предателем, пока они не вознамерились выставить меня таковым. Теперь, просидев в Тауэре пять лет, я своими глазами увидел всю гнусность королевы и ее так называемой церкви. Она должна исчезнуть. Они обе должны исчезнуть. И мой крестный отец, король Филипп, позаботится об этом.

Глаза священника блеснули в тусклом свете.

– И чему же тогда следует посвятить эту мессу? – спросил он.

– Успеху армады! – заявил Филипп. – Пусть она воздаст этому безбожному отступническому народу по заслугам!

– Успеху армады, – эхом отозвались остальные.

Священник принялся раскладывать богослужебную утварь: глиняную чашку, которой предстояло исполнять роль потира, деревянное блюдечко вместо патены, грубый шарф вместо столы.

– Помолимся, – произнес он. – О Всевышний, со скорбью взираешь Ты на святотатство и безбожие, в которых погряз народ Англии, некогда преданный слуга твой, а ныне отступник. Как в незапамятные времена, когда народы ступали на неверный путь поклонения ложным богам, Ты обрушивал на них гнев свой, так ныне послал Ты сына своего, короля Филиппа Испанского, ревностного поборника истинной веры, покарать их. Как не было пощады амореям, филистимлянам или канаанитам, так не может быть пощады этим отщепенцам. Если и мы погибнем вместе с ними, так тому и быть. Взгляни, что раб твой Филипп, граф Арундел, высек на стене этой темницы. Узри слова эти: «Quanto plus afflictionis pro Christo in hoc saeculo, tanto plus gloriae cum Christo in futuro» – «Чем больше страданий претерпеваем мы за Христа в этом мире, тем бо́льшая слава ждет нас в мире ином со Христом». И мы знаем, о Господь, воистину так.

– Воистину так… воистину так… воистину так, – подхватили Филипп и его сокамерники. – О армада, прибудь же без промедления и спаси Англию! Благослови Бог всех ее верных сынов, что ныне пребывают в изгнании, готовясь сражаться за спасение своей родины!

Их воодушевленные крики эхом заметались в сыром каменном мешке.

4. Елизавета

Май 1588

Кнут взвился и со свистом вспорол воздух, метя по спине жертвы.

Конюх проворно нырнул в кусты и пополз прочь, и кнут, щелкнув, ободрал листву с ветви над самой его головой. Вслед ему понеслась тирада на испанском языке, сообщавшая, что он никчемный бездельник. Лицо его преследователя, взмокшее от усердия, обратилось на меня.

– Ваше величество, – произнес тот, – почему вы удерживаете мой кнут?

Это лицо я надеялась никогда больше не увидеть – лицо дона Бернардино де Мендосы, испанского посланника, которого четыре года тому назад я выслала из Англии за шпионаж. Он двинулся на меня, поигрывая кнутом.

Я подскочила в постели. Казалось, я все еще чувствую запах сыромятной кожи, оставшийся в воздухе в том месте, где его рассек кнут. А ухмылка на лице Мендосы, эти его зубы, словно выточенные из желтоватой слоновой кости… холодный оскал заставил меня содрогнуться.

Это всего лишь сон. Я тряхнула головой, чтобы прогнать его остатки. Я постоянно думаю об испанцах, вот и все. Но… разве Мендоса не оставил мне на память свой кнут? Или мы просто нашли его в покоях посланника, когда тот в спешке покинул Лондон? Он до сих пор лежит где-то у меня – размером поменьше, чем во сне, пригодный исключительно для подхлестывания коней, а не порки конюхов. Испанская кожа славится прочностью и мягкой выделкой. Наверное, именно поэтому я его и не выбросила.

Еще не рассвело. Вставать слишком рано. Я решила, что помолюсь наедине с собой в постели. Без сомнения, ревностные католики – в Англии тайком, в Европе в открытую – уже подоспели к утренней мессе. Кое-кто из протестантов тоже, вероятно, уже поднялся и занялся изучением Священного Писания. Я же, их невольная номинальная глава, буду говорить с Господом в одиночестве.

Мне, Елизавете Тюдор, вот уже тридцать лет как королеве Английской, по рождению выпала роль защитницы протестантской веры. Злые языки утверждали: «Генрих Восьмой порвал с папой и основал свою церковь только ради того, чтобы добиться Анны Болейн». Мой отец дал им основание так говорить своим легкомысленным заявлением: «Если папа отлучит меня от церкви, я объявлю его еретиком и поступлю по-своему». Так королевская совесть стала предметом насмешек. Однако вследствие этого возникла необходимость принять протестантизм, и на этой почве выросла национальная церковь, у которой теперь были свой характер, свои мученики и свое богословие. В глазах старой католической церкви я незаконнорожденная узурпаторша королевской власти; таким образом, я могу с полным правом утверждать, что обстоятельства моего появления на свет сделали протестантизм для меня неизбежным.

Почему Англия, бедная страна, должна вечно субсидировать французов, голландцев, шотландцев и иметь дело с Испанией, этим голиафом католицизма? Зубы Господни, мало мне было защищать и править собственным королевством? Эта роль, как губка высосав все наши ресурсы, медленно, но верно вела нас к разорению. Быть солдатом Господа – дорого, я вполне обошлась бы без этих расходов.

Солдат. Господь, должно быть, смеялся, вручая мне свое знамя, когда весь мир знал – ну или считал, будто знает, – что женщина не способна повести войска в бой.

Мендоса… Его лицо по-прежнему стояло у меня перед глазами, словно сон прилип к черепу изнутри. Его черные пытливые глаза и змеиное тонкое лицо, его лоснящаяся кожа и редеющие волосы – если он и не был злодеем, то выглядел таковым. Здесь, в Англии, он интриговал и шпионил, пока не был разоблачен и выслан. Последние его слова после того, как он ступил на борт корабля, были: «Передайте вашей хозяйке, что Бернардино де Мендоса рожден не докучать королевствам, а их завоевывать». С тех пор он обосновался в Париже в качестве посланника короля Филиппа и плел там паутину шпионажа и интриг, которая опутала всю Европу.

Впрочем, наш местный шпионских дел мастер сэр Фрэнсис Уолсингем ему достойный противник. У Мендосы сотни осведомителей? У Уолсингема по меньшей мере пятьсот, даже в самом Константинополе. Испанец ревностный, даже фанатичный католик? Уолсингем – столько же рьяный приверженец протестантизма. Начисто лишен моральных принципов? Девиз Уолсингема: «Знание не бывает слишком дорого», и он готов был платить не скупясь. Оба считали, что ведут духовную битву, а не политическую войну.

И великая схватка, давно откладываемый Армагеддон между Англией и Испанией, была неизбежна. Я сделала все, что было в моих силах, чтобы уклониться от нее.

Не было ни такой низости, ни такой подлости, к какой я не готова была бы прибегнуть: я вела переговоры о замужестве, хитрила, изворачивалась, откровенно лгала, как в тот раз, когда убедила Филиппа, что исповедую протестантизм исключительно в силу политической необходимости, а не по убеждению, – я не гнушалась ничем, лишь бы выиграть время, лишь бы мы успели подготовиться и выдержать удар, когда он будет наконец нанесен. Но у меня закончились отговорки, а у Филиппа терпение – да, даже у него, у человека, про которого говорили: «Если бы смерть шла из Испании, мы все жили бы очень долго».

Наконец-то рассвело. Теперь я могу встать.

Мой астролог Джон Ди очень верит снам и знамениям. На сей раз он оказался прав. Не успела я одеться, как мне доложили, что Уильям Сесил, лорд Бёрли, мой государственный секретарь, желает видеть меня по неотложному делу.

Очевидно, дело было и впрямь неотложное. Сесил знал, что я не принимаю раньше полудня.

Я приветствовала его, страшась новостей. Он был мне дорог; если кто-то должен принести дурные вести, пусть это будет он.

– Прошу простить меня, ваше величество, – проговорил Сесил, кланяясь настолько низко, насколько позволял его ревматизм, – но вы непременно должны это увидеть. Это от Филиппа.

Он сунул мне в руку свиток.

– Адресовано мне? Как предупредительно с его стороны!

Я сжала свиток в пальцах, ощущая важность даже в самой его увесистости.

– Едва ли, ваше величество.

– Но он не пожалел лучшего пергамента.

Бёрли не улыбнулся.

– Хотела блеснуть остроумием, – пояснила я. – Неужто мое чувство юмора мне изменило?

Он изогнул губы, изображая улыбку:

– Нет, ваше величество. Я поражен вашей способностью видеть забавное даже в подобных вещах. – Он взял у меня из руки свиток. – Таких там сотни, набитых в трюмы кораблей армады. Семена зла, готовые засеять Англию.

– В отличие от одуванчикового пуха, что летает сам по себе по воле ветра, их не посеют, если испанские сапоги не ступят на английскую землю. А они на нее не ступят.

– Агентам Уолсингема удалось выкрасть этот свиток, а также копию письма, составленного одним из советников короля Филиппа. Я почти готов поверить, что нет ничего, что этот человек не мог бы раздобыть или разузнать.

Я взяла письмо. Оно, разумеется, было на испанском, но для меня это не преграда. Впрочем, читая, я едва не пожалела, что понимаю его. Это был тщательно продуманный меморандум и рекомендации испанскому королю относительно его действий после того, как испанцы завоюют Англию. Меня следовало взять живой и передать в руки папы.

– Даже не сомневаюсь в части распоряжения его святейшества. В булле говорится, что… – я пошевелила пальцами, сделав Бёрли знак вернуть мне пергамент, и нашла в тексте нужное место, – …мои деяния и изъяны таковы, что «одни делают ее неспособной править, а другие – недостойной жить». Он объявит о лишении меня всей власти и королевского достоинства, тем самым провозглашая мое правление незаконным, и избавит моих подданных от подчинения мне. Посему его святейшество – бывший Великий инквизитор Венеции – намерен отправить меня на костер.

Я поежилась. Это было не смешно. Далее его святейшество приказывал всем объединить усилия с «католической армией» герцога Пармского и «короля католиков», то есть Филиппа II Испанского. В заключение он обещал полную индульгенцию всем, кто поможет меня свергнуть.

Под конец я все-таки засмеялась. Именно из-за беззастенчивой торговли индульгенциями Мартин Лютер поднял восстание против католической церкви.

– Индульгенции! Вот чего по-прежнему хочет мир! Не очень-то они изобретательны в поиске новых способов поощрения. – Я швырнула буллу на пол.

– Он также предложил испанцам миллион дукатов за вторжение в Англию.

Я ушам своим не поверила:

– Он объявил за нас награду?

Бёрли пренебрежительно вскинул голову:

– Крестьянский папа, как он любит себя именовать, не так-то прост. Деньги будут выплачены только после того, как испанцы ступят на нашу землю. Никаких авансов.

– Значит, он в любом случае внакладе не останется. – (Старый стервятник. Он надеется сделать из Англии труп, который сможет расклевать? Не бывать этому!) – Пошлите за секретарем Уолсингемом и графом Лестером. Нам надо обсудить положение дел до общего собрания Тайного совета. Вы трое – движущая сила правительства.

Бёрли покачал головой, на что я возразила:

– Давайте без ложной скромности. Вы же знаете, что это так. Вы – мой дух, Лестер – мои глаза, а Уолсингем – мой бдительный мавр. Жду вас троих после обеда.

Я поднялась, давая понять, что разговор окончен. Изобличающие бумаги я аккуратно сложила в шкатулку для писем и заперла ее на ключ.

Подошло время обеда. Обыкновенно я ела в маленькой гостиной в обществе нескольких дам из своего ближайшего окружения, хотя в Главном зале всегда был накрыт пышный стол: там трапезничали придворные не из самых знатных и домашняя прислуга, мое же место пустовало. У меня мелькнула мысль, не стоит ли показаться сегодня на людях: в последний раз я делала это пару недель назад. Но я решила, что не стану. Не хотелось, чтобы все на меня смотрели. Папская булла и призыв к оружию выбили меня из колеи сильнее, чем я готова была признать.

– Мы все вместе поедим здесь, – сказала я своим придворным дамам.

Из них ближе всего мне были три: Кэтрин Кэри, моя двоюродная племянница; Марджори Норрис, подруга моих детских лет, и Бланш Пэрри, моя старая кормилица.

– Откройте окна, – попросила я Кэтрин.

День был ясный и погожий, из тех, когда в воздухе танцуют бабочки. Иной май – всего лишь зеленая зима, этот же выдался теплым и благоуханным. Как только окна приоткрыли, в гостиную ворвался внешний мир.

Посреди комнаты был накрыт маленький стол, где мы могли поесть без лишних церемоний, если не считать слуги, обязанного снимать пробу с каждой моей трапезы.

Аппетита у меня не было, его отбила папская булла. Впрочем, я всегда отличалась умеренностью в еде, так что моя тарелка, оставшаяся почти нетронутой, не привлекла ничьего внимания.

Марджори, дородная уроженка Оксфордшира, всегда ела от души. Вот и сейчас она налегла на внушительную порцию свиного рагу, запивая ее элем. Кэтрин, маленькая и пухленькая, обыкновенно клевала как птичка, так что для меня всю жизнь было загадкой, как она умудряется оставаться такой круглолицей. Марджори была лет на пятнадцать меня старше, Кэтрин – на пятнадцать же моложе. Старой Бланш Пэрри стукнуло восемьдесят. В последнее время она почти совсем ослепла и вынуждена была уступить свою должность хранительницы драгоценностей короны более молодой Кэтрин. Сейчас она сидела за столом и ела исключительно по привычке и на ощупь, глядя в пустоту перед собой бельмами глаз.

Поддавшись внезапному порыву, я наклонилась и похлопала ее по руке – старая кормилица вздрогнула от неожиданности.

– Я не хотела тебя напугать, – сказала я.

Однако прикосновение к пергаменту ее руки успокоило меня.

– И не стыдно же вам так пугать старуху! – укорила она.

– Бланш, ты вовсе не старуха.

– Если восемьдесят не старость, когда же она начинается?

– На несколько лет позже, чем в возрасте присутствующих, – отвечала я. – Лет в девяносто.

Был ли при моем дворе кто-то за девяносто? Я таких не припоминала. Значит, можно было назвать эту цифру с чистой совестью.

– Ну, миледи, находятся и такие, кто считает старой вас! – язвительно заметила кормилица.

– Вздор! – отрезала я. – С каких пор пятьдесят пять – это старость?

– С тех пор как вы достигли этого возраста, он перестал быть таковым, – вставила Кэтрин.

– Пожалуй, мне стоило бы назначить вас послом в какую-нибудь державу, – заметила я. – Какая дипломатичность! Но, дорогая кузина, мне невыносима одна мысль о том, чтобы расстаться с вами. И потом, разве вы хотели бы жить среди французов или датчан?

– Французы знают толк в моде, а датчане – в выпечке, – подала голос Марджори. – Неплохой выбор.

Я едва ее слушала.

– Армада готова отправиться в плавание, – вырвалось у меня. – Вскоре она будет у наших берегов.

Марджори с Кэтрин отложили ложки, лица обеих застыли.

– Так я и знала! – заявила Бланш. – Я этого ожидала, и уже давно. Я же вам говорила! Как король Артур.

– О чем вы? – вопросила Марджори. – Опять ваши валлийские россказни? Только не несите вздор, будто вам было видение.

Бланш распрямилась:

– Я просто знала, что наследие короля Артура рано или поздно вернется. Он пращур королевы. Мы все это знаем. Мой кузен доктор Ди доказал это. Артур оставил незавершенное дело. Последнюю битву. Величайшее испытание Англии на прочность.

– Король Артур тут совершенно ни при чем, – сказала Кэтрин. – Астрологи давным-давно предсказали, что одна тысяча пятьсот восемьдесят восьмой станет годом великих свершений. Ди лишь подтвердил это.

– Предсказание, которое сделал сотню лет назад Региомонтан, гласит, что тысяча пятьсот восемьдесят восьмой станет годом неслыханных бедствий для всего мира, – отозвалась Бланш спокойно. – «Империи падут, и во всех краях будет стоять плач и крик» – вот как там было сказано.

– Да, но что это за империи? – возразила я. – Разве Дельфийский оракул не предрек лидийскому царю Крезу, что если тот пойдет войной на Персию, то падет великое царство? А царство оказалось Лидийское, а вовсе не Персидское.

– В этом году должно случиться три затмения, – сказала Бланш, которая явно не собиралась сдаваться. – Одно солнечное и два лунных. Солнечное уже было, в феврале.

– Пусть наступают, – пожала плечами я.

Можно подумать, я как-то могу их предотвратить.

Мне нужно было остаться одной. Даже моя верная троица не утешила меня. После обеда я вышла в Королевский сад. Уайтхолл, огромный, раскинувшийся во все стороны дворец, из особняка на берегу реки разросся практически в город с настоящей улицей, которая проходила через него, и двумя воротами. Учитывая количество площадок для рыцарских состязаний, арен для петушиных боев, теннисных кортов и лужаек с фазанами, отыскать уединенное место было задачей непростой. Но садик, притулившийся между каменными стенами других зданий, надежно укрыл меня от любопытных взглядов.

Травянистые дорожки, окаймленные невысокими перилами в бело-зеленую полоску, крест-накрест пересекали лужайку, образуя геометрические узоры. Все аккуратное и строго в своих границах. Смерть Господня, если бы только в мире все было устроено так же! Если бы только Испания оставалась в своих границах! У меня-то никогда никаких территориальных притязаний не было. В отличие от моего отца с его тщеславными попытками воевать за границей, я всегда довольствовалась пределами своих владений. Говорят, это все потому, что я женщина. Но на самом деле потому, что у меня есть голова на плечах. Война – это бездонная яма, в которую без счета улетают деньги и человеческие жизни.

Дорожка уперлась в стену и резко свернула в сторону. В углу возвышался раскрашенный деревянный столб, увенчанный резным геральдическим зверем с развевающимся штандартом в когтистых лапах. То был красный валлийский дракон: пасть широко разверста, крылья расправлены, когти крепко вцепились в дерево. Тюдоры – валлийский род, ведущий происхождение предположительно от короля Кадваладера. Бланш в детстве все уши мне прожужжала про Уэльс и даже научила тамошнему языку. Но я никогда там не бывала. Только и оставалось, что смотреть на резного деревянного дракона. Когда-нибудь, в один прекрасный день…

Но не сегодня. Сейчас мне следовало беспокоиться о выживании Англии, в том числе и Уэльса.

Одно я знала твердо: против испанской армии нам не выстоять. Это была самая совершенная боевая сила в мире. А у нас не имелось вообще никакой армии, только вооруженное народное ополчение да немногочисленные наемники, с бору по сосенке собранные за счет средств богатых жертвователей.

Ни в коем случае нельзя было позволить испанцам высадиться на сушу. А это значило, что дать им бой придется на море. Кораблям, а не солдатам предстоит защитить и спасти нас.

Передо мной стояли три самых могущественных человека в королевстве – Уильям Сесил, лорд Бёрли, лорд-казначей; сэр Фрэнсис Уолсингем, первый секретарь и глава тайной службы; Роберт Дадли, граф Лестер, еще совсем недавно верховный главнокомандующий английскими войсками, отправленными на подмогу протестантским повстанцам, которые боролись за освобождение от испанского владычества – на английские деньги, разумеется.

Заседание обещало быть долгим.

– Прошу, садитесь, – сказала я им, сама же осталась стоять.

За спиной у меня располагалась внушительная, во всю стену, фреска кисти Гольбейна, на которой были изображены мои отец и дед. Отец занимал весь передний план, так что его собственный родитель рядом с ним, казалось, прятался в тени. Я стояла прямо перед отцом. Черпала ли я в нем силу или пыталась заявить, что теперь главенствующее положение в королевстве занимаю я?

Вместо того чтобы повиноваться, Роберт Дадли сделал шаг вперед и протянул мне полураспустившуюся лилию на длинном стебле.

– Беспорочная лилия для беспорочной лилии, – с поклоном произнес он.

Бёрли и Уолсингем со страдальческим видом покачали головой.

– Спасибо, Роберт, – сказала я, но вместо того, чтобы послать за вазой, демонстративно положила цветок на стол, где он должен был быстро увянуть. – А теперь можете садиться.

– Полагаю, все ознакомились с буллой об отлучении и низложении Елизаветы? – заговорил Бёрли. – Если нет, у меня при себе имеются списки.

Я стиснула зубы. Подумать только!

– Ступни Господни! Эти испанцы будут донимать меня даже из ада?

– Ваше величество, ничего нового в этом нет, – презрительно фыркнул Уолсингем. – Разве что формулировки слегка изменились по сравнению с первыми двумя – той, что в тысяча пятьсот семидесятом году издал Пий Пятый, и следующей за ней, восьмидесятого года, которую издал Григорий Тринадцатый. Новый папа, новая булла.

– Загвоздка в том, какой груз они везут, – сказал Бёрли. – Это отвратительно.

– Для них это нечто вроде Крестового похода, – пожал плечами Уолсингем. – Все их корабли именуются в честь какого-нибудь святого или ангела. Штандарт флагманского корабля, на котором вышиты Святая Дева и распятие, был освящен архиепископом Лиссабонским. Отчего бы в трюмах не находиться свиткам с буллами? Да, кстати, это вам понравится. У меня есть перечень их паролей. В воскресенье это «Иисус», в понедельник «Святой Дух», во вторник «Пресвятая Троица», в среду «святой Иаков», в четверг «ангелы», в пятницу «все святые», а в субботу «Богородица».

– Зная ребят вроде Дрейка или Хокинса, я даже думать не хочу, какие пароли у нас, – коротко хохотнул Лестер.

– Ах да, а еще все на борту исповедовались и получили отпущение грехов, о чем имеют при себе соответствующую грамоту, – добавил Уолсингем.

Он не переставал меня изумлять. Где он раздобыл такие сведения?

– Вы, должно быть, подкупили священника, иначе откуда все эти подробности? – сказала я.

Его молчание подтвердило мою догадку красноречивее всяких слов.

– И да, здесь, в Англии, и даже в самом Лондоне, есть те, кто молится за успех этого предприятия, – наконец произнес он.

– Если вы так говорите, вам наверняка известны их имена, – заметила я. – Выкладывайте.

Кого угодно другого эта просьба поставила бы в затруднительное положение, но я знала, что у него на руках все факты. Мне просто хотелось тоже ими располагать.

– Филипп Говард, граф Арундел, – сказал он. – Даже будучи заточен в Тауэр, он умудрился заручиться поддержкой сторонников и найти священника, который отслужил мессу за успех армады и за англичан, что находятся на борту испанских кораблей. И да, я располагаю именами всех, кто при этом присутствовал.

– Англичане на борту испанских кораблей! – возмутился Лестер. – Какой позор!

– Люцифер с сонмом его присных проникли повсюду, – пожал плечами Уолсингем. – К тому же Арундел – крестник Филиппа Испанского. Чего вы ожидали?

– Когда армада вышла в море? – спросил Бёрли. – Она ведь уже вышла?

– Она еще в Лиссабоне. Мои осведомители говорят, что в ней около ста пятидесяти кораблей. Разумеется, не все военные. Среди них множество торговых и вспомогательных.

– Это будет самый большой в истории флот, вышедший в море. Если, конечно, ему удастся выйти. Смерть командующего два месяца назад, – Лестер с притворной скорбью перекрестился, – отбросила их назад. Санта-Крус знал толк в своем деле. Его преемник, этот Медина-Сидония, ничего не знает и не умеет. Он даже страдает от морской болезни! Хорошенький адмирал, нечего сказать!

– То, что восемь лет назад им удалось прибрать к рукам Португалию вместе со всеми кораблями в порту Лиссабона, стало величайшим подарком судьбы для них и величайшим несчастьем для нас, – заметил Бёрли. – Просто удивительно, что они так долго собирались. Разумеется, они надеялись, что кто-нибудь очень кстати для них посадит на трон Марию Шотландскую и сделает Англию католической, а им не придется даже пальцем пошевелить.

– Тем, что этому был положен конец, мы обязаны вам, – сказала я Уолсингему.

Его мрачные черты на мгновение смягчились. У него всегда был такой суровый вид, у моего шпионских дел мастера. Даже одержав победу, он не мог торжествовать.

– Она сама положила всему конец, – коротко кивнул он в ответ. – Я лишь разоблачил ее козни и интриги.

– Сегодня Англия остается величайшей угрозой торжеству Контрреформации. Во всех остальных землях Рим обратил эту волну вспять и начал наступление на протестантские завоевания, отыгрывая территории. Мы же остаемся единственной страной, где те, кто отвергает власть Рима, могут быть в безопасности и добиться чего-то в жизни. Поэтому они хотят уничтожить нас. Это вопрос религиозный, но в то же самое время и политический, – сказал Бёрли.

– А разве есть разница? – отозвался Лестер.

– Сколько, по-вашему, осталось времени до нападения? – спросила я Уолсингема. – Сколько у нас времени на подготовку?

– Они могут выйти в море со дня на день, – отвечал тот.

– Мы всю зиму приводили в порядок маяки и чинили прибрежные укрепления, – сказал Бёрли.

– Но нам всем прекрасно известно – а тут мы с вами можем говорить друг с другом без обиняков, – что у нас практически нет замков, способных выдержать натиск испанской осадной артиллерии, – заявила я. – Высадятся они, скорее всего, в Кенте, прямо напротив Фландрии. Кент – равнинная земля, преодолеть ее проще простого. У нас недостаточно оружия, а то, что есть, устарело. К тому же во всем этом деле имеется один большой вопрос: как поведут себя английские католики? Примкнут к испанцам? На чьей стороне они будут? Поэтому, мои добрые советники, единственная наша надежда на победу заключается в том, чтобы с самого начала не дать испанцам высадиться.

– Вызовите Дрейка, – сказал Бёрли.

– А где он сейчас? – спросил Лестер.

– В Плимуте, – отвечал Уолсингем. – Но он быстро приедет.

5

Когда они поднялись, чтобы идти, я сделала знак Роберту Дадли, лорду Лестеру, надевавшему шляпу. Тот остановился и вопросительно посмотрел на меня.

– Пойдемте прогуляемся по саду, – предложила, то есть приказала я ему. – С тех пор как вы в прошлом году вернулись из Нидерландов, я вас почти не вижу.

– Почту за счастье, – улыбнулся он и развернулся, чтобы идти за мной.

Садовники, сосредоточенно склонившись над клумбами, высаживали душистые травы. Отослать всех троих прочь? Все, что мы скажем друг другу, будет услышано и, без сомнения, передано дальше. Нет, пусть остаются. Я не собиралась говорить ничего такого, что нельзя было бы повторить.

– Вы хорошо выглядите, – заметила я.

– Я принял бы это за комплимент, но по возвращении я был болен и выглядел хуже некуда. Так что любое незначительное улучшение – все же улучшение.

– Верно.

Я внимательно посмотрела на Дадли. В его лицо отчасти вернулись округлость и живость, которых его лишили Нидерланды, тем не менее сказать, что он пышет здоровьем, было нельзя. Его молодость и красота тоже безвозвратно ушли в прошлое. Время не пощадило того, кто был моими глазами, мужчину, который блистал при дворе три десятка лет тому назад. Густые каштановые волосы поредели и поседели, пышные усы и борода, некогда холеные и блестящие, как соболий мех, повисли бледными сосульками. Пытливые глаза темно-орехового цвета слезились и смотрели умоляюще. Быть может, так на нем сказались не только Нидерланды, но и десятилетний брак с печально известной своей вздорностью Летицией Ноллис.

– Нидерланды дорого вам дались. И мне тоже, – вздохнула я. – Столько смертей, столько наших ресурсов потрачено.

Множество сил и средств было положено, а перспектив на разрешение ситуации по-прежнему никаких.

– Если бы не мы, – сказал он, остановившись посреди поросшей травой дорожки, – испанцы уже разгромили бы протестантское восстание. Не надо думать, что все это было напрасно.

– Иногда мне кажется, что если мы чего и добились, то лишь подарили испанцам боевой опыт, чтобы им проще было сражаться с нами на нашей земле.

Мы все так же неторопливо двинулись дальше, направляясь к солнечным часам в центре сада, основной его достопримечательности.

– Я видел армию герцога Пармского в деле, и, можете мне поверить, свою репутацию она заслужила не на пустом месте.

– Репутацию лучшей военной силы в Европе? Да, я знаю.

– Но она точно так же страдает от болезней и дезертирства, как и любая другая армия. Начинал он, имея в распоряжении тридцать тысяч человек, а теперь, говорят, осталось всего семнадцать тысяч. Включая тысячу английских отступников, которые сражаются против собственной страны. Кроме того, – тут глаза его вспыхнули, как у того Роберта, каким я его знала в молодости, – испанская корона изрядно поиздержалась, а денег у нее не будет до тех пор, пока из Америки не вернется очередной флот с добычей.

– Который наши верные каперы попытаются перехватить, – ухмыльнулась я в ответ. – Вас не было в стране, но знаете ли вы, что благодаря рейдам Дрейка во второй половине восемьдесят шестого года до Испании не дошло ни унции серебра?

Мы оба злорадно расхохотались, как много раз смеялись вместе. Смех у него был все такой же молодой.

– Ни унции?! – воскликнул он.

– Ни единой монеты, – подтвердила я. – Ни одного слитка. Кроме того, в ходе его рейда на Кадис прошлой весной испанцы потеряли такое количество кораблей и припасов, что он один отсрочил отплытие армады на целый год. А люди герцога Пармского получили больше времени, чтобы умереть или дезертировать.

– Вести об этом дошли даже до нас. Вторгнуться в испанские воды, нанести удар более чем за тысячу миль от собственной базы в Англии – немыслимая дерзость, нечто невозможное! Во всяком случае, испанцы не считали подобное возможным. Теперь они все его боятся. Пленный испанский капитан, которого я допрашивал самолично, был уверен, что Дрейк наделен сверхъестественными способностями видеть, что творится в дальних портах. Я не стал его разубеждать. Дрейк совершенно определенно обладает необыкновенным чутьем относительно того, какие корабли везут ценный груз, какие из них под охраной, а какие нет. И действует со стремительностью бьющей кобры.

– Правда, поразительно! А ведь выглядит он, с его круглым лицом и румяными щеками, так невинно, что и не скажешь.

– Вместо клыков у него корабли. – Роберт в изумлении покачал головой. – Он орудует ими, как обычный человек пользуется рукой или ногой, словно они часть его тела.

Мы дошли до солнечных часов – фасетчатого куба, который показывал время тридцатью различными способами, когда на каждой из граней играло солнце. Его мне подарила королева Екатерина Медичи в тот период, когда ее августейшие сыновья по очереди ко мне сватались. Возможно, она полагала, что один большой подарок от их матери произведет на меня большее впечатление, чем множество маленьких. Хитроумное устройство. Один из циферблатов даже показывал время в ночные часы, если луна светила достаточно ярко.

Сейчас на всех циферблатах было четыре. Сегодня стемнеет почти в девять, а до того наступят длинные весенние сумерки. Для определения времени в последних лучах заходящего солнца имелся даже специальный сумеречный циферблат.

– Вам не понравилась лилия? – Роберт прислонился к одной из граней часов.

– Понравилась, – отозвалась я, пожалев, что отнеслась к ней с таким пренебрежением, но в тех обстоятельствах это был неуместный подарок. – Это было очень в вашем духе.

Он обвел взглядом сад:

– Почему у вас тут нет роз? Как может в саду у королевы из рода Тюдоров не быть роз?

– Они слишком высокие в сравнении с перилами. Это нарушило бы гармонию сада. Но рядом с фруктовыми деревьями есть целый розарий.

– Покажите, – попросил он. – Я никогда его не видел.

Мы вышли из садика и двинулись по дорожке мимо ристалища со смотровыми галереями. Вдоль всей изгороди тянулись металлические крепления для турниров при факельном свете. Когда-то Роберт не пропускал почти ни одного, но больше выехать на площадку ему было не суждено. Я обратила внимание, как тяжело он дышит даже после короткой прогулки. Потом мне вспомнилось еще кое-что.

– Вы оставили пост королевского конюшего. Почему, Роберт?

– Все рано или поздно заканчивается, – произнес он легкомысленным тоном.

– Но Бёрли до сих пор мне служит! Вас двоих я назначила на должности на самом первом заседании совета!

– Я по-прежнему служу вам, моя воз… ваше величество, – сказал он. – Просто не в качестве конюшего. Впрочем, лошадей я развожу до сих пор.

– Ну и… и кто же теперь мой конюший?

– Один расторопный юноша, которого я обнаружил. Кристофер Блаунт. Он отлично зарекомендовал себя в Нидерландах. Получил ранение. Я произвел его в рыцари. Уверен, он вас не разочарует.

– Этот титул принадлежит вам.

– Больше нет.

– В моей душе он всегда будет вашим.

– Наши души видят то, что не зримо глазам, – отозвался он. – Наверное, некоторые вещи существуют до тех пор, пока существуют души, которые их видят.

Да, молодой красавец Роберт Дадли теперь существовал исключительно в душе Елизаветы и на портретах.

– Вы правы.

Мы дошли до розария, где на клумбах цвели растения всех возможных сортов и видов. Тут были ползучие эглантерии c широко распахнутыми розовыми лепестками; мелкие мускусные розы цвета слоновой кости, усеивавшие колючие стебли; мощные кусты со сборчатыми красными и белыми цветками, дамасские розы и провенские розы, клумбы желтых роз и бледно-красных коричных роз, благоухавших корицей. Их смешанный аромат сегодня почему-то казался особенно сладким.

– Я был не прав, когда называл вас лилией, – сказал Дадли. – Теперь я вижу, что розы куда лучше отражают ваш подлинный характер. Их так много, и они такие разные, в точности как множество граней вашей натуры.

– Но мой личный девиз – Semper eadem. «Всегда одна и та же». Я выбрала его, потому как считаю, что непредсказуемость правителя – тяжкий груз для подданных.

– Ваши советники с подобной характеристикой едва ли согласились бы. Как и ваши поклонники. – Отведя глаза в сторону, он добавил: – Уж кто-кто, а я это знаю, ведь я был и тем и другим.

Я порадовалась, что не вижу его лица.

– Я только притворяюсь ветреной, – произнесла я наконец. – Под этой личиной я тверда и неколебима, как скала. Я всегда верна и всегда рядом с теми, кто мне дорог. Но капелька лицедейства добавляет в жизнь остроты и не дает моим врагам расслабиться.

– Как и друзьям, ваше величество, – заметил он. – Даже я, ваши старые глаза, порой не знаю, верить ли очевидному.

– Вы всегда можете спросить у меня, Роберт. И я всегда отвечу. Это я вам обещаю.

Роберт Дадли. Единственный человек, перед которым я могу почти обнажить душу, быть честнее, чем с кем бы то ни было. Когда-то давным-давно я любила его без памяти, как молодая женщина может любить лишь однажды в жизни. Время изменило эту любовь, выковало из нее нечто иное – крепче, прочнее, сильнее, спокойнее. Как, говорят, это случается в любом длительном браке. У русских есть поговорка: «Молот стекло бьет, а железо кует».

Как-то я сказала одному иностранному посланнику: если я когда-нибудь и выйду замуж, то как королева, а не как Елизавета. Если бы меня убедили в том, что мой брак необходим с политической точки зрения, я пошла бы на это вопреки собственному желанию. Но во время коронации я дала обет, что моим супругом станет сама Англия. Остаться девственницей, не отдавать себя никому, кроме моего народа, – это та зримая жертва, которую они должны были оценить и отнестись к ней с почтением; она должна была навеки связать нас. Так и случилось.

И все же, и все же… хотя я избавила их от ужасов иноземного вмешательства и угрозы доминирования, после меня они все же столкнутся с тем, чего мой отец всеми силами старался избежать и ради чего перевернул королевство вверх дном, – с отсутствием престолонаследника.

Не стану утверждать, что меня это не тревожит. Но мне сейчас нужно принимать другие неотложные решения, столь же критически важные для выживания моей страны.

На преодоление двух сотен миль между Плимутом и Лондоном у Фрэнсиса Дрейка ушла добрая часть недели, однако теперь он стоял перед Тайным советом и передо мной в зале совещаний в Уайтхолле. Он отказался отдохнуть и явился прямиком ко мне.

В его присутствии я всегда чувствовала себя в большей безопасности. Его кипучий оптимизм против воли внушал всем слушателям убежденность в том, что его планы не только выполнимы, но и рациональны.

Помимо основного ядра – Бёрли, Лестера и Уолсингема, – к группе присоединились сэр Фрэнсис Ноллис; Генри Кэри, лорд Хансдон; а также Джон Уитгифт, архиепископ Кентерберийский, и Чарльз Говард, новый лорд-адмирал.

– Добро пожаловать, – приветствовала я Дрейка. – Ваше мнение относительно нашего положения?

Дрейк обвел зал взглядом. Это был коренастый мужчина с грудью бочонком. Для человека, который в прошлом году уничтожил бочарные клепки, предназначавшиеся для оснащения армады, внешность у него была самая что ни на есть подходящая. Его рыжеватые волосы еще не начали редеть, а лицо, хоть и было выдублено морскими ветрами, выглядело удивительно молодо. Прежде чем заговорить, он явно некоторое время прикидывал, кто из членов совета может оказаться его противником.

– Мы знали, что рано или поздно это произойдет, – произнес он наконец. – И вот этот час настал.

Возразить против этого было нечего.

– И каковы же будут ваши рекомендации? – поинтересовалась я.

– Вы же знаете мои рекомендации, милостивая королева. Всегда лучше атаковать противника первыми и обезоружить его до того, как он достигнет наших берегов. Наступательными действиями управлять легче, нежели оборонительными, поэтому я предлагаю, чтобы наш флот покинул английские воды и отправился наперерез армаде, не дожидаясь, пока она сюда доберется.

– Весь целиком? – спросил Чарльз Говард. – Но тогда мы останемся совсем без защиты. Если армада ускользнет от вас, некому будет оказать ей сопротивление у берегов.

Он обеспокоенно вскинул брови. Чарльз был человеком выдержанным и дипломатичным и мог найти подход практически к любому, что делало его идеальным командиром. Но Дрейка не так-то просто было ни контролировать, ни умаслить.

– Мы встретим их, – заявил он. – И лучше бы нам при этом не испытывать недостатка в кораблях.

Роберт Дадли – на этом формальном совещании граф Лестер – явно начал закипать.

– Мне беспокойно отправлять все корабли сразу, – сказал он.

– Вы прям как бабка старая, – пренебрежительно фыркнул Дрейк.

– Тогда нас таких двое, – подал голос Ноллис, известный своей осторожностью и въедливостью.

Будь он монахом, носил бы власяницу. Но его воинствующий протестантизм был хорошей заменой.

– Меня тоже сосчитайте, – вклинился Бёрли.

Уильям Сесил всегда предпочитал оборонительную стратегию, желая держаться внутри английских границ.

– Все будет зависеть от того, удастся ли нам получить надежные сведения касательно даты выхода армады из Лиссабона, – сказал секретарь Уолсингем. – В противном случае это будет затея бесплодная и опасная.

– Я думал, это ваша забота, – заметил Дрейк.

Уолсингем окаменел.

– Я делаю все, что могу, при тех средствах, коими располагаю, – ответил он сухо. – Но способа мгновенно передавать сведения на дальние расстояния не существует. Корабли способны опередить моих гонцов.

– О, я же способен видеть, что происходит в дальних портах, – со смехом произнес Дрейк. – Разве вы этого не знали?

– Я знаю, что испанцы приписывают Эль Драко, Дракону, такую способность, – сказал Уолсингем. – Но они в большинстве своем просто легковерные недоумки.

– Что есть, то есть, – вставила я. – Но довольно пустых разговоров. Какие еще будут предложения?

– Я предложил бы разделить наш флот надвое: западная эскадра будет охранять вход в Ла-Манш, а восточная – Дуврский пролив, – сказал Чарльз Говард.

– Я вижу, в чем заключается план наших врагов, – заявил Дрейк, не дав тому договорить. – Армада поплывет сюда не для того, чтобы сражаться. Этим займется армия фламандцев под командованием герцога Пармы, а армада просто сопроводит их через Ла-Манш. Они будут охранять баржи, груженные солдатами, во время переправы. Там между берегами от силы миль двадцать. Вся армия сможет переправиться часов за восемь-двенадцать. Вот каков их план!

Он обвел своими ясными глазами советников, на чьих лицах явственно читалось сомнение.

– Мы должны обезвредить флот. Мы должны помешать ему пристать к берегам Фландрии. Наши голландские союзники нам помогут. Они уже не дали Парме закрепиться ни в одном из глубоководных портов и способны устроить ему веселую жизнь, когда он попытается воспользоваться более мелкими водными путями. Огромный размер армады, призванный обеспечить ей безопасное продвижение, может стать ее самым уязвимым местом. – Он немного помолчал. – Разумеется, в качестве альтернативного плана они могут захватить остров Уайт на нашей стороне Ла-Манша и превратить его в свою базу. Но если пройдут мимо, больше до самого Кале никаких портов не будет. Мы вполне можем их и подогнать. Конечно, при условии, что они вообще сюда дойдут. Если же мы последуем моему изначальному плану и перехватим их…

Я вскинула руку, сделав ему знак умолкнуть:

– Все это после. Сейчас мы должны принять решение относительно распределения всех наших ресурсов. Значит, адмирал Говард, вы предлагаете действовать двумя отдельными эскадрами? Не лучше ли будет расположить все корабли у входа в Ла-Манш?

– Нет. Если они прорвутся, на всем остальном пути помешать им будет попросту некому. Они захватят весь Ла-Манш, если мы не встретим их на другом конце.

– Я не думаю… – вмешался Дрейк, не дожидаясь своей очереди.

– Тихо! – оборвала я его, после чего обратилась к Генри Кэри, лорду Хансдону: – А что наши сухопутные силы? Что скажете, кузен?

Это был богатырского сложения мужчина, всегда чем-то неуловимо напоминавший мне медведя. Словно медведю, ему, казалось, тесно было в помещении. Он был попечителем Восточной марки[2] и постоянно жил неподалеку от шотландской границы.

– Я буду отвечать за вашу безопасность, – сказал он. – Расквартирую в Виндзоре войска. Если положение станет более… шатким… я позабочусь о том, чтобы у вас было безопасное убежище.

– Я никогда не стану прятаться в собственной стране! – заявила я.

– Но, ваше величество, вы должны думать о ваших подданных, – возразил Уолсингем. – Следует назначить представителей, которые будут надзирать за распределением припасов и контролировать приготовления к обороне, одновременно обеспечивая безопасность вашей дражайшей персоны.

– Смерть Господня! – воскликнула я. – Я сама буду за всем надзирать!

– Но это неблагоразумно, – вмешался Бёрли.

– А кто решает, что благоразумно, а что нет? – парировала я. – Я правлю этой страной и никогда не передам управление никому иному. Никто не печется о благополучии моего народа более меня.

– Но, мадам, вы же не… – заговорил было Лестер.

– Не смыслю ничего в военном деле? Вы это хотели сказать? Держите ваше мнение при себе!

Ох, до чего же он порой выводил меня из себя. И он один не побоялся высказать свое мнение о том, что я как военачальник никуда не гожусь.

– Так, что у нас со всеми остальными войсками? – обратилась я к Хансдону. – Сколько человек мы можем поставить под ружье?

– В южных и восточных графствах тысяч, наверное, тридцать. Но это будут по большей части мальчишки и старики. К тому же необученные.

– Оборонительные меры? – спросила я.

– Я намерен проследить, чтобы часть старых мостов была уничтожена. Кроме того, мы можем перегородить Темзу, чтобы помешать армаде дойти до Лондона.

– Это все курам на смех! – снова встрял Дрейк. – Если армада сможет прорваться так далеко, это будет означать исключительно то, что я, Джон Хокинс, Мартин Фробишер и отважный адмирал – все мертвы.

Это стало поворотной точкой. Я опустила руки ладонями вниз, призывая всех к тишине. Потом закрыла глаза и собралась с мыслями, пытаясь упорядочить все, что услышала.

– Прекрасно, сэр Фрэнсис Дрейк, – произнесла я. – Вы получите возможность провести ваш эксперимент. Отправляйтесь на юг наперехват армаде. Но как только почувствуете, что нам здесь грозит опасность, тотчас возвращайтесь. Я хочу, чтобы все корабли были здесь и могли дать отпор врагу, если он появится.

Я обвела взглядом лица собравшихся.

– Вы, адмирал Говард, возглавите западную эскадру, которая будет базироваться в Плимуте. Кроме того, я назначаю вас командующим всеми нашими сухопутными и морскими силами. Вашим кораблем будет «Ковчег». Дрейк будет вашим заместителем. Вы меня слышали, Фрэнсис? Адмирал Говард назначен вашим командиром.

Дрейк кивнул.

– Лорд Генри Сеймур, который в обычное время занимает должность адмирала проливов, возглавит восточную эскадру в Дувре. – Я устремила взгляд на Хансдона. – Лорд Хансдон, вы будете отвечать за войска, которые базируются в окрестностях Лондона и обеспечивают мою личную безопасность. Норрисов, сэра Генри-старшего и его сына сэра Джона, прозванного Черным Джеком, я назначаю генералом и его заместителем в юго-восточных графствах. Молодой Роберт Сесил будет ведать артиллерией основной армии. А вы, лорд Лестер, – я в упор взглянула на Роберта Дадли, – станете генерал-лейтенантом сухопутных сил обороны королевства.

Вид у него сделался ошарашенный, как и у всех остальных.

– Да смотрите, чтобы не вышло, как в Нидерландах, – добавила я, это была моя маленькая месть за недавнее оскорбление.

Расходились все удивленные – и обрадованные – тем, что все назначения сделаны. Все мысли этих доблестных воинов были уже на поле боя, а также о том, что предстояло сделать.

Теперь, когда совсем стемнело и на дворец, подобно ласковому дождю, пролилась ночная тишина, я смогла наконец отдохнуть. Мои покои, окна которых выходили на реку, на краткий миг озарились последними отблесками заката, прежде чем золото окончательно померкло. Я погладила портрет моей покойной сестры, королевы Марии, висевший на стене напротив окна. Я оставила его здесь как напоминание о ее страданиях, а также чтобы, не забывая о ее ошибках, не судить ее душу. Мне всегда казались печальными и ее глаза, в которых теплилась крохотная искорка надежды, и губы, слегка изогнутые, как будто таили какой-то секрет. С броши, приколотой к платью на груди, свисала большая каплевидная жемчужина, которую подарил ей жених Филипп. Однако сейчас – или то была лишь игра света? – ее взгляд казался не задумчивым, а хитрым, а изгиб губ превратился в ухмылку. Все полотно пульсировало красноватым светом, точно озаряемое изнутри каким-то дьявольским огнем. Она принесла испанское зло на нашу землю, связала нас с этой страной. Свадебная свита Филиппа прибыла на кораблях армады в июле тридцать четыре года назад, как прибудет вновь, чтобы довершить то, что началось в 1554 году с брака Филиппа и Марии: возвращение Англии в лоно католической церкви.

Я сделала себе мысленную зарубку убрать портрет. Что же до жемчужины, несмотря на свою ценность, она принесла с собой проклятие. Даже продав ее, я не смогу от него избавиться. Пускай отправляется обратно к хозяину. Когда все это закончится… Когда все это закончится, пусть Филипп забирает проклятую жемчужину. Она убила мою сестру, а теперь медленно отравляла комнату.

Закат догорел, и портрет снова стал таким, как обычно. Демоническое свечение исчезло. Лицо моей сестры превратилось в лицо гордой и полной надежд девушки, обрадованной прибытием жениха.

Марджори и Кэтрин, стоявшие за моей спиной, тактично молчали, хотя наверняка про себя задавались вопросом, что же я делаю. Я обернулась.

– Давайте готовиться к отходу ко сну, – объявила я. – Вас двоих я хочу оставить при себе, а молодежь отошлю на время, пока не минует опасность.

Я назначила мужа и сына Марджори командирами сухопутных войск на юго-востоке, а мужа Кэтрин – главнокомандующим объединенными сухопутными и морскими силами. Вдобавок к этому ее отцу, лорду Хансдону, предстояло отвечать за нашу личную безопасность.

– Боюсь, мы все в одной лодке. Моя Ворона. Моя Кошечка.

В условиях давления я всегда возвращалась к старым прозвищам, которые дала им когда-то: Марджори, черноволосую и черноглазую, с ее хриплым голосом, я прозвала Вороной. А нежная, мягкая, немногословная Кэтрин была моей Кошечкой.

Я лежала в темноте, которая в начале лета никогда не бывает полной. Всегдашнего веселого гама на берегах реки, протекавшей мимо дворца, не слышалось. Королевство словно затаило дыхание. Ни на воде, ни на суше не было никакого движения.

Вот он настал, этот час. Могла ли я как-то избежать его, избрать иной путь, приведший бы меня в другую точку, в более безопасное место? Оставаясь верной всему тому, что составляло мою суть, – не могла. Протестантизм пришел в мою страну в силу самого факта моего появления на свет. Отступиться от него, став взрослой, значило бы отречься от своих родителей и отказаться от предначертанной судьбы.

Я своими глазами видела, к чему это приводит, – именно так было с моей сестрой. Покорившись воле нашего отца и согласившись с тем, что его брак с ее матерью был недействительным, а она сама, как следствие, незаконнорожденной, она пошла наперекор всему тому, во что глубоко верила. Ненавидя себя за эту слабость, она впоследствии попыталась успокоить свою совесть и исправить содеянное. Результатом стала ее злосчастная попытка вновь насадить в Англии католицизм. Это вылилось в огромную жестокость, хотя сама она по натуре вовсе не была жестокой. За больную совесть правителя подданные платят слишком высокую цену.

Судьбой мне было уготовано стать олицетворением протестантизма. Следовательно, было лишь вопросом времени, когда блюститель старой веры бросит мне вызов.

6

Ночь казалась нескончаемой, и все же рассвет наступил слишком рано. Сегодня предстояло послать за всеми моими придворными дамами и отправить их по домам так, чтобы не напугать. Я мало-помалу готовилась к бою.

Обыкновенно при мне состояли десятка два женщин самых разных возрастов и сословий. Одни были мне ближе, чем другие. Наиболее церемониальными фигурами были статс-дамы; они происходили из знатных семей и роль исполняли скорее декоративную, нежели практическую. При дворе они появлялись нерегулярно, но обязаны были присутствовать на официальных мероприятиях, когда я принимала иностранных сановников. Однако устраивать испанцам торжественный прием в мои планы не входило, и сегодня во дворце никого из статс-дам не было.

Около десятка женщин в настоящее время служили дамами королевских покоев, и лишь четыре из них, самые старшие, прислуживали мне лично в моей опочивальне. Положение дамы королевской опочивальни было высочайшей честью, какой могла удостоиться моя приближенная. Трем из этих четырех, моим Вороне, Кошечке и Бланш, предстояло остаться со мной. Четвертую, Хелену ван Снакенборг из Швеции, я намеревалась отправить домой к мужу.

У меня также имелось шесть фрейлин, незамужних девушек из хороших семей, которые прислуживали в наружных покоях и спали все вместе в одной комнате. Всех их я собиралась отослать.

Если статс-дамы являлись декоративным элементом моей свиты, а дамы покоев – чем-то средним между компаньонками и помощницами, фрейлины были юными жемчужинами, блиставшими при дворе на протяжении сезона-другого. Они, как правило, были самыми хорошенькими и соблазнительными в группке придворных дам. Нередко им случалось обратить на себя внимание короля. Моя мать была фрейлиной, как и две другие жены отца. Здесь, впрочем, никакого короля, который мог бы положить на них глаз, не было, одни только хищные придворные.

Трепеща, они покорно выстроились в ряд. На их личиках предвкушение мешалось со страхом.

– Дамы, как это ни прискорбно, но ради вашей же собственной безопасности я должна отослать вас всех прочь, – объявила я. – Возможно, в том случае, если на нашу землю высадятся испанцы, мне придется быстро перебраться в потайное место, и ваши услуги мне не понадобятся. Я очень надеюсь, что это излишняя предосторожность, но не могу подвергать вас опасности попасть в лапы вражеских солдат.

Одна из фрейлин, Элизабет Саутвелл, высокая и грациозная, покачала головой:

– Наши жизни никак не могут быть ценнее жизни вашего величества. Мы должны быть с вами рядом, когда… когда…

Ее большие голубые глаза наполнились слезами.

– Как Хармиана и Ирада, когда Клеопатра бросила последний вызов римлянам! – тряхнув копной рыжеватых кудрей, воскликнула Элизабет Вернон.

– Я вовсе не намерена сводить счеты с жизнью через укус аспида, – заверила я ее. – И не собираюсь требовать от вас последовать моему примеру. Я хочу, чтобы вы на время отправились по домам. Вы меня понимаете?

– Насколько серьезна опасность? – спросила Бесс Трокмортон.

Она была дочерью покойного видного дипломата. Однако в ней всегда угадывался бунтарский дух, и остальные фрейлины, похоже, восхищались ею за это.

– Это зависит от того, насколько близко им удастся подойти, – сказала я.

Старшие дамы королевских покоев почти ничего не говорили и лишь кивали.

– Можете сложить вещи вечером, чтобы к утру уехать, – добавила я.

Они с поклоном удалились. Все, кроме юной Фрэнсис Уолсингем и Хелены.

Дождавшись, когда мы окажемся в одиночестве, Фрэнсис произнесла:

– Ваше величество, я хочу остаться. Мой долг – быть подле вас.

Я посмотрела на нее. Серая мышка, и не скажешь даже, что вдова великолепного сэра Филипа Сидни. После его смерти она так истаяла, что от нее осталась одна тень. Даже само имя делало ее невидимкой – ее звали в точности так же, как и ее отца, Фрэнсиса Уолсингема. Кому, интересно, пришло в голову назвать дочь и отца одним именем?

– Фрэнсис, ваш долг – повиноваться мне.

– Но мой отец один из командующих этой войны. Я не маленькая девочка, которую можно просто взять и отослать домой. Мне слишком многое известно, чтобы я могла не страшиться и не тревожиться. Лучше мне быть с вами. Пожалуйста, пожалуйста, позвольте мне остаться!

Я покачала головой:

– Нет, Фрэнсис, вы должны уехать. Ради моего душевного спокойствия. – Я повернулась к Хелене. – И вы тоже, друг мой. Возвращайтесь к мужу и детям. В такие времена нам всем следует находиться рядом с родными.

Это делало просьбу Фрэнсис еще более удивительной.

– Фрэнсис, ваша дочурка – моя крестница, если вы вдруг позабыли, – нуждается в вас. В эти неспокойные времена, когда мы стоим на пороге войны и хаоса, вы должны быть с ней.

Они удалились: Фрэнсис – с мрачным видом, Хелена – с любовью, на прощание поцеловав меня в щеку и сказав:

– Это ненадолго. Я скоро вернусь.

Дрейк, Хокинс и Фробишер находились в море вместе с доброй частью флота. У меня неожиданно возникли вопросы относительно кораблей, их размещения и прочих подробностей, которые известны были только морякам. Из всех моих отважных мореходов на суше оставался один только Уолтер Рэли. О, как он возражал против своего назначения – на него была возложена ответственность за сухопутную оборону Девона и Корнуолла. Сидеть дома, в то время как остальные отправились в плавание. Уступить свой боевой корабль, построенный специально для него, свой «Ковчег Рэли», адмиралу Говарду, который сделал из него флагман, переименовав просто в «Ковчег». Но он покорился необходимости и проделал отличную работу, не только укрепив Девон и Корнуолл, но и проведя инспекцию всех оборонительных сооружений вдоль побережья вплоть до самого Норфолка на севере. Он настаивал, что нам понадобится тяжелая артиллерия для защиты глубоководных гаваней Портленда и Уэймута, а также Плимута, самого близкого к Испании порта. Крайне важно, утверждал он, помешать армаде занять какую-нибудь защищенную глубоководную бухту, где испанские корабли могли бы встать на якорь.

Каким-то образом Рэли удалось набрать внушительное число горожан в сухопутное ополчение. Однако вооружены они были чем придется – секачами, алебардами, луками, пиками и копьями – и соперничать с профессиональными солдатами в латах и с мушкетами не могли. Наше сухопутное ополчение было жалким. Спасти нас могли только моряки.

Уолтер явился, облаченный в лучший свой наряд. Лицо его светилось надеждой, которая, впрочем, быстро угасла. Изменить свое решение и отправить его в море я была не намерена.

– Ваше величество, – произнес он, тщетно стараясь скрыть разочарование. – Я здесь, чтобы служить вам любым способом, какой вы в своей мудрости сочтете наиболее подходящим.

– Благодарю вас, мой дорогой Уолтер, – сказала я. – Я на это рассчитываю.

Его общество неизменно доставляло мне удовольствие. Его комплименты были не настолько замысловатыми, чтобы я не могла им поверить. Он был предупредителен, но не раболепствовал, приятен в общении, но не пытался заискивать и всегда был не прочь посплетничать. Кроме того, он был хорош собой и мужчина до мозга костей. Вот почему я назначила его капитаном Королевской гвардии, роты из двух сотен рослых красавцев в красных с золотом мундирах. В их обязанности входило защищать меня и находиться при моей особе. Эту обязанность я, безусловно, поощряла.

– Доклады, которые я получила относительно ваших усилий по приведению в порядок оборонительных сооружений на побережье, превозносят вашу работу. Жаль только, что они изначально пребывали в столь плачевном состоянии, – сказала я.

– Вторжения на наш остров такая редкость, что в этом нет ничего удивительного. Со времен вашего отца угроза высадки стала маловероятной, – заверил он меня.

– И тем не менее история знает примеры успешных вторжений. Это много кому удавалось. К примеру, римлянам. Викингам. Норманнам. Исключать такую возможность точно нельзя.

– В те времена у нас не было флота, который мог бы всем им противостоять, – возразил он.

– Да, флот. Ради этого я за вами и послала. Нам уже известно точное число кораблей армады?

– Точное – нет, но мы полагаем, что их приблизительно сто тридцать. Не все из них военные, многие провиантские или разведывательные. Специально построенных боевых кораблей у них всего ничего, да еще те двенадцать, что они захватили у португальцев, значительно превосходящих их в искусстве мореплавания. Кроме того, у них имеется четыре галеаса из Неаполя. Но насколько гребная канонерка может быть эффективна за пределами Средиземного моря, мы пока судить не можем.

– Теоретически мы сильнее, – попыталась я подбодрить себя. – С тех пор как Хокинс взял на себя управление финансами флота и переработал конструкцию наших кораблей, мы стали самым современным флотом в мире. Сейчас почти из двух сотен кораблей, находящихся в нашем распоряжении, тридцать четыре – галеоны новой конструкции. Но решение заменить солдат пушками…

Я покачала головой. Такого никто никогда еще не делал. А вдруг у нас ничего не выйдет? Использовать сами корабли как орудия, а не как средство доставки солдат на поле боя казалось рискованным, и тем не менее ничего иного нам не оставалось. После того как по замыслу Хокинса палубы юта заменили батарейными палубами, возврата не было.

– Это не ошибка, ваше величество, – точно прочитав мои мысли, сказал Рэли. – Наши корабли куда быстроходнее и маневреннее. Мы можем идти круче к ветру и быстрее разворачиваться. У нас есть специально обученные канониры и вдвое больше дальнобойных пушек на каждом корабле, чем у армады. Наши пушки вчетверо превосходят их пушки в скорострельности и меткости. Ветреная погода будет на руку нам, тихая – на руку им. Но в Ла-Манше никогда не бывает тихо. Всё на нашей стороне.

Я улыбнулась ему. Не улыбнуться было сложно.

– Ну, примерно так же рассуждал фараон, снаряжая погоню за Моисеем в Красное море. Господь любит сокрушать обуянные гордыней народы.

– Тогда он должен сокрушить их. Ваше величество, если верить тому, что я слышал, их корабли и офицеры разряжены в пух и прах. Дворяне облачены в соответствии с рангом в раззолоченные латы, драгоценности, золотые знаки отличия и бархатные плащи. На мушкетерах шляпы c перьями – в бою, надо полагать, тоже – и богато изукрашенные пороховницы. Корабли расцвечены красным и золотым, а на каждой мачте и на каждой рее полощутся флаги. Выглядит это все, должно быть, как большая стирка в деревенском доме.

Я против воли рассмеялась:

– Тогда уж скорее как в соборе – при таком-то обилии знамен всевозможных святых, ран Христовых и Девы Марии.

Он внезапно опустился на колени и взял меня за руки:

– Клянусь жизнью, мы готовы. Ничего не бойтесь.

Я подняла его и посмотрела прямо в глаза:

– Я никогда никого не боялась, будь то мужчина, женщина или иноземный неприятель. Моему сердцу неведом страх. Я королева отважного народа. Разве пристало мне быть менее отважной, чем мои подданные?

Он улыбнулся:

– Вы должны быть – и вы есть – отважней всех.

Июнь сменился июлем, и разведка донесла, что армада – такая огромная, что мимо любой точки на берегу проходила целый день, – хоть и вышла из Лиссабона в первую неделю мая, попала на пути в жестокий шторм и, донельзя потрепанная, вынуждена была укрыться в Ла-Корунье, порту на северном побережье Испании. Дрейк со своей флотилией в сотню вооруженных кораблей намеревался напасть на них, пока испанцы, стоя на приколе, будут зализывать раны. Но когда до Ла-Коруньи оставалось всего шестьдесят миль, погода обратилась против них, и ветер, прежде благоприятствовавший, предательски подул в северо-западном направлении, в сторону Англии, что позволило армаде продолжить смертоносное плавание. Боясь, что испанцы проскользнут мимо незамеченными и доберутся до английских берегов прежде них, Дрейк вынужден был развернуть корабли и отправиться домой. Как оказалось, армада вышла из Ла-Коруньи ровно в тот же день, так что Дрейк успел добраться до Плимута точно вовремя. Ветер, так жестоко потрепавший испанцев, не причинил нашим кораблям почти никакого вреда, что я сочла добрым знаком.

Я сложила и убрала прочь все свои наряды, приказала запереть драгоценности в надежно охраняемом Тауэре, а сама перебралась в Ричмонд, выше по течению Темзы. И стала ждать.

Из окон дворца открывался вид на реку; зыбь на воде выдавала отлив. Растущая луна играла на поверхности, вспыхивая яркими пятнами, которые дробились и вновь сливались друг с другом на волнах. На другом берегу серебрились облитые лунным светом камыши и плакучие ивы, меж которых белели силуэты отдыхающих лебедей. Ночь для любовников.

И тут сквозь лунное серебро пробился рыжий сполох. Огонек маяка, мерцающий за много миль отсюда. За ним другой. Армаду засекли. Был объявлен сбор местного ополчения.

– Свет! Свет! – потребовала я свечей.

Спать сегодня никому не придется. Поднялась суматоха: во дворец начали прибывать гонцы, потом одного из них провели ко мне. Дрожа, он бухнулся на колени.

– Ну? – Я жестом велела ему подняться. – Расскажи мне все.

Это был совсем юный парнишка, лет от силы пятнадцати.

– Я смотрю за маяком на холме Апшоу. Я засветил его, когда увидел, что загорелся огонь на соседнем, что на Эдкок-Ридже. С тех пор как зажегся самый первый, на западе, должно было пройти день-полтора.

– Ясно. – Я велела одному из гвардейцев заплатить парнишке. – Ты все сделал правильно.

Однако правда заключалась в том, что я сама только что увидела маяк и больше не знала ровным счетом ничего. Правда откроется, лишь когда прибудут осведомленные свидетели.

– Готовьтесь, – велела я моим гвардейцам.

Рэли, их командир, находился сейчас в западных графствах. Он должен был видеть армаду. Как далеко вдоль побережья она продвинулась?

Миновало полных три дня, прежде чем до Лондона дошли подробности. Первым армаду засек 29 июля капитан галеона «Золотая лань», охранявшего вход в Ла-Манш. Он заметил примерно пятьдесят испанских парусов неподалеку от островов Силли и направился прямиком в Плимут, за сотню миль, чтобы предупредить Дрейка.

На следующий день, 30 июля, армада вошла в пролив.

Сегодня было 1 августа.

– Расскажите мне в точности, что произошло, – велела я гонцу.

Голос мой звучал хладнокровно, хотя сердце готово было выскочить из груди.

– Я не знаю. Думаю, испанцы застали нашу западную эскадру в Плимутской гавани, запертую неблагоприятным ветром. Если они ее заметили, она стала для них легкой добычей.

– И что дальше?

– Я уехал до того, как нам стало известно, что произошло.

У меня защемило сердце. Новости приносили больше вопросов, чем ответов. Неужели наш флот из-за ветра оказался в ловушке и был уничтожен испанцами? Неужели вся Англия, совершенно беззащитная, теперь перед ними как на ладони?

Никто ничего не знал. Мы ждали в Ричмонде, а дни между тем текли один за другим – второе августа, третье, четвертое. Мои гвардейцы безотлучно находились при мне, а все входы во дворец были забаррикадированы. Мы не разбирали наши сундуки и почти не спали.

Мы боялись худшего: что испанцы в этот самый миг идут маршем на Лондон.

– Но, – твердила я Марджори, – мы можем утешать себя тем, что всю Англию они все равно не завоюют, пусть даже возьмут в плен нас и захватят Лондон. Южные графства и Лондон – это еще не все королевство. В Уэльсе и на севере края суровые, а люди еще суровей. А на востоке сплошные топи и болота. Раз уж испанцам за тридцать лет не удалось покорить нидерландцев, нас им не укротить никогда. Если я и все мое правительство исчезнем, появятся новые предводители.

– Наш народ рождает отчаянных борцов, – отвечала она. – Если испанцы захватят нашу землю, мы превратим их жизнь в ад.

– А если они попытаются расквартировать здесь столько солдат, сколько понадобилось бы, чтобы укротить нас, им придется оголить Нидерланды, и тогда они их потеряют, – заметила Кэтрин.

Я посмотрела на моих фрейлин. Их спокойствие не было напускным. А ведь у обеих мужья сражались с захватчиками, и от них не приходило никаких вестей.

– Ох, дамы, – сказала я. – Мы все – один народ, и у нас одна судьба.

Но что же все-таки происходит?

Уже поздно ночью в Ричмонд приехал лорд Хансдон. Я приветствовала его со смесью страха – перед теми новостями, которые он принес, – и облегчения, что томительная неизвестность наконец закончится, пусть даже мне предстоит узнать самое худшее.

Хотя ему шел уже седьмой десяток, он по-прежнему выглядел грозным воителем. Я попросила его подняться. Он выпрямился во весь свой внушительный рост и произнес:

– Ваше величество, я здесь затем, чтобы препроводить вас в безопасное место. Вы должны покинуть Лондон.

– Зачем? – спросила я. – Я не сдвинусь с места, пока не узнаю, что происходит!

Кэтрин, не в силах совладать с собой, бросилась к отцу и обняла его, шепча:

– Ох, слава Господу, вы не ранены!

Он похлопал ее по плечу, но произнес поверх ее головы, обращаясь ко мне:

– Даже мои новости уже устарели, хотя мне доложили их без промедления. Но вот что я знаю. Армада достигла пролива Те-Солент и острова Уайт. Произошло уже два боя, первый близ Плимута – где нам удалось вырваться из гавани, не дав им нас запереть, и выйти им на ветер, – а второй при Портленд-Билле. Ни один не закончился решительной победой. Но Дрейк захватил «Нуэстра Сеньора дель Росарио», нагруженный сокровищами. Команда не оказала никакого сопротивления. Когда испанский капитан услышал, кто ему противостоит, он немедля сдался, сказав: «Отвага и удача Дрейка так велики, что, похоже, ему содействуют сами Марс и Нептун».

Дрейк. И в самом деле казалось, что он непобедим – по крайней мере, на море.

– А дальше что? – спросила я.

Хансдон запустил пальцы в свою густую гриву:

– Армада продолжила плавание, а англичане продолжили преследование. Пока что неприятелю не удалось высадиться на сушу, но на острове Уайт будут для этого все условия.

– Мы укрепили его, – сказала я. – Вдоль берега выкопан огромный защитный ров, а губернатор Джордж Кэрью собрал три тысячи человек на защиту. Еще девять тысяч ополченцев охраняют Саутгемптон.

– Наш флот сделает все, что будет в его силах, чтобы не дать им войти в Те-Солент и получить, таким образом, доступ к острову Уайт. Но удастся ли нам помешать испанцам воспользоваться приливным течением, будет зависеть от погоды.

– И все это происходит… прямо сейчас?

– Я полагаю, что на рассвете. Вот почему нужно, чтобы вы отправились со мной и моими солдатами туда, где враги не смогут вас найти.

– Вы что хотите сказать? Вы уверены, что испанцы высадятся на сушу, а мы ничем не сможем им помешать?

– Я всего лишь хочу сказать, что, если они высадятся на сушу, дорога на Лондон им будет открыта.

– Но они пока никуда не высадились.

– Бога ради, мадам, к тому времени, когда мы узнаем, что они высадились, вы выглянете в окно и увидите испанские шлемы! Умоляю вас, позаботьтесь о себе. Если вас так мало заботит ваша собственная участь, подумайте хотя бы о тех солдатах и моряках, которые рискуют своими жизнями, чтобы спасти вашу!

Как он посмел бросить мне в лицо подобное обвинение?

– Судьба Англии заботит меня куда более моей собственной жизни, – парировала я. – Я настаиваю на этом, если это придаст людям мужества сопротивляться.

Я не могла позволить, чтобы меня отодвинули на второй план, сделали бесполезной зрительницей.

– Я желаю видеть, как будет разворачиваться битва, своими глазами, – потребовала я. – Я хочу отправиться на южное побережье, где смогу следить за происходящим, а не трястись от страха в убежище где-нибудь в центральных графствах.

Да, я поеду и буду наблюдать за всем своими глазами. Это ожидание, эти новости из вторых и третьих рук – все это было невыносимо.

– Это не храбрость, а безрассудство.

– Я могу быть там через день.

– Нет, нет! Совет никогда не даст разрешение. – На лице его отразилось страдание. – Вы не можете, вы не должны рисковать вашей особой. Какой подарок для испанцев! Если они убьют вас, то могут выставить вашу голову на потеху всему войску. А если схватят, то отправят в Ватикан в оковах. Как это поможет вашим подданным?

– Четвертование Уильяма Уоллеса отнюдь не повредило его наследию в Шотландии. Даже напротив. – Я вздохнула. – Сегодня по темноте я все равно никуда не поеду. Отправляйтесь обратно к вашим войскам в Виндзор – без меня.

Он не мог ни приказать мне, ни заставить. Ни один человек не имел права мной помыкать. Раздосадованный, Хансдон сжал губы в тонкую ниточку и поклонился.

– Дорогой кузен, я всецело вам доверяю, – сказала я. – Несите вашу службу в Виндзоре. И пришла пора армии графа Лестера собраться в Тилбери. Я отдам распоряжения.

7

Как только он ушел, Кэтрин разве что руки не начала ломать.

– Если он так мрачен, значит положение дел хуже, чем он сказал! Отец не любит лишний раз никого волновать.

– Я это знаю, – заверила я. – Я все поняла, когда он, вопреки своему обыкновению, не стал браниться и сквернословить.

Хансдон любил вставлять в речь крепкие солдатские словечки, и его нимало не заботило, что об этом думают окружающие. Однако сегодня он был слишком потрясен, чтобы разговаривать в своей обычной грубоватой манере.

– Кто может знать, что происходит на самом деле? Вот в чем беда.

Тридцать лет я была королевой и теперь, в этот час наивысших испытаний, блуждала в потемках и не могла повести за собой свой народ. Я выглянула в окно. Маяки больше не горели. Они сделали свое дело.

На следующее утро нас приветствовало необычное зрелище: сэр Фрэнсис Уолсингем в латах. Он неуклюжей походкой явился в мои покои, лязгая железом. Шлем он нес под мышкой.

– Ваше величество, вы должны перебраться в Лондон, в Сент-Джеймсский дворец, – объявил он. – Там защитить вас будет проще, чем здесь, в Ричмонде. Хансдон передал нам, что вы отказываетесь скрываться в деревне. Но в Сент-Джеймс вам перебраться необходимо. Хансдон с его армией в тридцать тысяч человек сможет оборонить город.

– Мой мавр, почему вы в таком виде? – спросила я.

– Я готовлюсь к битве, – отвечал он.

Я с трудом удержалась от смеха:

– Вам когда-нибудь доводилось сражаться в латах?

– Нет. Но нам не доводилось делать очень многое из того, к чему необходимо подготовиться сейчас, – сказал он.

Я была глубоко тронута тем, что он пошел на это – он, человек, чьим оружием в силу рода его деятельности всегда был разум, а не железо. Следом за ним в покои вошли Бёрли и его сын Роберт Сесил.

– Ну, мои добрые Сесилы, а ваши латы где? – осведомилась я.

– Ну, какие мне с моей подагрой латы, – ответил Бёрли.

– И мне с моей спиной, – смущенно произнес Роберт Сесил.

Разумеется. Как же я сама не подумала? У Сесила-младшего был искривлен позвоночник, хотя, вопреки утверждениям его политических противников, горбуном он не был. Злые языки утверждали, что в младенчестве он упал и ударился головой, но это была явная ложь, ибо голова его не только выглядела совершенно невредимой, но еще и служила вместилищем блестящего ума.

Внезапно у меня возникла одна идея.

– А можно быстро сделать для меня кирасу и шлем?

– Но с какой це… думаю, да, – сказал Роберт Сесил. – Гринвичская оружейная мануфактура способна работать очень быстро.

– Отлично. Я хочу, чтобы к завтрашнему вечеру они были готовы. И еще меч подходящей для меня длины.

– Что вы задумали? – встревожился Бёрли.

– Я собираюсь отправиться на южное побережье, возглавить тамошних новобранцев и своими глазами посмотреть, что происходит на море.

– Хансдон же объяснил вам, почему это невозможно, – вздохнул Уолсингем.

– Я настаиваю на том, чтобы выступить вместе со своими войсками. Если не с новобранцами на юге, то в Тилбери, когда соберется главная армия.

– А пока, мадам, вам необходимо перебраться в Сент-Джеймсский дворец, – сказал Бёрли. – Пожалуйста!

– Я привел для вас белую лошадь, – подал голос Роберт Сесил.

– Это взятка? – рассмеялась я (странно, что меня вообще что-то еще могло рассмешить). – Против белой лошади я устоять не могу, вы же знаете. Ладно. Она готова?

– Готова. И у нее новые изукрашенные серебром упряжь и седло.

– Как те, что герцог Пармский приказал изготовить для его торжественного въезда в Лондон?

Об этом факте донесли Уолсингему его осведомители.

– Лучше, – заверил меня Сесил.

Мы переправились через реку на лодках, после чего предстояло преодолеть еще десять миль до Лондона верхом. Вдоль дорог выстроились толпы растерянных и напуганных людей. Я сидела в седле так спокойно, как только могла, махала им рукой и улыбалась, чтобы подбодрить. Ах, если бы я еще могла подбодрить себя саму! Кроме толпящихся людей, ничего необычного видно не было. Небо затянули тучи, и для середины июля было холодно. Когда мы подъехали к Лондону, я не заметила нигде дыма и не услышала звуков канонады.

Сент-Джеймсский дворец представлял собой краснокирпичное здание, которое мой отец использовал как охотничий домик. Со всех сторон окруженный заросшим парком, он отстоял довольно далеко от реки, поэтому тут было безопаснее, чем в Уайтхолле, Гринвиче или Ричмонде. Однако, когда мы подъехали ближе, я увидела, что лужайки, где раньше гуляли фазаны, олени и лисы, превратились в армейские биваки. На траве разбили палатки, и между ними маршировали колонны солдат.

Хансдон встречал нас у ворот. На лице его отразилось облегчение. Он рассчитывал на мое благоразумие.

– Слава Господу, вы добрались благополучно.

Я спешилась и похлопала лошадь по шее.

– Юный Сесил знает, как меня умаслить, – сказала я. – Когда имеешь дело с королевой, подарок лучше, чем запугивание.

Всю вторую половину дня я наблюдала за марширующими новобранцами и писала моим командующим письма, в которых объясняла, что хочу находиться в войсках, сражающихся с герцогом Пармским, а не отсиживаться где-нибудь в деревне. Хансдон даже слышать об этом не желал, но, возможно, мне удалось бы убедить командующих основной армией, Лестера и Норриса. Тем временем прибыл Уолтер Рэли.

Никогда и никому я еще так не радовалась.

– Рассказывайте, рассказывайте, – потребовала я, не успел он еще переступить через порог.

Его элегантный дорожный костюм был весь в пыли, сапоги облеплены грязью. Даже его борода была припорошена пылью. Лицо его казалось непроницаемым, но впечатления человека в отчаянии оно не производило.

– В западных графствах все спокойно, – сообщил он. – Мы не дали испанцам высадиться на острове Уайт. Наш флот разделился на четыре эскадры, которые возглавили Фробишер на «Триумфе», Дрейк на «Отмщении», Говард на «Ковчеге» и Хокинс на «Виктории», и вынудил армаду пройти мимо, тесня ее к отмелям и банкам, которых испанцам удалось миновать лишь чудом. Теперь они направляются к Кале.

– Благодарение Господу!

Я готова была упасть на колени, вознося хвалы Всевышнему. Бог замечал такую благодарность. Но я взяла себя в руки и спросила:

– Но когда они доберутся до Кале?..

– Предположительно, там или же близ Дюнкерка, или у побережья Фландрии они попытаются скоординировать свои действия с действиями Пармы. Но знает ли он о местонахождении армады и готов ли погрузить свои войска на корабли немедленно? Подобные вещи требуют нескольких недель подготовки.

– Парма славится своей подготовкой, – напомнила я.

– Да, но когда знает все факты, – возразил Рэли. – В курсе ли он?

– Если Бог на нашей стороне, то нет, – сказала я.

– Ополчение западных графств движется на восток, чтобы помочь другим графствам, – сообщил Рэли.

– Кажется, ваша задача выполнена, и выполнена прекрасно, – заметила я. – Теперь вы вольны поступить так, как хотели с самого начала, – присоединиться к флоту. Если, конечно, сможете их перехватить.

– Я перехвачу их, даже если ради этого мне придется прозакладывать душу дьяволу, – ухмыльнулся он.

– Осторожнее со словами, Уолтер, – предостерегла я. – Не забывайте старую поговорку: связался с дьяволом, пеняй на себя.

– Я помню, – поклонился Рэли.

Вечером доставили кирасу, шлем и меч. Мне показалось, железо еще хранило жар горнила. Я погладила изящные доспехи, потом осторожно примерила их. Если что-то не подошло бы, сделать с этим ничего было бы уже нельзя. Но все подошло. Доспехи сидели идеально.

– Вы похожи на амазонку, – восхитилась вслух Марджори.

– Так и было задумано, – отозвалась я.

В латах я немедленно почувствовала себя по-другому – не отважнее, но более неуязвимой.

Наутро пришел ответ от Лестера из Тилбери. Этот форт располагался милях в двадцати ниже по течению Темзы, и корабли герцога Пармского не могли не миновать его на пути к Лондону. Сосредоточив там основные силы, мы намеревались блокировать испанцам подступы к Лондону, а для надежности перегородили реку лодками.

Вскрывая письмо, я рванула бумагу с такой силой, что печать отлетела прочь.

Моя дражайшая и милостивейшая госпожа, я был несказанно обрадован, обнаружив в Вашем послании изъявленное Вами в высшей степени благородное намерение собрать Ваши войска и самолично принять участие в рискованном предприятии.

Вот! Он понимал меня куда лучше, чем старый Хансдон!

И коль скоро Вашему Величеству угодно было испросить моего совета касательно Вашей армии и сообщить мне о Вашем секретном намерении, я без утайки выскажу Вам свое мнение по разумению моему.

Да, да!

Касательно Вашего предложения присоединиться к войскам, стянутым к Дувру, я, дражайшая моя королева, никак не могу дать на то своего согласия. Однако же вместо этого я прошу Вас прибыть в Тилбери, дабы присутствием своим вселить мужество в сердца Ваших солдат, самых добрых, верных и способных, каких только может пожелать себе любой командующий. Я самолично гарантирую безопасность и неприкосновенность Вашей бесценной особы, превыше которой для всех нас нет и не может быть ничего в этом мире и о которой ни один человек не может даже и помыслить без священного трепета.

Ох. Но он так сформулировал… Быть может, мне и впрямь лучше предстать перед основной армией. Своим присутствием мне следует укреплять дух других, а не тешить собственное любопытство, наблюдая за битвой.

Тайные советники пришли в ужас. Бёрли только что не топотал своими подагрическими ногами, Сесил цокал языком и поглаживал бороду, Уолсингем закатывал глаза. Остальные – архиепископ Уитгифт и Фрэнсис Ноллис – неодобрительно перешептывались и качали головой.

– Это безрассудная и опасная затея, которую вы зачем-то вбили себе в голову, – сказал Бёрли. – И как только милорд Лестер ей споспешествует?!

– Вторжение может начаться со дня на день! – подхватил Уолсингем. – И хуже того, вам опасно находиться среди людей. Разве вы забыли, что в папской булле сказано: тот, кто убьет вас, совершит богоугодное дело? Откуда нам знать, кто может скрываться в войсках? Одного отщепенца будет достаточно!

– Я же не римский император, чтобы опасаться смерти от рук собственных подданных, – сказала я. – Католики до сих пор были мне верны. Я не собираюсь лишать их своего доверия теперь.

– Даже добрым императорам и королям случалось пасть от руки убийцы, – возразил Уолсингем.

– Господь хранил меня до сих пор, и все дальнейшее тоже в руце Его. – Я обернулась к собранию. – Господа, я еду. Я отдаю должное вашему беспокойству обо мне, но я должна поехать. Я не могу оставаться в стороне в миг величайших испытаний для моего королевства. Я должна быть с моими подданными.

Я написала Лестеру, что принимаю его приглашение, и он ответил: «Быть посему, любезная королева, не меняйте своего намерения, если только Господь дарует Вам доброе здравие». Менять свое намерение я вовсе не собиралась.

В ту ночь я приказала принести мне испанский кнут, давным-давно убранный подальше. Я воспользуюсь им теперь, и сыромятная кожа в ладони укрепит мою решимость. Мы не можем проиграть!

На рассвете я ступила c маленькой пристани Уайтхолла на борт королевской барки, чтобы плыть в Тилбери. Сегодня мне беспрестанно казалось, что все эти красные драпировки, бархатные подушки и раззолоченное убранство каюты насмехаются надо мной. Меня окружали атрибуты королевского величия, но я плыла защищать свою страну. Мы оставили позади портовые районы Лондона, затем Гринвич и направились дальше к морю, и все это время я благословляла эти места и людей, что тут жили, хотя и не могла их видеть.

Впереди в лодке плыли трубачи, громким пением горнов сзывая любопытных на берега реки. Завершали процессию барки с моими телохранителями и Королевской гвардией, облаченной в латы и шляпы с перьями, а также с советниками и придворными.

К полудню мы причалили к блокгаузу форта. Вдоль берега навытяжку выстроились солдаты, от их шлемов отражалось солнце. Как только барка пришвартовалась к причалу, меня приветствовало пение горнов, и генерал сухопутной армии, мой граф Лестер, в сопровождении лорд-маршала Норриса по прозвищу Черный Джек торжественно двинулись мне навстречу.

При виде моего дорогого Роберта, который ждал меня, такой щеголеватый в своих латах, у меня перехватило дыхание. Он ждал меня, как ждал во все поворотные моменты моей жизни, он поддерживал меня, как поддерживал всегда.

– Ваше величество. – Он поклонился.

– Да здравствует королева! Добро пожаловать! – сказал Норрис, склоняя голову.

Я окинула взглядом впечатляющие ряды солдат, выстроившихся в колонны на склоне холма.

– У нас тут двадцать с лишним тысяч человек. – Лестер кивнул на солдат. – Я предлагаю вам сперва взглянуть на лагерь и запруду, которой мы перегородили реку. А после обеда вы сможете устроить смотр войскам и обратиться к ним с речью.

– С радостью так и поступлю, – сказала я.

Я кивнула на следующую за моей барку, на которой везли моего коня. Его как раз в эту самую минуту сводили по сходням на берег.

– Отличный мерин, – заметил Лестер, вскинув брови. – Новый?

Лестер гордился тем, что поставлял мне самых лучших и красивых лошадей.

– Подарок Роберта Сесила, – пояснила я.

– Отменный вкус, – произнес он, еле заметно покривившись. – А теперь, моя дражайшая королева, не соблаговолите ли вы пройти вместе со мной в лагерь?

Он указал на деревянные мостки. Я была уже в белом бархатном платье, в котором намеревалась показаться, и, прежде чем сесть в седло, собиралась надеть латы. Момент был столь судьбоносный, почти сакральный, что ни один обычный наряд не казался его достойным, но белый бархат, олицетворение девственности и королевского величия, был наиболее к этому близок.

Когда мы проходили, каждый солдат кланялся, а офицеры в знак почтения опускали пики и древки стягов. Я вглядывалась в их лица, широкие, загорелые и напуганные, и видела мужество, которое им понадобилось, чтобы оставить свои фермы, дома и встать в строй.

Мы поднялись на вершину холма, и перед нами раскинулся лагерь. Сотни палаток – одни искусной выделки, другие из грубой парусины – тянулись во все стороны стройными рядами. Офицеры размещались в просторных шатрах, тогда как для военных рангом пониже предназначались выкрашенные зеленой краской будочки. Над ними реяли яркие флаги и вымпелы. При виде нас трубачи и барабанщики заиграли приветственные мелодии, затем из пушек блокгауза дали салют.

– Взгляните на ваши легионы! – Лестер повел рукой. – Бравые англичане, готовые защищать нашу землю.

На один краткий ужасающий миг я почувствовала, что вот-вот расплачусь. Такие отважные и такие хрупкие, эти воины были самым драгоценным даром, который когда-либо преподносил мне мой народ.

– Да, – пробормотала я.

Я переходила от одной группки стоявших навытяжку солдат к другой, перекидываясь парой слов с одними, улыбаясь другим, и думала о том, как они похожи на высокую изгородь или аллею саженцев вдоль дороги.

– Благослови вас всех Господь! – крикнула я, и они в ответ все до единого упали на колени.

– Боже, храни королеву!

Проинспектировала я также и кавалерию, в которой насчитывалось две с лишним тысячи всадников. Один из эскадронов в рыже-коричневых мундирах возглавлял юный пасынок Лестера, Роберт Деверё, граф Эссекс. При виде меня он ухмыльнулся и помедлил на миг дольше, чем следовало, прежде чем склонить голову.

– Ваше величество, – сказал Лестер, – юный Эссекс за свой счет собрал и снарядил эскадрон в две сотни человек.

Он с гордостью кивнул на графа.

Я посмотрела на пышно разряженный эскадрон и мысленно прикинула стоимость всего этого великолепия. Юный Эссекс определенно не поскупился. Однако, вместо того чтобы поражать, эта роскошь вызывала недоумение своей чрезмерностью.

* * *

На обед мы удалились в шатер Лестера. Присоединиться к нам должны были лишь немногие избранные, поэтому стол был не слишком длинный. С моей стороны присутствовали только Марджори с Кэтрин да Уолсингем. С замысловатым поклоном усевшись, Лестер провозгласил:

– Ваше величество, мы ждем ваших приказаний!

– Приказаний не будет, будут похвалы, – сказала я.

– Французское вино. – Лестер поднял кубок. – Выпьем же за то, чтобы французы сохранили в этой войне нейтралитет.

Мы все пригубили свои кубки.

– Армада встала на якорь близ Кале, – доложил Уолсингем (на нем была нижняя часть доспеха, верхнюю же он для удобства снял). – Приблизительно милях в пятидесяти от Дюнкерка, где их ждет герцог Пармский. Или не ждет?

– Этого не знает никто, – признал Лестер. – Вполне возможно, он не в курсе даже, вышла ли армада из Лиссабона.

– Мои осведомители сообщают, что в гавани Кале кипит бурная деятельность, – сказал Уолсингем. – Шлюпки снуют туда-сюда между портом и армадой, которая не может встать там на якорь, не нарушая нейтралитета Франции. Но между ними слишком уж много сношений. Я думаю, что армаду ремонтируют и переоснащают при содействии французов.

Он с грохотом опустил кубок на стол, отодвинул его в сторону и добавил:

– Пожалуйста, принесите мне простого английского эля!

– Наша забота – не гадать, чем там заняты французы, а быть готовыми оборонять нашу землю от любого, кто на нее высадится, – подал голос сэр Генри Норрис, муж Марджори.

Широколицый, с пшеничными, хотя ему шел уже седьмой десяток, волосами, он благодаря своей внешности производил впечатление бесхитростного простака, каковым отнюдь не был.

– Отец, хорошую армию делают качественные выучка и вооружение, – сказал Черный Джек (прозвище это он получил за смуглость, унаследованную от матери). – Вы же знаете, кого набрали в местное ополчение.

– Мальчишек, забулдыг и древних старцев, – произнес крепкий темноглазый мужчина, сидевший слева от Лестера.

– «Старцам вашим будут сниться сны, и юноши ваши будут видеть видения»[3], – пробормотал Уолсингем.

– Оставьте вы в покое Библию! – рявкнул Черный Джек. – Испанцы плывут под штандартом, который благословил сам папа. Но это не поможет им победить, равно как нам не помогут победить цитаты из Священного Писания.

– Вы, сэр. – Я обернулась к мужчине, который упомянул про забулдыг. – Вы утверждаете, что местное ополчение и вооруженная милиция – сборище неумех?

Тот вздрогнул, когда понял, что я обращаюсь к нему, – будто привык, что его никогда не принимают всерьез.

– Я хотел лишь сказать, ваше величество, что у нас нет профессиональной армии, а есть только граждане, которых забрали из семей и кое-как наспех обучили. Никакого сравнения с немецкими, итальянскими и валлонскими наемниками герцога Пармского. Чем богаты, тем и рады. Я вовсе не имел в виду ничего неуважительного.

– Я же говорил вам, что мой конюший – подающий большие надежды молодой человек, – поспешно вставил Лестер. – Очень примечательный юноша. Могу я представить вам сэра Кристофера Блаунта?

Миловидный юноша. Томные глаза и красиво очерченные губы. Широкие плечи. Даже под одеждой видно, как бугрятся мышцы на руках.

– А вы, случайно, не родственники с Чарльзом Блаунтом? – спросила я, имея в виду одного из моих придворных фаворитов, который теперь командовал кораблем «Радуга» под началом сэра Генри Сеймура.

– Очень дальние, ваше величество.

– Значит, красота – это у вас семейное.

Другой на его месте покраснел и смутился бы, он же в ответ лишь спокойно посмотрел на меня. Очевидно, не позер и не дамский угодник.

Роберт Деверё, который все это время держался необыкновенно тихо, чертил на столе круги пролитым вином.

– Роберт…

Двое повернули ко мне голову: Роберт Дадли и Роберт Деверё.

– Красивое имя Роберт, – сказала я. – Но я звала младшего, кузена.

Мы с Робертом Деверё приходились друг другу родственниками: он был праправнуком Томаса Болейна, а я внучкой.

– Да, ваше величество?..

– Вы что-то совсем притихли.

– Прошу меня простить. Все это тяжким грузом лежит на моем сердце.

Ясный взгляд его широко раскрытых глаз был поистине ангельским. Да и сам он с его голубыми глазами и золотистыми кудрями выглядел точь-в-точь как сошедший с итальянских полотен ангел.

– Поистине, как и у всех нас. Давайте закончим трапезу и вернемся к нашим делам.

Мы принялись за еду, вполголоса переговариваясь с соседями по столу. Я спросила у Марджори, чем отличается военная философия ее мужа и сына.

– Подход Генри более тонкий, – отвечала та. – Он предпочитает выждать и посмотреть, что будет делать неприятель. Джек же за то, чтобы сначала нанести удар, а вопросы задавать потом.

– Примерно как Дрейк.

– Да, и…

Тут снаружи послышался шум, и в шатер впустили человека в латах. Стащив с головы шлем, Джордж Клиффорд, граф Камберленд, направился к нам и остановился передо мной. Соблюдя все необходимые формальности, он с поклоном произнес:

– До меня только что дошла весть, ваше величество. Две ночи назад флотилия сэра Генри Сеймура, стоящая в Дувре, присоединилась к флотилии адмирала Говарда в погоне за армадой. Наш объединенный флот неожиданно оказался в паре миль от нее, преспокойно стоявшей на якоре на рейде Кале, и адмирал Говард счел возможность нанести удар слишком заманчивой, чтобы удержаться, несмотря на опасность. Они снарядили брандеры, эти орудия ужаса, и запустили восемь адских факелов – кораблей, которые начинили пушечными ядрами и подожгли, – прямо в сердце армады. Там, где все наши пушки оказались бессильны, этот план сработал. Плотный оборонительный строй армады был нарушен. Испанцы в панике бросились рубить канаты, чтобы избежать столкновения с пылающими кораблями, и сорвавшиеся с якоря суденышки ветром и волнами разметало по всей округе. Теперь они отчаянно пытаются вновь собраться вместе у Гравелина. Наш флот намерен атаковать их, пока они не оправились от потрясения. По крайней мере, у нас появилась возможность разбить испанцев, вместо того чтобы просто потрепать их.

– Смерть Господня! – вскричала я. – Обрушьтесь на них всей мощью, разгромите их!

Но те, кто мог это осуществить, были далеко и не слышали меня.

Я же тем временем находилась здесь, в Тилбери, и могла обратиться напрямую лишь к сухопутным защитникам. Единственное средство, доступное мне, чтобы повлиять на исход этой войны.

Я поднялась. Лестер немедленно сделал знак нашим сотрапезникам.

– Ваше величество, – произнес он, – молю вас, дозвольте вашим верным солдатам и офицерам выказать вам свою преданность. Они желают приложиться к вашей прекрасной, могущественной руке.

Длинная колонна крепких молодых мужчин выступила вперед, и каждый по очереди поцеловал мою руку.

8

Я удалилась, чтобы одеться для приветственной церемонии. Кэтрин и Марджори собирали меня, точно служки, облачающие священника. Первой заботой были мои волосы. Я водрузила на голову свой лучший и самый высокий парик, в котором отлично держались жемчуга и бриллианты, символы девственности; и парик хорошо был виден издалека. Затем настал черед серебряной кирасы – ее аккуратно приладили поверх пышного лифа из белого бархата и, не затягивая, закрепили завязками, чтобы не болталась.

Фрейлины отступили назад.

– Мадам, вы не земная королева, а настоящая Афина Паллада.

Выражение их лиц сказало мне, что я полностью преобразилась из женщины, пусть даже и королевы, которой они прислуживали каждый день, в нечто высшее. Сегодня я превзошла себя. У меня не было иного выбора.

Выйдя из шатра, я села на великолепного белого скакуна. Лестер передал мне серебряный с золотом генеральский жезл и черный испанский кнут и, взявшись за уздечку, повел коня в поводу.

Эссекс шел рядом, за ним следовал Джек Норрис в сопровождении знаменосца с бархатным малиновым стягом с вышитым золотом гербом Англии. Впереди меня шествовали благородный дворянин с церемониальным мечом в руках и паж с моим серебряным шлемом на белой бархатной подушке. Свита была совсем крошечная: я не хотела потеряться в пышной процессии. Я хотела, чтобы все взгляды были устремлены на меня, а не на моих сопровождающих.

Весь лагерь собрался в ожидании. При виде меня толпа приветственно взревела, а салют, который дали из пушек, прозвучал как гром канонады. Когда я приблизилась к вершине холма, откуда собиралась произнести речь, облаченные в алое трубачи внезапно задули в горны, перекрывая человеческие голоса пронзительным и властным пением меди. В толпе собравшихся постепенно, распространившись от передних рядов к задним, воцарилась тишина.

На вершине холма я развернула коня к людскому морю, колыхавшемуся внизу, на сколько хватало глаз. Мой народ. Мои солдаты. Я молилась, чтобы ветер донес мою речь до каждого.

– Мой возлюбленный народ! – закричала я и подождала, пока слова не разнесутся во все стороны; толпа затихла. – Кое-кто, пекущийся о нашей безопасности, убеждал нас остеречься являть себя пред вооруженной толпой из страха предательства.

Да, Уолсингем и Бёрли дали благоразумный совет, но последовать ему в этой небывалой ситуации в конечном итоге было бы губительным. Пытаться спрятаться сейчас значило признать поражение.

– Но мы заявляем, что не желаем жить, не доверяя нашим добропорядочным и верным подданным. Пусть тираны боятся! Мы же неизменно вели себя так, что после Господа всегда полагали нашей главной силой и защитой преданность и благорасположение наших подданных.

Я сделала глубокий вдох, и слова неукротимым потоком хлынули наружу из самых глубин моего трепещущего сердца, перескакивая с монаршего «мы» на личное «я»:

– И потому я ныне тут, среди вас, как вы можете узреть сами, не увеселения для и не забавы ради, но преисполненная решимости в сей трудный час жить и умереть в бою вместе с вами. Отдать за Господа моего, за мое королевство и мой народ не только честь свою, но и всю кровь до последней капли.

Английские монархи и до меня участвовали в битвах – Ричард Львиное Сердце, Генрих V, мой родной дед Генрих VII сражались и рисковали своей жизнью. Я сделала еще один глубокий вдох, собираясь с силами:

– Да, телом я – слабая и немощная женщина, но у меня сердце и мужество короля, к тому же короля Англии, и душа моя полнится негодованием при одной мысли о том, что герцог Пармский или любой другой правитель Европы посмеет вторгнуться в пределы моего королевства.

Толпа разразилась громким криком, разнесшимся, точно раскат грома. Когда он наконец затих, я провозгласила:

– И более того, я заявляю, что сама буду сражаться с оружием в руках; я стану вашим генералом и вашим судией и вознагражу каждого за доблесть на поле боя!

На сей раз рев толпы был столь оглушительным, что последующие мои слова, сулящие им награды и призывающие во всем подчиняться Лестеру, моему генерал-лейтенанту, совершенно в нем утонули. Слышен оказался лишь самый конец фразы: «Мы скоро одержим славную победу над врагами моего Бога, моего королевства и моего народа». И тут толпа необъяснимым образом совершенно стихла.

В наступившей тишине, которая защитным коконом окружила меня, я с колотящимся сердцем поехала вниз по склону холма, и людское море передо мной вдруг расплылось.

Я не сняла латы даже после того, как солдат распустили по своим палаткам. В офицерском шатре меня с невнятными восклицаниями окружила группа взволнованных военачальников. Один за другим они опускались передо мной на колени, выражая свое почтение. Их обыкновенно зычные голоса были непривычно тихи, а у некоторых в глазах стояли слезы. Неужто никто так и не нарушит эти чары? Мне казалось, я не смогу вздохнуть как простая смертная до тех пор, пока кто-нибудь не сделает этого.

– Троекратное «ура» ее величеству, благородной правительнице лучше всякого короля! – наконец воскликнул Джек Норрис.

Остальные подхватили его слова – зазвенели бокалы, и мы вновь вернулись на землю.

Лестер стоял рядом и смотрел на меня с таким выражением, как будто впервые увидел.

– Я знаком с вами с самого детства, – произнес он вполголоса. – Но теперь я понимаю, что никогда не смогу узнать вас всецело. Того, что услышал сегодня, я никогда даже и вообразить себе не мог. – Он взял мою руку и, склонившись над ней, поцеловал. – Никто из свидетелей не забудет этого до самой смерти. И я прикажу записать ваши слова, чтобы все могли насладиться ими во всей их полноте.

– Сегодня и ваш день, друг мой, брат мой. Я безмерно благодарна вам за то, что разделили со мной этот наивысший миг.

Господь, не давший нам иной жизни вместе, кроме как на публике, увенчал ее сегодняшним мгновением торжества и позволил нам разделить его. Наши глаза встретились и сказали друг другу больше, чем любые жалкие слова. Этот неповторимый и незабываемый миг навеки скрепил нашу духовную связь длиною в жизнь.

Подали закуски и напитки, но у меня не было аппетита. Смогу ли я когда-нибудь вновь испытать голод? Что, если обожание и полное доверие моих подданных напитали и насытили все мои потребности? Все остальные, впрочем, набросились на мясо, хлеб и вино с жадностью.

Пока мужчины насыщались, меня отыскал граф Камберленд. При виде его все остальные сгрудились вокруг, чтобы услышать последние новости.

– Ваше величество, в разгар вашей речи я получил депешу. Армаде удалось перегруппироваться…

По шатру пронесся стон.

– …но мужество их было поколеблено столкновением с брандерами накануне, и самое ожесточенное сражение этой войны и сейчас еще идет при Гравелине, близ берегов Фландрии. Если верить донесениям, преимущество на нашей стороне и мы тесним неприятеля. Беда в том, что у нас весьма скоро могут иссякнуть боеприпасы. Часть испанских кораблей уже вынесло из Ла-Манша в Северное море. Остальные все еще сражаются, но их понемногу сносит на отмели. Кажется, их звезда закатилась.

– Победу торжествовать еще рано? – спросил Генри Норрис.

– Да. Они могут перестроиться и вернуться. Все зависит от ветра. Если он так и будет дуть на север, у них ничего не получится.

– А что Пармский?

Камберленд покачал головой:

– Мне сказали, что, даже если армада и прошла мимо него, он намерен, пользуясь приливом, переправить свои войска на баржах в Англию. Во время отлива выйти из эстуария у него не получится, но прилив поможет ему.

Уолсингем навис надо мной.

– Вы должны незамедлительно вернуться в Лондон, – потребовал он. – Вам нельзя тут находиться, когда он высадится на берег со своими пятьюдесятью тысячами человек!

Он что, так ничего и не понял? Я пригвоздила его к месту пронзительным взглядом:

– Мой дорогой секретарь, как я могу уехать? Не я ли менее двух часов тому назад пообещала отдать всю кровь до последней капли? Не я ли уверяла, что обладаю отвагой и решимостью короля Англии? Чего будут стоить мои слова, если я при малейшем намеке на опасность дам дёру? Сердце мое полнится негодованием на вас, сэр!

Я была совершенно серьезна. Лучше умереть здесь, защищая свою землю, чем спасаться бегством, чем предать свои же собственные слова, едва успев их произнести! Мир уважал мужество троянцев, спартанцев при Фермопилах, иудеев при Масаде, Клеопатры, бросившей вызов римлянам. А трусов не уважал.

Землистое лицо Уолсингема потемнело еще сильнее, и, что-то пробормотав себе под нос, он вновь принялся за еду.

– В этом мы с вами, – заявил Лестер, и присоединившийся к нему Эссекс горячо его поддержал.

– Мы тоже, – подхватили Норрисы, отец и сын.

– И мы, – хором сказали Марджори с Кэтрин. – Мы, женщины, не дадим повода упрекнуть нас в трусости!

9

Мы наблюдали. Мы ждали. По всей Европе ходили тысячи самых разнообразных слухов. Армада победила. Герцог Пармский высадился. Дрейк погиб – или был взят в плен, или ему оторвало ноги. Хокинс и «Виктория» ушли на дно. По Англии тоже ходили слухи. Высокий прилив полнолуния наступил и благополучно миновал, но герцог Пармский у английских берегов так и не появился.

Никто не знал, что случилось с армадой. Адмирал Говард и английский флот преследовали ее до самого залива Фёрт-оф-Форт, омывающего берега Шотландии в окрестностях Эдинбурга. Когда она там не остановилась, наши корабли повернули вспять. Они прекрасно знали, какая судьба ожидает армаду, если та попытается обогнуть северную оконечность Шотландии и направится обратно в Испанию вдоль берегов Ирландии: бурные волны и острые скалы негостеприимного моря неминуемо уничтожат ее. Они уничтожали даже те корабли, капитаны которых знали эти воды как свои пять пальцев, а испанцы их не знали.

Именно так и произошло. Пока испанцы служили в своих соборах благодарные мессы в честь славной победы армады, ее галеоны один за другим разбивались о скалистые берега Западной Ирландии. Почти три десятка кораблей нашли там свой конец, а немногочисленные испанцы, которым удалось добраться до берега, были убиты местными ирландскими или английскими агентами. В общей сложности в Испанию не вернулось около семидесяти кораблей, а те, что вернулись, были в столь плачевном состоянии, что никуда больше не годились. Мы же не потеряли ни одного корабля.

Лишь к сентябрю первые вести достигли короля Филиппа, тот был озадачен.

– Надеюсь, Господь не попустил такого зла, ибо все это сделано во славу Его, – только и сказал он.

Но Господь был на стороне Англии, ибо нам благоприятствовал даже ветер.

Мы устроили пышные празднества. Колокола не умолкали много дней. Были сложены баллады и отчеканены памятные медали. Во всех церквях страны шли благодарственные службы.

Улицы Лиссабона бурно радовались поражению испанцев. На каждом углу распевали примерно такие песенки:

Домой возвратились лишь те корабли,

Что в пути англичан миновали.

Ну а что же другие – достигли земли?

Нет, в пучине бесследно пропали.

В Лондоне знают их имена,

Мы врагу отплатили сполна!

О, мы их знали. Как знали наперечет названия всех наших кораблей и имена всех наших героев. В их числе был даже капитан восьмидесяти девяти лет, который так искусно управлял своим кораблем в эскадре Говарда, что адмирал лично произвел старика за отвагу в рыцари прямо на палубе судна. Вот из какого теста сделаны наши ребята.

В первый месяц я была на седьмом небе от счастья. Необыкновенное время, нечто поистине поразительное. Казалось, я только что родилась и теперь училась видеть, слышать, чувствовать вкусы и запахи, испытывать эмоции. Все мои чувства были обострены едва ли не до болезненности. Далеко на севере, в Норвегии и Швеции, есть края, где летом солнце не заходит никогда. Говорят, что в эти несколько недель люди не испытывают потребности во сне и пребывают в состоянии крайнего воодушевления. Вот такими и были для меня недели после того, как угроза вторжения армады миновала.

Мы готовились служить всеобщий благодарственный молебен в соборе Святого Павла. Предстояло освятить знамена, захваченные Дрейком на «Нуэстра Сеньора дель Росарио», флагманском корабле армады, в зеркальном отражении службы, на которой папа благословил его знамя перед отплытием. Интересно, уцелел ли галеон, и если да, где испанцы намеревались скрывать его от позора?

Папа же, между тем верный своей жизнерадостной плебейской натуре, похоже, был вполне доволен исходом, словно никогда против него и не возражал. В Риме он объявил: «Елизавета, без сомнения, великая королева, и, будь она католичкой, мы звали бы ее нашей горячо любимой дочерью. Взглянете, как умело она правит! Она всего лишь женщина, хозяйка половины острова, и тем не менее она наводит страх на Испанию, Францию, Священную Римскую империю – на всех!» Когда же его собственный секретарь укорил понтифика за славословия, тот воскликнул: «Как жаль, что я не волен на ней жениться. Что за женой она была бы! Какие у нас были бы дети! Они бы правили миром».

– Ваше святейшество, – возразил секретарь, – вы говорите о величайшей врагине Святой Церкви!

– Мм… – А потом у него вырвалось: – Дрейк до чего же великий капитан!

Я подозревала, что так один пират искренне восхитился другим.

Когда Роберт Дадли поведал мне эту историю, мы с ним от души посмеялись.

– Кажется, он позабыл свои принципы, если они у него когда-то были, – заметил Дадли. – Он наверняка обрадовался, что ему не пришлось держать слово и выплачивать Филиппу миллион дукатов. А вы, надо полагать, не горите желанием стать мистрис Сикст?

– Ну… вы же знаете, я всегда питала слабость к авантюристам, – отвечала я шутливым тоном, потом лицо мое посерьезнело: кое-что следовало произнести вслух. – Роберт, вопрос брака… всегда висел между нами. Ответы на все главные вопросы были даны, и мы научились с ними жить. – Я взглянула прямо ему в глаза и добавила: – Теперь ничто не сможет нас разлучить.

Наша связь пережила и призрак его первой жены Эми, и незримое земное присутствие второй его жены Летиции, и мою священную девственность.

– Ничто. – Он взял меня за руку.

Я обхватила его руку ладонями.

– Друг мой, брат мой, сердце моего сердца, – вырвалось у меня.

В кабинете за стеной послышались чьи-то шаги, и мы как по команде опустили руки. В покои, хромая, вошел Бёрли.

– Он передал вам слова Сикста?

Дадли кивнул.

– Мы славно над ними посмеялись, – заверила я.

– Ну, Филиппу-то совершенно определенно было не до смеха, – заметил Бёрли. – Он не в духе, и настроения его это никак не улучшит. Но эти депеши, – он взмахнул пачкой писем, – подтверждают то, что я слышал. Ваше величество, вы теперь самая уважаемая из всех правителей Европы. Король Франции восхищается вами и говорит, – он открыл одно из писем и ткнул пальцем в нужное место, – что ваша победа «стоит в одном ряду с самыми прославленными деяниями мужей прошлого». Даже османский султан прислал свои поздравления.

– А евнуха в подарок он, случайно, не прислал? – пошутила я.

– И венецианский посол в Париже пишет, что королева «ни на миг не утратила присутствия духа и не упустила ничего, что было необходимо в таком положении. Ее острый ум и мужество показывают ее жажду славы и решимость защитить свою страну и себя».

– Это не только моя заслуга, – сказала я. – Без моих моряков, без моей армии, без моих советников я сейчас стояла бы в цепях перед Сикстом, а не шутила над его брачными предложениями.

Голова у меня шла кругом от всех этих похвал.

«Осторожнее, – сказала я себе, – как бы твоя голова не стала больше короны».

Пришло время отвлечься от комплиментов.

– Мой дорогой главный советник, – обратилась я к Бёрли, – вы, полагаю, присоединитесь к нам в Уайтхолле на праздничном смотре войск?

Тот замялся:

– За последние несколько месяцев я повидал более чем достаточно солдат.

– Да, но будет еще и турнир.

– Увольте, – поморщился он. – Что может быть скучнее?

– Вы мудры, но не всегда дипломатичны. Что ж. Мы не станем вас принуждать. Но если вы передумаете, мы с Лестером будем на галерее.

Вторая половина дня являла собой образчик всего лучшего, что могло предложить английское лето. Небо было не безжалостно ясное, но подернутое пушистыми августовскими облаками. Усевшись на галерее, откуда открывался вид на ристалище, мы с Лестером ждали смотра войск, которые граф Эссекс собрал для Тилбери. Все это он сделал за собственный счет, а теперь раскошелился еще и на парад.

Едва Лестер устроился, как его начала бить крупная дрожь. Несмотря на теплый день, он кутался в плащ.

– Боюсь, моя трехдневная лихорадка снова вернулась, – пояснил он, перехватив мой взгляд. – Я скверно себя чувствую. А все потому, что вместо давно запланированной поездки на воды в Бакстон мне по милости короля Филиппа пришлось отправиться совсем в другое место.

– Как только со всем этим будет покончено, поезжайте тотчас же, – сказала я. – Всеобщий благодарственный молебен состоится только в ноябре, в тридцатую годовщину моего восшествия на престол. К тому времени вы должны быть в добром здравии.

– Если это приказ, я вынужден повиноваться, – отвечал он. – Но со всеми текущими празднествами и торжествами мне совершенно не хочется уезжать из Лондона.

– Это приказ.

Я успела заметить, что ему нездоровится и он порой едва держится на ногах. Получив объяснение этому, я вздохнула с облегчением.

– Смотрите, смотрите! Вот он!

Лестер указал на Эссекса, который появился на ристалище в сопровождении своих людей, облаченных в коричневые с белым мундиры Деверё. Они подошли к проему галереи и отсалютовали мне, а Эссекс отвесил замысловатый поклон.

Затем был дан сигнал к началу турнира, и Эссекс открыл его поединком с графом Камберлендом. Я посмотрела на Лестера. Прошло много лет с тех пор, как он в последний раз участвовал в чем-то подобном, но моя память услужливо воспроизвела его образ. Молодой, стройный, полный сил, с огненными отблесками в волосах – вот каким я его помнила. Однако мужчина, сидевший сейчас со мною рядом, был седой как лунь, надсадно кашлял и трясся в ознобе. Ему были совершенно необходимы целительные воды Бакстона.

– Для своих двадцати он искусный боец, вы не находите? – заметил Лестер.

Двадцать лет. Самый расцвет.

– Да, – согласилась я.

– Пока я буду в Бакстоне, пускай он поживет в моих покоях в Сент-Джеймсском дворце. Он употребит это время с пользой. Я хотел бы, чтобы вы поближе с ним познакомились.

– Прекрасно, – отвечала я. – Мы будем играть в карты, танцевать – и ждать вашего возвращения.

Он взял меня за обе руки и по очереди поцеловал их, не отрывая губ чуть дольше необходимого.

– Мы так много пережили вместе, любовь моя, – произнес он негромко. – Но последние события были лучшими.

Три дня спустя он уехал. Ему, разумеется, пришлось взять с собой жену Летицию. Путь до Бакстона, который от Лондона отделяли без малого две сотни миль, он собирался проделать в несколько приемов, не торопясь, и заодно заглянуть по пути к сэру Генри Норрису в Райкот. Я отправила ему туда маленький подарок – ликер, который приготовила одна из моих фрейлин из меда с капелькой мяты.

У меня не было никаких зловещих предчувствий, совсем наоборот. Я представляла, как он получит мой подарок. Я представляла, как он отдыхает душой, путешествуя на природе, в кои-то веки наслаждается праздностью вдалеке от своих обязанностей; как целебные воды восстанавливают его телесные силы. Ликование, радость нашей победы и его военные успехи должны были ускорить выздоровление.

А потом Бёрли обратился ко мне с просьбой принять его без посторонних глаз. Он медленно вошел в мои покои и упал в кресло. Лицо его было искажено страданием, руки, сжимавшие подлокотники, побелели.

– Вам следовало послать гонца, – упрекнула я его. – Вы совсем себя не бережете. Не назначайте ненужных встреч.

– Эта совершенно необходима.

– Секретаря вполне хватило бы. – Я покачала головой. – Ваше рвение делает вам честь, но…

Выражение его лица заставило меня прикусить язык.

– Ох, если бы только эту весть вам мог принести кто-то другой!

– Что такое?

Я почувствовала, как в душе шевельнулся ледяной страх.

– Роберт Дадли умер.

– Нет, – против воли вырвалось у меня.

Этого не могло быть. Этого не должно было случиться.

– Он умер через восемь дней после отъезда из Лондона, – сказал Бёрли. – Доехал до Райкота, оттуда двинулся дальше, в Корнбери-парк. Там ему стало хуже, и он слег. Шесть дней спустя он скончался от злокачественной лихорадки. В хижине лесничего. Мне очень жаль.

Он уставился в пол, как будто не мог заставить себя взглянуть мне в лицо:

– Говорят, с его ложа виднелись деревья. Последнее зрелище, представшее его взгляду, должно быть… красиво.

Красиво… Деревья… Наверное, листья там уже начинали желтеть? Или оставались зелеными?

– Деревья, – произнесла я. – Деревья.

И тут из глаз у меня хлынули слезы.

Два дня я не выходила из своих покоев. Я не впускала к себе никого – ни Марджори, ни Кэтрин, ни Бланш, ни даже горничных. Я никогда не чуралась демонстрировать на людях счастье, но горе свое была не намерена показывать никому. Поэтому я ждала, когда оно утихнет, зная, что притупится лишь острота, само же горе никуда не денется.

Робкий стук в дверь подсказал, что принесли еду. Я не стала открывать. Потом снова постучали и под дверь просунули письмо. Я мгновенно узнала почерк: рука Роберта Дадли.

Получить письмо от того, кто только что скончался… В этом есть что-то загадочное и пугающее, словно с тобой говорят из могилы прерывающимся голосом. Глубокая печаль затопила меня, когда я дрожащими руками вскрыла письмо и стала читать.

Райкот, 29 августа

Смиреннейше прошу Ваше Величество простить Вашего бедного старого слугу за ту дерзость, с какой он осмелился справляться о том, как поживает моя прекрасная госпожа и в чем она обрела избавление от недавней боли, ибо главное, о чем я молю Господа, – это о ее добром здравии и долголетии. Что же до бедственного положения Вашего скромного слуги, я продолжаю принимать присланное Вами снадобье и нахожу, что оно помогает мне куда лучше, нежели прочие средства, каковыми меня пользовали. Засим, в надежде найти исцеление на водах, продолжая возносить горячие молитвы за счастливейшее избавление Вашего Величества, смиренно лобызаю Ваши ноги, из Вашего старого домика в Райкоте, утром сего дня вторника, в готовности возобновить мое путешествие. Остаюсь верный и преданный Вам слуга,

Р. Лестер

Сразу же по написании сего письма я получил подарок от Вашего Величества, доставленный мне юным Трейси.

Это не было какое-то тайное послание. Это было самое обычное письмо, шутливое, ласковое, полное надежд на будущее и беспокойства о знаках внимания. Он не предчувствовал скорую смерть. «Посреди жизни мы смертны», – говорится в погребальной молитве. Но на самом деле верно противоположное: посреди смерти мы полны жизни.

Как же мы ошибались. Нечто неумолимое все-таки разлучило нас.

На следующий день Бёрли приказал выломать дверь. Он обнаружил меня сидящей в совершенном спокойствии. Я готова была встать и жить дальше.

– Его похоронят в усыпальнице церкви в Уорике, – сказал Бёрли. – Рядом с сыном.

С его младшим сыном от Летиции, умершим в возрасте шести лет.

– Ясно.

Я не смогу присутствовать на похоронах, не смогу проститься с ним.

– Ходят слухи… – деликатно заговорил он.

– Слухи какого рода?

Неужели злые языки не оставят Роберта Дадли в покое даже после смерти? Неужели эти грязные сплетни последуют за ним даже в могилу?

– Что это жена Летиция отравила его. Будто бы ей пришлось, потому что он намеревался отравить ее саму.

– Опять эти старые бредни! – (Враги Дадли давно называли его отравителем, приписывая его козням любую внезапную кончину.) – Зачем ему травить Летицию?

– Он якобы обнаружил, что она изменяла ему с Кристофером Блаунтом, юношей, которого он сделал конюшим. На добрых два десятка лет ее моложе.

– Вздор, – отрезала я.

Не стала бы она изменять Лестеру, ведь, чтобы заполучить его, она в свое время была готова на все.

– Утверждают, что она отравила его ядом, который он приготовил для нее, – с извиняющимся видом произнес Бёрли. – Я всего лишь пересказываю вам то, что болтают люди.

– Они не уймутся, пока не очернят его имя навсегда. Даже после смерти нет ему спасения от их яда.

– Ну, эти слухи очерняют скорее имя его вдовы, – заметил он.

– Ваша правда. Ваша правда.

Но даже Летиция не опустилась бы до такого. Хотя… первый ее муж очень уж кстати отправился на тот свет именно тогда, когда вскрылась ее связь с Робертом Дадли. Злые языки винили Роберта. Но кто оказался в наибольшем выигрыше? Летиция, а никак не Роберт. Летиция заполучила богатого и привлекательного мужа, уж всяко получше того недоразумения, за которым она была замужем прежде. А Роберт лишился даже призрачной надежды жениться на мне и влияния при дворе в придачу. Так кто же оказался в выигрыше?

Я усилием воли отогнала недостойные мысли. Они были мне не к лицу.

10

Последующие три месяца прошли для моей страны и подданных в круговороте торжеств. Впервые в нашей истории народное ликование было столь всеобщим. Битва при Азенкуре случилась в другой стране, и, хотя мы тогда наголову разгромили неприятеля, поражение не поставило бы под угрозу само наше существование. В то время как душу мою переполняли благодарность Господу и облегчение, на сердце камнем лежала боль личной утраты. Это было точное отражение самой жизни, смесь горечи и сладости в одном напитке.

Но ничто на свете не длится вечно, даже празднества. В ноябре я решила положить конец торжествам, устроив церемонию, которая по пышности могла соперничать разве что с моей коронацией.

Процессия выдвинулась из Сомерсет-хауса, величественного особняка на Стрэнде, посередине между Уайтхоллом и Темпл-черч, который я в свое время пожаловала лорду Хансдону. Мы с ним решили, что там будут размещаться иностранные послы и проходить пышные приемы. Сегодня он чествовал меня не просто как королеву и кузину – как соратницу в борьбе с армадой.

– Как же так, дорогая кузина, вы сегодня не в латах? – пошутил он.

– В них не подобает появляться в церкви.

– Не знал, – отвечал он. – Мне сейчас неподходящим кажется светский наряд.

Ему, без сомнения, не терпелось поскорее вернуться к себе на север, где он был попечителем Восточной марки.

В тот день я облачилась в платье с невероятной длины шлейфом, который должна была нести Хелена Ульфсдоттер ван Снакенборг, маркиза Нортгемптон, самая знатная женщина в стране. Я сделала ее таковой – или, вернее, позволила ей сохранить титул после того, как она овдовела и повторно вышла замуж за мужчину ниже по происхождению. Я считала ее своей собственностью, поскольку убедила ее остаться в Англии после того, как двадцать лет тому назад ее посольская миссия в свите принцессы Сесилии Шведской подошла к концу. Сесилия давным-давно вернулась домой, так и не выполнив возложенную на нее задачу убедить меня выйти замуж за ее венценосного брата, а ее очаровательная соотечественница стала украшением нашего двора и моей любимой фрейлиной.

– Шлейф тяжелый, Хелена, – предупредила я.

– Мне силы не занимать, – покачала она головой. – Разве я не Ульфсдоттер?

– Вы не похожи на волка, – сказала я. – Впрочем, меня всегда восхищали скандинавские имена, образованные от названий животных – волк, медведь, орел, – Ульф, Бьорн, Арне. Они имеют свое значение.

– Быть достойными их – дело не всегда легкое, – заметила Хелена, примеряясь к шлейфу. – Лучше уж быть Джоном или Уильямом.

Помещения и двор Сомерсет-хауса постепенно заполняли люди, которым предстояло пройти процессией по улицам Лондона, – всего таких насчитывалось около четырех сотен. Внутри собрались советники, знать, епископы, французский посол, фрейлины, дворцовая челядь, судьи и чиновные стражи порядка; снаружи толпились бесчисленные клерки, капелланы, парламентские приставы, глашатаи, церемониймейстеры и ливрейные лакеи. Все ожидали распоряжения выстраиваться в колонну.

Крышу кареты, запряженной двумя белыми конями, венчала точная копия моей короны. Я уселась внутри, и Хелена последовала за мной, придерживая шлейф, чтобы не волочился по мостовой. По условному знаку процессия пришла в движение. Первыми шли глашатаи, церемониймейстеры и герольды. Следом за каретой шагал граф Эссекс, ведя под уздцы моего скакуна. Я не могла не думать о том, что на его месте должен был идти Лестер.

Медленно-медленно наша процессия прошествовала по Стрэнду, миновала Арундел-хаус и Лестер-хаус – еще одно горькое напоминание о нем, темное и безлюдное, – и наконец вступила в Сити, на воротах на входе в который играли музыканты. Меня приветствовали мэр и олдермен в алых одеждах. Вдоль улиц, ведущих к собору Святого Павла, стояли члены городской гильдии в голубых мундирах. Все здания и ограды тоже были украшены голубыми флагами, трепетавшими на легком ветру. На каждом углу мое появление приветствовали бурными криками. Во многом все это напоминало день моей коронации, однако кое-что очень сильно отличалось.

Помимо естественных различий в погоде – в тот холодный январский день снег искрился в лучах яркого солнца, тогда как нынешний ноябрьский был теплым и пасмурным, – другим было само настроение. Тогда в воздухе висело обещание, надежда, неизвестность. Сейчас же я исполнила обещание, а сдержанное, оно куда лучше надежды. Я собиралась отметить это вместе со своими подданными.

Мы дошли до собора Святого Павла, и карета остановилась перед западным входом, где нас встречал епископ Лондонский вместе с настоятелем собора и прочей церковной братией. После краткой молитвы нашу процессию с пением провели по проходу. С каждой его стороны висели одиннадцать флагов, захваченных на кораблях армады. Рваные и грязные, они были молчаливым свидетельством того, что с ними произошло. Каждый украшала какая-то религиозная эмблема или символ. Впрочем, чего еще можно было ожидать от флота с крестами на парусах?

Знамена печально и безнадежно поникли на своих древках, точно безмолвно вопрошая, что сталось с их кораблями.

Я восседала рядом с кафедрой. Епископ Солсберийский произнес проповедь, затем я обратилась к моим подданным с небольшой речью. За это время сказано было уже столько слов, что оставалось лишь повторять самые главные: слова благодарности. Чудо. Смирение. Радость. Затем я сделала хористам знак запевать песнь, которую я сложила в честь побед над армадой. О них уже написало множество куда более даровитых поэтов, нежели я, однако слова королевы что-то да значили. Мальчики и мужчины встали и в унисон затянули своими ангельскими голосами:

С своих сияющих вершин

На землю взор свой обрати,

Взгляни на чад своих, Господь,

И дело рук своих узри.

И средь служителей твоих,

Что воскуряют фимиам,

К священным горним небесам,

Тебя превыше всех любя,

Я в жертву приношу себя.

Душа моя взмывает ввысь,

К Тебе, в небесный твой чертог,

Чтоб вознести Тебе хвалу,

Воспеть, как Ты велик, мой Бог!

Единой волею своей

Поднял Он ветер, вздыбил волны

И разметал врагов моих,

Как горстку пыли, непреклонный.

На медалях в честь победы над армадой я велела выбить девиз «Господь подул, и они рассеялись». Ведь Он действительно подул, и они действительно рассеялись.

После церемонии я в обществе небольшой компании самых близких друзей поужинала в доме епископа, и в Сомерсет-хаус мы вернулись уже затемно в сопровождении процессии факельщиков. Они благополучно проводили нас до дома, и на сем этот необыкновенный день завершился.

После этого осталось сделать лишь еще одно дело, чтобы увековечить нашу победу. Я заказала написать свой портрет, на котором была бы изображена на фоне двух флотов. Наш плыл по безмятежному морю, в то время как испанцев бурные воды несли на скалы. Для этого портрета я позировала в ожерелье из шести сотен жемчужин, которое Лестер отписал мне в своем завещании. Таким образом, я навеки запечатлела его память, одновременно почтив его вклад в нашу победу.

11

Февраль 1590 года

– Дамы, идемте! – кликнула я своих фрейлин, как только два объемистых ящика внесли в караулку. – Нам кое-что прислали из страны, где всегда светит солнце, дабы внести немного яркости в этот пасмурный день.

Неожиданные подарки от султана Османской империи Мурада III очень меня порадовали.

Мы с султаном Мурадом на протяжении многих лет искали подходы друг к другу. Уолсингем надеялся, что нам удастся заключить с ним союз против Испании, и хотя на это султан не пошел, поздравления по случаю победы над армадой я от него получила. Мы с ним обменялись некоторым количеством восторженных писем, и я послала ему в подарок английских бульдогов и бладхаундов. И вот теперь он прислал нам что-то в ответ.

Марджори подозрительно покосилась на ящики:

– Они такие большие, что туда вполне может поместиться животное, притом крупное.

– Очень сомневаюсь, что там верблюд, – сказала я. – Меня порадовал бы арабский скакун, но я уверена, что и его там не окажется.

В ящиках лежали кули с какими-то черными бобами, коробки с цветными студенистыми квадратиками и мешки со специями. Некоторые я узнала: кардамон, куркуму, листья гибискуса, шафран. Другие были мне незнакомы. Кроме того, там были сушеные смородина, абрикосы, финики и фиги. В вышитой сумке обнаружились невесомые платки всех цветов радуги, а в деревянных ларцах оказались два блестящих булатных ятагана. Но самым роскошным из всех даров стал скатанный в рулон огромный ковер, который лежал на дне одного из ящиков. Когда мы его развернули, нашим восхищенным взорам предстал затейливый многоцветный узор.

– Говорят, турки превращают свои сады в подобия рая на земле, – сказала Хелена. – Тут они запечатлели райский сад в шелке, чтобы те из нас, кому не довелось увидеть его воочию, могли им полюбоваться.

В прилагающемся письме султан обращался ко мне как к «святейшей из королев и высокороднейшей из правительниц, облаку драгоценнейшего дождя и сладчайшему источнику благородства и добродетели». Мне это понравилось. Никто из моих придворных льстецов не уподоблял меня ничему такому – пока что.

Темные бобы именовались «кахве». Привезший ящики на своем корабле купец, которому доводилось уже их видеть, пояснил, что в Турции эти бобы мелят в мелкий порошок и варят в небольшом количестве воды, после чего пьют с медом или сахаром. Ислам запрещает алкоголь, и его приверженцы прибегают к этому напитку. Вместо того чтобы притуплять чувства, он обостряет их, как пояснил купец.

«А что это за студенистые квадратики?»

«А это лукум. Бояться тут нечего, это просто сахар, крахмал и розовая или жасминовая вода».

После того как он ушел, я попробовала кусочек. Сладости были моим слабым местом.

– Это рай под стать райскому ковру, – объявила я, не успев даже прожевать. – Надо пригласить и остальных насладиться, а не то я съем все одна, и мне станет дурно.

Я отправила официальное приглашение тридцати с чем-то людям – некоторых я давно не видела, и это был хороший повод нарушить молчание, – прийти ко мне в покои, чтобы «полакомиться дарами Востока». Мы расстелем на полу ковер и расставим угощение на длинном столе. Повара поэкспериментируют с этим «кахве». Но на всякий случай эль и вино тоже будут.

Сесилы, отец и сын, прибыли первыми. Они обошли стол кругом, опасливо разглядывая яства, взяли наконец по кусочку лукума и устроились перед камином. Следом за ними показался мой главный защитник, секретарь Уолсингем.

Я не видела его несколько недель. На рождественских празднествах он не присутствовал. Поговаривали, что он болен, но его дочь Фрэнсис упорствовала в своем желании продолжать служить мне, и я сочла, что она осталась бы дома и ухаживала за ним, будь он совсем плох.

– Фрэнсис! – приветствовала я его. – Ваша дипломатия приносит плоды в самом что ни на есть буквальном смысле. Смотрите, что прислал нам султан!

Однако, когда он подошел ближе, я осеклась:

– Ох, Фрэнсис!

Одного взгляда на его исхудавшее землистое лицо было достаточно, чтобы понять, что его недуг достиг критической стадии; скрыть это было невозможно. Он всегда был смуглым, мой мавр, но такого цвета лица не могло быть ни у одного мавра. Я немедля пожалела о панических нотках, прозвучавших в моем голосе.

– Вы, кажется, совсем себя не бережете, – произнесла я успокаивающим тоном и попыталась придать своим словам оттенок шутливого укора. – Придется мне отослать Фрэнсис домой. С моей стороны чистой воды эгоизм держать ее здесь, когда она куда больше нужна своему отцу. Вам следовало остаться дома, не нужно было тащиться сюда в такую скверную погоду.

– Скверная погода выводит на улицы скверных людей, – произнес он. – С моей стороны было бы пренебрежением обязанностями защищать ваше величество от врагов, упусти я возможность вывести их на чистую воду.

– Для этой цели у вас есть агенты, – напомнила я.

– Лучше меня этого не сделает никто.

Это было утверждение, а не бахвальство.

– Ваши агенты до сих пор прекрасно исполняли свои обязанности. Вы должны научиться доверять им, как я доверяю своим. К примеру, вам! Если бы не вы, я бы постоянно беспокоилась и опасалась за себя, а с вами я могу ни о чем не думать.

– Вы должны всегда думать о собственной безопасности, – сказал он.

Я заметила, что он говорит сквозь стиснутые зубы. Ему было тяжело поддерживать беседу.

– Поезжайте домой, сэр Фрэнсис. Господин секретарь. Это приказ.

Боже правый, я не могу потерять и его! Слишком много смертей за такое короткое время. Моя дорогая компаньонка и хранительница с младенческих дней Бланш Перри скончалась сразу же после благодарственного молебна в Вестминстерском аббатстве, как будто поставила себе целью дожить до этого дня.

Она подхватила простуду и не смогла ее побороть. Со стариками такое случается – как будто сама смерть высылает вперед себя своего холодного эмиссара. Весь молебен она просидела рядом со мной, дрожа и стуча зубами, и упрямо шептала:

– Мне не нужны глаза, чтобы узреть этот день. Я слышу его в голосах.

Когда мы вернулись во дворец, она слегла и больше не вставала. Я пыталась уговорить ее взбодpиться, но этому не суждено было произойти. Тело, которое верой и правдой служило ей восемьдесят с лишним лет, износилось до последнего предела.

– А теперь отпусти рабу свою с миром, – прошептала она формальную библейскую фразу.

– У меня нет выбора, – сказала я, сжимая ее морщинистые руки. – Нет выбора. Но я не отпустила бы тебя, будь это в моей власти.

Она улыбнулась своей загадочной улыбкой, которую я так любила:

– Но это не в вашей власти, моя госпожа. Так что вам придется покориться, и мне тоже.

В ту же ночь ее не стало. Потеря за столь короткое время сразу и ее, и Лестера отбросила мрачную тень глубокого личного горя на всеобщее народное ликование.

Еле волоча ноги, Уолсингем развернулся и послушно отправился домой.

Следующим прибыл лорд Хансдон. Будучи лишь немногим моложе Сесила, он, несмотря на свои ревматические ноги, оставался вполне еще крепким и бодрым. Единственная его уступка своему возрасту и суставам заключалась в том, что на самые суровые зимние месяцы он перебирался с севера сюда, в Лондон.

Прямо за ним по пятам явился еще один мой родственник, только с другой стороны, женатый на сестре Хансдона, – советник сэр Фрэнсис Ноллис, который служил мне верой и правдой, истый пуританин. Я терпела его воззрения – родня есть родня, – но никогда не позволяла его религиозным взглядам сказываться на службе. Фрэнсис произвел на свет огромный выводок детей, человек семь сыновей и четырех дочерей. Как это ни странно при столь достойном отце, никто из его сыновей не заслуживал доброго слова, как и одна из его дочерей, Летиция. Та если чем-то и прославилась, то лишь своей пронырливостью, распутством и любовными похождениями – тем, что едва ли могло составить предмет отцовской гордости. Я приветствовала Фрэнсиса, стараясь не держать на него зуб за дочь.

Не подозревая даже, о чем я думаю, Фрэнсис с улыбкой поздоровался, потом подошел к столику, горя желанием попробовать экзотические яства.

Я переместилась во главу стола и объявила:

– Мои добрые англичане! Нам прислали дары Востока. По одному из них вы сейчас ходите – это великолепный турецкий ковер. Все прочие я предлагаю вам испробовать и восхититься. Дамы, вы можете выбрать себе платок. Мужчины, предлагаю вам примериться к ятаганам. Только чур никаких поединков!

В последнее время при дворе, несмотря на строжайший запрет, случилось несколько попыток подраться на дуэли.

– Также я предлагаю всем угоститься таинственным и загадочным напитком – к тому же горячим, что как нельзя более кстати в столь промозглый день. Он согревает желудок и ударяет в голову, хотя и не так, как эль, – сказала я (сама же пока его не пробовала, но собиралась сделать это чуть позже, без свидетелей). – Кроме того, советую вам не обходить вниманием великолепные сухофрукты, а также редкостные сласти, которые, как говорят, очень любят евнухи в султанских гаремах.

Ну вот, это должно подогреть их интерес.

За окнами дворца стремительно темнело. Я приказала зажечь лампы и свечи, но мрак плескался по углам и под сводами крыши. Этот пиршественный зал я обустроила в Уайтхолле как временное помещение, но на то, чтобы превратить его в нечто более постоянное, у меня вечно не хватало денег.

Война с Испанией на всех фронтах разоряла меня. Поражение армады не положило конец противостоянию, это был всего лишь один из его этапов.

Не так давно в нашей бывшей союзнице, Франции, вновь разгорелась война, на сей раз Война трех Генрихов – Генриха Католика, герцога де Гиза, главы Католической лиги; наследника престола Генриха Наваррского, отпрыска рода Бурбонов и протестанта; и короля Генриха III, тоже католика и отпрыска рода Валуа. Впрочем, после того, как герцог де Гиз пал от руки убийцы и Генрих III тоже, положение дел упростилось. Французский король, отважный любитель лент, духов и помад, сошел с исторической сцены, а на смену ему пришел его кузен, происходивший из другого рода и исповедовавший другую религию. Смерть его не в меру ретивой матери Екатерины Медичи, на мой взгляд, очень и очень помогла делу.

– Моя милостивая и прекрасная владычица…

Рядом со мной стоял Роберт Деверё, молодой граф Эссекс. Я оторвалась от размышлений о финансовых затруднениях Англии. Низко поклонившись, он поцеловал мою руку, а потом взглянул мне прямо в глаза, в то время как на губах его заиграла запоздалая улыбка.

– Должен признаться, я куда охотнее склоняюсь перед властью вашей природной красоты как мужчина, нежели перед властью королевы как ваш подданный.

Быть таким обольстительным, как лицом, так и речами, следовало бы запретить. Это очень отвлекало от дел. Рядом с ним стояла очаровательная женщина.

– Позвольте представить вам моего друга Генри Ризли, графа Саутгемптона, – сказал Деверё.

– Кажется, мне явился призрак покойного Генриха Третьего?

Я только что о нем думала, и вот передо мной стоит это привидение: напомаженные губы, щеки нарумянены, каскады роскошных волос ниспадают на плечи, в ушах поблескивают серьги.

Саутгемптон издал мелодичный смешок и положил свои изящные длинные пальцы на рукав Эссекса. Ума ради приличия покраснеть у него не хватило, а впрочем, даже если бы и хватило, за толстым слоем румян этого все равно не было бы видно.

– Для меня огромная честь служить вам, несравненная госпожа, – произнес он, упав на колени.

Я не поспешила поднять его, чтобы повнимательнее рассмотреть его макушку. Непохоже, чтобы на нем был парик. Я определяла это по пробору: парики никогда не выглядят естественно.

– Встаньте, – приказала я ему. – Значит, вы приехали в Лондон. Сколько вам лет?

– Семнадцать, ваше сиятельное величество.

Семнадцать. Что ж, не исключено, что он все это еще перерастет.

– Не советую вам проводить слишком много времени в обществе Эссекса. Он дурно влияет на неопытных юношей вроде вас.

– Ах, значит, теперь, когда мне пошел третий десяток, я начал дурно влиять на молодежь? – шутливым тоном произнес Эссекс. – Тогда вам следует удалить нас от двора. Пошлите меня куда-нибудь с новым заданием. У меня есть доспехи, и я сгораю от желания послужить короне.

Я отправляла его под началом Дрейка в Португалию в составе так называемой контрармады, призванной закрепить нашу победу над Испанией на море. Однако участие Эссекса, который ничем, кроме нарочитой лихости, не отличился, по большому счету казалось напрасным. Мои вложения в этот поход не окупились.

– Тогда сами за это и платите, – отрезала я.

В этот миг показался сэр Фрэнсис Дрейк, как будто мы призвали его своими разговорами о морских походах. Бывший герой победы над армадой сейчас был не самым желанным для меня зрелищем. Однако же он со своим всегдашним хладнокровием пробился сквозь толпу ко мне и упал на колени.

– Ваше сиятельное величество! – произнес он, целуя мою руку.

После провального Португальского похода он не отваживался показываться при дворе. Султанская щедрость дала ему повод явиться.

– Не спешите забывать мою верную вам службу, все добытые мной драгоценности и золото, все разведанные мной тайные морские маршруты и тот щелчок по носу, который получил от меня испанский король. Дайте мне еще один шанс проявить себя.

Но я должна была экономно расходовать финансовые резервы, которыми располагала. В этом году Фрэнсис Дрейк мог не рассчитывать на новые задания.

Мои придворные дамы сгрудились в конце стола, поближе к блюду с лукумом и подносом, на котором были красиво разложены фисташки, миндаль и фундук. Я сделала Фрэнсис Уолсингем знак подойти ко мне:

– Фрэнсис, я говорила с вашим отцом. Он совсем плох. Вам следует оставить двор и посвятить себя уходу за ним.

Она поклонилась, но я перехватила взгляд, брошенный ею в сторону Эссекса. Этот молодой человек притягивал к себе все взоры. Она, впрочем, состояла с ним в особых отношениях, поскольку ее покойный муж сэр Филип Сидни завещал Эссексу свой меч, как бы передавая с ним последнему свою благородную репутацию. Однако же, за исключением благородной внешности, граф ничем ее не заслуживал.

Фрэнсис еще ненадолго задержалась рядом со мной, а потом – или мне померещилось? – ее пальцы на мгновение коснулись пальцев Эссекса. Тот поспешно отдернул руку, не отваживаясь взглянуть на меня. Саутгемптон потянул его за рукав.

– Идемте, сэр, – произнес он своим высоким голосом, в котором я различила уязвленные нотки.

– Если бы вы согласились принять мою матушку… – оглянувшись на меня, жалобно произнес Эссекс.

Я бросила на него испепеляющий взгляд и не удостоила ответом. В последнее время он постоянно донимал меня этой просьбой, как будто его настойчивость могла заставить меня передумать. Ничье заступничество не поколебало бы моего мнения. Если заступничество обоснованно, в нем нет необходимости. В противном случае обхаживать меня бесполезно. Летиция принадлежала к последней категории.

В том, что касалось моих дам, я старалась не брать ко двору лживых и недалеких, однако порой приходилось, руководствуясь политическими соображениями, принять чью-нибудь дочь или племянницу, а, как ни жаль, не всегда возможно предсказать, какими станут наши отпрыски. Даже у самых серьезных моих советников порой вырастали такие дочери, как Бесс Трокмортон. Так что здесь присутствовали дамы двух сортов: верные и преданные, как Хелена, Марджори, Кэтрин и ее сестра Филадельфия, и легкомысленные вертихвостки – Бесс Трокмортон, Мэри Фиттон, Элизабет Саутвелл и Элизабет Вернон. Вполне предсказуемо, пустышки были привлекательнее положительных. Впрочем, как говорил царь Соломон: «Что золотое кольцо в носу у свиньи, то женщина красивая – и безрассудная». Я как раз представляла себе, как выглядело бы золотое кольцо в изящном носике Бесс Трокмортон, когда широкие плечи сэра Уолтера Рэли скрыли ее из виду.

Я стала замечать, что он слишком уж часто оказывается в моих покоях в то же самое время, когда там присутствует Бесс. В его обязанности, как капитана Королевской гвардии, входила охрана добродетели моих придворных дам, и у него даже имелся ключ от покоев моих фрейлин. Пока что ничего предосудительного между ними я не заметила, но подозрения имелись. В последнее время он явно выделял Бесс среди остальных. Я сочла своим долгом помешать им.

Бесс немедленно склонила голову и отступила назад. Она всегда держалась учтиво и услужливо – на первый взгляд. Рэли обернулся, и, как обычно, от его вида у меня перехватило дыхание. Шести с лишним футов ростом, состоявший, казалось, из одних мускулов, он в свои без малого сорок был мужчиной в расцвете сил.

– Ваше величество, – произнес он, – я попробовал этот ваш кахве, и теперь голова у меня полнится стихами.

Кажется, он намеревался немедленно продекламировать свои вирши. Они были хороши, но я сейчас не расположена была их слушать. Я отвернулась, но он – даже не прикасаясь ко мне – остановил меня. Устремив взгляд поверх его плеча, я заметила Эдмунда Спенсера, которого не видела девять лет, с тех самых пор, как он уехал в Ирландию. Рэли практически подтащил его ко мне.

– Мой ирландский сосед, – с ухмылкой произнес он.

– Я прибыл в Лондон, чтобы представить вам свое скромное подношение, – сказал Cпенсер. – Оно целиком посвящено вашему величеству и описывает ваш блистательный и волшебный двор во всем его изумительном великолепии. Могу я преподнести вам один экземпляр?

– Будьте так добры, – отвечала я. – Как же называется это чудо?

– «Королева фей». Тут только первые три книги, а всего их будет девять. Остальные воспоследуют.

В полумраке зала я вгляделась в его лицо. Кожа да кости. Оставалось только надеяться, что он не страдает ирландской дизентерией, которая подтачивала силы многих тамошних жителей.

– Я позабочусь, чтобы вам доставили подарочный экземпляр, – заверил Спенсер.

Но внимание мое уже переключилось на Рэли, который пробормотал:

– Меня очень беспокоит колония. Прошу вас, пошлите туда корабль с помощью. Прошло уже почти три года. – Он улыбнулся своей ослепительной улыбкой. – Пусть королева фей придет на помощь своему детищу, Виргинии.

– Разве мое детище не процветает?

– Поскольку я не видел его своими глазами, – веско произнес он, – поручиться за это не могу.

Он намекал на то, что я, хоть и позволила ему назвать нашу колонию в Новом Свете Виргинией[4] в мою честь, самому ему отправиться за океан не разрешила. Основана она была пять лет назад, но последние два года ее никто не посещал. Нашествие испанской армады в 1588 году означало, что лишних кораблей, которые можно было бы отправить в Новый Свет, у меня не было, и до конца опасность все еще не миновала. Кораблям запрещено было покидать английские порты.

– А вести какие-нибудь оттуда доходят?

– Никаких, – отвечал он. – С тех пор как в ноябре тысяча пятьсот восемьдесят седьмого года корабли отправились в обратный путь от острова Роанок, никто колонию не видел.

Рэли помолчал. Маленькой девочке, которая появилась там на свет тем самым первым летом, скоро исполнится три. Ее зовут Виргиния Дейр. Колонии необходимы припасы. Они были нужны еще два года назад. Колонисты вполне могут находиться в отчаянном положении.

Он прав. Долее откладывать нельзя.

– Хорошо, – произнесла я. – Я отправлю туда небольшую флотилию.

Наши территории в Новом Свете в сравнении с владениями испанцев были крошечным пятачком, однако, застолбив за собой земли на севере, куда они не могли дотянуться, мы получили шанс со временем преодолеть их преимущество. Испанцы закрепились в южной части побережья, в местности, которая именовалась Флоридой, однако мы могли помешать им расширить свои владения.

Неужели им мало целого континента, Южной Америки? Мало сокровищ инков и ацтеков, которые рекой текут в испанскую казну? Поскольку суша сужалась, превращаясь в тонюсенький перешеек, испанцы переправляли по нему свою добычу, прежде чем отправить ее домой, в Испанию. Двадцать лет назад Дрейк понял, что это уязвимое место, где на них можно неожиданно напасть. Некоторое время тактика работала, однако потом эффект неожиданности пропал, и испанцы стали встречать нападения во всеоружии. Тогда Дрейк переместился на западное побережье Южной Америки и стал нападать на них в Перу, прежде чем они успевали переправить награбленное на перешеек. Дрейк… Его гений отрицать было невозможно.

Однако испанцы учились на своих ошибках; они переоснащали армаду более современными кораблями, сконструированными по образу и подобию наших. Когда корабль попадает в руки к неприятелю, это катастрофа, ибо тут же к ним в руки попадают и его секреты. Мы захватили и уничтожили великое множество испанских кораблей, но, к сожалению, они не обладали никакими секретами и не могли рассказать нам ничего такого, чего мы не знали и без них.

12. Летиция

Март 1590 года

– Неужели ты совсем ничего не добился на этом султанском сборище? – Я устремила взгляд на моего глупого сына, столь щедро одаренного природой и, по всей очевидности, совершенно не способного распорядиться ее дарами с умом. – Она заметила тебя? Ты упомянул обо мне? Ты сказал о другой должности? О чем ты говорил?

О, мое терпение!

– Я представил ее величеству Саутгемптона.

– Тоже мне достижение! Ты же знаешь, она терпеть не может хлыщей. Теперь всякий раз, думая о тебе, она будет вспоминать о нем.

– Хватит меня третировать! – воскликнул Роберт.

Он вдруг обернулся ко мне столь стремительно, что его модный короткий плащ, от которого не было никакого толку, взметнулся в воздухе. Обходительность и обаяние, которые я всегда отмечала в моем сыне, исчезли, оставив лишь задиристого солдата и ловкого придворного, каким его знали все остальные.

– Я этого не потерплю!

– Терпишь от нее, потерпишь и от меня, своей матери.

– От нее можно ожидать награды. Вы же все свои награды уже растратили.

– Неблагодарный ублюдок!

– Я не ублюдок, если только слухи не верны, и Роберт Дадли и впрямь не был вашим любовником задолго до того, как стать вашим мужем, и я – не его сын.

– Если я скажу, что сама доподлинно этого не знаю, ты мне поверишь?

У меня в голове не укладывалось, что я произношу эти слова вслух.

– Пожалуй, нет. Я предпочитаю думать, что унаследовал графский титул по праву рождения. Матушка, давайте забудем все, что мы тут друг другу наговорили. Я не сдержался.

Да, давай забудем все эти опрометчивые слова.

– Я рада, что залучила тебя в гости, – улыбнулась я, похлопав ладонью по кушетке у окна, на которой сидела.

В последнее время он навещал меня совсем не часто, с головой погрузившись в водоворот лондонской жизни и обустройство нового дома. Дом этот когда-то звался Дарем-хаус, потом превратился в Лестер-хаус, а теперь вот был переименован в Эссекс-хаус. Но как бы он ни назывался, это был один из самых роскошных особняков на Стрэнде. Ему этот дом достался благодаря моему браку с Робертом Дадли, графом Лестером, его отчимом. Значит, кровные узы с Дадли его не устраивали, но унаследовать его дом он при этом был отнюдь не против!

– Я предпочел бы, чтобы мы с вами сейчас находились в Эссекс-хаусе, – заметил он.

– Вздор! Уж не хочешь ли ты сказать, что в Дрейтон-Бассетте тебе мало развлечений? – шутливо поинтересовалась я.

После того как я, овдовев, скоропалительно выскочила замуж за Кристофера Блаунта, который был практически ровесником моего сына, благоразумие посоветовало мне удалиться от королевского двора в деревенскую глушь, в Стаффордшир. Если ее величество так и не простила мне, что я похитила ее долготерпеливого возлюбленного прямо из-под носа и сочеталась с ним браком, то намек на то, что я вдобавок еще и развлекалась с молодым любовником, навлек бы на меня ее лютую ненависть. Увести чужого мужчину – это грех, предать его после – преступление. Впрочем, я не могла согласиться с тем, что я его предала. Что оставалось делать одинокой вдове? Я была по уши в долгах. Мстительная королева заставила меня выплачивать долги Лестера, по причине чего мне пришлось распродать все движимое имущество. Можно подумать, это могло воскресить его и вернуть ей. Нет, он покоился в земле в Уорике, и его мраморный надгробный памятник окончательно меня разорил. В своем завещании Дадли превозносил меня как свою «верную, любящую, преданную и послушную супругу». Кроме того, он назвал меня своей «дорогой бедной безутешной женой». Совершенно очевидно, что мне пришлось употребить все силы на то, чтобы превозмочь свое горе, – с Кристофером. Так что… как гласит девиз королевского ордена Подвязки, honi soit mal y pense – «пусть стыдится подумавший об этом плохо». Лестер был доволен тем, как я исполняла супружеские обязанности, и на этом все. На его надгробии было выгравировано на латыни, что я, его moestissa uxor – нежнейшая жена, – из любви и нерушимой верности распорядилась воздвигнуть этот памятник лучшему и любимейшему из мужей. Разумеется, я написала это сама.

К изумлению моему, сын улыбнулся.

– В глубине души я считаю, что вполне мог бы быть здесь счастлив, – признался он. – По правде говоря, мне иногда хочется тихой жизни в деревне.

Я рассмеялась, но видела, что его слова искренни.

– Сын мой, ты понятия не имеешь, о чем говоришь!

– Придворная жизнь не для меня! – вырвалось у него. – Я не создан для нее. Постоянно помнить, что и кому сказать; как и кем лучше воспользоваться и скрывать свои подлинные чувства, чтобы не воспользовались мной… Матушка, это совершенно отвратительно!

– Это и впрямь нелегко, – отозвалась я осторожно.

– Я не придворный! Я сделан из другого теста.

– Однако же ты вполне преуспеваешь при дворе, – напомнила я.

– Пока да. Но это не сможет длиться вечно. Каждый день я боюсь оступиться и слететь с того места, ради завоевания которого мне пришлось приложить такие усилия. Бывают прирожденные придворные, как Роберт Дадли – злые языки утверждают, что это был его главный, если не единственный, талант – и Филип Сидни. Они чувствовали себя при дворе как рыба в воде!

Я повернула его голову так, чтобы он мог выглянуть в окно.

– Посмотри вокруг хорошенечко, – посоветовала я.

Особняк стоял посреди дубовой рощи, а за ней во все стороны тянулись поля. В деревушке Дрейтон-Бассетт, расположенной неподалеку, имелись пивная, кузница, церковь и заброшенный монастырь. До Лондона отсюда было четыре дня езды под сонным небом.

– После того как ты четыре или пять раз обойдешь все поместье, проедешься верхом по окрестным полям и помолишься в церкви, чем ты тут займешься?

– А вы, матушка, чем занимаетесь?

– Строю планы, как вернуться ко двору, и ты на моем месте очень скоро занялся бы тем же самым. Уединения и покоя жаждут лишь те, у кого настолько суматошная и насыщенная событиями жизнь, что они мечтают о передышке. Для тех же, у кого в жизни ничего больше нет, покой – это смерть. Я тебя знаю, у тебя неугомонная натура. Ты и месяца тут бы не высидел. – (Я не могла допустить, чтобы мой сын попусту загубил свою жизнь в этом захолустье!) – Так что давай не будем больше вести эти разговоры. Приезжай сюда перевести дух, но не навсегда.

Он мотнул головой. Кажется, губы его готовы были скривиться в недовольной гримасе. Его хандра начинала меня утомлять.

– Ну и какие твои дальнейшие планы? Тебе не кажется, что пора бы начать подыскивать невесту… подходящую невесту? Тебе уже двадцать два, самое время подумать о наследнике.

– Не раньше, чем я буду готов! – топнул он ногой, все еще дуясь.

– Ты уже готов. Возможно, будь ты женат, ее величество поняла бы, что ты человек серьезный, подходящий для какой-нибудь высокой должности. А если женишься с умом, это может весьма и весьма поспособствовать возвышению нашей семьи.

– Одна сестра вышла замуж с умом, за барона, а другая опрометчиво, за этого Перрота, и тем прогневала королеву.

– Тем больше причин для тебя возместить ущерб.

– Ущерб чему? Королевскому расположению духа?

– Семейной ситуации. У тебя есть титул, но нет состояния. Граф Эссекс! Звучит внушительно! Но титул влечет за собой тысячные расходы, а никаких доходов ни от земель, ни от домов, ни от шахт, ни от кораблей сам по себе не приносит. Женись и исправь это упущение. Ты не можешь жить как граф, если у тебя нет средств, приличествующих графу. А если ты преуспеешь при дворе…

– Я же вам сказал, придворная жизнь не для меня!

Что же мне с ним делать, с моим упрямым своевольным мальчиком? Я пустила в ход самую острую свою шпильку:

– Что же это за солдат, который хнычет, плачет и дуется? Неужто Филип Сидни ошибся, когда на смертном одре завещал тебе свою шпагу? Сидни, доблестнейший из воинов и галантнейший из придворных нашего времени? Ты позоришь его дар!

– Я не могу быть сэром Филипом Сидни. Он единственный в своем роде!

– Он увидел себя в тебе. Доверься ему. И… надо ли напоминать о других наших проступках в глазах ее величества?

– Назовите их! Они не идут ни в какое сравнение с вашими!

– Это же ты отказался предоставить ей в пользование наш особняк в Чартли, куда она хотела поместить Марию Шотландскую! Разве ты не понимаешь, что королевская просьба – это королевский приказ? А ты что сделал? Ты сказал ей «нет», потому что боялся, как бы в поместье не вырубили все деревья, чтобы ей было чем топить камины! А потом сказал, что боишься, как бы она нарочно не попортила обстановку, потому что всегда питала неприязнь к твоему отцу. Разумеется, королева забрала у тебя этот дом. Благодаря широкому рву им было легче следить за гостями Марии. Именно ради этого им понадобился Чартли.

– Но она в самом деле испортила камин!

– Она пробыла там не так долго, чтобы всерьез что-то испортить. Уолсингем со своими шпионами заманили ее в сети, и не прошло и года, как ее казнили. И с деревьями твоими драгоценными ничего не сделалось. Позволь тебе напомнить, что замок Кенилуэрт, твое предполагаемое наследство, перешел к незаконнорожденному сыну Роберта Дадли. Роскошное поместье, которое должно по праву принадлежать тебе… Необходимо вернуть престиж, который мы потеряли. И первый к этому шаг – женитьба!

Он вскочил, нахлобучил шляпу и направился к двери, едва не налетев на ходу на Кристофера. Извиниться он даже не подумал. Кристофер, добрая душа, лишь озадаченно поглядел ему вслед.

– Кажется, он спешит, – только и сказал он. – Но куда тут можно пойти?

– Именно это я и пыталась до него донести. Дорога отсюда только одна – обратно ко двору.

– Это слова человека, который здесь не родился.

– Те, кто здесь родился, рвутся прочь c удвоенной силой.

– Моя дорогая, мы с вами обречены гнить здесь, – произнес он. – Гнить здесь вместе.

Он принялся покрывать поцелуями мою шею.

«Да, будучи почти на полтора десятка лет меня моложе, он сможет покинуть деревенскую ссылку, когда я буду гнить в могиле в самом прямом смысле слова», – промелькнуло в голове.

Кто ж знал тогда, кто мог предвидеть, что я переживу его более чем на тридцать лет? Разумеется, дни свои он закончил отнюдь не естественной смертью.

Я ответила на его поцелуи, и вскоре мы перебрались наверх, в спальню, где и предались наслаждениям в неспешную полуденную пору. Кристофер был пылким любовником; некоторую нехватку искушенности он сполна компенсировал рвением. Ах, что может быть лучше молодости! Не то чтобы меня можно было назвать старухой: мне было сорок шесть, самый расцвет. Никогда я не чувствовала себя более соблазнительной, более желанной, более уверенной в своих чарах. Как я могла сравнивать моих любовников? Первый мой муж Уолтер Деверё, граф Эссекс, был робок и неизобретателен. Мне же не было даже двадцати, и я ничего не знала и не умела. Я была настолько невежественна, что мне совершенно не нравилось заниматься любовью. Лишь позднее я обнаружила, что заниматься любовью мне не нравилось с Уолтером. Впрочем, несмотря на то, что в постели он был полным ничтожеством, мы с ним обзавелись пятерыми детьми. А потом в моей жизни появился Роберт Дадли, граф Лестер, который и научил меня – или я знала теорию, просто мне не с кем было практиковаться? – страсти. Я даже пребывала в убеждении, что люблю его. Когда мы впоследствии поженились, он был уже старше и устал от жизни. Блестящего придворного с пышными каштановыми волосами, роскошным гардеробом и горделивой манерой держаться сменил лысеющий мужчина средних лет с брюшком и лицом, которое оставалось красным вне зависимости от того, пил он или нет. Внушительный список его амурных побед означал, что его умения по этой части были доведены практически до совершенства, и они никуда не делись. Однако при взгляде на него у меня уже не перехватывало дух, и, когда он входил в зал, все головы больше не поворачивались в его сторону. Быть может, для королевы ничего не изменилось, быть может, в ее глазах он по-прежнему сохранял притягательность молодости. Быть может, это относилось к ним обоим: поскольку их влечение друг к другу так никогда и не получило логического завершения, оно навеки сохранилось в неизменном состоянии. Он не видел ее ввалившихся щек, ее заострившегося носа, ее неестественно рыжих париков; она не видела его одутловатого лица, его лысеющей макушки, его скованной походки. Ах, любовь!

Кристофер с протяжным вздохом удовлетворения откинулся навзничь и устремил взгляд на скошенный потолок нашей спальни. Снаружи не доносилось ни звука: в работах наступило полуденное затишье. Вскоре крестьяне вернутся на поля, а кузнец – к наковальне. Но мы, не подгоняемые необходимостью ни наскоро подкрепиться, ни утолить жажду кружкой эля, неспешно предавались неге в обществе друг друга.

Кристофер, скромный сэр Блаунт, дарил мне счастье. С ним я забывала о своем бурном прошлом, и даже тоскливое существование в ссылке становилось чуть менее непереносимым. Гнить вместе с ним в деревне было весьма неплохо. Если уж непременно нужно гнить.

В конце концов он отправился заниматься своими делами, а я осталась в спальне. День был погожий, весеннее солнце ярко светило и пригревало. Я открыла сундук; выбор мой пал на блестящее зеленое платье с квадратным вырезом. На дворе стоял март, распускались свежие листочки, молодая трава радовала глаз яркой изумрудной зеленью. С этим платьем изумительно смотрелось мое любимое колье из изумрудов в золотой оправе.

На мгновение сильно защемило сердце (наверное, такую боль испытываешь от удара ножом, хотя меня никто никогда ножом не бил) от воспоминания, что Кристофер в прошлом году его продал. Год за годом он распродавал мои драгоценности, чтобы покрыть наши расходы. Поначалу предоставлял выбор мне, но это была пытка. Теперь он просто втихомолку брал едва ли не первое же, что попадалось под руку; так было менее болезненно. К тому же пропажу я замечала лишь некоторое время спустя, так что владела утраченной вещью немного дольше – по крайней мере, в своих мыслях. Теперь положение наше представлялось еще более бедственным, чем я сказала сыну в попытке уберечь его от отчаяния, но дела были плохи. Его милостивая королева оказалась вовсе не настолько милостива, чтобы простить ему долги, и безжалостно их собирала. Графский титул требовал значительных расходов, а дохода практически не приносил. Мои драгоценности пока что удерживали нас на плаву, но Роберту следовало добиться милостей королевы и спасти всех нас.

Я не намерена была закончить свои дни, подобно моей бабке Марии Болейн, в глуши и бедности. Она тоже вышла замуж за мужчину без средств и моложе ее, после чего была сослана в деревню, где совсем еще не старой умерла. Некоторые утверждали, что я унаследовала ее склонность к любовным похождениям, женские чары и внешность; что из всей семьи я больше остальных на нее похожа. Она не дожила до моего рождения всего несколько месяцев. Быть может, ее грустный призрак вселился в меня и сказал: «Сделай то, чего я сделать не смогла, моя дорогая внучка. Твои главные сокровища – твои глаза и твой смех, распорядись ими с умом». Что ж, мне не удалось. Но возможно, удастся моему сыну.

13. Елизавета

Апрель 1590 года

Сегодня мне предстояло дать несколько аудиенций, которые требовали соответствующего наряда. Я решила, что хочу надеть рыже-коричневое платье. Да, рыже-коричневое, с расшитыми золотом рукавами. А не то, что было по вырезу оторочено позументом. Что же до украшений, я владела одной из богатейших коллекций драгоценностей в Европе, но это только усложняло выбор. Может, надеть что-нибудь зеленое? Я принялась перебирать украшения с яшмой и изумрудами. Зная мою любовь к изумрудам, Фрэнсис Дрейк и Роберт Дадли задаривали меня ими, однако для утренней аудиенции их камни были слишком крупными. Имелось еще низкопробное колье, некогда принадлежавшее Летиции. Я не отказала себе в мстительном удовольствии его купить (разумеется, через подставных лиц), когда она с ее новым сопляком-мужем начали закладывать свое имущество. Никогда в жизни я не надела бы его, поскольку оно не удовлетворяло моему взыскательному вкусу. Однако в этом-то и заключался смысл: владеть и не носить.

Рядом с ним лежала крохотная золотая с изумрудами брошь в виде лягушонка на листке лилии. Я с нежностью взяла ее в руки. Ее подарил мне Франциск Валуа, герцог Алансонский, в пору своего сватовства. Данное мной прозвище – Лягушонок – он воспринял с юмором, увековечив его в этом украшении. Я приколола брошь к лифу платья, пытаясь вспомнить, когда же надевала ее в последний раз.

Алансон… Когда я шла по галерее в зал для аудиенций, на меня внезапно спикировали призраки прошлого, умоляя вернуть упущенные возможности. Когда-то мы с Алансоном стояли здесь. Я поцеловала его и при свидетелях надела на его палец кольцо, объявив, что согласна выйти за него замуж. Официальная помолвка. И в самом деле, чин нашего бракосочетания уже был утвержден как французским посольством, так и моими прелатами. Королева-девственница чуть было не стала женой.

Я замедлила шаг и посмотрела вниз. Деревянная балюстрада была та же самая, из темного дуба, украшенная затейливой резьбой. Но обращенные к нам лица собравшихся, которые лучились радостью в час объявления нашей помолвки, исчезли, как и Алансон исчез при свете дня. Все было давным-давно кончено. Тогда доктора сказали мне, что у меня есть еще шесть лет, чтобы успеть стать матерью. Теперь это окошко захлопнулось. Если бы я вышла за него тогда, у меня сейчас было бы шестеро детей? Трое? Один ребенок? И меня не терзало бы беспокойство о том, кто станет моим преемником.

Я поспешила оставить это место с его призраками позади.

Аудиенции были скучными, обычные просьбы выделить деньги (а бывают ли вообще такие, которые в конечном итоге не сводятся к тому?). Французские протестанты хотели, чтобы мы поддержали деньгами и оружием Генриха IV Наваррского в его борьбе за корону; военные советники хотели больше кораблей, вооружений и финансирования огнестрельного оружия, которое должно было заменить изжившие себя длинные луки.

– Во времена Генриха Пятого они были хороши, но сейчас безнадежно устарели, – без обиняков заявили они мне.

– Аркебузы тяжелые и не отличаются большой точностью, – напомнила я. – Для них понадобятся расходные припасы, порох и дробь, требующие к тому же деликатного обращения.

Порох, стоило ему отсыреть даже самую малость, давал осечку, оставляя стрелка беззащитным.

– У луков и стрел тоже есть недостатки, – заметил один из них. – Нужны жилы для тетивы, перья для стрел…

– Смерть Господня! Думаете, я этого не знаю? Думаете, я никогда не держала в руках лука со стрелами? Разумеется, у них есть уязвимые места, но они обходятся дешевле, чем уязвимые места аркебуз.

Меня называли скаредной и прижимистой, но я не выбирала такой стать. Нет, Богом клянусь, будь наша страна богатой, у нас было бы по кораблю на гражданина и по сияющему доспеху на каждого солдата! Но мы, увы, были небогаты и потому вынуждены экономить буквально на всем. И у нас, надо сказать, несмотря на все это, неплохо получалось.

Когда с аудиенциями было покончено, я вздохнула с облегчением. Всего этого хватило бы, чтобы испортить настроение на весь день. Однако не успела я выйти из зала, как гонец вручил мне записку, что Уолсингем совсем плох.

Надо было ехать к нему. Весь март он таскался на заседания совета вопреки предписаниям докторов.

– Меня все равно ничто уже не спасет, – говорил он, – тогда почему бы мне не делать свое дело до самого конца?

Но вдруг это приблизило его конец?

Я переоделась в самое простое свое платье и немедленно отплыла на королевской барке в направлении Барн-Элмса, где он жил в излучине Темзы чуть выше по течению от Лондона. Плыть туда из Уайтхолла было не так долго, так что я добралась под вечер.

Мое прибытие вызвало переполох. Я отмахнулась от церемоний и отмела все возражения.

«Самочувствие не позволяет ему вас принять».

«Он не хочет, чтобы вы видели его в таком состоянии».

«Вы не должны подвергать себя опасности заразиться недугом, которым он страдает».

– Я здесь, чтобы навестить моего старого друга, и готова кормить его с рук, если в том будет нужда, – объявила я.

В доме было совсем темно; лучи заходящего солнца практически не проникали в окна. Большая их часть смотрела на восток, на реку. В нос мне ударил запах тяжелой болезни, который ни с чем невозможно перепутать. Он стал еще сильнее, когда я поднялась по лестнице в его спальню.

Навстречу мне вышла его дочь Фрэнсис.

– Ваше величество, лучше вам туда не заходить, – сказала она. – Отец совсем плох.

– Разве не должны те, кому он дорог, быть подле него? – отвечала я. – Когда мы более всего в них нуждаемся?

Вид у нее сделался удивленный, как будто она ожидала, что я испугаюсь неприглядности болезни и немощи.

– Сейчас, – признала она, открывая передо мной дверь.

Внутри большим пятном белела постель. Одно из окон все-таки смотрело на запад, и сквозь него лился розоватый закатный свет. Уолсингем лежал неподвижно, еле различимый под грудой одеял. Он даже не проснулся при моем приближении.

Даже в этом розоватом свете лицо его пугало болезненной желтизной, а все черты как-то усохли и заострились, словно болезнь обглодала его до костей. С последнего заседания совета он чудовищно сдал. Недуг был стремительным и безжалостным.

– Фрэнсис, – прошептала я, отыскав среди одеял его руку и обхватив ее своими, – как вы себя чувствуете?

Дурацкий вопрос. Что он мог мне ответить? Я задала его, лишь чтобы привлечь к себе внимание.

– Неважно, – простонал он. – Скоро они явятся за мной.

Ангелы?

– Да, чтобы вознести вас на небеса, которые вы заслужили.

– Их никто не заслуживает, – прохрипел он.

Истый протестант до последнего вздоха.

– Фрэнсис, – сказала я, – вы оставляете после себя зияющую пустоту. Никто не сможет ее заполнить. Но я благодарю Господа за то, что вы были рядом со мной все эти годы. Вы не раз спасали меня и корону.

Ох, что же я буду делать без него, без его бдительного ока и его гения?

– Берегите ее хорошенько. Мое место займут другие. И не доверяйте французам. Эх, как бы я хотел сам дать им бой! – Он слабо кашлянул. – Но я не могу сомневаться в мудрости Господа, который пожелал призвать меня именно теперь.

И опять – истый протестант. А вот я сомневалась; я только и делала, что сомневалась.

– Вот, попробуйте выпить бульона.

У постели стояла еще теплая миска c ложкой. Я попыталась влить ему в рот немного бульона, но жидкость не проходила сквозь судорожно стиснутые зубы. Я поняла, что час его уже совсем близок.

«Когда человек перестает есть, это верный признак, – как-то раз сказал мне один врач. – Все начинает отказывать, и ему не нужна больше земная еда».

Не стану плакать. Не в его присутствии. От этого умирающим только тяжелее. Это мне сказал другой мудрый человек.

Я устроилась подле него. Я готова была ждать, ждать вместе с ним. Фрэнсис проскользнула в комнату и заняла место с противоположной стороны постели. Мы с ней были рядом с ним, как церковные свечи у алтаря.

Уолсингем верой и правдой служил мне двадцать лет – и во времена сватовства Алансона, и на протяжении всего мучительного пути Марии Шотландской, от роскошного заключения до эшафота, где она оказалась благодаря искусно расставленной Уолсингемом ловушке; и в дни, когда над нашей страной нависла смертельная угроза вторжения армады. Уильям Сесил, лорд Бёрли, служил мне дольше, но Уолсингем всегда оберегал меня и стоял на страже королевства. Как мы все теперь без него будем?

«Это испытание, – подумала я устало. – Очередное испытание на прочность. Сколько их уже было».

Фрэнсис что-то писала в книжечке. В тишине я слышала, как скрипит по бумаге ее перо. Что настолько важное ей понадобилось записать в такой миг? Если это касалось смерти ее отца, сейчас это было неуважительно и не к месту. Если же что-то другое, менее значительное, то оскорбительно. Когда она вышла из комнаты, чтобы приказать зажечь в курильнице ароматические травы, призванные заглушить удушающий запах смерти, я взяла книжечку в руки.

Записи были посвящены ее придворным обязанностям в моей свите. Я быстро пролистала страницы. У меня не было желания читать о том, как она ко мне относится. Подобные вещи всегда сильно меня задевали и потом долго не давали покоя. Перемежались они многочисленными заметками про графа Эссекса. Она подмечала, что и в какой день было на нем надето!

«Сегодня на милорде Эссексе был медно-рыжий дублет».

«Сегодня милорд Эссекс, облаченный в наряд голубого цвета, который невероятно ему к лицу, надел контрастирующие с ним чулки цвета шерсти новорожденного ягненка…»

Я захлопнула книжечку. Она в него влюблена! Она сохнет по нему, как какая-нибудь деревенская простушка! Но он куда выше ее по происхождению. К тому же она не какая-нибудь молочница, а вдова с маленьким ребенком. Я должна ее остеречь. Как непредусмотрительно с ее стороны оставить здесь свой дневник. Я поспешно вернула его на место и поднялась, как будто стоя могла лучше приглядывать за Уолсингемом.

Сквозь окна просачивался зыбкий свет; заходящее солнце, отражавшееся в водах Темзы, отбрасывало в восточное окно золотистые отблески, а западный край горизонта уже затягивала золотистая мгла. Отсюда было рукой подать до Мортлейка, где жил доктор Ди, мой придворный астролог. Моих ноздрей коснулся красноречивый запах ароматических трав, в воздухе закурился сизоватый дымок, и перед глазами все поплыло. Я пошатнулась, едва не потеряв равновесие, потом медленно подошла к восточному окну и приоткрыла его в надежде на глоток свежего воздуха.

Внизу струила свои воды река, блестящая и извилистая, точно змея. Голова у меня кружилась, полумрак комнаты делал все вокруг похожим на сон.

Когда-то давным-давно я плыла по Темзе, направляясь в Мортлейк… «Не доверяйте французам…»

Французы… мне вспомнилось, как глупо я себя вела – так же глупо, как сохшая по Эссексу Фрэнсис, – с французом, за которого чуть было не вышла замуж. Маленький французский принц, так недавно и властно напомнивший мне о себе на лестнице Уайтхолла, вновь воскрес в моей памяти, будто я распахнула волшебное окошко, которое перенесло меня в прошлое. Столько всего закончилось тогда, вместе с французом.

Франциск был моей последней и во многих отношениях единственной серьезной возможностью выйти замуж. За всю мою жизнь ко мне сватались двадцать пять иностранных претендентов на мою руку. Я не собиралась выходить ни за кого из них, но это было мое излюбленное средство дипломатии. Я никогда не встречалась ни с одним из этих мужчин лично, никогда не видела ни одного собственными глазами. Так что все они были ухажерами на бумаге, а не по-настоящему, поскольку я ни за что не вышла бы за человека, которого ни разу в жизни не видела. Мне хватило неудачного опыта моего отца с Анной Клевской, чтобы сделать выводы. В любом случае я понимала, что времени у меня не так много. Мне было уже хорошо за сорок, и разыгрывать эту карту еще сколько-нибудь продолжительное время было невозможно. Так что, когда начался очередной раунд, на сей раз с Франциском Валуа, герцогом Алансонским, младшим братом короля Генриха III, я подумала: «Почему бы и нет?» Он был на два десятка лет меня моложе, отчаянно некрасив и мал ростом – но какое все это имело значение? Это всего лишь дипломатическая уловка. Таковой бы она и оставалась, если бы мои подданные терпимее отнеслись к мысли, что я могу в конце концов все-таки выйти замуж.

Но они ненавидели французов и напали на посланника Франциска, утверждая, что тот представляет «недостойную мужчины и принца французскую манеру сватовства». Кто-то даже выстрелил в него, до смерти перепугав. И этот выстрел перевернул мой мир. Французский посланник обвинил Роберта Дадли, выразив уверенность в том, что именно он стоял за покушением. «Тому, на чьей совести уже есть одно убийство, – сказал он, – ничего не стоит попытаться сделать это снова».

Я была потрясена. Он назвал моего самого близкого друга и товарища, человека, которому я доверяла настолько, что, когда заболела оспой, назначила его лорд-протектором королевства, – убийцей!

– Это гнусная клевета! – воскликнула я.

– Мадам, было предпринято также несколько попыток меня отравить, – сказал Жан де Симье, посланник, – о которых я не счел уместным упоминать. Всем известно, что Лестер – отравитель. Он отравил Уолтера Деверё, графа Эссекса. Он опоил его, когда тот находился за пределами Ирландии, а подействовал яд уже после его возвращения в Дублин.

– Это неправда! Граф умер от естественных причин! И вообще, зачем ему понадобилось бы травить графа?

Симье с жалостью посмотрел на меня.

– Я требую пояснить, что вы имели в виду! – воскликнула я.

– Ну как же, мадам, он отравил графа Эссекса, чтобы заполучить его жену. – Он сделал паузу, чтобы убедиться, что я его услышала. – Летицию. Они были любовниками, и граф им мешал. Лестер отравил его, когда тот что-то заподозрил.

– Это все гнусные сплетни! – отрезала я.

Видит Бог, подобные россказни ходили о любой мало-мальски известной личности.

Он распрямился, словно собираясь с духом перед тем, как против своей воли нанести мне последний удар.

– Это не сплетни, ваше величество, они с Летицией в самом деле женаты. Уже год как. – Он помолчал. – Об этом известно всем, кроме вас. В то время как Лестер препятствует вашему браку – не гнушаясь даже тем, чтобы на меня напасть! – сам он наслаждается радостями супружеской жизни. У него есть жена, вам же он в праве иметь мужа отказывает.

Я слышала его слова, но поначалу они были словами – и ничем более. Однако потом я все же заставила себя впустить их в сознание, вникнуть в их смысл, не подавая Симье виду, как сильно они пошатнули мою картину мира.

– Ясно, – произнесла я. – Значит, всего один шальной выстрел пролил свет на множество вещей. Я очень рада, сэр, что вы не пострадали, хотя обо всем остальном того же сказать не могу.

Год. Целый год Дадли водил меня за нос, скрывая правду. А его жена как ни в чем не бывало прислуживала мне в моих покоях, прикидываясь вдовой. Я не могла сказать, что было больнее: предательство, утрата или ощущение себя круглой дурой.

Как же она, должно быть, потешалась надо мной, Летиция, моя своенравная кузина. Каждый миг, находясь в моих покоях, она насмехалась надо мной. Добилась все-таки своего, одержала надо мной победу, увела у меня Дадли. Веселая Вдова, звала я ее. Ничего удивительного, что ей было так весело. Агрессивная охотница за мужчинами, она заполучила свою жертву.

Я освободила ее от обязанностей фрейлины и сказала, что ей запрещено появляться при дворе. И объяснила почему. Вместо того чтобы расплакаться или хотя бы изобразить смущение, она бесстыдно заявила:

– Ну вот, теперь вы все знаете. И я этому рада. – Выражение самодовольного торжества на ее лице разъярило меня. – Скрывать это от вас было нелегко.

Когда я больше всего злюсь, я деревенею. С каменным лицом и сжатыми кулаками я смотрела, как она покидает мои покои, порог которых ей больше не суждено было переступить.

Так что когда Симье прошептал мне, что его дорогой принц, которого во Франции ласково называли Месье, инкогнито приехал в Англию и ждет встречи со мной в тайном месте, это стало бальзамом на мое уязвленное самолюбие. Никто и никогда прежде не ухаживал за мной лично. Лестер одурачил меня, но был другой – принц, – который пересек Ла-Манш, чтобы просить моей руки.

Я внимательно вгляделась в его миниатюрный портрет в овальной рамке. На нем был изображен некто с достаточно приятным лицом, темными пытливыми глазами, пушистыми усиками и безвольным острым подбородком. Мне очень хотелось бы сказать, что это портрет мужчины, но на нем был мальчик. Разумеется, он был написан некоторое время назад. На нем не было оспин, о которых кто только не говорил, и рост по нему определить тоже было нельзя. Утверждали также, что у принца широкий мясистый нос, но я ничего такого не увидела. Впрочем, портреты изображают нас такими, какими мы хотим выглядеть, в противном случае мы не платим художнику.

Он ждал в летнем павильоне на отшибе от главных дворцовых сооружений, где я поселила французское посольство. Я пошутила, что он, должно быть, и впрямь лягушонок, если переплыл через Ла-Манш ради встречи со мной. Интересно, как Франциск воспримет эту шутку? Это будет мое первое для него испытание.

Я была готова ко встрече. Мне так хотелось, чтобы он мне понравился. Хотелось всерьез рассматривать его в качестве претендента на мою руку, мне это было совершенно необходимо. Впервые на горизонте больше не маячил Дадли, не застил вид. Стал ли мой взгляд благодаря этому яснее, или моя картина мира была искажена?

Я вошла в павильон.

– О! – послышалось восклицание с французским акцентом, и кто-то, опустившись на колени и сжав мои руки, принялся целовать их с бормотанием: – Какое счастье держать наконец эти руки в моих руках. Для меня довольно просто касаться их, но они прекрасны, как слоновая кость, тонкие и изящные, точно руки Святой Девы на небесах. Вы – наша Святая Дева на земле.

Списать его слова на неуклюжую лесть я не могла, поскольку руки были моим предметом гордости. Они и впрямь были цвета слоновой кости, с длинными гладкими пальцами. Я при малейшей возможности демонстрировала их, особенно на фоне темных платьев.

Гость медленно поднялся и распрямился в полный рост, который оказался не слишком впечатляющим. Перед моими глазами, успевшими уже слегка привыкнуть к полумраку павильона, оказалась копна густых темных волос. Его макушка доходила мне только до переносицы.

Какой же он был крошечный! В глубине души всколыхнулось разочарование. Все остальные слухи, очевидно, тоже были верны. Он вскинул голову, и я увидела его лицо. Нос у него и в самом деле оказался немаленький, непропорциональный по сравнению с прочими чертами лица. Бородка росла какими-то жиденькими клочками, подбородок был скошенным, а кожа действительно изрыта оспинами. Они были не настолько глубоки, как утверждали слухи, но бросались в глаза, и куцая бороденка никак их не скрывала. Он улыбнулся. Ну, хотя бы зубы у него были хорошие – белые, ровные и все до единого на месте.

– Ваше величество разочарованы, – произнес он. – Я по глазам вижу. Что ж, бедный Франциск привык к этому. Видите ли, изначально меня назвали Эркюль – что значит Геракл, – но после того, как я переболел оспой и вырос не слишком большим, я поменял его на Франциска. Я недостоин носить славное имя Геракла. К тому же теперь никто не ждет от меня, что я стану убивать львов, чистить омерзительные конюшни или сражаться с ядовитой гидрой – если, разумеется, не брать в расчет мою матушку!

При упоминании Екатерины Медичи я издала смешок. Вот уж кто настоящая гидра – с ее-то многоголовыми амбициями.

Франциск был облачен в блестящий зеленый дублет, чулки в тон и узорчатый укороченный плащ.

– Единственное, чего мне недостает, ваше величество, – это листка лилии, – сказал он. – Чтобы стать вашим настоящим лягушонком.

Неужели он оделся так только ради того, чтобы напомнить мне о своем прозвище? Это было так мило, так обезоруживающе. Первое испытание он выдержал с блеском.

– Я тронута, – искренне сказала я. – И я обещаю холить и лелеять моего дорогого Лягушонка.

– Я буду купаться в вашей благосклонности, – отозвался он. – Но очень надеюсь со временем стать для вас более чем просто лягушонком.

Так и завязалось это наше странное ухаживание. Последовали тайные пикники, прогулки и обеды. Скрытность придавала всему очарования. Он был галантным, забавным и скромным. В мягком предрассветном сумраке летнего утра я могла потянуться и сказать себе: «Елизавета, невеста французского принца». В самих словах «французский принц» крылась какая-то магия. «Давным-давно жила-была английская королева, которая полюбила французского принца…»

Я все еще могла иметь детей. Было еще не поздно. Могла изведать все те простые женские радости, в которых всю жизнь себе отказывала. То, что поначалу было просто циничным политическим ходом с моей стороны (затяжные брачные переговоры между Англией и Францией помешали бы французам заключить пакт с Испанией, и если бы Алансон стал воевать в Нидерландах за счет французской казны, это позволило бы мне сберечь деньги и людей), превращалось в нечто более запутанное.

Я не рассчитывала на то, что он станет ухаживать за мной лично, я не рассчитывала на то, что он окажется таким располагающим, и я не рассчитывала на то, что в то же самое время мой полуофициальный супруг предпочтет мне другую женщину. В нем было очень много правильного. Он был принцем, наследником королевского рода. По происхождению и положению он мне не уступал.

Однако же мои советники, в полном соответствии с мнением моих подданных, были от такой перспективы отнюдь не в восторге. Они не подозревали, что он в Лондоне, но знали, что готовился приехать, поскольку сами же выдали ему паспорт. После того как меня столько лет убеждали выйти замуж ради продолжения рода, они внезапно осознали, что я отказывалась от замужества не без причины, и оценили преимущества королевы-девственницы в управлении страной. Внезапно подобный союз перестал казаться им выгодным. Кое-кто из моих подданных даже имел наглость сочинить памфлет, в котором утверждалось, будто ни один молодой мужчина, не имеющий корыстных мотивов, не польстился бы на женщину моего возраста и что я, скорее всего, умерла бы, производя на свет наследника престола, так как уже слишком стара для деторождения. Он также называл Месье «инструментом французской нечистоты, гнусным и мерзким колдуном». За стенами моего дворца на каждом углу распевали про «странную женитьбу лягушонка на мыши».

Прежде чем сделать новость о прибытии Франциска достоянием публики, мне для моего собственного спокойствия требовалось провернуть одну вещь. Я должна была отвести его к моему астрологу Джону Ди. Ди прозревал будущее и составлял гороскопы; это он выбрал наиболее благоприятный день для моей коронации. Я безоговорочно ему доверяла.

Я пригласила французов якобы на небольшую увеселительную прогулку по реке. Молчаливые гвардейцы восседали на корме королевской барки – они сопровождали меня практически повсюду, безмолвные и незаметные, однако в нынешние времена без охраны ни одному правителю было не обойтись.

Мы двинулись вверх по течению в направлении Гринвича, мимо Собачьего острова, проплыли под Лондонским мостом и мимо особняков, высившихся по берегам между Сити и Вестминстером.

– А теперь мы покидаем город и направляемся на природу, – сказала я, когда мы проплывали вверх по течению мимо Вестминстера.

Река здесь сужалась, и с барки были хорошо видны оба берега. Зеленые тропки, вековые дубы с пышными раскидистыми кронами и таверны из камня и дерева подступали вплотную к берегам, а на мелководье лениво плавали лебеди. На левом берегу показался Барн-Элмс, где жил Уолсингем – жил, не подозревая о моем царственном госте. Сразу же за ним начиналась Мортлейк, родная деревушка Ди.

– Мы сделаем здесь остановку, – внезапно объявила я. – Я хотела бы познакомить вас с одним человеком.

– С вашим тайным поклонником? – обеспокоился Месье. – Они у вас повсюду?

Это была забавная мысль.

– Здесь живет мой астролог и советник, – сказала я. – Он не любит появляться при дворе.

Мы причалили, потом сошли на берег, и мои французские гости вытянули шею, высматривая величественный особняк, однако ничего подобного не увидели.

– Должно быть, нам придется долго идти пешком, – сказали они.

– Нет, это совсем рядом, напротив церкви. – (За нами успела уже увязаться целая толпа зевак, главным образом ребятишек.) – Он живет в доме своей матери.

Месье засмеялся было, но осекся, когда Симье заметил:

– Так и вы тоже, милорд.

Перспектива заиметь свекровью Екатерину Медичи была не слишком вдохновляющей.

Не успели мы приблизиться к домику, как дверь неожиданно распахнулась и на пороге возник Джон Ди. Мое появление, казалось, не вызвало у него ни удивления, ни восторга, какие на его месте испытал бы почти любой другой человек.

– Прошу, проходите.

Он захлопнул за нами дверь.

– Позвольте представить моих высокородных гостей из Франции, посланников Франциска, принца Валуа, – сказала я, решив не раскрывать пока его инкогнито. – Джон, неужели вы ничуточки не удивились, меня увидев? Не так уж и часто я навещаю вас в вашем жилище. Обыкновенно вы появляетесь при дворе.

– Я ждал вас, – отвечал тот. – В противном случае я был бы никудышным астрологом.

Высокий, статный, с красивым лицом, он был бы прекрасным придворным, если бы у него начисто не отсутствовало умение держаться в обществе.

– Мы с моими гостями совершали увеселительную прогулку по реке. Что может быть прекраснее в летний день? А потом мне вдруг пришла в голову мысль сделать тут остановку, чтобы они могли полюбоваться прибрежной деревушкой.

– Какие загадки прошлого вы можете вспомнить? – спросил Симье; он выглядел до странности притихшим.

– Людей страшит не прошлое, но грядущее, – заметил Месье.

– Воистину так, – согласился Ди.

Он провел нас сквозь тесную переднюю в пристройку. Я успела заметить коллекцию черепов и чучел животных, которыми были уставлены полки вперемежку с сосудами с тошнотворно-зелеными и пугающе-красными жидкостями и горами свитков. Однако мы не стали там задерживаться, а прошли в полутемную комнатушку в самом дальнем конце. Ди зажег несколько свечей.

– Так мне проще будет увидеть то, что я желаю увидеть, – пояснил он. – Магические кристаллы и зеркала не любят яркого света.

Он развернул несколько свитков и принялся рассказывать про свои исследования, которые показали, что мы, англичане, имеем право править миром и что я могу стать королевой Британской империи, и все такое прочее.

Страшно смущенная тем, что он завел этот разговор в присутствии французов, я лишь молча кивала. Подобные вещи нам с Ди следовало обсуждать без посторонних ушей. Поистине, этот человек понятия не имел, что и когда уместно, а что нет.

– Давайте пока оставим дела земные и обратим свой взор к звездам, – предложила я. – Вы, кто странствует меж созвездий, откройте нам наше ближайшее грядущее.

Он прекрасно знал, что закон запрещает составлять гороскопы, которые предсказывали бы продолжительность моей жизни, а это было безопасно.

Ди, как и я, с облегчением ухватился за эту тему:

– Про ваше я могу рассказать хоть сейчас. Я составляю ваш гороскоп еженедельно. На этой неделе… – Он взял в руки свиток и аккуратно разложил растрескавшийся пергамент рядом со свечой. – Звезды говорят, что в ближайшие несколько месяцев в вашей душе будут бушевать противоборствующие привязанности, весьма сильные.

– Пфф… Это общее состояние дел. Хотелось бы услышать от вас что-нибудь новенькое. – Я кивнула на Месье и быстро добавила: – А теперь давайте займемся гороскопом моего гостя.

– Я родился восемнадцатого марта тысяча пятьсот пятьдесят пятого года, – сказал Месье. – В Фонтенбло.

Ди расстелил на столе еще два свитка и некоторое время внимательно их изучал, после чего переключил внимание на небесную сферу.

– Я был восьмым из десяти детей, – подсказал Месье услужливо, а потом неожиданно выпалил: – Я принадлежу к королевскому роду Франции!

Ди устремил на него взгляд своих янтарных глаз.

– Дата вашего рождения безошибочно сказала мне, кто вы такой, – произнес он и вновь склонился над своими диаграммами. – Ваше рождение было благоприятным, и первые годы вашей жизни тоже. Затем я вижу неудачу… какое-то поражение.

Вид у астролога сделался встревоженный.

– Я… я вижу, что в скором времени вам будет предложено королевство. Могу сказать вам, сир, вы не должны упускать возможность, поскольку в конечном итоге никакой разницы не будет.

Ну все, довольно. Я жестом велела Ди умолкнуть.

– Сегодня не лучший ваш день, – сказала я. – Ничего существенного вам увидеть так и не удалось. Покажите нам лучше какие-нибудь другие ваши игрушки.

Зря я привезла сюда французов.

Выждав приличествующее количество времени, я поблагодарила Ди за гостеприимство, с которым он принял нас, несмотря на то что мы нагрянули без предупреждения. По пути обратно мы встретили его мать, и гости засыпали ее комплиментами, уверяя, что она куда больше похожа на младшую сестру Ди, нежели на его родительницу.

Пока они льстили и кланялись, Ди настойчиво прошептал мне на ухо:

– Я не сказал вам худшего. Я увидел в гороскопе герцога ужасный конец. Это биотанатос, ваше величество.

Это было так чудовищно, что он не осмелился произнести этого по-английски. Но я знала греческий, и это значило «насильственная смерть посредством самоубийства».

Ввиду всех вышеупомянутых обстоятельств я прекрасно понимала, что нашим матримониальным планам не суждено больше сбыться. Меня разрывало между облегчением и крушением надежд. Несколько дней спустя Франциск прибыл официально и был торжественно принят при дворе. Драгоценные воспоминания об этих ухаживаниях остались в наших сердцах, но продолжаться под безжалостным оком общественности они не могли. А мы не могли больше быть сами собой, ибо принадлежали другим.

И тем не менее я озадачила даже саму себя, объявив о своей помолвке при свидетелях с галереи Уайтхолла. Зачем я это сделала? Есть такие, кто считает меня мастерицей хитроумных игр и политических жестов, но тут даже я сама терялась в догадках относительно собственных мотивов. Быть может, мне хотелось испытать, пусть всего на день, те чувства, какие испытывает будущая невеста. Ибо наша помолвка продлилась всего день. В ту ночь я так и не сомкнула глаз от страхов и дурных предчувствий, одолевавших меня.

Когда рассвело, я поняла, что не могу идти дальше.

Я сказала Франциску, что еще одной такой ночи попросту не переживу. Я вернула ему кольцо и закрыла для себя вопрос замужества раз и навсегда.

Ди не ошибся, Франциску не выпало счастливой судьбы. Он бесславно умер от лихорадки (не был убит и не совершил самоубийство, если, конечно, не считать самоубийством готовность выйти на поле боя) всего через два года после того, как отплыл от наших берегов в новой попытке снискать славу на нидерландской земле. Я носила по нему траур. Я оплакивала смерть моей юности.

А что же Дадли? В конце концов мы возобновили отношения, но между нами всегда стояла она. Она вечно маячила где-то на заднем плане, плетя козни и интриги, точно паучиха. Их сын умер совсем маленьким; больше детей у них не было. Дадли был безутешен; помимо того, что он любил мальчика, ему отчаянно необходим был наследник. Что толку от пожалованного ему титула графа Лестера, огромного поместья и замка Кенилуэрт, если не будет сына, которому все это можно передать? Так оно и случилось.

Теперь Франциск и Дадли лежали в земле, не оставив потомства, а мы с Летицией остались жить.

Ноздри мои защипало от едкого запаха. В западном окне догорал закат над Мортлейком. Уолсингем застонал и заметался. Прошлое промелькнуло в моей памяти в один миг и растаяло. Я снова очутилась в настоящем. Успевшая вернуться с охапкой ароматических трав Фрэнсис одну за другой отправляла сухие былинки в огонь. Их запах вернул меня к реальности.

Я улыбнулась ей. Дневник, оставленный в кресле, исчез. Она сама о нем позаботилась.

Уолсингем умер три дня спустя. Хоронили его ночью – из опасения, что на похороны заявятся кредиторы и станут требовать причитающееся. Так не подобало. Как я уже говорила, если бы у Англии были деньги, ее верный слуга не умер бы такой смертью, а отправился на заслуженный отдых богачом. Те, кто служил мне, платили за свою верность немалую цену. Мне оставалось только надеяться, что Господь вознаградит их лучше моего.

14

Май 1590 года

Меня беспокоила Фрэнсис. Ее страдания по Эссексу, о которых я узнала, заглянув в дневник, тревожили. Для такой девушки, как она, влюбиться в Эссекса было верным способом испортить себе жизнь. Он носил высокий титул и, без сомнения, жену себе стал бы искать исключительно среди равных по положению. К тому же он был известный сердцеед и чересчур уж любил общество женщин. Как и все люди подобного склада, он способен был заставить свою жертву поверить, что она единственный объект его искреннего и неподдельного интереса. По всей очевидности, этот талант он унаследовал от матери. Девушкам вроде Фрэнсис делать рядом с таким нечего, и чем скорее она поймет это и ради своего же блага выкорчует из своего сердца чувства к Эссексу, затушит их, точно опасный костер, тем лучше для нее.

Быть может, мне самой подыскать осиротевшей бесприданнице мужа? Быть может, это мой долг перед моим верным Уолсингемом? Быть может, одернуть Эссекса, приказать ему, чтобы прекратил дразнить Фрэнсис?

Я терпеть не могла вмешиваться в чужую личную жизнь. Как у королевы, у меня была такая прерогатива, еще и поэтому я старалась этого избегать. Единственное, чего можно было добиться подобным вмешательством, – это настроить человека против себя, и все ради чего? Никакой конечной цели у него не было.

Таким размышлениям я предавалась одним майским утром, хмуро сидя за письменным столом, когда ко мне подошла Марджори.

– Ваше величество, у меня важные новости. – Она дождалась, когда я вскину на нее глаза, и лишь тогда сказала: – Фрэнсис Уолсингем вышла замуж за графа Эссекса.

– Что? – только и смогла произнести я и потом: – Когда?

– Предположительно, хотя наверняка я утверждать не могу, они поженились практически сразу или даже еще до того, как умер Уолсингем.

– Тайком!

А она оказалась умненькой девушкой. Умнее, чем я считала.

Однако мое первоначальное мнение никак не изменилось. Она не будет с ним счастлива. Эссексу нужна рядом пылкая и сильная женщина, которая уравновешивала бы его. Фрэнсис ему не пара. Меня вдруг обожгло мыслью: а может, он женился на ней потому, что она была вдовой сэра Филипа Сидни, а Сидни завещал свою шпагу Эссексу? Не мог же он на этом основании решить, что обязан, в ветхозаветном духе, унаследовать и его жену?

– Это трагедия для них обоих, – сказала я. – Мне нужно поговорить с Эссексом. Пошлите за ним.

Мы встретились в уединении моих внутренних покоев. Когда он вошел, я сидела. Вставать я не стала. Он опустился передо мной на колени. Я продержала его так довольно долго, прежде чем дозволила подняться.

– Ну, Эссекс, что вы можете сказать в свое оправдание? Брак заключается на всю жизнь. Мне доводилось слышать о йоменах, которые прожили с одной женой по пятьдесят лет. Вы этого хотите? Вы хотите прожить с Фрэнсис Уолсингем до конца ваших дней?

Среди моих придворных дам он уже успел заработать определенную славу: не пропускал ни одной юбки. По этой части он далеко превзошел даже собственного отчима.

– Если я дам свое соизволение на этот брак, вы должны хранить ей верность. Как вам это нравится?

Выражение его лица подсказало мне, что такого требования он не ожидал. Значит, намеревался совершить рыцарский поступок и жениться на вдове своего почившего героя, а развлекаться при этом рассчитывал с более чувственными и сговорчивыми дамами.

– Я склоняюсь пред мудростью и требованием вашего величества, – произнес он, все так же стоя передо мной со склоненной головой.

– Подумайте хорошенечко. Я – королева-девственница и вопреки грязным слухам, которые ходят обо мне в некоторых кварталах и за границей, знаю, что я та, кем себя называю. В этой чистоте и непорочности я черпаю свой авторитет. Извращений при своем дворе я не потерплю. Вы желаете и впредь оставаться у меня на службе? В противном случае я готова дать вам мое дозволение покинуть двор и удалиться в деревню, к вашей матери.

– О, я желаю служить вам превыше всего на свете! – воскликнул он. – Молю вас, не отсылайте меня прочь! Я хочу быть вашим верным рыцарем!

Он казался таким искренним, его открытый взгляд горел рвением.

– Вы больше не Галаад, целомудреннейший из рыцарей, – сказала я. – Хотя было время, когда я полагала вас таковым.

– Таков был сэр Филип Сидни, – сказал он.

– Пф! – фыркнула я, не в силах сдержаться. – Он умер бесславной смертью!

Эссекс побелел. Кажется, я покусилась на святое.

– Это была благородная смерть! «Тебе нужнее», – сказал он, отдавая свою воду другому страдающему рыцарю!

– Ох, ну и глупец же вы, Эссекс! – Слова вырвались, прежде чем я успела прикусить язык. – Ему вообще нечего было там делать. Вся эта Нидерландская кампания была организована из рук вон плохо. Ему не следовало снимать набедренник. Ему не следовало отдавать свою воду другому раненому. Все это было продиктовано исключительно желанием покрасоваться![5]

Ну вот, я произнесла это вслух.

– Вы попираете основы моих ценностей, – сказал он. – Все, во что я верю, вы безжалостно сокрушаете.

– Значит, вы женились на Фрэнсис, чтобы почувствовать себя благородным? Прекрасно. Чувствуйте. Это будет вам наградой. Иных можете не ждать.

Он снова склонил голову. Я видела, что он потрясен. А он-то ожидал за свой галантный поступок восхищения и воздаяний.

– Да, ваше величество.

– Побудьте некоторое время вдали от двора.

Эссекс открыл было рот, чтобы возразить, но передумал и снова закрыл его.

Он ушел. Глупый мальчишка, которому, без сомнения, вскружили голову восторженные взгляды Фрэнсис, млевшей от его нарядов, и мнимый долг перед погибшим другом. Я покачала головой; эта встряска определенно согнала с меня сонливость. Однако застарелый душок воспоминаний о Лестере теперь вился, точно дым, вокруг живого Роберта Деверё, его пасынка. Почему мне вообще не все равно, что он сделал? Мои собственные мотивы стали казаться мне подозрительными.

В покоях невозможно было дышать. Нужно было выбраться на свежий воздух. Я решила: прогулка верхом – вот что мне сейчас нужно. Когда я мчалась на лошади через поля, никто не докучал мне разговорами.

Марджори поехала со мной, и моя гвардия тоже, но, по сути, я была одна. Миновав Мурфилдс, мы быстро оставили позади пределы Лондона и очутились в бескрайних полях за воротами Мургейтс, где прачки растягивали на крюках простыни на просушку, а озорные мальчишки упражнялись в стрельбе из лука.

В нынешнем мае на пашне уже зеленели всходы пшеницы. В лугах вовсю цвели колокольчики, храбро кивая голубыми головками. Чистый и свежий воздух был напоен ароматом цветущего боярышника, которым были обсажены дорожки.

Я во весь опор мчалась вперед, а перед глазами стояло умоляющее лицо Роберта Деверё. Его большие глаза, его мягкая бородка, его бахвальство и бравада превращали его из зрелого мужчины, которого он пытался из себя изображать, в желторотого юнца. Ему было… сколько? Осенью исполнилось двадцать два. Я в свои двадцать два все еще притворялась добропорядочной подданной моей тиранической сестры, изнывая под домашним арестом и тщательно следя за каждым своим словом, чтобы его ни в коем случае никто не истолковал превратно. Боже правый! По сравнению со мной у молодого Эссекса прямо-таки роскошная жизнь. У него нет необходимости беспокоиться, что один неверный ответ может стоить ему жизни!

Мы промчались под низко нависшим дубовым суком, и я пригнулась к холке своего скакуна. По ту сторону тянулись бесконечные поля. Их простор манил. Мы выехали из тени и очутились в ярком солнечном свете.

Эссекс, Эссекс… Что им двигало? Он был последним из уходящей породы людей – преданных сюзерену, благородных, ищущих славы ради славы. Все это находило в моей душе определенный отклик, ибо я тоже была родом из прошлого. Мой отец искал славы на полях сражений во Франции, даже будучи почти при смерти, такой немощный и тучный из-за своей болезни, что его приходилось поднимать в седло при помощи специального устройства.

Но печальная правда заключалась в том, что войска и герои в нынешнем столетии в Англии не имели политического влияния. Эссекс опоздал родиться. Времена таких, как он, уже миновали.

Мой конь устал, и я чувствовала, как его галоп становится все более ленивым. Загонять его я не собиралась, поэтому натянула поводья. Все равно с размышлениями я закончила. Что еще оставалось обдумать? Разве что должность, которую я дам Эссексу. Я посмотрю, как он себя проявит, прежде чем что-то решать.

Марджори подъехала ко мне и остановилась рядом. Она тяжело дышала, а ее конь был весь в мыле.

– За вами не угнаться! – воскликнула она.

Следом подоспели наши конюхи, и мы устроили привал.

Повсюду вокруг расстилались поля. В полуденной тишине лишь перепархивали с борозды на борозду маленькие белые бабочки. Вдали в тени посаженных давным-давно деревьев угнездилась в ложбине деревушка. Я различила майское дерево, торчащее как перст на окраине. Старые обычаи, старые привычки. При мысли о том, с какой скоростью они исчезают, больно защемило сердце.

– Поехали, – скомандовала я Марджори и остальным моим спутникам. – Там майское дерево. Поехали посмотрим!

15. Летиция

Май 1590 года

Дождь шел без перерыва третий день кряду. После засухи фермеры наверняка ему радовались, но мне не было дела до их забот. Да, мне, как и любому человеку, хотелось сочных груш и вишен, но без денег получить их к своему столу нечего было и рассчитывать, какой бы урожай фермеры ни собрали. Деньги. Деньги. Какой там стих из Притч любил цитировать мой отец? «Имущество богатого – крепкий город его». При всем своем почтении к Священному Писанию пуритане умели не забывать и о практической стороне жизни.

Фрэнсис показалась в дверях комнаты, увидела меня и тут же вышла. Я едва ее выносила, эту девчонку, пустившую на дно корабль нашего возможного благополучия. Я пыталась не выказывать своих чувств, но они, должно быть, все равно прорывались наружу. Это была не ее вина, и злиться мне следовало не на нее. Нет, не на нее, а на собственного сына!

Он весьма благоразумно не показывался мне на глаза. С тех пор как приполз сюда вместе с молодой женой, он всеми силами избегал оставаться со мной наедине. Уже целую неделю. Они пробыли здесь неделю, а потом зарядил этот треклятый дождь. Отвернувшись от двери, чтобы Фрэнсис не догадалась, что я ее заметила, я устремила взгляд на никнущие под дождем деревья и туманную даль полей. Дубовые листья уже успели утратить первозданную яркость и достигли половины своего летнего размера; струйки сбегали по резным краям и капали на землю.

Женитьба на Фрэнсис Уолсингем была грандиозной ошибкой со стороны Роберта. Елизавета пришла в ярость и отослала обоих от двора. Это ужасно походило на то, что случилось одиннадцать лет назад, когда я вышла замуж за Лестера. Я думала, что все это останется в прошлом, что Роберт будет кропотливо трудиться, чтобы вернуть наши с ним состояния. А вдруг Елизавета изгнала его навсегда? Да нет, не может такого быть. Если он и предал ее, женившись без ее дозволения, то в моих глазах это было двойным предательством. Ибо он должен был избавить нас от бедности.

Порыв ветра налетел на деревья, так что они закачались, а их ветви забарабанили в оконное стекло. И тут я увидела, что между деревьями, пряча голову от дождя, бежит Роберт. Через миг он ввалился в холл, промокший до нитки. Уверенный, что поблизости никого нет, он потопал ногами и стряхнул воду со шляпы.

– Ты сейчас забрызгаешь мне весь сундук! – рявкнула я.

Вздрогнув от неожиданности, он бросил шляпу на пол.

– И ковер тоже!

Он послушно нагнулся, чтобы поднять ее:

– Прошу прощения.

– Да уж, есть за что, – отозвалась я. – Когда переоденешься, поднимись ко мне.

Наконец-то он попался.

Теперь он стоял передо мной в самой теплой комнате в доме, а за окном по-прежнему лил дождь. Я некоторое время молчала, пытаясь смотреть на него глазами не матери, но чужого человека. Он словно заполонял собой всю комнату. Кроме того, он обладал несомненным обаянием, сила которого ощущалась через некоторое время, проведенное в его обществе. Он завоевывал сердца с первого взгляда, но и второй тоже не разочаровывал. О, до чего же щедро он одарен во всем, мой сын! Боги, должно быть, сейчас потешаются над нами.

– Матушка? – подал он голос, вырвав меня из задумчивости.

Вся моя злость улетучилась. Язвительные слова, которые я собиралась ему сказать, выскочили из головы. Меня переполняли грусть и разочарование – и, да, ощущение собственного поражения.

– Ох, Роберт, – произнесла я. – Зачем?

– Вот и она тоже задала этот вопрос, – отозвался он.

– Значит, у нас с ней уже не впервые мысли сходятся. И какой же ответ ты дал ее величеству?

– Ну не мог же я ответить честно, – пожал он плечами, – что пришлось на ней жениться после того, как она от меня забеременела.

– Неужели история обречена повторяться в каждом поколении нашей семьи?

– Когда вы были в ситуации Фрэнсис, вашу добродетель оберегал ваш отец, а Уолсингем со смертного одра глядел на меня недобро. Что мне было делать? Его вдовая дочь носила ребенка – ее имя было бы обесчещено навсегда!

– Да, нам, вдовам, нелегко приходится, когда начинает расти живот, хотя покойные мужья уже давным-давно лежат в могиле. – Я снова взглянула на моего красавчика-сына. – Неудивительно, что вид у него был недобрый, ведь в последнее время он весь пожелтел. Но, не вдаваясь в подробности, спрошу еще раз: зачем? Зачем тебе вообще понадобилось лезть к ней под юбку?

– Вы хотите сказать, не вдаваясь в подробности, что вы были… что вы красавица, а Фрэнсис нет? Скромность всегда была вашей отличительной чертой, матушка.

– Да при чем тут вообще моя внешность? Я совсем не это имела в виду! Я имела в виду ее перспективы; то, что она способна принести в брак.

– Иными словами, ее приданое?

– Если тебе так угодно, да. У каждой из нас есть приданое, называемое или неназываемое, зримое или незримое. И моим приданым было отнюдь не мое лицо – у нас в Дрейтон-Бассетте есть девушки и краше, но я никогда не слышала, чтобы граф повел какую-нибудь из них под венец. В сказках – возможно, но только не при дворе Тюдоров.

– Значит, это было не ваше лицо. Надеюсь, вы откроете мне, что же тогда это было? Или куртизанке не пристало описывать родному сыну свои ухищрения?

Какая наивность! Я рассмеялась:

– Первым делом в голову тебе пришло лицо, потом лоно Венеры. Ни то ни другое – не приданое. Смотреть надо на иное, на более практичные вещи – на происхождение и состояние.

Но разумеется, благородному рыцарю не полагалось думать о столь приземленных материях. Любовь и красота – вот и все, о чем ему полагалось думать. Ну, разве что еще о своем долге. Вид у Роберта сделался озадаченный.

– Я говорю о родословной, влиянии и о деньгах. Что еще может принести в семью женщина?

– Что-то я не припомню, чтобы вы обладали чем-то из вышеперечисленного.

– Значит, ты плохо образован, в чем мне некого винить, кроме самой себя. Позволь мне исправить это упущение. – Я сделала глубокий вдох; когда в человеке есть здравый смысл, подобные вещи не требуют пояснения. – Родословная: я прихожусь королеве как минимум двоюродной племянницей… Некоторые утверждают, что моя мать и королева – единокровные сестры[6]. Но это всего лишь слухи, доказать их невозможно. Влияние: мой отец – доверенный тайный советник королевы и занимает эту должность на протяжении почти всего ее правления, вот уже тридцать с лишним лет. Мой первый муж, твой отец, был графом, и его семья возвысилась при Тюдорах. Единственное, чего у меня не было, – это деньги. Но положение в обществе или доступ ко двору можно использовать в качестве первой ступеньки к деньгам.

Понимает он, к чему я клоню? Или придется разжевывать? Он выпятил подбородок, как делал всегда, когда упрямился.

– В то время как Фрэнсис, – я очень надеялась, что она сейчас не находится где-нибудь поблизости, откуда ей могли быть слышны мои слова, – не происходит из знатной семьи. Ее отец, мир праху его, добился своего положения самостоятельно благодаря выдающемуся уму и изобретательности. Это заслуживает всяческого восхищения. Однако же до возвышения его семья прозябала в безвестности, куда и вернулась после его кончины. Никаким влиянием при дворе они не обладают. Что же касается денег, он настолько погряз в долгах, что его пришлось хоронить под покровом ночи из опасения, что днем кредиторы налетели бы на похоронную процессию, как стервятники. Женившись на его дочери, ты приобрел обязательства, а никаких будущих выгод не приобрел. Она милая девушка и станет тебе верной женой. Не будь у тебя денежных затруднений, этого было бы вполне достаточно. Богатый граф мог бы позволить себе взять ее в жены. Самый бедный во всей Англии – а это ты и есть – не может. Так что ты упустил шанс поправить свое положение путем такого испытанного временем метода, как выгодная женитьба!

– Мне кажется, что вы разочарованы тем обстоятельством, что вам не удастся поправить ваше положение, ничуть не меньше, чем тем, что мое останется затруднительным.

– Мы семья, и у нас все общее. Но ты ошибаешься. Я куда больше огорчена из-за тебя, потому что ты только начинаешь жить, а прогневать королеву – не слишком многообещающее начало. Ты мог бы вознестись очень высоко, куда выше всех прочих придворных. А теперь что?

– Значит, я буду довольствоваться тихой и спокойной жизнью, – сказал он. – Многие достойные люди не видят в этом ничего плохого. Как писал Генри Говард,

Рецепт счастливой жизни, Марциал,

Сумел я отыскать за эти годы.

За славой и богатством не гонись,

Уж лучше предпочти дары природы.

Возделывая скромный свой надел,

Найди себе ты верную супругу,

Будь совестью и помыслами чист

И не завидуй никогда удаче друга.

Будь благодарен, что бы день ни нес,

Превыше благ любых цени свою свободу

И прежде смерти смерть к себе не кличь,

Но равно не страшись ее прихода.

– Где ты этого набрался? В Кембридже? Так вот, Генри Говарда казнили за измену. Я бы на твоем месте не доверяла его мудрости!

16. Елизавета

Ноябрь 1590 года

– Сегодня день восхождения вашего сиятельного величества на престол, за которое мы вечно будем возносить благодарности Господу.

Архиепископ Уитгифт склонился в поклоне так низко, что заостренный конец его митры нацелился на меня, точно обвиняющий перст.

– Ох, Джон, – вздохнула я. – Прошу вас, поднимитесь.

Он принялся распрямляться, позвонок за позвонком, пока не вытянулся в полный рост, строго глядя на меня. Его новое праздничное облачение, заказанное к грядущим торжествам, было богато украшено золотым шитьем.

– Ваше величество, я не шучу. Слова Книги общих молитв, прославляющие ваше восхождение на престол, ничуть не преувеличение. «Мы возносим Тебе чистосердечные хвалы наши за то, что Ты в несказанной милости своей возвел в этот день рабу твою, нашу верховную владычицу, королеву Елизавету, на престол нашей страны. Да пребудет она всегда в сердцах нашего народа, да будет царствование ее долгим и благополучным».

– Оно оказалось долгим, Джон, оно оказалось долгим, и кто мог бы такое предвидеть. Что же до благополучия, для небольшого острова, на котором нет золота, дела у нас идут не так уж и плохо. Мое золото – мой народ. В молитве все говорится правильно, я хочу владеть этим золотом вечно. А поскольку его не привозят к нам на кораблях, испанцы не могут украсть его, как то, другое золото.

– И тем не менее испанцы украдут у вас эту любовь, если смогут, – предостерег он.

– Чтобы сохранить любовь моих подданных, нельзя воспринимать ее как должное, – сказала я. – Но завтра, как велит обычай, вы будете служить благодарственный молебен в честь моего восхождения на престол и читать эту самую молитву в соборе Cвятого Павла. И колокола будут звонить, как звонят каждый год, и с крыши собора будут звучать трубы и рожки, а из Тауэра – грохотать пушки, и по всей Англии люди будут жечь костры и праздновать. Вы же придете сюда, в Уайтхолл, посмотреть турнир? Он обещает быть зрелищнее, чем когда-либо.

– Я нахожу турниры слишком… языческими, – сказал он.

– О, язычество тут точно ни при чем. Даже король Артур устраивал рыцарские состязания, а ведь он был наихристианнейшим королем.

– Я имею в виду пышность, тщеславие, бахвальство, – покачал головой архиепископ. – «Ибо нищих…»

– «…всегда имеете с собою»[7], – закончила я за него. – Даже Иисус сказал: «И когда захотите, можете им благотворить. Но только не в день восхождения на престол».

– По-моему, Он такого не говорил, ваше величество.

– Что? – рассмеялась я. – Вы хотите сказать, что Христос не соблюдал день моего восхождения на престол?

Он нахмурился, не в состоянии подыграть моей шутке. Чопорность и холодность Уитгифта сделали его непопулярным. Его богословие меня устраивало, но какой же он был угрюмец.

– В любом случае, – заметила я, – ваш собственный наряд настолько ослепителен, что Эссекс рядом с вами безнадежно бы померк. Он был бы безутешен. Некоторые даже обвинили бы в тщеславии и бахвальстве вас – совершенно, разумеется, несправедливо.

Еще одно больное место. Парадные ризы Уитгифта снискали ему прозвище Папа, к тому же он любил ходить в сопровождении свиты. Но мне нравилось, когда мое духовенство выглядело как духовенство, а мои священники – как священники. Если из-за этого я становилась в чьих-то глазах паписткой, так тому и быть. К несчастью, это лишь злило носивших мирскую одежду пуритан и дразнило криптокатоликов.

Привести в равновесие две эти соперничающие партии было практически невозможно. Единственная из всех протестантских конфессий, англиканская церковь была рождена королевским указом, а не народным движением. Когда мой отец порвал с Римом, он не стал порывать с ее глубоко укоренившимся консерватизмом в обрядах и церемониях, сохранив таким образом множество старых католических обычаев. Это тесное переплетение внутреннего протестантского богословия и внешнего католического облачения выглядело очень странно. Большая часть моего правления прошла под знаком постоянного противоборства течений внутри церкви. Будучи главой англиканской церкви, я удерживала их в узде, однако это было нелегко. Компромисс, на который я пошла в самом начале моего правления, удовлетворил не всех.

– Я не буду присутствовать, – сказал Уитгифт.

– Вы лишаете себя прекрасного зрелища. Что ж, ладно, звоните в колокола как можно громче и молитесь за меня как можно усерднее. Мне были необходимы молитвы все те тридцать два года, что я сидела на троне, а в будущем понадобятся еще сильнее.

Когда он ушел, я предалась воспоминаниям о первых мгновениях после восшествия на престол – о том давнем дне, который теперь увековечили и превратили в праздник.

Когда я пришла к власти, люди вздохнули с облегчением. В народе я была популярна, но главным образом потому, что правление моей сестры им не нравилось. Она была наполовину испанка и к тому же замужем за иностранцем. Во мне же видели «простую англичанку», одну из них, да и внешне я напоминала моего отца в лучшие его годы. Период его правления стал казаться золотой эпохой. Люди хотели вернуть ее.

В тот, изначальный, день моего восхождения на престол торжества были спонтанными, однако с течением времени они переросли в ритуалы, проводимые в соответствии с заданным сценарием. За два года, прошедшие после разгрома армады, они превратились в настоящее идолопоклонничество. Теперь празднества не прекращались до самого Дня святой Елизаветы, имевшего место два дня спустя, и были посвящены победе над армадой.

Я ничего этого не поощряла, но и не запрещала. Однако излишняя пышность торжеств временами начинала меня пугать.

Ровно в полдень 17 ноября мы с почетными гостями двинулись на галерею ристалища – длинное помещение в самом его конце, откуда было хорошо видно всю площадку с барьером, рассекающим его, точно лезвие, посередине, и флагами, реющими на ветру. За ограждениями возвышались трибуны и леса, с которых турнир могли за плату смотреть простые люди. Прежде чем подняться по лестнице и пройти на галерею, я на мгновение показалась под открытым небом, и при виде меня толпа восторженно взревела. Я остановилась и приветственно им помахала.

Меня сопровождали мои любимые придворные дамы – Марджори Норрис, Кэтрин Кэри и ее сестра Филадельфия, а также Хелена ван Снакенборг. Все это были женщины на склоне лет, в том возрасте, вместе с которым, как я любила повторять, приходит мудрость, – в то время как остальные утверждали, что с ним приходят морщины. Женщины помоложе приводили меня в отчаяние. Им недоставало твердости характера, они были легкомысленны и думали только о мужчинах. Молодые женщины в окружении мне тоже были нужны, иначе стали бы говорить, что двор перестал притягивать самых красивых, сильных и остроумных, и тем не менее они меня раздражали. Сегодня я посадила их подальше от себя, позади важных гостей. С одной стороны от меня сидел французский посол, с другой – Роберт Сесил.

Прозвучали фанфары, возвещавшие о прибытии первой пары участников состязания. Как и все остальное при дворе, без помпы это было сделать нельзя. Сначала карета, украшенная в соответствии с выбранной темой, должна была сделать круг по площадке. Затем слуги участников поднимались на лестницу, и демонстрировали щиты своих хозяев, и декламировали стихотворение на тему – обыкновенно, разумеется, аллегорическое. На сей раз жребий открывать турнир выпал сэру Генри Ли, моему любимому участнику турниров, распорядителю ежегодного турнира, и Джорджу Клиффорду, графу Камберленду. Генри был моим любимцем вот уже двадцать лет. Я поудобнее устроилась в своем кресле, наблюдая за тем, как он выходит на арену, запряженный в тележку, украшенную коронами и увядшими лозами. Оставив ее на арене, он подошел ко мне и низко поклонился. Сам он тоже был покрыт какой-то жухлой зеленью. На трибунах поднялся шум.

– Ваше сиятельнейшее величество, настало мне время передать мой жезл распорядителя кому-то другому. Я – лоза, увядшая от старости на королевской службе. – Он потрогал одну из пожухлых лоз, вызвав всеобщий смех. – Я представляю вам моего преемника, который, надеюсь, будет благосклонно принят вашим величеством, – графа Камберленда.

На арену въехала карета графа, олицетворявшая его семейный замок, в ней восседал сам граф, с головы до ног облаченный во все белое.

Сэру Генри Ли было ровно столько же, сколько мне, – пятьдесят семь! Интересно, нашелся ли на этой арене хоть один человек, которому не было бы об этом известно? Я заледенела.

– Как вы можете видеть, я согбен под грузом прожитых лет, – говорил между тем он. – Годы взяли свое, лишили меня…

Я жестом оборвала его.

– Начинайте схватку, – приказала я. – Сейчас же.

Меня трясло от ярости. Олух! Если он устал проводить турниры – что, без сомнения, было задачей утомительной, – то почему не сказал мне об этом с глазу на глаз? Устраивать такой спектакль с напоминанием о своем возрасте было бестактно. И потом, если он такой уж дряхлый старик, почему все еще предается утехам с моими молоденькими фрейлинами? Да, мне было прекрасно известно о его маленьких шалостях, в том числе о шашнях с Анной Вавасур. Уж я позабочусь, чтобы он не напоминал им ни о своих пожухлых лозах, ни о своем пожухлом всем остальном!

За схваткой я практически не следила. Я слышала, как с хрустом сломалось копье Ли; впрочем, он, должно быть, спланировал это заранее.

Французский посол… Кто бы мог подумать, что мне будет приятнее обратиться мыслями к беспорядкам во Франции? Я с оживленным видом обернулась к нему и стала говорить что-то о пугающем обороте, который приняли события с испанским вторжением на север Франции.

– Филипп Испанский – враг французского короля и мой личный враг. – Я тяжело вздохнула. – Неужели этот человек не может оставить в покое ни одного протестантского правителя?

– Вот почему совершенно необходимо, чтобы вы пришли на помощь его величеству, – отозвался посол. – Вы избавились от испанской угрозы. Даруйте же в своей милости такую возможность и остальным!

– Легко сказать «даруйте»! – Роберт Сесил (как я и ожидала), наклонившись вперед, присоединился к нашему разговору. – Даровать то же самое, что предоставить заем или взять все расходы на себя. Деньги. Война обходится весьма дорого.

– Хорошее вложение денег никогда не обходится дорого, – возразил посол. – Напротив, нередко позволяет сэкономить.

– Такая экономия того и гляди доведет меня до банкротства, – сказала я.

– Помогите нам! – не сдавался посол. – Вы никогда об этом не пожалеете.

Я пожалела бы об этом еще прежде, чем рассталась бы с первым пенни.

– Над нами самими висит испанская угроза, – напомнила я. – Унизительное поражение армады не дает Филиппу покоя, он полон решимости послать к нашим берегам вторую и довершить начатое. Подготовка к обороне стоит недешево. Оборона всегда обходится дороже, чем нападение, поскольку неприятель сам выбирает направление атаки, в то время как мы должны быть готовы отразить ее на всех фронтах.

– Нам нужны ваши войска, – взмолился посол. – Я смотрю по сторонам и вижу всех этих облаченных в доспехи мужчин, которые не в состоянии найти своим силам лучшего применения, нежели дурачиться на арене!

Он кивнул в сторону последней пары участников, которые с важным видом вышагивали по площадке, прежде чем уселись на своих коней. Лорд Стрейндж в сопровождении сорока оруженосцев c лазурными турнирными жезлами выглядел крайне странно. Следом за ним катилась карета, убранная в виде корабля, с его фамильным орлом на гербе. В словах посла было рациональное зерно.

– Посмотрим, – обронила я самым своим высокомерным тоном, который означал «довольно».

Вскоре ристалище наполнили печальные звуки похоронной музыки, и на арене показалась погребальная процессия, возглавляемая мрачной фигурой Времени, которую тащила пара вороных лошадей, украшенных развевающимся на ветру черным плюмажем. В похоронной карете восседал рыцарь в траурном облачении. Голова его была низко склонена, поза выражала раскаяние.

Карета остановилась. Кающийся рыцарь вышел из нее и, подойдя к галерее, остановился перед нами. Это был граф Эссекс. Он не стал поднимать на меня глаза, но ударил себя в грудь и с криком: «Простите мне это прегрешение!» – бухнулся на колени.

Я продержала его в таком положении долгое время, прежде чем приказала подняться.

Я так и не простила его за тайный скоропалительный брак. Мое разочарование в нем было тем сильнее, что он даже не извинился и не попытался приблизиться ко мне снова. А теперь прибегнул к такому показному публичному способу продемонстрировать раскаяние, который неминуемо должен был привлечь к себе всеобщее внимание и вызвать восхищение. Без этого он не мог.

Я не сделала ему знака подняться по лестнице на галерею и обратиться ко мне. Он долго стоял в ожидании. Казалось, все зрители затаили дыхание. Послеполуденное солнце вызолотило его рыжеватые волосы, рассыпавшиеся по плечам, когда он стащил с головы шлем с выгравированным родовым гербом. В сковывающих его движения латах он казался неуклюжим.

– Можете начинать схватку, – бросила я.

Его товарищ сэр Фулк Гревилл выбрался из похоронной кареты и жестом велел слугам привести жеребцов.

Оба быстро вскочили в седла и стремительно понеслись друг на друга к барьеру. Гревилл даже бровью не повел, когда Эссекс одним ударом вышиб его из седла и сломал его копье. Он откатился в сторону, поднялся на ноги и, поклонившись в нашу сторону, похромал к выходу с арены. Эссекс тоже ретировался.

– Этот мальчишка дерзок до неприличия, – сказала Хелена, склонившись ко мне из своего кресла (даже спустя двадцать пять лет, прожитых в Англии, в ее речи явственно слышался шведский акцент; я находила его очаровательным). – Его нужно отшлепать.

– Но кто мог бы это сделать? – заметила Марджори. – Его мать? Так ее саму не помешало бы отшлепать.

– Его следует наказать, – не сдавалась Хелена.

Но я и так уже наказала его, отослав прочь от двора. Это лишь подстегнуло его требовательность.

– Он просто игрушка, ваше величество, – подал голос по другую сторону Роберт Сесил. – Не обращайте на него внимания. Он годится только на то, чтобы наряжаться да изображать из себя рыцаря в инсценированных турнирах.

Я прекрасно знала, что два Роберта, Сесил и Эссекс, откровенно друг друга недолюбливают. В детстве они некоторое время жили под одной крышей, поскольку Эссекс был воспитанником Бёрли. Но высокий, худощавый и аристократичный Эссекс не имел ничего общего с низкорослым горбатым книгочеем Сесилом. С возрастом их взаимное безразличие переросло в соперничество. У Эссекса не укладывалось в голове, что я могу ценить таланты Сесила выше, нежели его собственные.

Пожав плечами, я вскинула усыпанный драгоценными камнями веер. Схватки между тем продолжались. После поединка Эссекса с Гревиллом их было еще девять, а всего тринадцать. Когда последняя пара преломила копья, завершая турнир, солнце уже садилось.

И тут вдруг на арену выкатилась еще одна богато украшенная карета. Из-за ограждений заиграла оглушительная музыка, и карета, подъехав к нам, остановилась. Она была задрапирована белой тафтой, а украшавшая ее вывеска утверждала, что это священный храм Девственных Весталок. Она покоилась на колоннах, раскрашенных под порфир, а внутри мерцали светильники. Из нее выпорхнули три девушки в невесомых струящихся одеяниях и посвятили себя мне как весталки, после чего пропели:

– Служению вам, главной девственной весталке Запада, мы клянемся посвятить свои жизни.

Затем из храма выступил сэр Генри Ли и, вытащив из-за одной из колонн листок со стихотворением, принялся его зачитывать. Стихотворение прославляло меня как могущественную императрицу, чьи владения теперь простирались до Нового Света.

– Она передвинула один из Геркулесовых столбов! – закричал Ли. – А когда покинет эту землю, то вознесется на небеса, где ее ждет Божественный венец!

Знай я заранее, что он задумал, запретила бы все это. Теперь же я была вынуждена терпеть, прекрасно понимая, что люди посчитают, будто все устроено по моему приказу.

После, разумеется, состоялось собрание, на котором на всеобщее обозрение выставили щиты, прежде чем торжественно повесить их в павильоне на берегу реки рядом со щитами с предыдущих турниров. Ценой участия, если можно так выразиться, был фанерный щит от каждого рыцаря, сделанный специально для турнира. Щиты эти были украшены самыми разнообразными росписями на тему рыцарства: были там зачарованные рыцари, одинокие рыцари, отверженные рыцари, странствующие рыцари и безвестные рыцари. Иногда в одном щите сочеталось сразу два мотива, к примеру отверженные безвестные рыцари и так далее. Были там также дикари, отшельники и обитатели Олимпа. На турнир можно было явиться кем угодно.

17

Участники турнира не пожелали выйти из образа и в Длинной галерее, где проходило собрание, так что вокруг меня толпились Шарлемани, Робин Гуды и короли Артуры. Мне нравилось расхаживать между ними, воображая, что я каким-то чудом перенеслась в иное время и место. В полях и на берегу реки пылали костры, явственно видимые из окон галереи, – пламенеющие ожерелья радости. Всего два года тому назад сигнальные костры, вспыхнувшие по всей стране, возвестили о появлении вблизи наших берегов армады, а теперь воспоминания о той победе прибавились к сегодняшним празднествам.

В холмах, на сигнальных станциях, ждали своего часа свежие запасы хвороста и дров, готовые вновь запылать, если – когда – испанцы вернутся, согласно их клятве.

Но сегодня, сегодня, как в моем дворце, так и за его пределами, костры означали всего лишь безвредную игру. В середине ноября бывало тепло – как в тот день, когда я стала королевой, – а бывало промозгло, как сейчас. Я наслаждалась жаром разведенных в галерее костров, радуясь, что не нужно никуда идти.

Галерея была настолько длинной, что музыкантов пришлось посадить в обоих концах. В западном конце лютнисты и арфисты наигрывали нежные мелодии и пели жалобные куплеты; в восточном же флейтисты, барабанщики и трубачи играли задорную танцевальную музыку. В конце вечера к ним должен был присоединиться волынщик, чтобы завершение получилось запоминающимся.

В отличие от участников турнира, я переоделась и теперь была в торжественном облачении, как и подобало в этот важный национальный праздник. Круглый плоеный воротник был такого громадного размера, так жестко накрахмален и так топорщился во все стороны, что я едва могла пошевелить подбородком, а платье так широко раскинулось на каркасе, что мимо людей мне приходилось протискиваться боком. Я выбрала мой самый высокий и самый рыжий парик с буклями, забранными наверх и усыпанными драгоценными камнями. Лиф украшали разнообразные подвески с эмблемами, чтобы доставить удовольствие некоторым моим придворным. Среди них была копия перчатки Камберленда; подвеска в виде шиповника, подарок Бёрли; нити белого жемчуга, которые завещал мне Лестер, а в ушах сверкали изумруды, привезенные Дрейком из одного из заморских походов. Я являла собой подлинное олицетворение материальных воспоминаний.

Молодежь танцевала в одном конце зала, остальные грелись перед кирпичными каминами. Бёрли, несмотря на подагру, не стал садиться. Подобного рода собрания были для него испытанием, но он упорно отказывался поддаваться недугам. Его сын Роберт находился рядом, готовый при необходимости прийти отцу на помощь. Они о чем-то вполголоса переговаривались, склонив голову друг к другу, однако при виде меня умолкли.

– Еще одна славная годовщина, – сказал Бёрли. – Я счастлив, что мне довелось быть свидетелем того судьбоносного дня.

– Назначая вас государственным секретарем, я сказала, что вижу в вас человека, способного говорить мне правду без оглядки на слова, которые мне хотелось бы услышать, – вспомнила я. – И эту задачу вы, без сомнения, выполнили.

– Не без душевных метаний, ваше величество, – отозвался он.

– Говорить правду редко бывает приятно, Уильям, – сказала я. – Только храбрецы отваживаются на это. Так что вы по праву можете считать себя самым отважным человеком в королевстве.

Мимо яркой стайкой порхнули нарядные девушки, охваченные возбуждением момента, вечного момента юности. Лица меняются, дамы перемещаются с паркета в кресла, чтобы потом навеки уступить место другим. Их немедленно окружили молодые люди, сыновья придворных и чиновников. Некоторых я не узнала – это я-то, которая гордилась тем, что знаю всех. Что это за светловолосый молодой человек? А вон тот, невысокий, с широкой улыбкой? Кого они напоминают? Кто их матери и отцы?

Одна из девушек, чьи имена я могла назвать, некая Элизабет Кавендиш, дочь мелкого придворного, отражала натиск светловолосого молодого человека – не слишком, впрочем, упорно. Он казался смутно знакомым, но понять, кого же он мне напоминает, я так и не смогла. Она между тем повернулась к нему спиной, и он, ухватив ее за рукав, развернул к себе лицом, положил ладонь ей на затылок и насильно поцеловал.

– Сэр! – возмутилась я.

Он выглянул из-за головы Элизабет и при виде меня распахнул глаза. Затем поспешно отпустил девушку и поклонился.

– Подите-ка сюда! – приказала я.

– Да-да, ваше величество.

Он на трясущихся ногах подошел ко мне и опустился в таком глубоком поклоне, что чуть было не коснулся лбом пола.

– Встаньте, дерзкое создание, – велела я.

Он распрямился, но в глаза мне смотреть по-прежнему избегал.

– Как вас зовут? – осведомилась я. – У нас при дворе никому не позволено безнаказанно пятнать репутацию дамы, какого бы возраста она ни была! Здесь вам не Франция!

– Да, ваше величество. Нет, ваше величество. Мое имя Роберт Дадли.

Роберт Дадли! Какое жестокое совпадение. Но нет – как такое возможно? Или он насмехается надо мной?

– Подобные шутки нам не по вкусу, – произнесла я. – Отвечайте нам правду.

– Ваше величество, клянусь вам, это мое имя.

Он и впрямь похож, или мне почудилось? Светлые волосы сбили меня с толку. Глаза, манера держаться – все это было мне знакомо.

– Вы сын Дуглас Шеффилд?

– Да, – отвечал молодой человек.

Внебрачный сын Лестера, рожденный от его связи с замужней Дуглас Шеффилд! Да простит меня Бог, но меня охватила неописуемая радость. Он был единственным живым потомком Лестера и, следовательно, как его сын, пусть и незаконнорожденный, по совершеннолетии должен был унаследовать все имущество Дадли. А поскольку титул Лестера перешел к роду его брата Амброуза, это означало, что Летиция останется с носом!

Внезапно его внешность и прямота показались мне очень располагающими.

– Ясно, – промолвила я. – И где вы сейчас и чем занимаетесь?

Дадли-младший слегка приосанился, и голос его перестал дрожать.

– Мне шестнадцать, я учусь в Оксфорде, – отвечал он.

– Прекрасно, прекрасно, – кивнула я (этот парнишка все больше мне нравился, однако приличия должно было соблюсти). – Отправляйтесь туда и не возвращайтесь ко двору, покуда не научитесь себя вести.

По его лицу промелькнуло недовольное выражение, и на мгновение он до боли напомнил мне своего отца. Потом заискивающе улыбнулся:

– Слушаю и повинуюсь, ваше величество.

Девушки то и дело оглядывались на нас, когда же Роберт вышел из зала, их внимание переключилось на кого-то другого.

Я обвела галерею взглядом, отмечая каждого из присутствующих. В глаза мне бросился Эссекс, возвышавшийся над толпой, все еще в костюме одинокого рыцаря. Рядом с ним стоял другой мужчина, пониже ростом; на нем костюма не было. Его пронзительные темные глаза, казалось, светились даже в полумраке галереи.

При виде меня Эссекс немедленно оставил своего товарища и поспешил подойти, но я отвернулась. Сейчас мне не хотелось с ним разговаривать.

Чтобы у него не осталось в этом никаких сомнений, я знаком подозвала к себе Рэли, которого Эссекс терпеть не мог. Тот, по своему обыкновению, был разряжен в пух и прах – никто не умел носить парчовый дублет с таким шиком, как Уолтер Рэли, – однако улыбка его казалась натянутой. Вид у него был гораздо более мрачный, чем у Эссекса в его темных одеждах.

– Ну-ну, Уолтер, что такое? – спросила я. – В то время как все празднуют и радуются, я вижу в ваших глазах печаль.

– Вы, как всегда, видите то, чего другие не замечают, – сказал он. – Я думал, что хорошо ее скрываю.

– Что вас гнетет?

– Будет лучше, если вы узнаете об этом не от меня, а от губернатора Джона Уайта.

Джон Уайт! Едва услышав имя, я все поняла:

– Ох, Уолтер. Колония?

– Сэр Джон…

– Его нигде не видно. Рассказывайте быстро. Факты не меняются, кто бы их ни излагал.

Он закрыл глаза, собираясь с мужеством:

– С вашего милостивого дозволения мы прошлой весной отправили корабли в нашу колонию в Виргинии. Но она исчезла.

– Исчезла?!

– Прибыв туда, Уайт обнаружил островную колонию совершенно обезлюдевшей. Палисадники и хижины заросли бурьяном. Сундуки были взломаны, книги, карты и картины изорваны и испорчены непогодой, а церемониальный доспех губернатора Уайта изъеден ржавчиной. Вся сотня колонистов как сквозь землю провалилась. Поиски ничего не дали, если не считать слова «Кроатоан», вырезанного на столбе в форте, и «Кро» на стволе дерева.

– Индейцы? Их убили индейцы?

– Никто не знает. Когда Уайт три года назад собирался отплыть в Англию, колонисты пообещали, что если они решат перебраться с Роанока в какое-нибудь другое место, то вырежут где-нибудь название этого места, а если подвергнутся нападению или будут вынуждены бежать, то вырежут еще мальтийский крест.

– Что означает это «Кроатоан»?

– Так называется другой остров, милях в пятидесяти от Роанока.

– Тогда, должно быть, они перебрались на этот остров. Что произошло, когда Уайт приплыл туда?

– Ему не удалось подойти к берегу из-за непогоды. Корабли вынуждены были уйти в открытое море, а оттуда отправиться обратно сюда. Он только что вернулся.

– Вы хотите сказать, что никто не знает, живы ли колонисты?

– Как ни прискорбно, да, мадам, – никто не знает.

– Их бросили там на произвол судьбы? Уайт бросил на произвол судьбы собственную семью? Дочь и внучку?

– У него не было выбора. Со стихией не поспоришь. Корабли – всего лишь игрушки течений и ветров.

– Господи!

Я представила, как колонисты, всеми покинутые, тщетно ждут корабли, которые так и не пришли. Помогли ли им индейцы? Или перерезали всех до одного?

– Мне стыдно и тягостно думать, что колонию, названную в честь меня Виргинией, постигла столь ужасная судьба!

– Новый Свет – опасное место, – заметил Рэли. – Манящее, влекущее, сулящее драгоценные награды и страшную смерть. К каждому призу полагается наказание. Золото инков в Южной Америке, стрелы виргинских дикарей в Северной Америке.

Я почувствовала подступающие к глазам слезы. За каждой победой и за каждым поражением стоял живой человек, личная и очень болезненная цена, которую пришлось заплатить.

А вокруг звучала музыка и кружились танцоры. Слышались оживленные голоса, шутки и смех. За окнами догорали костры, где-то языки пламени все еще взвивались высоко в ночную тьму, в то время как от других остались только рдеющие угли. Лодок на реке было все меньше.

Рэли ждал то ли моего ответа, то ли позволения отойти.

– И тем не менее вас тянет в Новый Свет, – сказала я. – Будь вы в той колонии, мы теперь тоже не знали бы, где вас искать.

– Это риск, на который приходится идти любому путешественнику, мадам, – пожал он плечами. – Если будут на то Божья воля и ваше великодушное дозволение, рано или поздно я снова окажусь на этом континенте.

– Да, и сложите там голову.

– Лучше уж так погибнуть, чем зачахнуть у камина.

Он многозначительно посмотрел на Бёрли, который теперь притулился на табуреточке, вытянув свою подагрическую ногу.

Я отвернулась от него и тут же увидела Эссекса, который терпеливо ждал своей очереди получить толику моего внимания. Едва он понял, что я заметила его, как бросился вперед, расталкивая всех вокруг. Его невысокий товарищ с пронзительными темными глазами не отставал.

Костюм у него был роскошный, я не могла этого не признать. Черные бархатные рукава в усыпанных драгоценными камнями золотых лентах блестели так, будто он только что вынырнул из бездонной пучины. Я сказала ему об этом.

– Если и так, ваше сиятельное величество, то это бездонная пучина меланхолии, где я томился, лишившись вашей благосклонности, – произнес он, картинно опускаясь на одно колено. – А вынырнул на поверхность, узрев вас.

– Поскольку одной из причин ваших томлений было плачевное состояние финансов – каковым вы донимали меня на расстоянии несколько месяцев кряду, – просто поразительно, как вам удалось наскрести денег, чтобы заплатить за ваш роскошный выход на этом турнире. Встаньте!

Эссекс поднялся.

– Дозвольте снова служить вам! – воскликнул он. – Пошлите меня во Францию, где я возглавил бы ваши войска.

– Вы никогда не командовали армией, к тому же английских войск во Франции пока что нет, – отрезала я.

– Но они там будут, – не сдавался Эссекс. – Это неизбежно! Испанская угроза… их дерзкую высадку в Бретани нельзя оставить безнаказанной!

– Почему? Потому что король Генрих Четвертый попросил? Мой милый мальчик, если бы я посылала армию в ответ на мольбы о помощи каждого короля, королька и герцога, в нашей казне уже давным-давно не осталось бы ни фартинга. Война в Нидерландах и так практически ее опустошила. А ведь ее называют «маленькой» войной.

– Если сравнивать ее с другими войнами, она и в самом деле маленькая, мадам, – подал голос темноглазый.

Кто он такой? Прежде чем я успела потребовать ответа, Эссекс поспешно представил:

– Мой друг и советник Фрэнсис Бэкон.

Бэкон. Бэкон. Я вперила в него взгляд:

– Сын Николаса Бэкона! Мой маленький лорд-хранитель, вы ли это?

Его покойный отец был лордом – хранителем Большой печати, и его пугающе умного сына я знала еще ребенком.

– Никто иной. Вы меня не забыли, – улыбнулся он.

– Как я могла вас забыть? Вы произвели на меня неизгладимое впечатление при нашем первом знакомстве, когда вам было… Сколько?

Я познакомилась с ним в доме его отца – таком крошечном, что при нем не было даже садика. Я, помнится, поддела Николаса, сказав, что дом ему слишком мал. Потом он привел Фрэнсиса, и, когда я спросила, сколько ему лет, он прощебетал: «На два года меньше, чем вашему благодатному владычеству над Англией, ваше величество».

– Десять, мадам.

– Эссекс, выбросьте из головы мечты о Франции, – велела я, вновь оборачиваясь к нему. – Я предпочту, чтобы континент истек кровью без нашей помощи. А теперь вернемся к вашим финансам. Вы не только раздобыли умопомрачительный наряд для турнира, но и выплатили заем, который я предоставила вам некоторое время назад, передав мне одно из последних ваших поместий из тех, которые еще не заложены. Впечатляющий жест. Ох, Эссекс, что же мне с вами делать? Расплатившись с долгами передо мной, вы остались совершенно разорены, а судьба прочих ваших долгов повисла в воздухе.

– Я вверяю себя милости вашего величества, – сказал он.

– И я явлю вам свою милость, – отозвалась я. – Откуп на налог на сладкие вина, принадлежавший вашему отчиму Лестеру, прекратился с его смертью. Я жалую его вам. Он дает вам право получать пошлины на все ввозимые сладкие вина Средиземноморья – мальвазию, мускатель, вернаж.

Я уже некоторое время крутила в голове эту мысль, но внезапность решения поразила меня саму. Не успели эти слова сорваться с моего языка, как я уже усомнилась в разумности своего поступка. Стоит ли поощрять его невоздержанность? Но он так ярко сиял… Позволить ли ему поблекнуть? Дыхание Господне, блеск моего двора за последние годы сильно потускнел, – быть может, он был его последней искоркой? Отполировать его или пригасить?

– Ваше величество! – ахнул Эссекс, и на сей раз эмоции его были непритворными. – Я… у меня нет слов, чтобы выразить глубину моей благодарности.

Даже маленькие пронзительные глазки Фрэнсиса Бэкона слегка расширились.

Я тут же пошла на попятный, поспешив ограничить размах своей щедрости:

– Откуп ваш только на десять лет. Он истечет в тысяча шестисотом году.

– Это же целая вечность! – восторженно рассмеялся он.

– Эти годы промелькнут очень быстро, – предостерегла я. – Не обольщайтесь.

Прежде чем он успел опомниться и рассыпаться в благодарностях, я жестом велела ему удалиться. Скоро он будет одолевать меня письмами, стихами и подарками. Скоро он будет являться ко двору постоянно.

Час был уже поздний, и дух вечера ощутимо изменился. Придворные постарше умоляюще поглядывали на меня, томимые желанием поскорее оказаться в постели, но вынужденные дожидаться дозволения покинуть собрание. Бёрли, Ноллиса, адмирала Говарда и Хансдона я отправила по домам. Теперь молодежь могла танцевать свободнее, а музыканты – играть более фривольную музыку. Пожалуй, чтобы никого не смущать, мне тоже следовало удалиться. Я уже собиралась объявить об отъезде, когда увидела стайку фрейлин, склонившихся над чем-то так, что их спины образовывали живописную радугу – бледно-зеленый атлас, оранжево-коричневая парча, алый бархат. Все давились смехом, отчего материал их платьев мерцал в свете свечей.

– Что это вас так рассмешило? – поинтересовалась я, заглядывая им через плечо. – Книга? Бьюсь об заклад, это не Священное Писание.

Они попытались захлопнуть томик, но я успела со смехом перехватить его. Мой импульсивный подарок Эссексу привел меня в бесшабашное настроение. Я наугад раскрыла страницы и прочла несколько предложений. Щеки у меня запылали.

– Ну и язык!

Книга оказалась до неприличия фривольной – то был перевод эпической итальянской поэмы «Неистовый Роланд» про приключения и злоключения вышеупомянутого героя.

Девушки захихикали еще громче.

– Где вы это взяли? – осведомилась я.

Мэри Фиттон, Фрэнсис Вавасур и Бесс Трокмортон жеманно заулыбались, кусая губы.

– Это Джон Харингтон принес, – наконец призналась Мэри.

– Мой непутевый крестник! – воскликнула я. – Так вот на что он употребляет свое остроумие.

Сам крестник между тем как ни в чем не бывало отплясывал в конце зала с Элизабет Кавендиш. Мистрис Кавендиш, как я не преминула отметить, похоже, ничуть не скучала по Роберту Дадли. Я прервала их веселый танец. Красивое лицо Джона озарилось искренней радостью.

– Ваше величество! – воскликнул он. – Моя дорогая крестная!

Я помахала у него перед носом злополучной книжкой, и лицо его тут же вытянулось.

– Джон, это возмутительно, – сказала я. – Просто чудо, что эта книга еще не дымится. Это неподобающее чтение для моих дам.

– Я только перевожу, я не сочиняю, – попытался оправдаться он.

– Что ж, прекрасно. В таком случае извольте довести перевод до конца. Я вижу, здесь у вас только двадцать восьмая песнь, та ее часть, в которой описывается пикантная история Джоконда. Оставайтесь дома, вдали от шумных увеселений, покуда не переведете поэму целиком, все сорок шесть песен. После этого можете представить ее мне.

– Ваше величество задает мне задачу, достойную самого Геракла, – сказал он. – Будучи знатоком итальянского языка, вы, как никто другой, должны это понимать.

– Будучи знатоком итальянского языка, я возгоржусь тем, что мой крестник создал первый полный английский перевод. Ведь поэма была опубликована в Италии в тысяча пятьсот тридцать втором году. Уже очень давно.

За год до моего рождения. И в самом деле, очень давно.

– Я посвящу этой задаче всего себя, – пообещал Джон.

Он всегда умел держать удар, мой крестник. Это мне в нем нравилось. И никогда не просил преференций, подарков, привилегий. Это нравилось мне в нем еще больше.

18

Август 1591 года

Эссекс победил. Генрих IV победил. Терзаемая дурными предчувствиями, я отправила первого на помощь второму. Эссекс два часа – два часа! – на коленях умолял меня послать его во Францию. Генрих IV отправлял ко мне посланника за посланником. Испанцы вторглись на север Франции в двух местах в надежде заполучить католического союзника, покончив с еретическим королем и гугенотами. Оттуда они могли перебросить свои войска в Нидерланды, чтобы сподручнее было напасть на нас. Существовала даже опасность, что вся Северная Европа станет испанской. Ради безопасности королевства я вынуждена была снова отправить войска на континент. Решение это далось мне нелегко, я принимала его с тяжелым сердцем.

В конце июля я устроила смотр войскам Эссекса. Их было что-то около четырех тысяч, облаченных в рыже-коричневые с белым мундиры. Еще три тысячи под командованием Черного Джека Норриса уже переправились через Ла-Манш.

Эссексу минуло всего двадцать три года, и он никогда в жизни не командовал военной операцией. Он сжимал в руке шпагу Сидни, как король Артур – Эскалибур, но она, обычный кусок железа, не обладала волшебными свойствами, способными наделить своего владельца силой и мужеством. Я вынуждена была поставить этого зеленого мальчишку генералом. Правда заключалась в том, что у Англии почти не было опытных сухопутных командиров. Наша удача и наши победы были связаны с морем.

Отбыл он с ворохом инструкций. Он ни в коем случае не должен бросать войска в бой в Дьепе, пока французский король не исполнит своих обещаний, записанных в договоре о союзничестве. Он ни при каких обстоятельствах не должен посвящать никого в рыцари, кроме как за проявления беспримерного героизма. Мне претило разбрасываться титулами. Я никогда не раздавала их кому попало. Право именоваться сэром при дворе королевы Елизаветы нужно было заслужить.

Эссекс отчалил от английских берегов, унося с собой мои тревоги, в конце июля. После этого я покинула Лондон, чтобы отправиться в очередную летнюю поездку по стране. В тревожные 1580-е эти поездки прекратились. Я очень по ним скучала, поскольку для меня они всегда были буколическим противовесом душным, запечатанным, полным интриг дворцовым залам в зимнее время.

Я понимала, что это иллюзия. Я понимала, что любая вылазка с четырьмя сотнями повозок и почти двумя с половиной тысячами лошадей, которая могла потребовать от подданного необходимости расширить свой дом, чтобы достойно принять монарших гостей, которая вынуждала всех, кто жил поблизости, проявлять недюжинную изобретательность, чтобы организовать музыку, стихи и аллегорические костюмы, едва ли может считаться легким делом. За всем этим стоит масса, масса работы. Но когда вся эта работа проделана, выстроенный фасад выглядит весьма убедительно. И мне нравится думать, что все эти люди в ответ получают что-то нематериальное – то, что смогут вспоминать всю жизнь. Я надеюсь, что крохотная частичка Елизаветы остается жить в каждом месте и в каждом человеке, которые я посещаю в ходе такой поездки.

На сей раз я собиралась отправиться на юг, на целых два месяца. Я принялась возбужденно строить маршрут: выехав из Лондона, я проследую через весь Сассекс и навещу прибрежные города Портсмут и Саутгемптон, прежде чем вернуться в Лондон. Мы с обоими Сесилами целыми днями изучали карты, писали письма нашим потенциальным гостеприимным хозяевам и обсуждали политические выгоды путешествия.

– Я намерена задержаться в Саутгемптоне, чтобы Генрих Четвертый мог тайно меня там посетить, – сказала я.

Таким образом, мы бы внесли финальные штрихи в наш договор. И потом, мне было любопытно увидеть его, мое зеркальное отражение и собрата по вере: мужчину, протестантского правителя раздираемой религиозными противоречиями страны.

– Я бы на вашем месте не слишком на это рассчитывал, ваше величество, – заметил Бёрли, закашлявшись. – Генрих Четвертый человек изворотливый.

– Его протестантская вера может оказаться не так тверда, как вера вашего величества, – сказал Роберт.

Сэр Роберт Сесил. В начале лета я произвела его в рыцари за выдающиеся заслуги перед отечеством и преданность короне. Я также назначила его, несмотря на то что ему было всего двадцать восемь, членом Тайного совета. Его отец был очень горд. Но Роберт заслужил этот пост, а не унаследовал. Таким образом, это лето положило начало войне, которую впоследствии стали именовать Войной двух Робертов: Сесила, который занимался политикой дома, и Эссекса, который размахивал мечом за границей.

– Мне нет дела до того, сколь тверда его вера, покуда он не отрекается от нее публично, – сказала я. – Правителю чрезмерная набожность только во вред – иначе получаются такие, как Филипп Второй.

До чего же прекрасно было сесть на коня и уехать прочь, вырваться из города на простор. Август – время собирать урожай и наслаждаться плодами своих трудов. Может, ему недостает надежды и оживления весенних месяцев, но зато он может похвастаться полнотой завершенности.

За мной с грохотом тянулась вереница повозок со всем, что могло понадобиться нам в поездке. Я везла с собой всю свою мебель – кровать с балдахином, гардероб и письменный стол, стулья и шкафы, а также личные принадлежности. Еще на нескольких подводах помещались сундуки с моими нарядами. Большая часть двора путешествовала вместе со мной, за исключением тех лордов, чьи владения требовали их присутствия. Я прекрасно понимала, что далеко не все, в отличие от меня, рассматривали эту поездку как развлечение. Напротив, многие придворные считали испытанием тряску по сельской местности и постой в чужих жилищах, которые могли недотягивать до привычного им уровня комфорта.

В качестве конечной цели нашего путешествия я избрала замок Каудрей, дом сэра Энтони Брауна. Он был уже стар – ну, может, не так уж и стар, всего на шесть лет старше меня. Он был католиком и не скрывал этого. Однако же при Тилбери, вопреки надеждам Филиппа, что мои подданные-католики предадут меня и перейдут на его сторону, он привел под мои знамена две сотни конников, заявив, что намерен «жить и умереть, защищая королеву и свою страну». Когда пришла беда, он встал на мою сторону, а не на сторону папы. Теперь я намеревалась нанести ему визит в его жилище и лично поблагодарить за верность.

Мы ехали вперед, вздымая клубы пыли. Вереница повозок тянулась позади, на сколько хватало взгляда. Местные жители высыпали из своих домов и выстраивались вдоль обочин, чтобы поглазеть на такую невидаль. Я устала, лицо саднило от пыли, но я все равно держала спину, улыбалась и приветственно махала рукой. Быть может, все эти люди видят меня в первый и в последний раз в жизни. Пусть запомнят свою королеву величественной.

Дорога повернула и пошла под уклон. Впереди показалась речушка с перекинутым через нее старым каменным мостом. Когда мой конь вступил на него, я услышала выше по течению какой-то гам и увидела стаю гусей, которые плыли в нашу сторону. За ними, размахивая палками и вопя во все горло, гналась ватага мальчишек. Один из них прыгнул в воду и поплыл за птицами, но очень скоро безнадежно отстал.

– Обогнать гуся на воде еще никому никогда не удавалось! – остановившись на мосту, со смехом крикнула я.

Мальчишки застыли и вытаращились на меня. Совершенно ясно было, что я не обыкновенная всадница, однако же они не могли сообразить, кто эта женщина, окруженная толпой вершников и сопровождаемая огромной свитой.

– Они сбежали! Нас выпорют, если мы их не поймаем! – сказал один.

– Сбежали с вашей фермы? – спросил Сесил, подъехав ко мне.

– Нет, с гусиной ярмарки! – пояснил товарищ первого мальчика. – Там сотни гусей на продажу или на обмен, а наши взяли и сбежали!

– Оставьте их в покое, – сказала я ребятишкам. – Мы заплатим за них.

Гуси уже были далеко за мостом.

– Но родители вздуют нас, что не уследили, – сказал первый мальчик, все еще стоя по пояс в воде.

– Не вздуют, я им все объясню. Можете проводить нас на эту вашу гусиную ярмарку? Отведете нас к вашим родителям?

Двое других парнишек, которые все это время оставались на берегу, судя по лицам, внезапно поняли, кто я такая, и принялись толкать друг друга локтями и перешептываться. Наконец один из них нерешительно произнес:

– А вы… вы наша королева?

– Никто иная, – заверила я.

– Но… здесь, в Брэнстон-Кроссинге? С нами?

– Именно так. Я еду в путешествие в Каудрей вместе со всеми моими друзьями. Когда проводите меня на ярмарку, я спешусь, и вы сами все увидите. Мне очень хочется познакомиться и с вашими друзьями.

Архиепископ Уитгифт неодобрительно покачал головой, а потом посмотрел на солнце, которое уже начинало клониться к горизонту.

– Это королева! Это королева! – хором закричали мальчики.

– А теперь тихо! – предупредила их я. – Разве не здорово будет удивить ваших родителей и всю ярмарку?

Они поманили нас за собой и побежали прочь, а мы, велев обозу подождать, съехали с дороги и поскакали по пыльной тропке вдоль берега реки. Вскоре до нас донесся гул толпы, а затем впереди показалась ярмарка.

Шум производили не люди, а множество истошно гоготавших гусей. По обеим пологим берегам речушки продавцы со своими стаями бойко торговались с покупателями. Клетки, кормушки, палатки и прочие принадлежности обозначали участок каждого владельца.

Мальчишки бежали впереди нас, расчищая дорогу. Однако, не в силах удержаться, во все горло кричали:

– Королева! Королева!

Все, кроме гусей, остолбенели. Сотня голов разом обернулась на меня. Я вскинула руку:

– Мои добрые подданные, уверяю вас, я здесь только затем, чтобы собственными глазами увидеть, что представляет собой гусиная ярмарка. Надеюсь, вы мне покажете.

Мальчики подбежали к родителям, и те бросились ко мне.

– Ваше… ваше величество, – только и смогли выдавить из себя они, совершенно ошарашенные.

– Не бойтесь, я тут ваша гостья, и единственное, о чем прошу, это показать мне гусиную ярмарку. – Я спешилась, и конюх отвел моего коня в сторонку; я повернулась к родителям мальчиков. – А вы как прозываетесь?

– Я Мег, – отвечала женщина. – Мег Харриган.

Она убрала с лица волосы и поправила косынку. Это была плотно сбитая женщина в грязном фартуке.

– А я Барт, – представился ее муж. – Ваше величество, я… мы…

– Это для меня большая честь здесь находиться, – оборвала я его, рассмеявшись искренне и весело. – Меня никогда не приглашают на ярмарки, только на скучные дипломатические приемы и пиры. Невозможно оценить то, чего ты лишен. А теперь покажите же мне ваших гусей! И прошу вас, не наказывайте сыновей, ибо они сделали все возможное, пытаясь поймать беглецов.

Мег и Барт с совершенно ошеломленным видом принялись показывать мне своих птиц. В подобной реакции для меня не было ничего необычного. Моей задачей было расшевелить их, убедить, что в моем присутствии они могут быть самими собой.

– Значит, гусиная ярмарка проходит здесь каждый год? – спросила я.

– Да, еще с норманнских времен. Мы привозим на продажу своих лучших гусей и покупаем чужих, чтобы улучшить наше поголовье. Мы здесь очень гордимся своими гусями. Они дают лучшие перья во всей округе и мясо отменное.

– А еще умеют предупреждать о приближении неприятеля, – попытался пошутить Сесил.

Но Мег с Бартом не знали историю о том, как в древности гуси спасли Рим, услышав шаги галлов и своим гоготом разбудив защитников Капитолия. Они лишь с озадаченным видом посмотрели на Сесила и неуверенно улыбнулись.

– Не берите в голову, это было очень давно. А теперь, – я потянула их прочь, – расскажите о вашей ферме.

– Мы… мы выращиваем пшеницу, а еще у нас есть сад. Справляемся потихоньку. Не то чтобы мы богачи, но дела у нас идут неплохо.

Толпа, все это время пребывавшая в оцепенении, внезапно опомнилась, и люди дружно бросились ко мне.

– Мои дорогие подданные! – воскликнула я, вскидывая руки. – Я здесь в гостях у Мег и Барта, и для меня большая честь быть сегодня с вами.

Я обернулась к Барту:

– Какой у вас тут главный приз? – Он озадаченно посмотрел на меня, и я пояснила: – На ярмарках всегда устраивают игры, а в играх всегда бывают призы, и один из них самый главный. Что это за приз?

– Это… это… золотое яйцо.

– О! Неужели в самом деле существует волшебная птица, которая несет золотые яйца? – поддразнила я его.

– Нет, это просто игра. Мы прячем где-нибудь раскрашенное золотой краской деревянное яйцо, и тот из ребятишек, кто отыщет его, получает в награду новую пару башмаков.

– Вы знаете, где спрятано это яйцо? – спросила я.

– Разумеется! – рассмеялся он. – Я сам его спрятал!

– А если бы его нашла… я?

– Мне пришлось бы вас к нему проводить, ваше величество, – серьезным тоном произнес он.

– Ну так сделайте же это.

Под зачарованными взглядами всех собравшихся я двинулась следом за Бартом. Мы прошли мимо большого валуна и толстого дерева и, выйдя на поле, направились к неглубокой ямке. Золотое яйцо лежало под небольшим камнем, поднять который оказалось проще простого. Я вытащила его и вскинула вверх:

– Я нашла его!

Люди послушно захлопали. Ну разумеется, я нашла его. Меня подвели прямо к нему. Подвел мой пленный подданный. Как он мог отказаться? Игра была испорчена. Королева уедет, а у этих людей на ярмарке не останется никакого развлечения.

– Какая прелесть, – сказала я, крутя яйцо в пальцах. – Какая тонкая роспись. Оно такое красивое, что я заберу его с собой и буду им любоваться.

И снова ребятишки слабо заулыбались. Визит королевы дело, конечно, хорошее, но как же их игра?

– Как думаете, какая его честная цена? – спросила я. – Прекрасное деревянное яйцо, вырезанное из дерева моими чудесными подданными. Для меня оно дороже всяких денег.

Они молча таращились на меня, не очень понимая, что сказать.

– Я объявляю его бесценным! И тем не менее я должна за него заплатить. Что скажете, если я дам вам за него пятнадцать золотых монет, которые вы все разделите поровну между собой?

Вот теперь толпа разразилась криками.

– Да здравствует наша милостивая королева! – вопили они.

– А это вам за ваших гусей. – Я обернулась к Мег с Бартом и отсчитала несколько монет, которые с лихвой покрывали стоимость пернатых беглецов. – А теперь я хотела бы познакомиться со всеми, кто сможет ко мне подойти. И пожалуйста, расскажите мне про гусей – как отличить хорошего от плохого? Я-то вижу их только у себя на тарелке.

Они ручейком потянулись ко мне. Так, совершенно неожиданно для себя, я провела день, который доставил мне куда больше удовольствия, чем любой официальный прием или церемония.

Бурые сжатые поля тянулись по обочинам, на сколько хватало глаз. Начинало смеркаться. Потом внезапно, точно призрак, на горизонте мелькнуло зеленое пятнышко. Показался Каудрей-парк с его пышными лужайками, поросшими каштанами, и длинной подъездной аллеей, которая вела через обмелевшую речку Ротер прямо в поместье. С моста открывался вид на величественный каменный фасад особняка и элегантные ворота. Над ними был выбит родовой девиз: «Suivez raison» – «Подчиняйся разуму».

Сэр Энтони лично вышел встретить нас и едва не стащил меня с коня.

– Ваше величество, у меня нет слов, – произнес он. – Невозможно выразить, какая огромная честь для меня принимать под своим кровом мою государыню.

– Это для меня честь иметь таких подданных, как вы, – заверила я его. – И я привезла вам подарок от ваших соседей.

Я указала на клетку с гогочущими гусями, которую на прощание добрые фермеры вручили нам на ярмарке. Подарок не из тех, что обыкновенно преподносят королям, но мне любопытно было отведать этих знаменитых птиц.

Уже темнело. От долгого пребывания в седле все тело ломило; мне хотелось скорее очутиться в моих покоях. Ужин, развлечения – все это после, не сегодня!

Нас провели через квадратный двор в главное здание, где располагались личные покои сэра Энтони и его жены, которые они уступили мне на время нашего визита. В мое распоряжение поступали кабинет, просторная опочивальня и гостиная, выходившая в Большой зал. Даже в сумерках я залюбовалась красотой крупного фонаря, венчавшего крышу над залом. Но еще красивее были эркерные окна моих комнат, в которых горел свет, обещая скорый отдых.

Кровати были собраны и заправлены, простыни и подушки хорошенько вытрясены от дорожной пыли, взбиты и расстелены для меня и моих дам, которым отвели примыкающую опочивальню. Желтые огоньки свечей таинственно мерцали, так что деревянные панели, которыми были обиты стены, утопали в полумраке. Мне поднесли подогретый поссет в серебряной кружке, чтобы я выпила перед сном. Удовольствие наконец-то после долгого дня растянуться в собственной мягкой постели не сравнить ни с чем.

Но уснуть мне не удалось. Я так мечтала улечься, но сон не шел. За стеной тяжело дышали Марджори, Хелена и Кэтрин.

Я бесшумно встала с постели, сунула ноги в туфли и накинула шаль. Потом, взяв стоявшую в изголовье кровати свечу, выскользнула из комнаты. О расположении комнат можно было догадаться; обыкновенно оно всюду следует примерно одной и той же логике. Самая маленькая и уединенная опочивальня выходит в комнату побольше – там спали мои фрейлины, – а та, в свою очередь, в комнату еще больше, а та совсем в большую. Я прокралась через первую как можно тише – хотела найти галерею и прогуляться по ней, надеясь, что это поможет мне уснуть. Наверное, по пути сюда я слишком много времени провела в седле в одной позе.

Во внешних покоях стояла совершенная темнота; в безлунную ночь от больших окон не было никакого проку. Я оступилась на неровном полу, но удержала равновесие и не упала.

Наконец я очутилась в длинной галерее, тонувшей в глубоком мраке. В дальнем конце слабо мерцал одинокий факел, позволявший составить некоторое представление о ее протяженности. Особняк спал глубоким сном.

Где-то на полпути обнаружилась открытая дверь с мраморным порожком. Я осторожно шагнула через него, ожидая ощутить тот же мертвый сухой запах, какой стоял в каменной галерее. Но в ноздри ударил ладан, который просто невозможно ни с чем перепутать, и что-то еще… что-то очень знакомое.

Я не могла ничего разглядеть. Вокруг царила кромешная темнота. Я осторожно двинулась вперед, вытянув руки и ощупывая ногой пол перед каждым новым шагом. Через несколько таких шагов я врезалась в деревянную скамью и поняла, что очутилась в капелле[8]. Этот запах… То был запах старых атласных риз. До меня донесся какой-то шорох, и я, инстинктивно поежившись, отпрянула. Крысы? Но шорох повторился, на сей раз громче, и стало понятно, что его производило более крупное существо. Человек.

Потом забрезжил слабый свет – огонек свечи, поднятой вверх. В дальнем конце помещения, у крестильной купели, сгрудилось несколько фигур. Я увидела облаченную в ризу спину, склонившуюся над купелью. Священник совершал какой-то обряд. Послышались негромкие голоса: священник задавал вопросы, люди по очереди отвечали, потом полилась вода, и голоса снова забормотали. Это был обряд крещения. Кого-то крестили в глухую полночь в темном зале.

Я затаилась, не издавая ни звука – не от страха, но из желания остаться невидимой, чтобы понаблюдать. Мне нужно было все увидеть.

Но в слабом свете свечи едва ли можно было что-то разглядеть. Я различила только, что людей было пятеро, и все мужчины. Подобно призракам, они растаяли, бесшумно ускользнув через другую дверь у алтаря.

Выждав в тишине, я прокралась к купели. Здесь ладаном пахло сильнее всего, а край купели был все еще мокрым. На полу белел крохотный бумажный квадратик. Я разглядела лик какого-то святого. Нагнулась и подняла его.

Только что в полной тайне кто-то обратился в католичество.

19

Солнце ярко светило над накрытым для пикника столом, протянувшимся на всю длину сада Энтони Брауна. При свете дня призраки вчерашней ночи стали казаться зыбким сном. Не подними я ту бумажку с ликом святого, у меня не было бы никаких доказательств того, что все это мне не приснилось, даже для себя самой. Теперь же я разглядывала сидящих за столом и представляла в руках, державших ложки, розарии. В густом сассекском выговоре мне чудилась латынь, а в каждом госте в черном плаще – иезуит.

Все знали, что Сассекс – прибежище католиков, а про Каудрей давно ходили слухи, что здесь обращают в католицизм. Дома знатных католиков служили укрытием для тех, кто подвергался гонениям за веру. Однако преданность Энтони Брауна короне была точно так же широко известна, и я сделала из него пример того, что приверженность религии и предательство вовсе не обязательно ходят рука об руку. Быть католиком еще не значит быть предателем, если человек не собирается прислушиваться к папскому призыву свергнуть меня с престола. Пугающий вопрос заключался в том, на чью сторону католик встанет, если окажется перед выбором? Казнь Марии Шотландской, после чего в стране не осталось ни одного католика, способного претендовать на престол вместо меня, и то, что во время нашествия армады английские католики не восстали, казалось бы, ответили на этот вопрос. Однако их предводители, изгнанные англичане, которые строили козни и планы по ту сторону Ла-Манша, не спешили сдаваться. Они одного за другим слали священников-миссионеров, призванных вернуть нашу страну в католицизм. В итоге католицизм превратился в тайную домашнюю веру, хотя крупные поместья могли позволить себе молельни и собственных священников. Когда приезжали инспекторы, священники на протяжении многих дней жили в тайных комнатушках, именуемых священничьими норами. Они были маленькими, чтобы их не обнаружили в стенах. Переловить всех было невозможно, хотя несколько сотен все-таки удалось арестовать.

Сейчас, глядя в улыбающееся лицо Энтони Брауна, я задавалась вопросом, знает ли он, что по ночам происходит в его храме. Возможно, ему предпочитали об этом не говорить, чтобы не подвергать опасности.

Легкий ветерок колыхал листья фруктовых деревьев, и повсюду вокруг слышался стук переспелых яблок о землю. На фоне бесплодного пейзажа Каудрей выглядел оазисом плодородия и зелени, однако, когда подали еду – блюда с отборными гусями с ярмарки, а также местную дичь, рыбу, сыры, груши, оладьи с яблоками, кувшины с пивом и элем, – я задалась вопросом, чего Энтони стоило всех нас накормить.

Длина столов, как сказал мне Энтони, составляла без малого пятьдесят ярдов. Их застелили красивой льняной скатертью, а благодаря деревянным блюдам и кубкам мы чувствовали себя настолько непринужденно, насколько это возможно для путешествующего королевского двора. Я полной грудью вдыхала воздух, пропитанный густым запахом паданцев. В такие мгновения легко было представить, что меня окружают простые честные люди. Но хотя мои придворные и избавились от своих накрахмаленных воротников и подбитых ватой бриджей, они были хищными, как волки.

По одну руку от меня сидел наш хозяин, а прямо напротив него, через стол, – Джон Уитгифт. Забавное соседство. Старый Бёрли и старый Хансдон остались дома, зато их сыновья, Роберт и Джордж, сидели чуть поодаль от нас, блестя глазами. Мои фрейлины, все до единой в соломенных шляпках для защиты кожи от солнца, как обычно, устроились вместе. Под деревом музыканты играли незатейливые деревенские мелодии, в которых не было намека ни на аллегорию, ни на классическую аллюзию. Девушка в них была пригожей, а не наперсницей Афродиты, а мужчина – храбрым, а не подобным Гектору. Люди, которые знали и любили эти песни и подпевали им, сидели в дальнем конце стола.

– А у вас преданные соратники, сэр Энтони, – сказала я, кивнув в их сторону, и сделала глоток свежеотжатого сидра, который не успел еще утратить сладость и набрать крепость.

– Как прекрасно известно вашему величеству, – произнес он медленно, – преданность – самое ценное качество в тех, с кем мы имеем дело.

Так он знал о тайной церемонии в капелле? Или кто-то, в чьей преданности он был уверен, злоупотреблял его доверием?

– И его труднее всего завоевать, – заметила я.

Если он все-таки знал, то с его стороны это крайне опасная игра.

– Сегодня утром я отыскал молельню, – ни с того ни с сего сообщил Уитгифт, наклоняясь вперед.

– Я как раз собирался показать вам ее после завтрака, – сказал Энтони. – Боюсь, хозяин из меня не слишком расторопный.

Мне померещилось или он встревожился, услышав, что Уитгифт уже успел побывать в капелле?

– Этот старый нос, – произнес Уитгифт, многозначительно постучав пальцем по тонкой длинной спинке, – слишком часто в своей жизни чуял запах ладана, чтобы с чем-то его перепутать. Сэр, сегодня утром ваш молельный зал им просто разил.

– Возможно, ваш нос утратил чутье, – отвечал Энтони. – С возрастом такое случается. Это я вам говорю как человек, несущий груз прожитых лет с вами наравне. В молодости даже паданцы на исходе лета пахли сильнее!

– Ну, хорька я учуять в состоянии до сих пор, а ладан пахнет почти так же сильно.

Уитгифт явно провоцировал нашего хозяина, что подтверждало мои подозрения. Следовало его приструнить.

– В ладане нет ничего противозаконного, – громко произнесла я. – Разве мы не жжем ладан, чтобы отогнать моль и замаскировать запахи тяжелой болезни? Ну же, сэр, не будьте таким брюзгой. Наслаждайтесь свежим деревенским воздухом и радуйтесь возможности побыть на солнышке. Нет, только церковник может искать темную и холодную капеллу в такой погожий день.

– Мадам, я и есть церковник, к тому же самый главный в стране.

– И этого невозможно не заметить, Джон, невозможно не заметить. – Я взмахнула рукой. – Танцоры! А вот и танцоры!

В сад, одетые в широкие юбки с оборками и домотканые штаны, вступили деревенские девушки и юноши. Они преподнесли мне букет и произнесли приветственную речь, после чего захлопали в ладоши, подавая музыкантам знак начинать. Под звуки дудок и тамбуринов танцоры выстраивались под деревьями, сперва степенно, затем их движения стали быстрее. Энтони с женой поднялись со своих мест и присоединились к танцующим, затем их примеру последовал Джордж Кэри с одной из моих фрейлин, и вскоре уже в тени под деревьями было не протолкнуться от кружащихся в танце пар. Я огляделась по сторонам; сидеть оставались только мы с Уитгифтом да Роберт Сесил. Причина была совершенно очевидна: каждому из нас препятствовало либо монаршее достоинство, либо сан, либо физические изъяны.

Эти танцоры под деревьями… Эх, а ведь были же времена, когда Лестер брал меня за руку, мы поднимались и танцевали до упаду.

– С вашего позволения, – раздался неожиданно чей-то голос.

Передо мной с протянутой рукой стоял молодой мужчина:

– Как сказал мой учитель, все церемонии в сторону. Примерно как господин беспорядка на Двенадцатую ночь рождественских увеселений. Я отважился пригласить вас на танец.

Он был высок и хорошо сложен, с рыжевато-каштановыми волосами. Выговор безошибочно выдавал в нем уроженца Йоркшира.

Я поднялась и протянула ему руку, и он повел меня на площадку, чуть поодаль от остальных. Времени он терять не стал и тут же пустился в пляс. Танец был простой, деревенский, ничем не напоминавший замысловатые придворные танцы, которыми так превосходно владел Лестер. Он требовал скорости и выносливости, но никак не утонченности.

Темные глаза незнакомца изучающе смотрели на меня, и я понадеялась, что ничем не выказала, как рада тому, что его не напугает мое королевское достоинство.

– Все знают, что в танцах вам нет равных, – сказал он. – Я надеялся увидеть это собственными глазами.

Он кивнул и снова распрямился, как того требовал танец. Его невозможно было не заметить.

– Кто вы такой, сэр? – спросила я.

– Когда никакие правила не действуют, неужто мы обязаны называть свои подлинные имена?

– Когда вас спрашивает королева – да.

Он знал, что я королева; почему бы и мне не знать, кто он такой?

– Хотел бы я зваться Гавейном или Ричардом Львиное Сердце, но я всего лишь Гай Фокс из Фарнли, егерь сэра Энтони Брауна. Даже не сэр.

– А вы далеко забрались от своего дома на севере, – заметила я.

– И намерен забраться еще дальше, – отвечал он. – Я только что достиг совершеннолетия и теперь сам себе хозяин. Я намерен отправиться на континент и там научиться воевать.

Какая же муха кусала этих юнцов, что их всех тянуло на континент воевать?!

– Приезжайте лучше ко двору, – сказала я.

Он мог бы стать членом Королевской гвардии.

– Я чувствую в себе иное призвание, – отвечал он. – Но я благодарю ваше величество.

Йоркшир… север, оплот католицизма… на службе у сэра Энтони…

– На чьей стороне вы намерены сражаться? – спросила я внезапно.

– Я… я… на стороне англичан, разумеется.

Да, но англичане сражались с обеих сторон.

– Очень советую вам выбирать правильных англичан. Сейчас во Франции находятся мои войска под командованием сэра Джона Норриса и графа Эссекса. Я могу замолвить за вас словечко.

– Вы чрезвычайно добры, ваше величество, – с поклоном произнес он, однако рекомендацию просить не стал.

– Завтра мы будем обедать в Избурне, – сказала я. – Приезжайте ко мне туда, я распоряжусь, чтобы для вас подготовили рекомендательные письма.

– В Избурне? – переспросил он медленно. – Я бы держался от тех краев подальше.

– Почему же?

– Это про́клятое место. И Каудрей тоже. Я рад покинуть его, прежде чем проклятие возымеет действие. В Избурне когда-то было небольшое приорство, освященная земля. Когда монастыри распустили, а имущество раздали придворным, их сила и святость никуда не делись. Один монах наложил на разорителей проклятие огня и воды. Это место, – он махнул рукой в направлении мирных стен Каудрея (его северный акцент стал сильнее), – погибнет от огня, а его хозяева – от воды. Здания сгорят, а владельцы утонут. Мы не знаем когда. Может, завтра, а может, несколько поколений спустя.

– Через несколько поколений всему приходит конец, – сказала я. – Даже тому, что мы так усердно стараемся сохранить. Чтобы это объяснить, не нужно никаких разговоров о проклятиях.

– Как вам будет угодно, мадам.

Он быстро поклонился и исчез.

После завершения пикника сэр Энтони с женой настояли на том, чтобы показать мне сад c променадом. У него был традиционный сад с клумбами, довольно замысловато устроенный, с несколькими фонтанами и огибающими их дорожками, усыпанными гравием; увитыми плющом беседками и цветником, где произрастали желтоцветы, розмарин, лаванда и, разумеется, алые и белые розы.

– Мои садовники пытаются вывести настоящую розу Тюдоров, – сказал он. – С алыми и розовыми лепестками. Пока что нам удалось добиться только того, что все лепестки получились в полосочку.

– Мы, Тюдоры, сами в полосочку, – подбодрила я его. – И думаю, самая полосатая из всех я, потому что стараюсь принимать во внимание все взгляды, какие могу, – за исключением изменнических. Но и мои воззрения на измену мягче, чем у большинства.

Я хотела было упомянуть о церкви и обряде, свидетельницей которого стала, но потом вспомнила слова, которые сама же выбрала в качестве девиза: «Video et taceo» – «Вижу, но храню молчание».

– В нашем поместье имеются обширные рыбные пруды, – сказал он, когда мы приблизились к одному из них.

Поперек было натянуто несколько сетей, и c одной стороны сидел удильщик. Когда мы подошли ближе, сэр Энтони затянул явно отрепетированную заранее речь о предательстве. Перечислив все его пагубные стороны, он завершил ее следующей сентенцией:

– Помыслы некоторых нечисты настолько, что они не могут жить в прозрачной воде. Как верблюды не станут пить, не замутив воды копытами, так и они не способны утолить жажду, не взбаламутив государства своими предательствами.

Чтобы я уж наверняка не пропустила последние слова, он почти прокричал их, что было крайне странно для мыслей вслух.

– Переизбыток ладана тоже способен замутить воздух, – предостерегла я сэра Энтони. – Берегитесь, дорогой друг. Verbum sapienti sat est[9].

Он наверняка понимал латынь.

20

От соленого ветра с Ла-Манша саднили губы. Я стояла на пристани в Портсмуте, проделав по суше неблизкий путь из Каудрея. На той стороне, в нескольких сотнях миль отсюда, лежал северный берег Франции. Король Генрих IV мог с легкостью преодолеть это расстояние, чтобы встретиться со мной. Я передала ему недвусмысленное – на мой взгляд – приглашение. Один правитель может только пригласить другого, но не приказать ему. Однако же в его интересах было принять мое приглашение. Я была уверена, что он его примет.

Не приходило никаких вестей о том, как обстоят дела у моей армии. Эссексу и его людям было дано распоряжение ждать в Дьепе и присоединиться к королю Генриху, когда тот будет отбивать у испанцев Руан. Дыхание Господне, если французскому королю дорога его корона, он должен мчаться сюда на всех парусах!

– Мадам, давайте воздадим должное гостеприимству мэра, – подал голос Роберт Сесил, стоявший рядом.

Я кивнула, и он глазами показал, что понял. Мы оба знали, что стоит на кону. Роберт был столь же проницателен, как и его отец, но более склонен проворачивать дела тайным или – пожалуй, точнее было бы сказать – келейным образом. Мы должны были делать вид, что прибыли сюда исключительно ради того, чтобы в очередной раз прослушать торжественные речи в честь годовщины разгрома армады и стать зрителями в инсценировке битвы, которая разыгралась совсем недалеко от Портсмута, при острове Уайт.

Мэр подготовил праздничное представление в честь того славного летнего дня, когда состоялась третья битва за время вторжения армады. Испанцы попытались высадиться на остров Уайт, чтобы обеспечить себе надежную базу всего в двух милях от берега.

На воде перед причалом появились небольшие лодки; на мачтах одних развевались английские флаги, в то время как на других – испанские. Они должны были продемонстрировать некоторые элементы тактики морского боя, использованные в этой битве.

Для почетных зрителей принесли бархатные кресла, и мы уселись, ожидая начала представления.

На воде лодки с длинными стягами, символизирующими отведенные им роли, разыгрывали ход битвы. На борту «испанского» корабля «Дукеса Санта-Ана» актер принялся охапками вышвыривать за борт пергаментные свитки с криками:

– Булла! Булла! Его святейшество прислал полный трюм булл!

Да, кстати, злокозненный папа Сикст годом ранее отправился в мир иной и сейчас, наверное, наслаждался нашим маленьким представлением, глядя на нас сверху… Или, может, снизу? Не стану делать вид, что мне известно, где человек оказывается после смерти. Мир праху его.

Мимо проплыл еще один «испанский» корабль. Этот олицетворял собой флагман верховного командующего Медины-Сидонии собственной персоной, «Сан-Мартин». По палубе важно расхаживали туда-сюда люди в шляпах, увенчанных раскрашенными в кричащие цвета перьями, которые полоскались и хлопали на ветру.

– Скоро мы пройдемся парадом по Лондону! – кричали они.

Мы все смеялись до колик. Самоуверенный герцог Пармский, как утверждали злые языки, заказал для триумфального въезда в Лондон несколько бархатных костюмов. Теперь, если эти костюмы вообще уцелели, они, должно быть, висели где-нибудь в его дворце, напоминая хозяину о его необоснованной гордыне. Но скорее всего, их попросту разорвали на бинты для перевязки ран.

Во время настоящей битвы ветер – со временем мы стали называть его «английским ветром» – окреп и начал благоприятствовать нам. Эту часть истории все знали наизусть. Наши корабли больше не зависели от баркасов, тянувших их за собой, а могли маневрировать самостоятельно. «Триумф» Фробишера, самый большой корабль нашего флота, оказался в ловушке, но сумел поднять паруса, и, хотя «Сан-Хуан де Португал», самый быстрый галеон испанцев, пустился за ним в погоню, в сравнении с «Триумфом» он еле шевелился. С другой стороны адмирал Говард с Дрейком атаковали дальнее от берега крыло, тесня испанцев в направлении коварной подводной банки Оуэрс – цепи скалистых отмелей, которые тянулись в направлении входа в Ла-Манш до самого острова Уайт и далее, к Портсмуту и Саутгемптону. Если бы только их удалось туда заманить! В инсценировке, которую мы смотрели, «испанские» корабли сели на мель и затонули, в жизни же они вовремя заметили опасность и ушли в сторону, однако за всеми этими маневрами проскочили мимо планируемого места высадки. Теперь встать на якорь им было негде, и они вынуждены были дальше идти вдоль Ла-Манша.

– Мы не смыкали глаз всю ночь, пытаясь различить плеск весел, который означал бы, что испанцы высаживаются на остров, – сказал Джордж Кэри. – Ни одному зрелищу в своей жизни я не радовался так, как виду их позолоченных ютов, удаляющихся прочь в лучах послеполуденного солнца!

– Удаляющихся прочь в направлении Лондона, – напомнила я ему.

Оборонительную цепь, которую натянули поперек Темзы, смыло первым же высоким приливом, а фортификационные сооружения на подступах к городу не были достроены. А это означало, что, когда в холмах запылали костры, призванные предупредить нас о приближении армады, Лондон оказался практически беззащитен.

– «Спасайтесь за деревянными стенами», как некогда сказал Дельфийский оракул афинянам. И в их случае, и в нашем это были корабли, – произнес Джордж.

Представление закончилось, и лодки, отсалютовав нам веслами, двинулись к берегу. Они дали великолепный спектакль, и я помахала им платком.

К нам, широко улыбаясь, подошел мэр.

– Вы славно нас потешили, – сказала я.

– Это еще не все. Я привел вам два живых напоминания об этом героическом сражении.

За спиной у него взревели трубы.

– Первое из них – это человек, который оповестил нас всех о вторжении. – Он сделал сутулому оборванцу знак выйти вперед и подвел его ко мне. – Это отшельник, который живет на развалинах церкви Святого Михаила на косе Рейм-Хед, в окрестностях Плимута. Он первым зажег сигнальный огонь.

– Это так?

Я наклонилась вперед, чтобы получше разглядеть его. Грязные всклокоченные волосы, рваный плащ, пыльные босые ноги. Кто он? Бывший монах, упрямо остававшийся на развалинах своей прежней обители после того, как монастыри запретили? Или просто полоумный старик?

– Воистину так, – отозвался тот дребезжащим голосом. – Я несу дозор круглый год. Но когда я увидел на горизонте эти корабли, такие черные и пузатые, плывшие огромным полумесяцем, я сразу понял, что это враг. Я поспешил развести костер.

Он не был полоумным, этот старик, разве что повредился в уме от долгого одиночества.

– Ты отлично справился, – заверила я.

Потом, повинуясь какому-то порыву, я порылась в кошельке и извлекла оттуда реликвию, символ нашей победы – квадратик ткани, вырезанный из одного из захваченных на кораблях армады знамен. Им поклонялись едва ли не как мощам святых.

– Это с одного из этих гордых кораблей. Теперь вся их гордость покоится вместе с ними на дне Ла-Манша!

– Тогда я с гордостью буду носить его на плече! – произнес старик.

Его растрескавшиеся губы дрогнули в улыбке, обнажая пожелтевшие зубы.

– А это еще один наш доблестный защитник! – провозгласил мэр. – Сэр Джордж Бистон, отважный капитан «Неустрашимого» и участник великой битвы, инсценировку которой вы только что видели.

Он сделал знак высокому мужчине, который стоял рядом с трубачами. Его плащ величественно развевался на ветру, а сам он держался как человек, не привыкший склоняться под ударами судьбы. Лишь когда он приблизился, я обратила внимание на то, что борода у него совершенно белая, а обветренное лицо все в морщинах, как поношенный кошель.

Древний старик! Он встал на одно колено – я отметила, что движения его вовсе не были по-стариковски скованными, – и произнес:

– Ваш благородный супруг, миледи, – он устремил взгляд на Кэтрин, – произвел меня в рыцари на палубе корабля сразу же после битвы. Это меня-то, в мои восемьдесят девять лет.

Меня очень сложно растрогать, но тут я почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы. Благодаря этому старику, вставшему на защиту нашей страны, я испытала такую гордость за то, что я королева англичан, какой не испытывала никогда прежде.

– Мы слышали о вас, сэр. Позвольте преподнести вам кое-что в знак признания ваших заслуг в той битве. – Я отколола от лифа брошь: мой миниатюрный портрет с изображенными на фоне кораблями армады в обрамлении жемчужин. – Ваша правительница благодарна за таких подданных.

Многие другие на его месте начали бы скромничать или картинно отнекиваться, но сэр Бистон принял дар и произнес лишь:

– Я буду как зеницу ока хранить это сокровище, полученное из ваших рук.

Он не стал задерживаться, заискивающе глядя на меня, как мог бы поступить мужчина помоложе, но проворно поднялся и откланялся, отчего мне немедленно захотелось, чтобы он вернулся. Ну почему то, что доставляет больше всего удовольствия, так быстро исчезает?

На следующее утро я проснулась, не очень понимая, где нахожусь – вернее, в каком времени. Вчерашнее представление настолько правдоподобно перенесло меня в прошлое, что потрясением было осознать: война с Испанией идет до сих пор.

А ведь я приехала в Портсмут вовсе не ради того, чтобы предаваться сладостным воспоминаниям о давней победе, а чтобы определить наше место в новой конфронтации. Король Генрих IV просто обязан прибыть на встречу со мной. Нам совершенно необходимо поговорить лично. Он, как человек умный, не мог этого не понимать. Я достаточно долго финансировала его, чтобы он не отдавал себе отчета в том, насколько важно для него показаться при моем дворе.

Роберт Сесил прекрасно понимал всю важность этого и превзошел самого себя, составляя письма с намеками, которые посылал французскому королю. Я просто не представляла, что бы делала без него, без его уверенности и здравого смысла. Отец вырастил себе достойную смену.

Миновало уже две недели с тех пор, как Генрих получил наш завуалированный призыв. Он знал даты нашего пребывания в Портсмуте. Его корабль вот-вот должен был показаться на горизонте. Я знала, что это случится сегодня.

С самого утра я не отходила от окна.

– Есть одна старая поговорка, – покачал головой Сесил, глядя на это. – Если следить за горшком, он никогда не закипит.

– А если следить за горизонтом, на нем никогда никто не появится, – подхватила я, рассмеявшись. – Это чистая правда.

И все равно мне казалось, что я силой мысли заставлю его возникнуть из ниоткуда.

Прошло четыре дня, дольше ждать было невозможно. Делать в Портсмуте было нечего, и, задержись мы тут еще на день, стало бы совершенно очевидно, что мы чего-то ждем. Я была до глубины души благодарна за морское представление и очень надеялась, что в достаточной мере выразила свою признательность, однако все время, пока мэр вел прощальную церемонию, простояла, c надеждой глядя на море. Я чувствовала себя покинутой неверным возлюбленным.

Вскоре мне стало известно, что происходило во Франции. Неудивительно, что король не захотел предстать передо мной. Распорядиться с толком войсками, которые я послала ему, он не сумел, так что жизни солдат и мои деньги были растрачены попусту. Из четырех тысяч человек, отправленных на континент под началом Эссекса, в живых осталось от силы полторы. Остальные две с половиной скосили самые разнообразные болезни, пока они тщетно ожидали встречи с неуловимыми французами. Легковерный Эссекс водил их туда-сюда по горам и долам Франции без какой-либо цели, просто потому, что ему нравилось щеголять в своем роскошном мундире и командовать войсками. В награду за эту глупость он произвел в рыцари двадцать четыре человека – ни за что. Я была в бешенстве. Я отозвала Эссекса и опубликовала призыв – жирным шрифтом, чтобы даже французский король в состоянии был его прочесть, – вернуть войска домой.

21. Летиция

Март 1592 года

Я снова носила траур и на этот раз переживала его всем сердцем. Женщина может заслужить прозвище Веселая Вдова, если рассматривает смерть мужа скорее как избавление, нежели как утрату. Это общее чувство, хотя одни женщины скрывают его лучше других. Но ни одна мать не радуется смерти ребенка, пусть даже самого непутевого.

Мой младший сын Уолтер, мой дорогой мальчик, был мертв. А мертв он был из-за безответственности его брата Роберта и из-за нашего безоглядного честолюбия. Из четверых моих детей один только Уолтер никогда не доставлял мне никаких неприятностей. Ему было всего двадцать два, когда он погиб на этой бездарной войне с испанцами во Франции под началом Роберта.

Как радовался он, когда Роберт получил назначение! Как гордился тем, что королева доверила Роберту командовать целой армией! Его брату представилась возможность проявить себя на поле боя и тем самым возвыситься над остальными придворными, которые предпочитали проводить время в пирах и забавах!

Выбор у нее, впрочем, был не так чтобы богатый. Людей, способных командовать сухопутными войсками, было раз-два и обчелся. Черный Джек Норрис… и на этом все. Те, кто хорошо зарекомендовал себя в морских сражениях, были теперь кто где: Фрэнсис Дрейк и его кузен Джон Хокинс в опале после неудачного Португальского похода, Ричард Гренвилл погиб в героическом, но самоубийственном поединке на своем галеоне «Отмщение» против пятидесяти трех испанских кораблей, Мартин Фробишер удалился на покой к себе в деревню, в Йоркшир.

В былые дни за возможность повести за собой войско соперничало бы множество горячих голов. Теперь же остался один Роберт.

О, как он радовался своему возвышению! Как торжествовал победу над хилым крючкотвором Сесилом! Напрасно его друг Фрэнсис Бэкон напоминал нам, что при дворе Тюдоров добиться влияния посредством воинских заслуг невозможно, что это было невозможно даже во времена правления Генриха VIII.

– А уж тем более невозможно, когда страной правит женщина, – предостерегал он. – Она лишь почует угрозу своей власти. Какой бы властью ни обладала королева, она не способна повести войска в бой, и любой мужчина, которому она поручит командование, скорее заслужит ее неприязнь, нежели благодарность. Она не станет восхищаться тем, кто будет напоминать ей о ее собственной неполноценности.

Я терпеть не могла, когда Фрэнсис начинал высказывать эти свои самодовольные замечания. Как знать еще, не оказывает ли он дурного влияния на Роберта.

– Как она может испытывать неприязнь к тому, кто верно ей служит? – спросил Роберт, примеряя по очереди разные части доспеха, чтобы их подогнали по фигуре.

Потом подвигал рукой, сгибая локоть, – сочленения заскрипели.

– Интересно, если их смазать, они перестанут скрипеть или придется менять части? – задумчиво произнес он.

– Послушай! – приказала я ему (слова Фрэнсиса встревожили меня). – Цель этого похода – продвинуть твою карьеру и твои амбиции. Я не вижу никакого другого пути сделать это, кроме как добиться успеха на военном поприще. У вас есть какие-то другие соображения, Фрэнсис?

– О, пусть идет на войну. В мундире он выглядит очень внушительно, что позволит ему заработать репутацию. Но всегда необходимо помнить, что королева может преследовать совершенно иные цели.

– Какие иные цели она может преследовать, кроме как разбить испанцев? – неподдельно изумился Роберт.

– Вспомните Библию, – посоветовал Фрэнсис. – «Как небо в высоте и земля в глубине, так и сердце царей неисследимо»[10].

– С каких это пор вы, атеист, читаете Священное Писание? – поинтересовался Роберт.

– Чтобы признавать его мудрость, не нужно быть верующим, – пожал плечами Фрэнсис. – И не зовите меня атеистом. Это опасно!

– Непостижимых сердец не существует, – отрезала я. – Все мотивы обыкновенно можно пересчитать по пальцам одной руки.

– Что ж, хорошо. Я подготовлю перечень мотивов королевы. Вы же, друг мой Роберт, тем временем проявляйте на поле боя всю доблесть, какую сочтете нужной, только не пытайтесь снискать на этом основании народную любовь, а не то она начнет видеть в вас соперника.

– Но люди и вправду меня любят, – заметил он не без самодовольства.

– У них уже давно не было своего героя, – сказал Фрэнсис. – Лестера, хотя он и был в фаворе у королевы, люди ненавидели. В свое время были, разумеется, Дрейк и Филип Сидни, который очень кстати умер, укрепив тем самым свою власть над умами. Людям нужен новый герой.

– Пришел твой час, – заверила я Роберта. – Место свободно, займи его.

Наконец-то я получу то, что мне полагалось. Мой первый муж Уолтер разорился, пытаясь снискать славу в болоте амбиций в Ирландии, но наградой за все его усилия стали лишь смерть и долги. Мой второй муж Лестер потерпел сокрушительную неудачу в Нидерландах, будучи облечен властью и полномочиями. Но теперь мой старший сын все уладит.

– Уолтер тоже хочет поехать, – сказал Роберт.

– Лучшей возможности и придумать нельзя, – пожала я плечами. – Ты за ним там и приглядишь, и направишь.

Сейчас вспоминать эти слова было для меня Божьей пыткой. Я собственными руками послала его туда, я послала моего мальчика на смерть.

Уолтера убили в сентябре, всего через несколько месяцев участия в этой нелепейшей кампании. Он угодил в засаду к французам во время символической вылазки к стенам Руана и получил пулю в голову от нечеловечески меткого французского стрелка. Командир Уолтера, рискуя жизнью, вынес тело с поля боя и вернул в английский лагерь.

Ничего не достигнув и потеряв три четверти людей, Елизавета выпустила «Декларацию причин, которые побуждают Ее Величество отозвать войска из Нормандии». Роберт вернулся домой, и мы с ним похоронили Уолтера в семейном склепе. Это было всего несколько дней тому назад, и теперь мы скользили мимо друг друга по коридорам дома, подобно призракам.

Горе подкосило меня, как никогда прежде. Казалось бы, мне не привыкать к потерям; я похоронила мать, двух мужей и маленького сына от Лестера. Но потерять болезненного малыша – это совсем не то же самое, поскольку в каком-то смысле я предвидела это с той минуты, когда увидела его хилое тельце, и поняла, что он не жилец на этом свете. Уолтер же достиг зрелости, не обладая изъянами ни одного из остальных моих детей: в нем не было ни взбалмошности сестер, ни неуравновешенности Роберта. Он был ближе всех моему сердцу. Его ждало блестящее будущее. А теперь он покоился в мраморном склепе.

Я твердила себе, что должна черпать утешение в оставшихся детях и планировать следующие шаги Роберта – теперь, после возвращения из Франции, его будущность выглядела неопределенной. Пока он отсутствовал, этот маленький хорек Сесил умудрился пролезть в Тайный совет, где до сих пор заседал мой дряхлый отец. Следующим должен наступить черед Роберта, если он правильно разыграет свои карты.

Но эти планы не занимали меня. Мне было все равно, увижу ли я когда-нибудь Лондон снова, мне никуда не хотелось выезжать из Дрейтон-Бассетта. Он даже начал действовать на меня успокаивающе. Я перестала чувствовать себя здесь в ссылке, а лондонский двор теперь казался далеким и угрожающим местом, куда ни один здравомыслящий человек не захочет слишком часто наведываться по собственной воле. Пожалуй, это было хуже всего: от меня прежней мало-помалу не осталось практически ничего.

Прошла неделя с тех пор, как мы опустили Уолтера в могилу, и пришла пора вернуться, чтобы произнести над ним последние молитвы и принести цветы. Я попросила обеих моих дочерей, Пенелопу и Дороти, приехать, чтобы почтить память брата. Они присоединились к нашей семье: ко мне, Роберту, Фрэнсис и двум ее детям – Элизабет Сидни, которой было семь, и малышу Роберту, которому не так давно исполнился годик. Когда мои девочки приехали, стало еще хуже, поскольку видеть всех моих детей вместе было для меня мучительным напоминанием о том единственном, который отсутствовал.

Теперь, когда мы все собрались в зале, я внимательно посмотрела на Пенелопу и Дороти. Обе были ослепительными красавицами. Когда-то давно я страшно этим гордилась. Теперь же я чувствовала себя Ниобой, которая хвалилась своими детьми перед богами, и те, позавидовав, одного за другим погубили всех до единого. Пенелопа пыталась упрятать золотистые кудри под шляпу, сражаясь с непокорными прядями. Ее изящные бледные пальцы украшали только кольца самой искусной работы, а платье, хотя и сшитое из приличествовавшей печальному поводу темной ткани, было модного покроя. Ее муж, лорд Рич, баловал ее – в смысле материальных благ. Пенелопа не хотела выходить за него, но он мог предложить ей не только финансовое благополучие, но и титул, и, к стыду моему, мы с ее отцом настояли на этом браке. Однако теперь они с мужем жили раздельно, она утверждала, что он склонен к насилию, и ходили слухи, будто она сошлась с дальним родственником моего мужа, Чарльзом Блаунтом. Даже сама мысль об этом казалась мне кровосмесительной.

Дороти же умудрилась навлечь на себя гнев королевы, выйдя замуж за сэра Томаса Перрота без ее высочайшего дозволения. Годы не смягчили королеву. Дороти смирилась с этим и, похоже, своей жизнью с Перротом была довольна, и хорошо, учитывая ту цену, которую она заплатила за их брак.

Одетая менее роскошно, чем сестра, она выглядела столь же ослепительно. Волосы у нее были светло-рыжие, а черты лица правильнее, чем у Пенелопы, чей нос, хоть и изящный, был несколько длинноват.

К сожалению, недавнее материнство нисколько не украсило Фрэнсис Уолсингем; про себя я всегда буду называть ее так и никогда – Фрэнсис Деверё. Внешность ее по-прежнему была настолько невыразительной, что ее сложно было описать. Как отличить одну ничем не примечательную женщину от тысяч других в точности таких же? Ее дочь от Филипа Сидни выглядела такой же бесцветной; если и была какая-то надежда, что с возрастом девочка станет более миловидной, то теперь она растаяла как дым. Вылитая мать. Ее сын от Роберта, мой внук Роберт, был очаровательный малыш, но ему едва исполнился годик, в этом возрасте все дети очаровательны. Я только надеялась, что внешность моего сына в итоге все-таки возьмет верх над невзрачностью Фрэнсис.

– Пора.

В зале появился домашний священник, очень серьезный молодой человек. Мы молча двинулись следом за ним в капеллу. Небо было затянуто облаками; ветви деревьев по-прежнему голы. Между каменными плитами, которыми была вымощена дорожка, хлюпала грязь.

Кристофер, шедший рядом, взял меня за руку. В это трудное время он был безучастным наблюдателем, не зная, как помочь мне пережить боль утраты. Я простилась с той частью моей жизни, которую вела до того, как мы с ним познакомились.

Мы вошли внутрь. День был пасмурный, и сквозь мутные оконца почти не просачивался свет. В полумраке белело надгробие; бросалась в глаза свежая надпись. Резчики только что закончили с эпитафией, и основание было припорошено мраморной пылью, которую не заметили подметальщики.

– Давайте почтим память Уолтера Деверё, – заговорил священник.

Когда он закончил бормотать молитвы, вперед вышел Роберт.

– Я хотел написать стихотворение в честь моего брата, – сказал он. – Весть о его гибели мне принесли, когда я лежал в горячке во Франции, и я был так плох, что уж думали – я отправлюсь следом за ним и придется везти домой два гроба. Я остался жив, но у меня не получилось найти слова, чтобы сложить достойное его памяти стихотворение. Поэтому я прочту то, которое написал не я.

Он закрыл глаза, словно собрался озвучить слова, выбитые перед его мысленным вздором.

Мой зов услышан, все ж не пересказан,

Мой плод опал, все ж зелен ствол и прям,

Мой пыл не юн, все ж старостью не связан,

Я видел мир, все ж был невидим сам.

Нить рвется, хоть не спрядена была.

Вот я живу, и вот вся жизнь прошла…[11]

Голос его задрожал, и он ухватился за край надгробия, чтобы не упасть.

Я смерть искал – нашел ее, родясь,

Я жизни ждал – лишь тень ее настиг,

Я грязь топтал – и знал, что лягу в грязь,

Вот я умру, и вот я жил лишь миг.

Мой кубок полн – и убран со стола.

Вот я живу, и вот вся жизнь прошла.

По очереди мы подошли к надгробию и возложили на него наши венки и приношения. Тягостная церемония была окончена, мы вышли из темной церкви на воздух.

Наступили сумерки, и мы сели вместе за ужин. Мои разлетевшиеся кто куда дети в кои-то веки собрались под одной крышей. Я переводила взгляд с одного на другого, и их взрослые лица расплывались, превращаясь в круглые мордашки, какими были в детские годы. В этом было что-то неожиданно умиротворяющее.

– Это стихотворение, – произнесла Пенелопа. – Где ты его взял, Роберт?

Она аккуратно разрезала кусок мяса, и мне вспомнилось, как девочкой она наотрез отказывалась есть любую еду, если замечала в ней хоть жиринку.

– Это Чидик Тичборн, – ответил он.

– Предатель? – спросил Кристофер сухим тоном.

Роберт вскинул на него испуганные глаза:

– Он был поэтом. Предатель он или нет, мне неизвестно.

– Не прикидывайся простачком. Его казнили за участие в заговоре Бабингтона, – сказал Кристофер.

– В том самом, что раскрыл мой отец! – заговорила вдруг Фрэнсис (да еще так резко, я была поражена). – Роберт, как вы могли произнести его слова на могиле вашего родного брата?

– Когда в ночь перед казнью он писал о смерти, он знал, о чем говорил, – возразил Роберт. – Я сужу его исключительно как поэта.

– Тогда ты просто глупец. Никогда так больше не поступай. Что, если королева услышит, что ты цитируешь человека, который намеревался ее убить? – сказала Пенелопа. – Ты хочешь навлечь несчастье на всю семью?

– Я не думаю, что она оскорбилась бы, – не сдавался Роберт.

– Она оскорбляется гораздо легче, чем все, кого я знаю, – заметила я и тут же задалась вопросом, не передаст ли ей какой-нибудь шпион мои слова; впрочем, я все еще пребывала в том состоянии, когда мне было все равно, что со мной будет. – Она запретила мне появляться при дворе, и запрет этот действует до сих пор, несмотря на то что камень преткновения мертв, а я ее близкая родственница. Она по-прежнему гневается на Дороти. Что же до прочих ее обид и недовольств, список их так длинен, что я не смогла бы перечислить их все.

– Даже если бы и смогли, я бы вам этого не советовала, – тихо произнесла Дороти.

– «Даже и в мыслях твоих не злословь царя, и в спальной комнате твоей не злословь богатого; потому что птица небесная может перенесть слово твое, и крылатая – пересказать речь твою»[12], – процитировала Фрэнсис. – Покуда был жив мой отец, он был той птицей, что летала к королеве. А теперь мы не знаем, кто эти птицы.

– Смерть вашего отца стала огромной потерей как для королевы, так и для всех нас, – сказал Роберт, накрывая ее руку своей. – Перед тем, кто восполнит ее, королева будет в большом долгу.

Роберт делает тонкие политические наблюдения; Фрэнсис высказывается вслух. Это что-то новенькое. Я их недооценивала или они изменились?

После ужина мои девочки – я по привычке называла их так, хотя обеим было уже под тридцать, – ускользнули куда-то вдвоем, оставив мужчин, Фрэнсис и меня перед камином в покоях. Теперь, когда семейная церемония была окончена, к нам присоединился Фрэнсис Бэкон и еще один мужчина, который был мне незнаком.

– Мой брат Энтони, – произнес Фрэнсис, подталкивая его вперед.

Мужчина, тяжело припадая на одну ногу, приблизился ко мне:

– Это огромная честь для меня, леди Лестер.

Мне позволили сохранить самый высокий из моих титулов, графини Лестер, вместо того чтобы низвести до простой леди Блаунт, жены скромного рыцаря. Голос у него был тонкий и скрипучий одновременно, как будто звук проделывал долгий путь из впалой груди наружу.

– Милорд, – добавил он с поклоном, обернувшись к Роберту.

– Добро пожаловать, – сказал Роберт.

Взяв на себя роль хозяина, он словно даже держаться стал увереннее.

– Энтони только что вернулся из Франции, как и вы, дорогой Роберт, – сказал Фрэнсис (в отличие от брата, его голос был звучным, сильным и соблазнительным). – Вы служили королеве на поле боя, в то время как он служил ей в более сомнительных областях. Ему повезло быть… связанным… с делом вашего покойного отца, Фрэнсис.

– Значит, он был шпионом? – уточнила Фрэнсис. – Прошу вас, выражайтесь без экивоков. Здесь нет птиц, которые летают ко двору.

Да что на нее сегодня нашло? Неужто решила примерить плащ покойного отца?

– Я недостоин так называться, – сказал Энтони, с трудом держась на ногах.

Я сделала Роберту знак придвинуть гостю кресло, в которое тот упал с облегчением на лице. Он явно чувствовал себя не лучшим образом.

– Десять лет я собирал сведения для секретаря Уолсингема. Не только во Франции, но и по всему континенту. Во Франции удобно было вести дела, но условия изменились, да и здоровье мое изрядно пошатнулось…

Он хрипло закашлялся и промокнул губы носовым платком.

– Мой брат сейчас готовится перенести свои услуги на родную почву, – пояснил Фрэнсис Бэкон. – А мы, если будем действовать с умом, найдем им достойное применение.

– Моя жена попросила выражаться без экивоков, – сказал Роберт. – Будьте добры.

– Вы гарантируете, что мои слова не выйдут за пределы этих стен? – Он постучал по деревянным панелям, которыми были обиты стены покоев.

– Ну разумеется! Говорите же! – нетерпеливо вскричал Роберт.

– Превосходно. Это так просто, что я удивлен, как вы до сих пор не выступили с подобным предложением. Секретарь Уолсингем мертв. Он, кто так долго защищал королеву, раскрывал один заговор за другим и увенчал перечень своих заслуг разоблачением Марии Шотландской, раздобыв уличающие ее неопровержимые доказательства, оставил после себя зияющую пустоту. Королева беззащитна перед врагами. Заменить Уолсингема не смог никто.

– Маленький злокозненный горбун Сесил попытался взять на себя руководство сетью осведомителей, которую оставил после себя Уолсингем, – возразил Кристофер, обыкновенно не участвовавший в разговорах о политике.

– От нее практически ничего не осталось, этот верный пес подчинялся только одному хозяину. Мы должны собрать новую сеть шпионов и организовать собственную разведывательную службу. Таким образом, мы завоюем не только благодарность ее величества, но и власть. Власть низвергнуть Сесила и разбогатеть самим. – Фрэнсис многозначительно посмотрел на Роберта. – Вы дадите на это свое согласие? Мы будем работать на вас. А вы будете преподносить сведения ее величеству.

Лицо Роберта было непроницаемо. Его взгляд скользил с одного лица на другое, словно спрашивая разрешения. Я кивнула, глядя ему в глаза. Вот оно. Вот где будут разворачиваться битвы. Я ощутила возбуждение, шевельнувшееся где-то глубоко внутри при мысли об этом, а сразу же следом – облегчение, что я все-таки способна еще испытывать какие-то чувства.

– Сеть моего отца состояла из пяти сотен шпионов в пятидесяти странах, вплоть до самого Константинополя, – заметила Фрэнсис. – Думаете, вы сможете с ним тягаться?

– Да, я руководил многими из этих самых цепочек осведомителей, – отвечал Энтони. – Я знаю, как это делается.

– Мой отец оставил за собой лишь долги, – сказала Фрэнсис. – Большей части людей он платил из своего кармана. Королева хотела защиты, но не хотела раскошеливаться. Девизом отца было «Знание не бывает слишком дорого». До того, как ему пришлось платить по счетам, и это разорило его.

Она уже едва не кричала. Роберт попытался обнять ее, чтобы успокоить, но она оттолкнула его руку.

– Соглашусь, это слабое место моего плана, – кивнул Фрэнсис. – Кто будет за все платить? У нас у всех туговато с деньгами.

Мягко сказано. Мы с Кристофером вынуждены были закладывать мои драгоценности, а братья Бэкон зарабатывали себе на жизнь: один – юристом в коллегии Грейс-Инн, а другой – низкооплачиваемым секретарем низкооплачиваемого секретаря.

– Да, есть такая крошечная закавыка, – не удержалась я.

– Но королева наверняка вознаградит меня за верную службу во Франции, – сказал Роберт.

– Она вознаградила Сесила местом в Тайном совете, пока вы гарцевали под стенами Руана, вызывали губернатора на поединок, заявляли, что дело короля Генриха несколько больше, чем дело Католической лиги, и что ваша любовница красивее его любовницы. Глупое позерство, – щелкнул его по носу Бэкон. – Неужели вы не понимаете? Вы должны оказать ее величеству какую-нибудь услугу, в которой она нуждается – которую хочет она, а не вы.

Фрэнсис Бэкон был безжалостным обвинителем, каковым успел зарекомендовать себя и в Королевском суде.

– Я командовал войском. Мне необходимо было проявлять отвагу, в противном случае я опозорил бы мою королеву, – сказал Роберт.

– Вы опозорили ее, когда вопреки приказу посвятили в рыцари тех, кто этого не заслуживал. Неужели вы не видите, что это выглядит так, будто вы сколачиваете клику из людей, чем-то вам обязанных? – возмутился Фрэнсис.

Роберт явно задумался, решая, хватит ли у него духу идти в этом вопросе до конца. Он ведь мог в очередной раз заявить, что желает провести остаток своих дней в деревне.

– Пожалуй, вы правы, – со вздохом произнес он наконец.

– Мы развернем собственную разведывательную сеть. Обойтись без некоторого количества не самых приятных личностей не получится, но вам не придется марать себя личным общением с ними. Это висельники с прозвищами вроде Зевака Робин, Дик Валлиец и Горлопанка, однако вы не будете с ними встречаться. С другими, вроде Кита Марло, вы, возможно, даже охотно пропустите по стаканчику эля в таверне; он из чистеньких, работает на вашего кузена Томаса Уолсингема, леди Фрэнсис.

– А католические священники? – спросил Роберт. – Иезуиты, которые шныряют из дома в дом, уходя от закона. Мы можем их приструнить? Кристофер, у вас есть связи в католических кругах.

– Я вырос в католической вере, – откликнулся тот с опасливым смешком, – да, и был вхож в круг тех, кто хотел посадить на престол Марию Шотландскую.

– Поработайте с вашими католическими знакомцами, – сказал Роберт. – Они много знают.

– Не уверена, что копать в ту сторону безопасно, – подала голос я, сердито глядя на сына.

Я не хотела подвергать опасности свою семью.

– Театр, вот еще одно место, где полным-полно людей, в чье прошлое, да и в настоящее, не хочется погружаться слишком глубоко, – усмехнулся Кристофер. – Но мы можем наслаждаться их игрой. Смотреть, как они изображают злодейство на сцене, и не спрашивать, почему они так хорошо понимают мышление злодеев.

– Далее нам необходимо учредить партию, – впервые после припадка кашля подал голос Энтони. – Также нужно будет наладить сношения с Шотландией. Яков Шестой Шотландский – наследник английской короны. В скором времени он станет нашим королем, и те, кто успеет раньше других завязать с ним добрые отношения и оказать услуги, при новом правительстве будут в фаворе.

Несмотря на мое заверение, что все сказанное не выйдет за пределы этой комнаты, в доме были и другие уши, а звуки разносились далеко. Разговоры были настолько близки к государственной измене, что я сделала всем знак замолчать, на цыпочках подошла к двери и распахнула ее. В темном коридоре не было ни души. Я снова закрыла дверь.

– Мы поняли, – остерегла я. – Дальнейшие подробности излишни.

– Некоей особе уже почти шестьдесят, – сказал Роберт (вот же безрассудный, упрямый мальчишка!). – Не так уж ей долго осталось. Нужно всего лишь немного подождать.

– Довольно! – оборвала я его.

Мать всегда имеет право требовать от детей послушания, и совершенно не важно, сколько им лет.

22. Елизавета

Май 1592 года

Жесткий накрахмаленный воротник внезапно стал душить меня. Я не хотела привлекать к себе внимания, поэтому попыталась незаметно для остальных ослабить его, оттянуть от горла. Шея покрылась холодной липкой испариной, потом вдруг лицо опалило жаром. Проклятие Господне! Опять! А я-то думала, что это осталось в прошлом. С последнего раза прошло уже несколько месяцев.

Я распахнула окно и высунулась наружу, надеясь на дуновение ветерка, но воздух был совершенно неподвижен. Майское солнце озаряло сад под окнами моих покоев в Виндзоре. Я осталась здесь после ежегодной церемонии посвящения в кавалеры ордена Подвязки, надеясь получить удовольствие от пребывания во дворце, где в зимнее время всегда было слишком холодно. Впрочем, сейчас я была бы только рада порыву ледяного ветра.

– Вот, возьмите, ваше величество.

Кто-то украдкой сунул мне в руку веер. Как бы непринужденно я ни взяла его, все равно от кого-то не укрылось мое недомогание.

Я обернулась и увидела самодовольное лицо Бесс Трокмортон. Я смущенно стиснула веер.

– Может, влажный платок… – заикнулась было она.

– Спасибо, не нужно, – отрезала я, умирая от желания обтереть лицо.

Необходимо взять себя в руки. Сейчас все пройдет. Всегда проходит.

Бесс с притворным подобострастием склонила голову. Я всегда ее недолюбливала, хотя она была дочерью моего верного посла сэра Николаса Трокмортона. Она была какая-то скользкая и тщеславная. В особенности в последнее время, когда под неким сомнительным предлогом внезапно удалилась от двора. Теперь она вернулась, но за время отсутствия в ней произошла неуловимая перемена: прибавилось высокомерия, прорывавшегося сквозь напускную учтивость.

Не доверяя более своей памяти, которая стала то и дело меня подводить, я вынуждена была делать записи, и она, наткнувшись на одну из таких заметок, принесла ее мне с озадаченным видом. Но это было притворство, ибо она прекрасно знала, зачем это. Интересно, она уже растрезвонила всем своим – молодым – подружкам, что королеве теперь приходится делать пометки, чтобы не забывать важных вещей? Запрети я ей болтать, запрет лишь привлек бы еще большее внимание, так что я попыталась сделать вид, что ничего особенного не произошло, разорвав листок и сказав, что на нем не было ничего важного, в то время как сама запомнила каждое слово. Едва я осталась одна, как снова сделала заметку, но на сей раз позаботилась спрятать листок в шкатулку, где их держала.

Мои старшие фрейлины прекрасно понимали, что со мной происходит. Марджори – моя Ворона – в свои шестьдесят с лишним уже пребывала по ту сторону. Остальные, Хелена и Кэтрин, миновав рубеж в сорок лет, только начинали переход, который так легко давался одним и так тяжко другим. Когда способность к деторождению начинает угасать и окошко, открывшееся в девичестве, понемногу закрывается, это непросто. Но теперь, когда мое захлопнулось окончательно, эти мучительные приступы жара и потливости должны наконец пройти! Это просто жестокое напоминание.

Я отпущу фрейлин и отправлю их в сад развеяться. А как только они уйдут, пошлю за лекарем. Быть может, у него найдется какое-нибудь средство от этой напасти.

Они воспользовались моим, как они считали, великодушием и красноречиво поспешили упорхнуть. Я послала за доктором Лопесом к нему домой в Холборн, надеясь, что он не заставит себя долго ждать.

Надежный и изобретательный, Родриго не обманул моих ожиданий, и, прежде чем мои фрейлины успели вернуться, мне доложили, что он явился во дворец. Если я и нарушила его планы срочным вызовом в столь прекрасный весенний день, он ничем этого не выказал. Напротив, при виде меня лицо его просияло от радости.

– Я невыразимо счастлив видеть ваше величество в блеске всего великолепия, а не страдающей в постели.

Зря он это сказал.

– Почему я должна страдать в постели? – огрызнулась я.

На меня вновь накатила отвратительная волна жара. Да чтоб его!

– Вы послали за мной так неожиданно, – улыбнулся он.

У него было обветренное морщинистое лицо, как у моряка; выдающийся нос и желтоватая кожа, напоминавшая цветом косые лучи предзакатного солнца.

– Идемте в мои покои, и я все вам расскажу.

Очутившись наконец за закрытыми дверями, где нас не могли слышать ничьи уши, я поведала ему о возвращении пугающих симптомов. Он лишь кивал и слушал. Когда я закончила, он еще некоторое время молчал.

– Неужто нет совсем никакого средства? – воскликнула я. – Вы же меня знаете, вы знаете обо мне все.

Это была чистая правда: он бежал из родной Португалии в самом начале моего правления, спасаясь от инквизиции, и с тех самых пор был моим личным врачом. Он лечил и молодую Елизавету, и повзрослевшую. Он спас меня от оспы, язвы на ноге, головных болей и бессонницы. Он был в числе именитых врачей, которые осматривали меня перед сватовством Месье, чтобы дать ответ на вопрос, сколько лет еще я буду способна к деторождению. У меня не было секретов от Родриго Лопеса.

– Время – вот главное средство, – произнес он наконец.

– Время! Я уже пять лет жду, когда это закончится! Несколько месяцев у меня была передышка, а теперь эта напасть вернулась снова, как… как армада!

Доходили вести, что в Испании строят новую армаду с намерением отправить ее к нашим берегам и довершить то, что не удалось сделать первой. Клянусь Богом, с армадой иметь дело было проще!

– Есть определенные травы, произрастающие на наших добрых английских полях, – сказал он. – Они помогают – при условии, что вы обладаете силой воли и богатым воображением. Есть и другие, из Турции. Они сильнее.

– Они мне нужны.

– Их не так-то легко раздобыть, но я знаю способ. Нужны щеточный корень, каперсы и арча. Южное солнце усиливает целительные свойства.

Что-то в его тоне царапнуло меня.

– Вы все еще скучаете по родине, Родриго? – спросила я, задавшись вопросом, что чувствовала бы, если была бы вынуждена покинуть Англию и жить где-нибудь в чужом краю.

– Родина есть родина, – отозвался он. – Но Англия была добра ко мне. Я занимал ответственные должности в Лондоне, был врачом в больнице Святого Варфоломея, лечил первых людей королевства, к примеру Уолсингема и Лестера.

Учитывая, что оба теперь лежали в могиле, пример был выбран не слишком удачно.

Он был еврей, хотя и крещеный, и пусть это и не спасло его от преследования инквизиции, зато дало возможность спокойно жить здесь.

– Потеря для Португалии – находка для Англии, – сказала я. – Что касается этих ваших трав… Как скоро они будут у меня?

Он заверил, что ждать придется не более месяца.

– Сколько еще мне это терпеть?

– Тут сказать ничего невозможно, – признался лекарь. – У всех женщин по-разному. И потом, до такого возраста доживают далеко не все – многие умирают родами, не испытав всего того, что происходит с телом, утрачивающим способность к деторождению. Взгляните на могилы, на даты на надгробиях. Вспомните о мужчинах, которые ведут под венец третью жену, в то время как первая и вторая, родившие им детей, спят вечным сном в земле.

Я поежилась:

– Мужчины умирают на полях сражений, а женщины – производя на свет детей. В любом случае жизнь коротка. – (Признаться ему или нет?) – Мне теперь пятьдесят девять. Я чувствую себя не слабее, чем в двадцать пять.

И тем не менее я забывала то одно, то другое, не могла вспомнить, куда положила ту или иную вещь. Сколько их еще, этих вещей, которые можно положить не туда? Сколько людей, сколько имен. Между тем старые имена прочно сидели у меня в голове. Для новых попросту не было места.

Нет, не стану ничего говорить. Разве что мимоходом, будто бы случайно.

– А нет ли какого-нибудь средства для старых перечниц и перечников, которые не в состоянии вспомнить, куда задевали свою шляпу?

– Есть, – рассмеялся он. – Такое средство это сын или дочь, которые жили бы с ними и следили за их вещами.

Я тоже рассмеялась. И смеялась до тех пор, пока он не ушел, и можно было уже не притворяться.

В моих покоях постоянно звучал смех. Это меня раздражало. Всякий раз, когда входила в комнату, я видела стайку девушек, которые склонялись над чем-то, выставив зад в облаках юбок, словно демонстрировали узоры на тонком атласе. Я сама отказалась от пышных многослойных платьев под тем предлогом, что летом хочу выглядеть менее формально. Хорошо, что можно было сослаться на жаркое летнее солнце. Зимой изобрести предлог было бы сложнее. Впрочем, к тому времени должны уже доставить травы доктора Лопеса.

Мои фрейлины представляли собой впечатляющий цветник. Там была Элизабет Кавендиш, та самая, с которой незаконнорожденный сын Дадли целовался на турнире. Высокая и порывистая, она напоминала нервную кобылку. Была еще одна Элизабет, Вернон, с рыжеватыми волосами и томным взглядом из-под тяжелых век, сулившим множество самых разнообразных вещей (она была чересчур надушена). Еще две Элизабет, противоположные друг другу по колориту, – Саутвелл, белокурая и круглолицая, с пухлыми губками; и Бриджес, смуглая, с презрительным выражением лица. Потом была еще Фрэнсис Вавасур, миниатюрная и бойкая (любительница попеть с утра пораньше). Далее Мэри Фиттон, с продолговатым личиком, черными волосами и глазами, которые взирали на людей с неподдельным восторгом, что большинство окружающих находили очаровательным. Ее пожилой «покровитель» сэр Уильям Ноллис, по всей очевидности, относился именно к этому разряду. Он был женат, но в ее присутствии явно очень старался об этом забыть.

Далее – Мэри Говард, которую я находила глупой и утомительной, но ее (крашеные?) светлые волосы и огромные карие глаза делали ее привлекательной для тех, кто не видел ценности в беседе. (Она любила «одалживать» туалеты у других девушек. Как-то даже попыталась «одолжить» кое-какие из моих вещей, заявив, что подумала, будто я их выкинула.) И наконец, пышногрудая, с каштановыми волосами, Бесс Трокмортон, заводила. В свои двадцать восемь она была старшей из всех, и они, похоже, считали ее образцом для подражания.

Разумеется, они сгрудились вокруг Бесс и о чем-то шептались. Я остановилась позади и громко хлопнула в ладоши. Они стремительно обернулись, не прекращая щебетать.

– Как однажды сказал фараон, кто стоит праздно, тому следует поручить больше работы, – заметила я. – Но не беспокойтесь, я вовсе не намерена занимать вас лишь бы чем. Нужно перетряхнуть и отгладить мои платья. Плотные зимние, раз уж я сейчас их не ношу. Кроме того, необходимо заменить оторвавшиеся жемчужины и драгоценные камни; недостающие можете получить у хранительницы драгоценностей.

Девушки немедля поклонились, ни дать ни взять покорные овечки. Бесс последовала их примеру самой последней, лишь слегка склонив голову. Я пристально поглядела на нее. После возвращения ко двору с ней произошла некая перемена. Она определенно похудела. За зиму она заметно поправилась, и теперь эта полнота ушла, а щеки утратили свою пухлость.

Все, казалось, затаили дыхание. Элизабет Кавендиш нервно хихикнула, а Мэри Говард, опустив карие навыкате глаза, внимательно разглядывала свои туфли. Мэри Фиттон поправляла манжеты.

– В чем дело? – осведомилась я. – Я что, превратилась в обезьяну?

Бесс невозмутимо посмотрела на меня.

– Уверяю вас, ваше величество, я не вижу тут никакой обезьяны, – успокаивающим тоном произнесла она.

Теперь остальные пронзительно захихикали.

– А мне кажется, вы пытаетесь ее из меня сделать, – отчеканила я. – Но у вас не получится меня одурачить.

Ибо внезапно я все поняла.

– На непродолжительное время вам это все же удалось, и это трудно простить. Я выбрала вас, чтобы вы служили мне в моих покоях, – на должность, которой позавидовали бы многие девушки в государстве, – не для того, чтобы вы водили меня за нос. Так где он? Где отец вашего ублюдка?

Пусть знают, пусть дрожат – королева по-прежнему все видит, все замечает, даже если ей приходится писать самой себе записки. Стыд за то, что моя тайна могла выплыть наружу, лишь подогрел мой гнев.

– В море, ваше величество.

Казалось, она испытала даже какое-то облегчение, во всем признавшись.

– Рэли?

Он отправился к берегам Панамы нападать на испанские корабли.

– Да, ваше величество, – не стала отпираться она.

– Капитан Королевской гвардии, в чьи обязанности входит охранять добродетель моих придворных дам и у кого хранится ключ от спальни фрейлин, воспользовался этим ключом в своекорыстных целях?

От такой наглости я едва не лишилась дара речи. Он оказался не только соблазнителем, но и лжецом. Прежде чем отправиться в плавание, когда про него и Бесс пошли разговоры, он в письме поклялся Роберту Сесилу: «На всей земле не найдется никого, к кому я был бы привязан» – и опроверг слухи, назвав их «досужими сплетнями».

– Да, ваше величество.

Вид у нее внезапно сделался пристыженный. И поделом.

– Он известный обольститель, – сказала я, – но я никогда не думала, что он окажется тем самым лисом в курятнике, ведь все происходило буквально у меня под носом. Мужайтесь, Бесс. Не вы первая пали жертвой подобного мужчины.

Мне вспомнилось, какие стихи он писал, посвящая их моим прелестям и его неземной любви ко мне, как называл меня своей Цинтией, своей богиней луны. Меня передернуло от отвращения.

– Он мой муж.

Двойное предательство!

– И с каких же пор?

– С прошлой осени.

Когда он клялся, что ни к кому не привязан.

– Что ж, – произнесла я, – вам следует оставить двор и посвятить себя заботам о ребенке, где бы он – или она – ни находился.

– Он, ваше величество. Его зовут Дамерей.

– Странное имя. Пожалуй, я передумала. Вы будете дожидаться возращения вашего своевольного мужа в Тауэре. Я прикажу, чтобы он немедленно возвращался. Он совершил тройное преступление: обманул доверие своей государыни, соблазнил вверенную его попечению девственницу и женился без высочайшего дозволения. К этому следовало бы добавить еще и ложь, когда его в открытую спросили о браке.

Самообладание покинуло Бесс, и она произнесла:

– Как вам будет угодно, ваше величество. Мы сочетались тайным браком не по злому умыслу, а единственно по необходимости. Всем прекрасно известно, что ваше величество относится к подобным просьбам крайне неодобрительно и не спешит даровать свое разрешение, а нам нельзя было терять времени.

– Какое благородство со стороны Рэли! – фыркнула я. – Так рвался сделать из вас честную женщину.

Она с поклоном вышла из покоев. Я обернулась и увидела, что онемевшие от неожиданности девушки по-прежнему стоят кругом.

– Хватит глазеть! Надеюсь, каждая из вас вынесет из этого важный урок!

– Какой урок мы должны вынести, ваше величество? – спросила Фрэнсис Вавасур.

Будь на ее месте кто угодно другой, я решила бы, что она насмехается, эта же задавала вопрос от чистого сердца.

– Их несколько, – отвечала я. – Первый и самый главный: не позволяйте записным сердцеедам задурить вам голову. А уж если, не приведи Господь, все-таки позволили, не вздумайте скрывать это от меня!

Рэли. Я сидела в своем кабинете, вглядываясь в его миниатюрный портрет, на котором так точно было схвачено его высокомерное обаяние. Эта его кипучая натура, которой всегда было тесно при дворе и которая всегда жаждала чего-то большего. Его бесконечно завораживали загадка и потенциал Нового Света, ибо Старый для него был слишком скучным и затхлым, слишком маленьким, чтобы удовлетворить ненасытную жажду приключений.

Его ненасытность… В том, что касалось желаний плоти, таковая ни для кого не была секретом. В разговоре с Бесс я не сказала ни слова неправды: он был известным обольстителем и гордился этим. При дворе широко разошлась история (которую пересказал мне мой непутевый крестник Харингтон) о том, как он прижал одну из придворных дам к дереву в лесу и, презрев все ее попытки возражать («Не надо, славный сэр Уолтер! Что вы делаете, славный сэр Уолтер?»), продолжил делать свое дело до тех пор, пока ее крики не переросли в «Славсер Солтер! Славсер Солтер!». История была забавная, и даже если она и не произошла на самом деле, то, как говорится, ее стоило бы выдумать. Истории бывают двух типов: одни точные, но не правдивые, другие правдивые, но не точные. «Славсер Солтер», скорее всего, относился ко вторым.

Я послала за Робертом Сесилом, зная, что его всегда можно застать дома. Увеселительные прогулки по реке на барке, послеполуденные игры на теннисной площадке, долгие загородные поездки верхом были не для него. Некий остроумец однажды описал его как человека, у которого «руки всегда полны бумаг, а голова – государственных дум», и меня это более чем устраивало.

Вскоре Сесил уже стучал в дверь. Я впустила его и в двух словах рассказала про Рэли. Он покачал головой:

– Я спрашивал его об этом самом деле. Вы видели мой отчет. Этот человек солгал где только можно. Если позволите высказать мое мнение, ваше величество, именно поэтому его так и не любят, при всем его уме и внешности. Непорядочность перечеркивает все прочие его достоинства. – Он засмеялся, так что его узкие сутулые плечи задрожали. – Ну вот, теперь все встало на свои места. Я имею в виду некоторые разговоры из тех, что я слышал. Например, что он слишком уж хорошо изучил внутренний мир одной из фрейлин вашего величества.

– Неуклюжая шутка, – поморщилась я.

– А другая – что кое-кто с удовольствием променял титул первооткрывателя новых земель на первооткрывателя дверей в опочивальни новых девиц.

Тут уж я не удержалась от смеха.

– Остроумно, – признала я, все еще негодуя, но уже не так сильно. – Придется Славсеру Солтеру поучиться держать себя в руках в Тауэре.

– Вы об этом слышали? – фыркнул Роберт.

– У меня есть глаза и уши повсюду, – напомнила я.

Однако я больше не была той всеведущей государыней, какой они привыкли меня знать. Придется мне лучше стараться. Любовные похождения славного сэра Уолтера по большому счету не имели никакого значения. Но вдруг от моего внимания укрывалось и то, что имело?

Был поздний вечер. В моих покоях, по обыкновению, собрались картежники и сплетники; из своей опочивальни я слышала их болтовню, но сама выходить к ним не хотела. Все они, без сомнения, обсуждали внезапный отъезд Бесс. О ее тайном замужестве и его причине наверняка было известно очень многим, и мне оставалось лишь гадать, сколько еще могла продолжаться эта дерзкая игра, прежде чем мне стало бы обо всем известно.

Кэтрин подтащила ко мне по полу маленький сундучок. Остальные мои фрейлины уже улеглись, и в их комнате мерцало лишь несколько свечей.

– В спешке она кое-что забыла, – сказала Кэтрин.

Она провела ладонью по округлой резной крышке. Под ручкой блестели инкрустированные золотом буквы «ЕТ».

ЕТ. Мои инициалы. Любопытно. Сказав себе, что я имею полное право открыть сундучок – в конце концов, негодяйка Бесс его бросила, – я приподняла крышку и заглянула внутрь. Моим глазам предстала мешанина лент, помад и носовых платков. Ничего ценного среди них, к облегчению моему, не обнаружилось. Я вытащила обшитый кружевом платок и едва не задохнулась от ударившего в нос аромата духов. Лилия. Запах этот я терпеть не могла, потому что он напоминал мне о смерти, несмотря на то что лилия традиционно символизировала Пасху.

Кэтрин удалилась, оставив меня перебирать содержимое сундучка без посторонних глаз. До чего же хорошо она меня знала. Какое благо иметь подругу, которая закрывала глаза на мои недостатки и видела во мне лишь хорошее.

Я запустила руку на самое дно и обнаружила там несколько сложенных листков. Зная, что не следует читать их, но не в силах удержаться, я откинулась на спинку кресла и поднесла первый к скудному свету.

Это было стихотворение. Уолтер, как и все остальные при моем дворе, баловался стихосложением. Немалое количество его стихов, обыкновенно густо уснащенных аллегориями и классическими аллюзиями, было посвящено мне. Я была и Диана, целомудренная охотница, и Цинтия, лучезарная богиня луны, которой поклонялись пастухи. Как там он еще меня называл? Афиной, мудрейшей среди смертных, неколебимой защитницей государства. Этими тремя перечень девственных богинь исчерпывался. Была, конечно, еще Гестия, но образ покровительницы семейного очага не слишком со мной вязался.

Чернила были достаточно темными, чтобы я могла разобрать слова даже в тусклом свете свечи.

Он попросил, чтобы ее глаза

Всегда лучистый день в себе таили,

Уста из меда сделать наказал,

Плоть нежную из пуха, роз и лилий[13].

Листок задрожал у меня в руках. Я продолжала читать слова, не в состоянии поверить своим глазам. Уста из меда. Надо же было додуматься! Что же до плоти… меня передернуло. Какая вульгарность!

Мне никто ничего подобного никогда не писал – и не напишет. Во-первых, потому, что мое королевское достоинство не позволяло подобной развязности; во-вторых, потому, что я как женщина не вызывала ни у кого подобных побуждений.

Я достала последнее письмо Лестера ко мне и перечитала его уютные знакомые обращения. «Простите Вашего бедного старого слугу… моя великодушная госпожа… облегчение ее недавних болестей… счастливое избавление… смиреннейше целую Ваши ступни…»

Ступни. Не уста.

Я вернула листки обратно: ее – в сундучок с лентами, свой – в маленькую шкатулку у кровати. Потом опустила глаза на тонкие, но теперь увитые набухшими венами пальцы. Коронационный перстень, который я надела в день вступления на престол, выглядел в точности так же, как тогда. С годами золото совершенно не потускнело, а изящный рисунок лишь слегка сгладился. Я ни разу не снимала его, он был со мной на протяжении всего моего правления, каждый день. Он защищал меня, делал непохожей на всех остальных женщин. Не будь его, какие стихи мне посвящали бы, какие клятвы жарким шепотом давали бы в темноте опочивальни? Чьей женой я могла бы быть?

Вместо этого я была замужем за Англией. Единственным мужем, который никогда не постареет, не предаст и не покинет меня.

23

Февраль 1593

Я нерешительно погладила инкрустированный драгоценными камнями миниатюрный череп на золотой цепочке. Надеть его или не надевать? Отгонит ли он чуму? Мне предстояло присутствовать на церемонии открытия парламента; торжественную процессию отменили из-за распространения в Лондоне чумы, и я намеревалась прибыть прямо к зданию по реке, на барке. И тем не менее перед входом будут толпы, не говоря уже о толпе в самом парламенте. Нет, не стоит. Не хочу выглядеть суеверной паписткой. Я оставила череп лежать в шкатулке.

Его подарил мне Эссекс после того, как я назначила его членом Тайного совета. Он рассыпался в благодарностях и клялся служить мне верой и правдой. По правде говоря, я уступила его просьбам и назначила советником, несмотря на его позорное поведение во Франции; после возвращения он поразил меня своей неутомимой командой собирателей сведений в Эссекс-хаусе, возглавляли которую братья Бэкон. Фрэнсиса я знала раньше, человека умнее не было во всей Англии. Энтони, по слухам, интеллектом не уступал брату, но отличался слабым здоровьем – страдал подагрой, камнями и плохим зрением. «Джентльмен с никуда не годными ногами и светлой головой», как охарактеризовал его кто-то.

Эссекс, сменивший заграничные поля сражений на поприще внутренней политики, пропихнул по меньшей мере восьмерых своих сторонников в палату общин. Кроме Фрэнсиса Бэкона, от графства Стаффордшир там заседал и отчим Эссекса, сэр Кристофер Блаунт. Кажется, он намеревался сколотить партию.

Моя барка скользила по тускло-оловянной поверхности воды, направляясь в парламент. Великий пост еще не начался; в этом году Пасха была поздней. Но промозглая безрадостная погода наводила на мысли о смирении плоти и грубых власяницах. Поскольку я намеревалась просить у парламента денег, одета я была просто и скромно, под стать настроению.

На пристани уже толпились люди, на их изможденных лицах и покрытых пятнами шелушащихся щеках лежала печать зимних тягот. Как же мы все ждали конца зимы! Я улыбнулась и помахала, приняла от них записочки и подарки и поспешила внутрь. Чума не дремлет.

Спикер проводил меня в зал. Я не собирала парламент четыре года. Субсидия, которую выделил мне тот, что был созван в 1589 году, только-только подошла к концу. Королевская казна отчаянно нуждалась в деньгах. Они должны одобрить новую сумму.

Члены парламента почтительно поднялись, и лорд – хранитель королевской печати попросил их садиться, прежде чем приступить к торжественной речи. Я уселась на трон подле него и стала слушать.

Он быстро перечислил наши насущные заботы. Все их можно было коротко суммировать одним словом: Испания.

Вместо того чтобы с позором уползти обратно в конуру после бесславного поражения армады, Филипп еще больше расхрабрился. Он быстро восстановил флот, построив новые корабли по образу и подобию наших, так что теперь их число вдвое превышало то, каким они располагали в 1588 году, а конструкция стала более совершенной, – и напрямую пошел походом против протестантского мира Франции и Нидерландов. Он вступил в сношения с некоторыми лордами в Шотландии, намереваясь грядущим летом высадить там войско в двадцать пять тысяч человек и то же самое проделать в Ирландии, чтобы потом оттуда напасть на нас. Вдобавок он мутил воду в Германии и Польше, пытаясь вынудить их прекратить с нами торговлю. Нам необходимы были средства, чтобы воспрепятствовать его планам захватить Францию, Англию и Ирландию.

– Поразительно, что на свои доходы Англия сейчас защищает пять стран! – воскликнул лорд-хранитель.

Он напомнил членам парламента, что мне пришлось продать принадлежащие казне земли, чтобы покрыть расходы, несмотря на мою всегдашнюю экономность.

– На строительство наша королева потратила очень мало или вообще ничего, – сказал он. – На свои удовольствия не слишком много. Что же касается ее нарядов, они пышны и величественны, как и подобает монаршей особе, но не чрезмерно. Ее домашние расходы в силу того, что у нее нет семьи, невелики, да, – скромнее, чем во времена правления любого другого короля. В прошлом ее величество, несмотря на денежные затруднения, всегда вовремя выплачивала свои долги.

Это была правда. Я не строила дворцов и не могла позволить себе даже переоборудовать временный пиршественный домик в Уайтхолле в постоянный павильон, что неоднократно отмечали вслух иностранные гости. У меня не было ни супруга, ни детей на содержании.

– Но это еще не все! – перечислял между тем лорд-хранитель. – Когда ее величество взошла на престол, страна уже погрязла в долгах. Флот сгнил. Но она рассчиталась с долгами и теперь не уступит на море ни одному правителю Европы, что испанцы выяснили, когда попытались напасть на нас.

По залу прокатился горделивый гул.

– Ее корабли можно встретить во всех уголках мира, благодаря чему слава нашей страны растет и ширится!

Гул стал громче.

– Полагаю, каждый хороший подданный, видя, что это касается его же собственного блага и служит процветанию страны, одобрит щедрую субсидию. Она составляет менее половины от той суммы, каковая была выделена ее отцу, королю Генриху Восьмому.

Еще некоторое время он рассуждал о прочих делах, затем спросил, есть ли желающие высказаться. Внезапно в задних рядах поднялся мужчина в возрасте:

– Я Питер Вентворт, представитель Барнстейбла.

Только не он! Не этот пламенный пуританин, который последовательно выступал против меня в вопросах религии, пытаясь склонить англиканскую церковь к запрету священников, богослужебных риз и музыки. Но не дать ему слово было уже нельзя. Лорд-хранитель кивнул.

– Кроме испанцев, есть еще один враг, с которым мы в парламенте должны разделаться раз и навсегда. Я имею в виду хаос, который наступит в государстве, если ее величество не назначит престолонаследника. Мы должны оформить это в виде закона и потребовать назвать имя того, кто станет править после нее.

Это была запретная тема, которую мне успешно удавалось заминать на протяжении многих лет с тех пор, как парламент приказал мне выйти замуж. Как он посмел?

– Сэр… – заговорил было лорд-хранитель.

– Я изложил все эти соображения в своем памфлете под названием «Нижайший призыв к Ее Величеству назначить наследника престола». – Он помахал темной книжечкой в кожаном переплете, которую держал в правой руке. – Я представил его ее величеству, но до сих пор не получил никакого ответа!

– Сэр, мы собрались не для то…

– У нас в палате общин каждый может высказываться свободно! Я должен представить…

– Сейчас неподходящее время; мы не обсуждаем закон.

Я впилась в него взглядом, надеясь, что от этого он умолкнет. Но заставить пуританина умолкнуть взглядом невозможно, даже если это взгляд его королевы. Что ж, ладно, пусть надоеда говорит.

– Воспользуйтесь же правом на свободное высказывание, сэр, – приказала я ему. – Можете продолжать.

Вид у него сделался изумленный; теперь, когда ему велено было говорить, он начал запинаться:

– Я… я…

Он принялся листать свою книжицу.

– Нет, никаких книг, – заявила я. – Вы должны говорить из головы, от всего сердца.

– Прекрасно! Вы знаете, я поднимал этот вопрос начиная с тысяча пятьсот шестьдесят второго года, когда ваше величество слегли с оспой, и мы поняли, что, если наш капитан погибнет, некому будет встать за штурвал корабля. Многие, очень многие разделяли мой страх! Но вы не сделали ничего, чтобы его успокоить. После того как королева Шотландская… сошла со сцены… я написал свой «Нижайший призыв», побуждая вас к действию. Теперь парламент обязан действовать вместо вас, поскольку вы действовать не намерены. Парламент должен составить проект закона о престолонаследии.

Я почувствовала, как по шее сзади, точно кто-то касается горячей ладонью, начинает подниматься волна жара. Травы доктора Лопеса помогли ослабить приступы, но совсем их не прекратили. Воротник мгновенно пропитался потом, и строгое платье, которое было на мне, стало и в самом деле похоже на власяницу.

– Парламент не обладает такой властью, – заявила я.

– Парламент определил порядок престолонаследия, благодаря которому ваше величество оказались на троне, – напомнил он.

Теперь мое лицо пылало, словно его обдавало жаром из кузнечного горна. Да, парламент принял закон о престолонаследии, но порядок соответствовал пожеланиям моего отца – пожеланиям, которые он то и дело менял. Меня включили в очередь, затем выкинули из нее, затем снова включили. Напоминание об этом мне не понравилось.

– В полном соответствии с волей Генриха Восьмого, – отрезала я.

Вентворт обернулся и обратился к собратьям-парламентариям, хотя встать ко мне спиной не отважился:

– Из истории нам известно, что случается с королевством, у которого нет четко определенного престолонаследника! Каждая эпоха уникальна; каждая эпоха приносит с собой свои бедствия. В нашем случае, если наша милостивая королева умрет, не оставив никаких распоряжений относительно того, кто должен ей наследовать, за корону развернется ожесточенная борьба. Государство будет разобщено, что сделает нас легкой добычей для Испании. – Он возвел глаза к небу и добавил: – Крестьяне будут умерщвлены в своих полях, в каждом городе дети будут убиты, женщины поруганы, дома разорены, а наша религия растоптана!

– Вы нарисовали весьма яркую картину, – только и заметила я.

– Вспомните Ровоама, сына царя Соломона! Он потерял царство своего отца; оно было разделено надвое. На вас смотрит вся Англия! – взывал он ко мне.

– Да, она всегда на меня смотрела, с самого моего рождения, – отвечала я спокойно.

Из зала послышался ободряющий смех.

– Моя глубокая и искренняя любовь к вам, наша дражайшая и единственная государыня, побуждает меня сказать, что, если ваше величество не назначит престолонаследника при жизни, боюсь, это ляжет столь тяжким бременем на вашу душу и совесть… Да, в душе вашей будет твориться такой ад, что, когда вы умрете – а умрете вы неизбежно, – ваша благородная персона будет лежать на земле без погребения, прискорбное зрелище для всего мира…

– Представителю Вентворту нужно на свежий воздух. – Я сделала знак гвардейцам. – Выведите его, чтобы он мог перевести дух.

– Вы оставите по себе столь скверную память…

Его выпроводили, и в зале воцарилась гробовая тишина.

От меня требовалось нарушить эту тишину, переломить всеобщее настроение. И тем не менее я была вся в испарине, и не от приступа жара. «Лежать на земле без погребения…», «а умрете вы неизбежно…». Я откашлялась:

– Да, это будет почище даже «Тамерлана» Кристофера Марло. Ему бы на сцене играть.

Ничего более не потребовалось. По залу побежали смешки, и вопрос престолонаследия в очередной раз был замят. Я все решу так и тогда, как и когда сочту нужным.

Парламент заседал на протяжении всего Великого поста, и ненастная погода была под стать покаянным молитвам, читавшимся во время богослужений. Архиепископ Уитгифт любил Великий пост, дававший ему с его пристрастием к ритуалам старой церкви возможность безнаказанно потакать своим склонностям. Поздние рассветы и ранние сумерки требовали мерцания алтарных свечей. Погружение в глубины собственной совести взывало к покаянию и воздержанию; пост очищал душу. Освященное веками колесо церковного года вращалось медленно, и тому, кто вынужден был ограничивать себя во всем, шесть недель Великого поста могли и впрямь показаться бесконечно долгими.

Не было ни спектаклей, ни дворцовых празднеств, ни музыки, ни торжественных венчаний. Придворные убрали свои пышные наряды подальше, а многие и вовсе разъехались по своим поместьям.

Хотя пуритане не признавали церковный год, считая литургический календарь измышлением папистов, они жили так, будто держали Великий пост круглый год, и, будь их воля, заставили бы всю страну держать его вместе с ними. К счастью, в последнее время в результате ряда политических поражений их влияние ослабло, равно как и нажим на мое правительство, поэтому угроза навязывания нам реформированной религии наподобие какого-нибудь кальвинизма отступила.

Я находила утешение в старых ритуалах, хотя и не совершала их напоказ. В конце концов, я выросла на них, и они были для меня чем-то умиротворяюще знакомым. Мне нравилось произнесенное шепотом «Помни, человек, ты есть прах и в прах обратишься»[14], нравилось прикосновение большого пальца священника, пеплом чертящего крест у меня на лбу. Я не морщилась, слушая перечисление моих возможных прегрешений – недостаток милосердия, недостаток сострадания, тщеславие, самообман. Когда никто меня не видел, я надевала подаренную Эссексом в качестве напоминания о бренности жизни цепочку с черепом и порой, вытащив его из-за корсажа, вглядывалась в пустые глазницы. Когда я смотрела в зеркало на свое набеленное лицо и темные провалы глаз, я видела в них знакомые очертания. Череп под напудренной кожей угадывался слишком уж явственно.

Смерть постоянно присутствовала в моих мыслях, поскольку в Лондоне по-прежнему свирепствовала чума. Умерших было великое множество, и звон колоколов и негромкие заунывные крики «Выносите своих мертвых!» не прекращались. Я посылала в помощь выжившим еду и вещи, но остановить бедствия было сложно. Я приказала закрыть театры и запретить музыкальные представления на площади перед зданием биржи, чтобы уменьшить толпы и замедлить распространение болезни.

«И смерть забирает младых королев», – сказал один поэт. Пора моей молодости давным-давно миновала, и Вентворт лишь еще раз напомнил мне вслух о том, что я неминуемо умру. Кто-то воссядет на престоле после меня. И как же будут звать этого кого-то?

Некоторые полагали, что мне невыносима сама мысль о смерти, что я пытаюсь всеми силами отгородиться от любых напоминаний о ней, будто это поможет ее избежать. Но они ошибались относительно моих мотивов. Чего я старалась всеми силами избежать, так это переноса внимания с меня на моего преемника. Назвав его, я тем самым создам альтернативного правителя, того, к кому пойдут на поклон все недовольные моим правлением. А я окажусь не у дел. Я выразила это так: «Думаете, я стану вывешивать свой саван перед собственными глазами?» Из этого люди сделали вывод, что я страшусь могильного тлена, а не преждевременной политической смерти.

Престол должен был унаследовать Яков VI Шотландский. Мы все это знали. Но я не собиралась официально называть его имя. Он был единственным возможным претендентом, который отвечал нуждам Англии. Все прочие кандидаты были или иностранцами, или католиками, или совсем уж дальними родственниками. Очевидно, что наследовать будет Яков, так почему они никак не оставят меня в покое?

Я была не слишком высокого мнения о Якове, но на безрыбье, как говорится, и рак рыба. При всей своей скупости я тем не менее сочла разумным назначить Якову содержание – при условии, что он будет хорошо себя вести. В итоге он даже не пикнул, когда его мать казнили.

Поговаривали, что Яков человек со странностями, но каким еще он мог вырасти при таких-то родителях? Чудо, что он вообще не тронулся умом. Если он был педантом и имел склонность заводить фаворитов, это было не такой уж и большой ценой за то, что ему пришлось пережить. Я надеялась, что мои подданные примут его… когда-нибудь в отдаленном будущем.

Роберт Сесил принес мне отчеты о парламентских прениях. Он заседал в палате общин, а его отец – в палате лордов. Я едва не лишилась дара речи, узнав, что Фрэнсис Бэкон, человек Эссекса в палате общин, возражал против субсидий на борьбу с испанцами, во всеуслышание заявив, что не время их выделять.

Сэр Джордж Кэри здраво возразил ему, что испанцы уже послали в Англию сто сорок тысяч золотых эскудо – на подкуп знати, вдобавок к подкупу шотландцев.

– Королева намерена отправить флотилию под командованием сэра Фрэнсиса Дрейка, чтобы дать им отпор! – воскликнул он. – Неужто мы не выделим ей на это средства?

Бэкон поднялся и заявил, что страна не может позволить себе такие траты.

– Дворянам придется продать свое столовое серебро, а крестьянам – медные горшки.

Такой удар в спину ошеломил меня. Неужели он ставит интересы масс превыше интересов страны? И стоит ли за этим Эссекс? Ведь Фрэнсис Бэкон его человек и не может иметь собственных мотивов. Неужели его покровитель пытается подорвать мою власть, зарабатывая популярность у народа напрямую?

В конце концов его сопротивление было сломлено, и я получила свою субсидию. Но я не намеревалась забывать его выходку, и именно тогда в почву упали семена моего недоверия к Эссексу.

Теперь мне предстояло выступить перед парламентом с благодарственной речью. Я долго думала над словами. Хотя главный судья наших деяний – история, именно нужные слова убеждают людей позволить деяниям свершиться и овевают их славой. Мне хотелось, чтобы мои слова проникли в сердце каждого.

В день последнего заседания я вернулась в парламент полностью удовлетворенная тем, что собиралась сказать.

Был апрель, начало Страстной недели. В воздухе уже отчетливо пахло весной. Еще не распустившаяся листва одела ветви деревьев нежной дымчатой зеленью, заметной даже с реки, а фиалки придавали траве лиловый оттенок. Весла раз за разом погружались в бурлящую воду и, казалось, увлекали нас навстречу теплу.

Стоя перед членами палаты лордов, в то время как члены палаты общин слушали из-за дверей, с Хансдоном, лорд-канцлером, по правую руку и Бёрли, лорд-казначеем, по левую, я ждала, пока лорд – хранитель Большой печати заверял их в том, что «если бы казна ее величества не была пуста или она могла пополнить ее ценою личной жертвы, она не стала бы просить своих подданных и не приняла бы их средства, даже предложи они их добровольно».

– Заверяю вас в том, – поднявшись, обратилась я к собранию, – что вы делаете это для своего же собственного процветания в будущем, а не для меня. Многие монархи мудрее меня правили вами, и в их числе мой отец, с которым я не могу сравниться, – но не было среди них того, кто любил бы вас и пекся о вашем благе более меня.

Глядя на них, на их честные лица, обращенные ко мне, я ощутила прилив вдохновения, побудивший меня продолжать и предостеречь их от раздувания паники.

– Со своей стороны, клянусь, сердце мое никогда не ведало страха. В погоне за славой никогда не искала я приумножить земли, принадлежащие моей стране. Если я и отправляла мои войска, чтобы оборонить вас от неприятеля, то делала это для вашей защиты и для того, чтобы уберечь вас от опасности.

Они готовы были уже разразиться овациями, но мне необходимо было донести до них важное предостережение. Я взглядом заставила их утихнуть и продолжила:

– Я не хотела бы, чтобы вы разъехались по домам во всех уголках нашей страны и возбудили страх в сердцах моих подданных. Даже враги признают отвагу и решимость нашего народа. Предупредите людей лишь о том, чтобы были начеку и не дали застать себя врасплох. Тем они проявят доблесть и расстроят надежды неприятеля.

Серьезные лица передо мной были полны решимости.

– В заключение своей речи, – сказала я, – хочу заверить вас в том, что ни одно пенни из выделенной мне суммы не будет потрачено попусту. А теперь я должна выразить вам всем благодарность столь глубокую, какую только правитель может испытывать к своим верным подданным, и заверить вас в том, что я пекусь о вас денно и нощно, как не пекусь ни о чем более на этой бренной земле.

Я чувствовала затапливающую этот зал любовь; она перетекала между нами, крепкая и нерушимая. Я не подведу их, а они не подведут меня. Мы – единое целое.

24

Июль 1593 года

День выдался просто чудесный. Я совершила восхитительную прогулку верхом за пределы моего дворца в Гринвиче, а после возвращения меня ждал пикник на лужайке за дворцом. Эль, ягоды, сыр и свежайший ноздреватый хлеб – что может быть вкуснее?

Затем настал черед известий. Они пришли из Франции, через обоих Сесилов, отца и сына, как будто те страшились доложить их мне поодиночке.

Генрих IV Французский принял католическую веру. Чтобы взойти на престол, он предал свою совесть и склонил колени перед Римом. «Париж стоит мессы», – якобы заявил он.

– Его расчет оправдался, – сказал Бёрли.

Его усталый голос звучал лишь немногим громче шепота. В последнее время он редко выходил из дому; то, что сегодня он все же появился в моем дворце, о многом говорило.

– Париж наотрез отказывался принять его, а править Францией без Парижа невозможно. – (Вид у него был понурый, как у старого пса.) – Это, ваше величество, неоспоримый факт.

– Факт? Факт?! – не выдержала я. – Дыхание Господне! Свитуновы штаны! Разве человек не может подогнать или подправить факты? Неужели он не мог убедить Париж?

Произнося эти слова, я уже отдавала себе отчет в том, что вероятность этого была крайне мала.

– Париж – город сугубо католический, – сказал Роберт. – К его же собственному несчастью!

Я подумала обо всех тех деньгах, которые с таким трудом наскребала, чтобы поддерживать Генриха IV, протестантского претендента на французский престол. Меня накрыла горячая волна ярости. Я обескровила мою страну, мою бедную страну ради того, чтобы посадить на трон этого отступника! А теперь оказывается, что все напрасно!

К тому же я потеряла единственного своего крупного союзника. Теперь, если не считать скандинавов, в Европе не осталось ни одного протестантского правителя. Нидерландцы все еще бунтовали, но ничего не разрешилось. В Германии было несколько пфальцграфов и принцев. Все остальные страны – Испания, Польша, Ирландия, Италия, а теперь и Франция – прочно пребывали в папской власти.

Чертовы парижане! Чертовы французы! Чертов Генрих! Неужели победа над армадой пошла прахом? Неужели мы обречены на вечное одиночество?

– Проклятый предатель! – воскликнула я. – И это после всех его уверений!

Мне вдруг почему-то вспомнилась бессмысленная смерть младшего брата Эссекса. Он погиб ни за что, ни за что, ни за что… Мне хотелось выцарапать Генриху глаза, заставить его заплатить.

– Он поступил так, как счел необходимым, – мягко произнес Роберт. – Его сердце к этому не лежало.

– Да будь оно проклято, его сердце! – вскричала я. – Мне нет никакого дела до его сердца! Пусть хоть сварят его в елее!

Бёрли рассмеялся, что явно далось ему с трудом.

– До чего же вы похожи на вашего отца, – сказал он.

– Если бы у меня были средства… если бы я могла… я собрала бы такую армию, чтобы наказать этого иуду… Он еще хуже Филиппа!

– Едва ли, ваше величество, – подал голос Роберт. – Он не объявлял вам войну. Он будет католиком исключительно по расчету, а не по убеждению. Вы можете по-прежнему считать его своим союзником.

– Я не могу считать своим союзником отступника, – отрезала я. – Я не питаю к таким, как он, никакого уважения.

– Что лучше – союзник, которого не уважаешь, или лютый враг, который неколебим в своих принципах?

– О! – воскликнула я. – Пусть оба горят в аду!

– Но до тех пор от кого вам больше толку? – настаивал Роберт.

– Не будет от них никакого толку, ни от кого из них.

Но в итоге, разумеется, после нескольких укоризненных писем я вынуждена была заключить с ним худой мир. Иного выхода у меня не было. Его циничное обращение в католицизм, продиктованное политическими соображениями, стало еще одной вехой на моем пути к мудрости и расставанию с иллюзиями.

Близился мой шестидесятый день рождения. И в точности так, как шестьдесят лет тому назад мать удалилась в свои покои в ожидании моего появления на свет, я удалилась в те же самые покои в Гринвиче. В январе мои родители тайно обвенчались, в июне мою мать короновали, а начиная с августа она, как предписывал древний обычай, затворилась в своих покоях в Гринвиче. Мой отец тоже появился на свет в Гринвиче, и он хотел почтить это место рождением своего долгожданного сына. Все были уверены, что родится именно сын, ну или делали вид, что были уверены. Несомненно, у кого-то имелись на этот счет определенные сомнения и приметы, однако никто не отваживался заговорить о них вслух – или, быть может, мой отец отказывался слушать. Когда в седьмой день сентября я родилась девочкой, а не мальчиком, он был ошеломлен. Но виду не подал, сказав моей матери: «Что ж, любовь моя, хотя на сей раз это дочь, за ней последуют сыновья!» И поцеловал ее.

Он нарек меня Елизаветой в честь своей матери, велел перепечатать прокламации, возвещавшие о рождении принца, и устроил мне пышные крестины, куда были приглашены все сановники королевства.

За пределами его страны никто не признал меня законной наследницей, и хитроумная церемония, которую он придумал, чтобы продемонстрировать противоположное, имела обратный эффект.

Шестьдесят лет назад… В этом году первые сентябрьские дни выдались жаркими – а как было в тот год? Обливалась ли моя мать потом, переходя из комнаты в комнату в запертых покоях? Молилась ли о прохладе, когда у нее начались роды? Мне тоже хотелось, чтобы погода была попрохладнее. Удушающий зной отнюдь не помогал облегчить приступы жара, которые все еще случались время от времени. Я бродила по комнатам, в которых, казалось, незримо витал дух моей матери, и пыталась представить, что она чувствовала тогда, как будто это каким-то образом могло на краткий миг вернуть ее мне.

Я совсем ее не помнила. Как ни старалась, не могла воспроизвести в памяти ни ее лица, ни ее голоса. Я приказала сделать перстень, на котором ее миниатюрный портрет соседствовал с моим, но это был единственный способ бросить на нее взгляд в течение дня. Не слишком-то хорошая замена. Вот тут ступали ее ноги… Вот тут она, должно быть, разворачивалась, облокачивалась на подоконник и выглядывала из окна, чтобы полюбоваться широкой рекой, подставляя лицо дуновению ветерка. Она ускользала от меня, точно тень.

Я запретила все чествования по случаю дня рождения. Мне не хотелось напоминать никому, сколько мне лет. Шестьдесят – само это слово звучало как синоним старости, вызывая в памяти другие слова, такие как «седобородый», «дряхлый», «маразматик», «подагра», «древний», «немощный», «выживший из ума». Я знала наверняка, потому что много лет назад сама так считала. Теперь же я стала исключительно чувствительной ко всем подобным словам, а это свидетельствовало о том, что я сама оказалась в этой точке… или боялась, что другие так подумают.

Я по-прежнему была статной и крепкой и на здоровье не жаловалась. Мои волосы под париками поблекли и стали скорее медовыми, чем огненно-рыжими; в них уже змеились седые пряди. Мне требовались очки, чтобы читать, иначе буквы расплывались, превращаясь в бессмысленные черные закорючки. Я быстрее уставала и по утрам бывала раздражительна. Но все это незначительная плата старине Хроносу, и жаловаться мне было грех. Годы пока что щадили меня.

Никто в моей семье не жил так долго. Среди английских королей долгожителей почти не встречалось. Я хорошо знала историю и могла сказать, что после Нормандского завоевания лишь пятеро дожили до шестидесяти, включая самого Вильгельма Завоевателя, который не дотянул до этого рубежа лишь совсем немного. Я была благодарна.

Сделаю-ка я себе подарок ко дню рождения и займусь своим любимым делом: переводом философского трактата. За кого бы взяться? Это должен быть кто-то, кого я никогда не пыталась переводить прежде, кто-то непростой, чтобы задача была мне интересна. Я остановилась на «Утешении философией» Боэция, сочинении, которое ученый написал более тысячи лет назад в преддверии казни по приказу императора Теодориха Великого. Если уж он находил утешение в философии, сидя в тюрьме в ожидании смерти, то я, которой не грозило ничего ужаснее шестидесятого дня рождения, точно могла найти его в ней.

Боэций писал на латыни, переводить с которой я всегда любила. Емкость латинских выражений неизменно приводила меня в восторг. Мысль, изложенная в шести предложениях на английском, на латыни вмещается всего в три. Как же хорошо, что язык древних римлян дошел до наших дней, напоминая нам о красоте их культуры.

Остаток дня, который я провела за своим письменным столом, роясь в бумагах и подыскивая слова, пролетел незаметно. Заходящее солнце било в окна, отчего жара делалась еще более невыносимой. Я уже собиралась отложить перевод и послать за прохладительным напитком, когда в комнату вошла моя дорогая Хелена.

– Мои наилучшие пожелания к… – заговорила она, сделав небольшой книксен.

Я встала и приложила палец к губам:

– Нет, моя дорогая. Сегодняшний день ничем не отличается от всех прочих.

Она все поняла. Но пришла она сюда не затем, чтобы меня поздравить.

– Меня попросили доложить вам, что прибыли неожиданные гости. Из Ирландии.

Ирландия! Неужели вернулся Уильям Фицуильям, мой лорд-губернатор? Плохие новости? Испанцы высадились в Ирландии? Ничего хорошего я не ждала. Мы были номинальными властителями Ирландии, и так дело обстояло на протяжении многих столетий, но наша власть там была весьма шаткой.

– Она ожидает в караульной.

– Она?

– Пиратка. Королева пиратов, мать всех мятежей в Ирландии.

– Грейс О’Мэлли?

Мы с ней состояли в переписке; она обратилась ко мне от имени своего сына, которого взял в плен мой губернатор в Коннахте. Я послала ей список из восемнадцати вопросов, на которые хотела получить ответы, прежде чем продолжать, но так их и не дождалась. Если бы ее ответы мне понравились, я бы помогла ей. Она расположила меня к себе первым же письмом, в котором обращалась ко мне с просьбой «даровать верной и преданной подданной Вашей право на протяжении всей ее жизни карать огнем и мечом всех врагов Вашего Величества невозбранно». Она определенно могла мне пригодиться и, судя по тому, что я о ней знала, свои обещания держала твердо. Она ходила на своих кораблях, одинаково хорошо владела мушкетом и шпагой и лично участвовала в сражениях – один раз даже с турками!

– Да. Она стоит на якоре в Темзе перед дворцовой пристанью. Говорят, на море она не уступает самому Дрейку.

Это, разумеется, было совершенно невозможно. Она не совершила кругосветного путешествия, с боями проложив себе путь вдоль самой южной оконечности Южной Америки и обнаружив новый путь в Тихий океан. И тем не менее она могла быть превосходной мореплавательницей и без подобного героизма.

– Я приму ее вместе с остальными придворными. – Пусть при этом будут все, кто находится во дворце. – В присутственном зале.

Хелена поспешила прочь, оставив меня размышлять о подлинных целях, с которыми явилась сюда эта женщина. Теперь с моим шестидесятым днем рождения будут связаны неожиданные воспоминания, так что его я уж точно не забуду.

Я ждала на троне в присутственном зале. Длинная череда окон была призвана дать мне возможность хорошенько разглядеть Грейс О’Мэлли. Наспех собранные придворные выстроились по обе стороны прохода, точно певчие на хорах: всем было до смерти любопытно своими глазами увидеть знаменитую женщину. А что ожидала увидеть я? Замарашку со спутанными волосами в волчьей шкуре? Или в пиратской одежде: мужских брюках и ботфортах?

– Грания О’Мэлли, – возвестил церемониймейстер. – Грейс О’Мэлли.

Дверь распахнулась, и в зал вступила рослая рыжеволосая женщина в красивом платье. К ней подошли двое моих гвардейцев, и капитан приказал произвести церемониальный обыск. Она вытянула вперед руки, чтобы облегчить им задачу.

– Кинжал! – закричал один из них и выдернул его из ножен.

Остальные гвардейцы обнажили шпаги и направили их в ее сторону.

– Вы явились ко мне с кинжалом?

Не собиралась же она напасть на меня при стольких свидетелях? Она молча смотрела на меня и ничего не отвечала. И тут я сообразила, что она не говорит по-английски. Ну разумеется. Я перешла на французский, но ответом мне был все тот же непонимающий взгляд. Тогда я попробовала обратиться к ней на валлийском, надеясь, что наконец-то нашла человека, с которым смогу поговорить на нем. И тут неудача.

– Есть здесь кто-нибудь, кто говорит по-ирландски? – спросила я. – Может, вы, Фрэнсис?

Бэкон, кажется, знал все на свете, так что я не удивилась бы, заговори он на этом языке. Он сделал неуверенную попытку произнести пару фраз. Потом заговорила она. Голос у нее оказался низкий и звучный.

– Ваше величество, она знает латынь, – с облегчением сказал Бэкон. – И спрашивает, говорите ли вы на ней.

– Разумеется, говорю! – И только что провела всю вторую половину дня, думая на латыни; весьма кстати. – Фрэнсис, сможете переводить для придворных?

Тот кивнул.

– Зачем, мистрис О’Мэлли, вы тайком пронесли в этот зал кинжал? – спросила я.

– Я не таилась, ваше величество. Я ношу его совершенно открыто. Он нужен мне для самозащиты. Желающих убить меня вовсе не так уж и мало.

– В Ирландии – возможно, но не здесь.

Я слышала, что на нее было совершено несколько покушений, но в Ирландии все постоянно пытались убить своих врагов. Грейс перехитрила и переиграла всех своих убийц.

Она улыбнулась мне, продемонстрировав полный рот ослепительно-белых и крепких зубов.

– Здесь, там, повсюду.

– Можете подойти к трону, – кивнула я.

Она приблизилась ко мне, но, дойдя до того места, где ей полагалось поклониться, как ни в чем не бывало прошла дальше. Гвардейцы ухватили ее за локти и остановили.

– Вы забыли склониться, как надлежит перед государыней, – напомнили они.

– Я не забыла, – отрезала она. – Но я не склоняюсь перед вами как перед королевой Ирландии, ибо я не признаю вас таковой. Я признаю ваше владычество единственно как королевы Английской.

– Тогда поклонитесь королеве Английской как гостья, а не как подданная.

Раны Господни, она испытывает мое терпение!

Она повиновалась и теперь стояла в десяти шагах от меня.

– Можете изложить вашу просьбу, – промолвила я.

– С милостивого соизволения вашего величества, – ответила она, – я расскажу все по порядку.

Она не стала впадать в многословие, которым так славились ирландцы, – наверное, понимала, что сухие факты говорят громче любых прикрас. Она дважды побывала замужем и дважды овдовела. Первый ее муж погиб в бою. От него она родила двоих сыновей, от второго – еще одного. Сэр Ричард Бингем, мой губернатор ирландской провинции Коннахт, убил одного из ее сыновей, Оуэна, а второго захватил в плен, как и ее единокровного брата. Третьего же ее сына он хитростью заставил присягнуть ему на верность.

– Он держит их у себя против всякого закона, – сказала она, – и отказывается отпускать. Он жестокий и варварский лжец и изувер. Прежде чем захватить моего сына и брата, он украл мой скот и разорил мои владения.

– А вы, мистрис, всегда ли соблюдали закон? – рассмеялась я.

Она не подчинялась никаким законам, кроме своих собственных, и беззастенчиво пиратствовала везде, где только могла. Прежде чем покориться моей власти, она возглавила множество мятежей против англичан, и я прекрасно понимала, что покорность ее ситуационная.

– Всегда, кроме тех случаев, когда его не соблюдали другие. Я пришла к выводу, что, когда имеешь дело с тем, кто нарушает закон, соблюдать его – значит ставить себя в невыгодное положение, давая отпор.

На меня произвело впечатление ее владение латынью. Речь была непринужденной, а спряжение глаголов и склонение существительных безупречными.

– Я так понимаю, отпор, который вы ему дали, он запомнит надолго.

Она запрокинула голову и громко расхохоталась:

– Я пустила ко дну его корабли, а со своими напала и разграбила его прибрежные города. Он не смог догнать мои корабли, они – мои быстроногие кони.

Быть может, она была вторым Дрейком, а своими кораблями пользовалась как армией.

– Не хотела бы я иметь вас своим врагом, – заметила я.

– Я и сама не хотела бы, – согласилась она, потом ее улыбка померкла. – Ваше величество, велите этому негодяю освободить моих родных. Прикажите ему! Он должен подчиниться вам, даже если ни во что не ставит Господа!

– Вам следовало дождаться, пока я не призову вас к себе, – сказала я, – а не являться без приглашения.

– Я ответила на все вопросы, что вы мне задали, и стала ждать вашего письма, но так и не дождалась, а мой сын все это время томился в плену. Плыть до вас всего ничего. Я не могла оставить сына на произвол судьбы.

Я уже собиралась заявить, что не получала от нее письма, но тут она вдруг расчихалась. Здесь, в Гринвиче, подобное случается нередко; говорят, от местных полей у людей приключается кашель. Марджори Норрис протянула ей кружевной платок. Пиратка громко высморкалась, затем развернулась и, подойдя к камину, швырнула платок в огонь.

– Мадам! – ахнула Марджори. – Это был дорогой платок, из французского льна и кружев!

– Но он же был грязный! – изумилась Грейс. – Мы в Ирландии не носим при себе грязных вещей.

– Хотите сказать, что вы, ирландцы, чистоплотнее нас, англичан? – спросила я.

– В том, что касается носовых платков, очевидно, да, – отвечала она.

Все присутствующие засмеялись.

– Пожалуй, нам стоит продолжить этот разговор без посторонних ушей, – заметила я. – Идемте в мои покои.

Как только мы там очутились, я предложила ей устраиваться и приказала принести эля.

– Аудиенция продолжается, но теперь мы можем присесть, – сказала я, усаживаясь в кресло напротив.

Мои фрейлины обязаны были присутствовать, но я сочла, что разговор пойдет лучше без тайных советников мужского пола.

Ирландка по-прежнему сидела очень прямо, и я поняла, что это ее всегдашняя манера держаться. Она была красивой женщиной, но теперь, когда мы сидели друг против друга, я поняла, что она старше, чем показалось с расстояния. Возможно, ее осанка и энергичность убавляли ей лет.

– Расскажите вашу историю, – предложила я. – С самого начала. Я слышала, она весьма колоритная. Такая же, как ваши ирландские тартаны.

– У всех ирландцев жизнь что твой тартан, – сказала она. – А если и нет, то мы предпочитаем думать именно так. Но моя жизнь действительно была колоритной. Моим отцом был Оуэн О’Мэлли по прозвищу Черный Дуб, предводитель клана в провинции Мурриск. Мы всегда были семьей мореходов, и корабли моего отца плавали в Шотландию, Португалию и Испанию. Отец возлагал большие надежды на моего брата, но умение взглянуть на море и предсказать, какая будет погода, унаследовала от отца я.

О да, это чувство было мне прекрасно знакомо: отец мечтал, чтобы определенные его черты унаследовал сын, а обнаружил их у своей дочери.

– Отец брал вас с собой в море? – не удержалась я от вопроса.

– Да, но мне пришлось долго его уговаривать. Видите ли, мать считала, что девушке не пристало ходить в море. Она заявила, что мои волосы запутаются в оснастке, ну и я их обрезала! И обрежу снова, если понадобится. – Пиратка перекинула свои длинные волосы через плечо, затем посмотрела на меня и едва ли не подмигнула. – В конце концов, всегда есть парики.

– Есть.

Она, впрочем, в париках не нуждалась. Волосы у нее, несмотря на возраст, были густые и ярко-рыжие, хотя в них, точно серебристые нити в дорогой ткани, местами поблескивала седина.

– Возвращаясь немного назад, когда вы родились?

– Год я запамятовала, но правил тогда ваш отец, и я помню, как вы родились. Мой отец сказал о прекрасной рыжеволосой дочери короля: «Видишь, моя пригожая, коли уж заводить дочек, то только рыжеволосых».

Выходит, она была старше меня. Очевидно, секрет ее бодрости и жизненной силы заключался в пиратской жизни. Были такие, кто называл пираткой меня, но я могла только финансировать пиратов и давать им поручения, а не выходить в море сама. Таким образом, если я и была пираткой, то лишь в душе.

– Я тоже так считаю, – согласилась я. – Ваш отец был человек мудрый.

Однажды один малый попытался меня убить, заступив мне дорогу в дворцовом саду и приставив пистоль к моей груди, но потом дрогнул и бросил его. Позже он сказал моим гвардейцам, что просто не смог довершить дело, потому что я со своей рыжиной была точь-в-точь покойный король. Мои рыжие волосы спасли мне жизнь.

– В шестнадцать меня выдали за Домнала О’Флаэрти по прозвищу Воинственный. Но его прозвище было свирепее, чем он сам. Вскоре я командовала его флотилией. Его флотилией… э-э-э… торговых кораблей.

Пиратских кораблей, хотела сказать она. Но я лишь молча кивнула.

– Он погиб в бою. Тогда я вышла замуж за его племянника Ричарда Бёрка, Железного Ричарда. Это прозвище он заслужил тем, что никогда не снимал кольчуги. Даже за ужином. – Она снисходительно улыбнулась. – У нас родился сын Тиббот – Тиббот Корабельный. Его так прозвали, потому что он появился на свет на борту корабля.

Она со вздохом откинулась на спинку кресла и сделала большой глоток эля.

– Вы, верно, слыхали эту историю и сочли ее выдумкой. Но это чистая правда.

– Я не уверена, что понимаю, о какой истории речь, – призналась я.

– Про меня и турок.

– Я знаю, что вы время от времени вступали с ними в сражения на море.

– Совершенно верно. Накануне я как раз родила Тиббота и отдыхала в каюте, когда на наш корабль напали турецкие пираты. Я услышала на палубе крики и лязг оружия, а потом на пороге появился капитан и сказал, что наше дело плохо. Какой уж тут отдых? Я вскочила, выбранила растяпу-капитана, схватила свой мушкет и бросилась на палубу. И тут навстречу мне турок, ну, я в него выстрелила и уложила. Мои ребята воспрянули духом, мы захватили вражеский корабль – команду перебили, а корабль пополнил наш флот. – Она удовлетворенно скрестила руки на груди. – Где-то приблизительно об эту же пору я попалась на глаза англичанам. Вы усиливали контроль над Западной Ирландией, и рано или поздно мы должны были схлестнуться. Вы меняли древние законы нашего народа – то, как мы передавали по наследству нашу землю, – и мы не собирались сдаваться без боя. Вы ведь понимаете, что нами двигало?

– Я уважаю вашу борьбу, хотя и не могу одобрить.

– Да, я понимаю вашу нужду в законах, но зачем понадобилось запрещать наших бардов, объявлять вне закона наши длинные волосы и наши традиционные плащи? – Не успела я ничего ответить, как она продолжила мысль: – И тем не менее я поняла, что сопротивляться толку нет, и покорилась вам в семьдесят седьмом году – шестнадцать лет тому назад. В ту пору сэр Генри Сидни был лорд-наместником в Ирландии, и я познакомилась с его сыном Филипом. Чувствительный юноша. Моя история глубоко тронула его, но, впрочем, от поэта чего-то подобного и ожидаешь. Если пожелаете узнать обо мне побольше, почитайте его письма. Он описывает в них множество событий из моей жизни.

На самом деле, я их читала.

– Сильнее всего мне врезалось в память то, где вы встретили скверный прием у лорда Хоута из Дублина, который отказал вам в гостеприимстве: он ужинал и не хотел, чтобы его отвлекали. Вы отомстили, похитив его сына, а потом заставили его дать слово, что он никогда больше никого не оставит без приюта и что за его столом всегда найдется местечко для нежданных гостей. Говорят, он неукоснительно держит слово.

– Дальнейшая моя история куда более кровавая и куда менее веселая. Ричард умер, и с тех пор на мои земли и мой скот кто только не зарился. А потом появился ваш человек, Ричард Бингем, и пошел на нас войной. Он стал моим врагом, и то, как он себя повел, не делает чести его государыне, королеве Английской. Неудивительно, что мы прозвали его Бичом Коннахта. – Она протянула мне кипу бумаг. – Все подробности здесь.

Ее рассказ тронул меня до глубины души.

– Как же нам со всем этим быть? – произнесла я наконец.

– Я буду служить вам верой и правдой, как обещала, и защищать вас с мечом в руках от ваших врагов. А вы за это прикажите Бингему отпустить моих родных.

Такой уговор показался мне справедливым.

Я согласно кивнула, и тут она добавила:

– И уберите его с должности. Он для нее не годится!

– Я так и поступлю, если вы пообещаете, что не будете помогать мятежникам против меня. Ибо мне известно, что вы воюете не только с Бингемом, но и с прочими моими людьми. Не на пустом месте вас называют матерью всех ирландских мятежей.

Вид у нее на мгновение стал как у человека, которого поймали с поличным, но она грациозно передернула плечами:

– Я же пообещала служить вам верой и правдой. Разве это не подразумевает, что я должна прекратить воевать с вами?

– Нет, ибо вы сами выбираете, с кем воевать.

– Вы даете мне слово? – подалась она вперед.

– А вы мне?

Повисла долгая пауза.

– Да, – произнесла она наконец.

– Слово пиратки, – подала голос Марджори Норрис. – Многого ли оно стоит?

– Данное другу, оно нерушимо, – сказала ирландка.

– А данное врагу, не значит ничего, – отозвалась я. – Я могу считать себя вашим другом?

– Да, – произнесла она. – А попасть в мои друзья не так-то просто. Нужно выдержать определенное испытание. Вы его выдержали.

– Каким же это образом?

– Я встретила равную себе по мужеству, – сказала она. – Ибо именно за этим я и приплыла – взглянуть на вас своими глазами и посмотреть, чего вы стоите.

– А вы и впрямь своей дерзостью заткнете за пояс самого Дрейка, – признала я против воли и усомнилась в том, что разумно было в открытую делать ей такой комплимент.

25. Летиция

Ноябрь 1593 года

– Она издала указ, согласно которому в следующем сезоне плащи у придворных должны быть короткими, – сказал мой сын. – Никто не может появляться при дворе в плаще длиной ниже колена. Притом старые перешивать нельзя. Опять ненужные расходы!

Он сидел перед камином, кутаясь в темно-зеленый плащ запрещенного отныне фасона и угрюмо глядя в огонь.

– То, чего желает королева, не может быть ненужным! – вздохнула я (это уже начинало утомлять: то ей одно, то ей другое). – Тебе придется занимать деньги?

– Не теперь, – отозвался Роберт. – Пока будут стоять холода, откупа на сладкие вина должно хватить. Но как только потеплеет…

Он развел руками.

Да, что он будет делать в следующем году? В обозримом будущем никакой военной должности для него не предвиделось, и, если не считать регулярных заседаний в Тайном совете, мой сын был не у дел. Фрэнсис и Энтони Бэконы усердно плели новую шпионскую сеть, пытаясь раздобыть для Роберта сведения, которые он мог бы преподнести королеве и тем самым заслужить ее благодарность. Однако пока что они в этом не очень преуспели, а попытка Фрэнсиса воспрепятствовать принятию билля о двойной субсидии привела королеву в ярость. Теперь она не желала иметь с ним ничего общего, так что его дурацкая принципиальность дорого обошлась всем нам. Для такого умницы Фрэнсис, казалось, был исполнен решимости вести себя как можно глупее.

Я вернулась в Лестер-хаус, вернее, в Эссекс-хаус. Какая мне разница, как он теперь называется, если я снова живу в Лондоне? При дворе я появляться не могла, но зато из одного окна был виден Уайтхолл, а из другого – Стрэнд. Мимо наших ворот проезжал весь Лондон, и большая его часть была вхожа в наш дом, где мы держали собственный маленький двор.

Когда-то это был епископский дворец на Стрэнде, и некоторые утверждали, что по коридорам перестроенного дома ночами бродят призраки церковников. Если и так, они едва ли узнали бы епископскую обитель в этом лабиринте покоев, картинных галерей, садов и кухонь. После смерти Лестера дом отошел нам с Робертом, и тот немедленно переименовал его в Эссекс-хаус. Когда я отдавала его сыну, тут было голо и пусто. Королева заставила меня распродать всю обстановку с аукциона, чтобы выплатить ей долги Лестера. Ходили слухи, что она выкупила нашу кровать – просто в пику мне. Обставить дом заново было делом небыстрым. С тех пор как его обставлял Лестер, цены взлетели до небес, так что стены, ободрать с которых дубовые панели и позолоту было королеве не под силу, служили обрамлением практически пустых комнат.

– Потеплеет, а как же? – воскликнула я.

Здесь, в Англии, мы ждали солнца и тепла как манны небесной, но их влияние на доход Деверё приправляло ожидание страхом.

– Да, лето – наш враг. Если только ты не сумеешь распорядиться зимними месяцами к своей пользе.

Ну почему братья Бэкон не смогли накопать хоть что-нибудь? Все их разговоры и обещания так ни к чему и не привели.

– На носу Рождество, – сказал Роберт. – При дворе будет не протолкнуться. Королева возжаждет моего общества, и тогда…

– Что тогда? – Я против воли рассмеялась. – Еще раз пригласишь ее на танец? Мило, конечно, что она иногда зовет тебя Робином, а себя позволяет называть Бесс, но слова ценятся дешево. Она всегда предпочитает слова: они ничего ей не стоят.

– Я чувствую себя как бык в стойле. Застрял, и ни туда ни сюда. Даже имя себе ни на чем не сделать. – Роберт с досадой ударил свой плащ. – Только и остается, что наряжаться, затевать ссоры и волочиться за женщинами.

– Ты слишком уж с явным удовольствием предаешься последним двум занятиям, – предостерегла я его. – Не ввязывайся в дуэли и не распутничай там, где это может дойти до королевы. Излишне говорить, что она этого не одобряет. Взгляни, что случилось с Рэли. Она не выносит неверности, а ты женатый мужчина.

Я боялась, что Роберт унаследовал мою любвеобильную натуру; малышка Фрэнсис явно удерживала его у домашнего очага не тихими семейными радостями. Но осторожность следовало соблюдать прежде всего. Кто ходит по тонкому льду, должен держать ушки на макушке.

– Разве я не клялся ей в верности множество раз? – вздохнул он.

– Держись подальше от ее фрейлин, – сказала я. – Обстряпывай свои делишки в других местах. В Лондоне нет недостатка в женщинах.

Если бы я знала, как сильно буду впоследствии жалеть о своем совете!

Я поднялась; уже начинало смеркаться. Нужно было зажечь лампы. Этими ноябрьскими вечерами незримое солнце садилось за пеленой серой хмари. Слуги зажгли свечи в настенных подсвечниках и внесли несколько настольных канделябров. Когда я уже собиралась приказать, чтобы подавали ужин, доложили о приходе братьев Бэкон. Фрэнсис с Энтони вошли в комнату. Энтони, которому передвижение явно давалось с трудом, еле доковылял до ближайшей скамьи и плюхнулся на нее. Он пару раз жалобно охнул, зато у Фрэнсиса глаза сияли.

– Добро пожаловать, друзья, – сказал Роберт. – Вы озарили своим появлением эту комнату, когда нас уже едва не поглотила мгла.

– Ваше лицо озарится радостью еще ярче, когда вы узнаете, какие сведения нам удалось раздобыть, – заверил Фрэнсис. – Это я вам обещаю!

Роберт придвинул кресла к столу и поставил два канделябра рядышком, чтобы было светлее. Потом похлопал по скатерти на столе.

– Вы хотите что-то мне показать? – спросил он. – Здесь или в Европе?

– На наше счастье, прямо здесь, – сказал Энтони. – Прямо у королевы под носом!

Он сложил свои длинные пальцы и потер руки, как будто бы торжествуя, но на самом деле всего лишь пытаясь их согреть.

Это было просто замечательно. Чем ближе к королеве, тем больше угроза и, следовательно, тем значительнее наша награда за ее раскрытие.

– Где? – спросил Роберт.

– Ее лейб-медик, доктор Лопес! – воскликнул Фрэнсис. – У меня есть доказательства его сношений с испанцами!

– Но какие у него могут быть мотивы? – спросил Роберт. – Он ведь не испанец, он португалец, а португальцы ненавидят испанцев за то, что те захватили их страну.

– Возможно, он не патриот Португалии, – предположил Фрэнсис. – Разве португальцы хорошо с ним обошлись? Он бежал оттуда из-за инквизиции.

– Но в Испании тоже есть инквизиция, – не сдавался Роберт.

– Кто знает, что толкает человека на путь шпионажа? Возможно, самая простая из причин: деньги. Испанцы наверняка платят ему щедрее, чем королева.

– У Лопеса большая семья, а он небогат, – сказал Энтони, откашлявшись, – так что он испытывает нужду в деньгах. Мои агенты в Испании следят за шпионами, которых Филипп финансирует в Англии. Один из них, Феррера да Гама, живет у Лопеса, в его доме в Холборне. Это уличает Лопеса. Он пользуется полным доверием королевы и снабжает ее лекарствами и снадобьями. Кому, как не ему, сподручнее всего ее отравить? Убийство куда дешевле вторжения, а результат тот же.

– Возможно, нам следует арестовать этого Ферреру, – заметил Фрэнсис.

– Да, и вдобавок приказать чиновникам в Рае, Сэндвиче и Дувре перлюстрировать все письма из Португалии.

– Да! – воскликнул Роберт. – И объяснить это будет проще простого, ведь я же член Тайного совета, ответственный за сношения с Португалией.

Лопес… Родриго Лопес…

– Роберт, а он, случайно, тебя не лечил? – спросила я.

– Да, я время от времени к нему обращался.

– Лучше не принимать его снадобья! – со смешком произнес Фрэнсис.

– У него нет никаких причин меня травить, – возразил Роберт.

– До сих пор не было. Если он выяснит, что вы идете по его следу…

Фрэнсис схватился за горло и изобразил, что задыхается.

Лопес… Что-то я про него такое слышала… Лопес… Ах, господи, точно! Злые языки утверждали, что это он снабдил Лестера ядом, который якобы убил и моего первого мужа, и Николаса Трокмортона, и графа Шеффилда. В итоге, когда скоропостижно скончался сам Лестер, меня обвинили в том, что это я отравила его, пытаясь спасти свою жизнь. Выходит, именно Лопесу мне следовало сказать спасибо за все эти кривотолки.

– Лондон кишит иностранцами, – заметил Роберт. – Ума не приложу, почему только мы их здесь терпим? Это же настоящий рассадник предателей!

– Иностранец иностранцу рознь, – возразил Энтони, напрягая голос, чтобы его услышали. – Огранщики алмазов, бежавшие из Антверпена, и крахмальщицы, которые крахмалят наши воротники, – этих мы точно выгонять не станем. Они ко всему прочему еще и налоги в двойном размере платят.

– Голландцы, гугеноты и швейцарцы – еще куда ни шло. Но как сюда проникли эти коварные испанцы?

– Дон Антонио, претендент на португальский престол, кажется, слишком уж у нас загостился, – подхватил Фрэнсис. – Живет здесь, пользуясь щедростью и покровительством ее величества, уже пятнадцать лет. Он знает, что терпение ее величества на исходе, так что он и его присные готовы идти на самые отчаянные меры. Я думаю, они передают его право престолонаследия испанцам. Это означает, что он наверняка пригрел у себя под крылышком испанских агентов.

– А разве Лопес не еврей? – спросил Роберт.

– Он выкрест, как еще несколько сотен его соплеменников, – пояснил Фрэнсис.

– У них есть какое-то специальное название, только я его не помню, – подала голос я.

– Мараны, – подсказал Энтони. – Разумеется, то, что он крестился, в Испании не имеет никакого значения. Мараны прекрасно жили там долгие годы, а потом в тысяча четыреста девяносто втором году испанцы их выгнали.

– Глупые, глупые испанцы, – усмехнулся Фрэнсис. – Добровольно изгнать из своей страны все мозги. Неудивительно, что с тех пор они делают глупость за глупостью. Впрочем, не нам на это жаловаться.

– Испания разбогатела только потому, что грабит обе Америки; в остальном же это наименее производительная нация во всей Европе, – сказал Роберт. – Можете назвать хоть один их продукт? Все ввозится. Когда снаряжали армаду, они не смогли даже сделать бочки, которые бы не текли. Жалкие люди. Фрэнсис прав: у них нет мозгов.

– Но этот Лопес… – Энтони вернул разговор к изначальной теме. – Он и в самом деле христианин? Иисус ведь тоже был еврей, но это не значит, что Он не был подлинным христианином.

– Откуда нам знать? Да и что это меняет? – отмахнулся Роберт. – Постановки «Мальтийского еврея» круглый год собирают огромные толпы, так что в глазах людей он уже подозрительная личность. Там даже яд упоминается. Всем известно, что они отравляют колодцы.

– «Всем известно», – передразнил Фрэнсис. – Вранья, которое «всем известно», хватило бы на тысячу свитков.

– Эх, жаль, Кит не увидел успеха своей пьесы, – вздохнул Энтони. – Когда он погиб, она неплохо шла, но даже и близко не так, как теперь.

– Он слишком много пил, – сказал Роберт. – Я знаю, поэты говорят, что выпивка помогает им творить, и, возможно, до некоторой степени это действительно так, но если бы он не пил столько…

– Его не заманили бы туда, где он нашел свою смерть, – подхватил Фрэнсис. – Пьяный – легкая добыча. Легко заманить, легко замазать. Кристофер Марло, убитый в кабаке по пьяной лавочке, – чем не правдоподобная история? Нет, его заставил замолчать кто-то влиятельный, кто-то, кому его шпионская деятельность была как кость в горле. Так что, Энтони, советую тебе смотреть в оба.

– Я не хожу по кабакам и не встречаюсь с людьми в тавернах в Детфорде, – сказал Энтони. – Я и до Эссекс-хауса еле-еле добрался.

– Мостовая перед Эссекс-хаусом может быть очень скользкой. Человеку, который не слишком твердо держится на ногах, ничего не стоит споткнуться и удариться головой, – предостерег брата Фрэнсис.

– Полы в королевском дворце тоже могут быть весьма скользкими, и благородному человеку тоже ничего не стоит поскользнуться и очутиться в Тауэре, – огрызнулся Энтони. – Так что ты тоже, Фрэнсис, смотри в оба.

Мы все, похоже, ходили по скользкой дорожке. В нашей тайной службе мы были полезны королеве, но в то же самое время вступали в сношения с опасными элементами – пользующимися сомнительной репутацией англичанами и враждебными иностранцами, лишенными чести и совести. Нам всем следовало быть очень и очень осторожными.

26. Елизавета

Новогодний праздник 1594 года

Я уже который час стояла, принимая от придворных новогодние подарки. К счастью, это мне было совсем не сложно; напротив, я была известна своей способностью проводить на ногах долгое время. Придворные преподносили подарки мне, а я в ответ – им, хотя сама ничего не вручала. Они получали расписку, с которой шли в сокровищницу, где могли выбрать позолоченное блюдо, поднос или чашу.

Бёрли проковылял ко мне и преподнес чернильный прибор, а Роберт Сесил – изящную бонбоньерку. Архиепископ раздобыл где-то молитвенник в резном окладе оливкового дерева, изготовленном на Святой земле, а граф Саутгемптон подарил книгу стихов.

– Они написаны не мной, – поспешил он пояснить, – а одним поэтом, которому я имею честь покровительствовать.

Он смахнул с плеча волосинку. Я отметила, что на нем сегодня не было ни самых роскошных из его драгоценностей, ни румян. Возможно, теперь, когда ему сравнялось двадцать, он решил держаться скромнее.

Я заглянула под обложку. «Венера и Адонис».

– Шалости бессмертных? – поинтересовалась я.

– Бессмертная история.

Автором был некий Уильям Шекспир. Я слышала это имя. Он написал несколько пьес о Генрихе VI.

– А вы сами слагаете стихи? – поинтересовалась я у Саутгемптона.

– Пытаюсь, но ничего такого, что было бы достойно выйти за пределы моих покоев, мне до сих пор сочинить не удавалось.

– Многим при дворе следовало бы оценивать свои вирши столь же здраво, однако у них недостает трезвомыслия, – заметила я. – Благодарю вас, и хорошего года всем нам.

Я взмахом руки отослала его прочь.

Пусть наступивший год и впрямь будет хорошим. Год минувший принес нам некоторое количество треволнений, но 1594 выглядел многообещающе.

– Ваше сиятельнейшее величество.

Доктор Лопес протягивал мне свой дар, филигранную золотую шкатулочку. Я открыла ее и заглянула внутрь. Под крышкой обнаружилось два отделения: одно с какими-то семенами, второе с золотистой пудрой.

– Это анис и шафран, монополию на поставку которых вы так великодушно даровали мне своей милостью, – напомнил он.

Монополии были способом наградить тех, кто служил мне верой и правдой, не расходуя денег из казны.

– Я должна поблагодарить вас, Родриго. Ваши снадобья оказались весьма действенными, – сказала я.

Его турецкие травы сделали свое дело, и теперь приступы жара почти меня не беспокоили.

– Я только что получил новую поставку и с радостью принесу их вам.

– Завтра, все завтра, – отмахнулась я, делая ему знак уступить место следующему.

Я с радостью поболтала бы с ним еще – наши беседы неизменно доставляли мне удовольствие, – но за его спиной тянулась длинная очередь.

Следом подошел молодой Эссекс, совершенно ослепительный в белом бархатном костюме с голубой оторочкой. Эти цвета очень ему шли, выгодно оттеняя рыжеватые волнистые волосы. Он был без бороды, отчего его полные чувственные губы еще больше обычного бросались в глаза.

– Ваше блистательнейшее величество, сегодня я более чем заслуживаю поцеловать вашу прекрасную руку.

Он поклонился и, взяв мою руку, поднес ее к этим пухлым теплым губам. Я поспешно отняла ее:

– Чего вы желаете в наступившем году, Эссекс? Прошлый год был для вас удачным – членство в Тайном совете, переезд в лондонский дом… что еще остается?

– Желать и заслуживать – не одно и то же, ваше величество, – заметил он. – Я знаю, что не заслуживаю ничего, но я желаю… всего.

С этими словами он посмотрел мне прямо в глаза.

Этот глупенький парнишка, такой безыскусный в своей лести и такой трогательный в своей неприкрытой жажде признания (с его наивными потугами изобразить амурный интерес), казался смущающе обольстительным. Я ему почти поверила.

– Что вы мне принесли? – осведомилась я оживленным тоном.

Очередь за ним была еще очень длинной. Он подошел ближе и понизил голос:

– Если бы я отдал мой подарок сейчас и вы положили бы его к остальным, – он бросил взгляд на стол, ломившийся от подношений, – его мог бы увидеть тот, для чьих глаз он не предназначен. С вашего позволения, я хотел бы преподнести его вам наедине.

Он прекрасно знал, за какие ниточки дергать. Я вздохнула:

– Хорошо. Договоритесь о времени с вице-камергером.

– На завтра?

На завтра у меня была назначена встреча с доктором Лопесом, а торопиться мне не хотелось.

– Нет, лучше на послезавтра. Вице-камергер знает мое расписание.

Он отошел, и я увидела, что за время нашего с ним разговора очередь успела еще вырасти. Первый день нового года при дворе поистине был испытанием на прочность.

Подошвы у меня ныли, но, за исключением этого, новогодний ритуал никак мне не повредил. Боль в ступнях можно было списать на туфли, которые я решила надеть; никогда не следует подвергать новую обувь подобному испытанию. Выходило, что в свои шестьдесят я могла простоять на ногах весь день и чувствовать себя не хуже, чем в тридцать. Это был отличный подарок к Новому году – свидетельство более драгоценное, чем все инкрустированные драгоценными камнями книжные переплеты, расшитые перчатки и подвески. И его я подарила себе сама.

Я куталась в тонкую шерстяную шаль в ожидании доктора Лопеса. В моих покоях в Уайтхолле всегда стоял холод; даже в опочивальне, относительно размеров камина совсем небольшой, было не жарко. Это объяснялось близостью реки с ее зимними туманами, которые висели низко над водой и проникали в жилища. Казалось, солнца мы все не видели целый год. Я зябко поежилась. Хотелось немного простой человеческой теплоты, но впускать ее обратно в свою жизнь я не была готова.

Да где же Лопес? Заставлять людей ждать не в его духе. Он всегда был пунктуален и предупредителен. Я немного побродила по комнатам в компании Кэтрин с Марджори. В зимние месяцы все мы жаловались на недостаток движения, но рождественский сезон при дворе его компенсировал; их мужья, Чарльз и Генри, тоже присутствовали. Оставалось еще целых четыре дня праздников с играми, маскарадами и пирами, а также их кульминация – Двенадцатая ночь с ее необузданными забавами.

– Я рада, что ваши мужья проводят Рождество при дворе, – сказала я Марджори с Кэтрин.

Я прекрасно знала, что Генри предпочел бы остаться в Райкоте, где мог всласть поохотиться, а Чарльз с радостью проводил зимние месяцы, инспектируя гавани на побережье. Оба не слишком жаловали придворную широту нравов. Быть может, поэтому я им и доверяла.

– Поистине, это чудесный подарок и для нас, – отозвалась Марджори. – Если бы его не было здесь на Рождество, я бы, наверное, и не вспомнила, что замужем. Наши сыновья вечно сражаются то там, то здесь, так что ни о какой семейной жизни говорить не приходится.

Она произнесла это легкомысленным тоном, но я-то знала, что, имея четверых живых сыновей, она очень горевала, что почти их не видит.

– Моя дорогая Ворона, – назвала я ее старым шутливым прозвищем, хотя ее черные волосы давным-давно поседели. – По крайней мере, время от времени они возвращаются в гнездо.

Члены моей семьи улетели навсегда, безвозвратно.

Все мои оставшиеся в живых родственники происходили со стороны моей матери, причем самыми близкими из них были дети и внуки Марии Болейн, моей тетки. Кэтрин принадлежала к их числу и приходилась мне двоюродной племянницей. Она ничем не напоминала ни свою бабку Марию, ни мою мать. У моей матери было продолговатое лицо с заостренным подбородком, у Кэтрин же – круглое, точно полная луна. Глаза матери, по рассказам тех, кто ее знал, были темными и приглашали к разговору. У Кэтрин глаза были кроткие и ласковые и никогда не сужались в гневе. Моя мать была стройной, а Кэтрин пухлой.

Я смутно помнила мою тетку Марию Болейн, которая умерла, когда мне было десять. Она почти не появлялась при дворе, поскольку после смерти первого мужа от потливой горячки вышла замуж за человека незнатного и небогатого. Говорили, что это был брак по большой страсти. Если и так, то страсть разыгрывалась за закрытыми дверями. В те несколько наших встреч, кода я была уже достаточно взрослой, чтобы их запомнить, она рассказывала истории о моей матери, о ее пристрастии к сушеным яблокам и грушам; о том, как та любила повторять племяннице и племяннику Эзопову басню про черепаху и зайца, как в юности она пыталась заплетать волосы на французский манер. Разрозненные обрывки, не более. Теперь я о многом хотела бы ее расспросить, тогда же не знала как.

Кэтрин вышла замуж в семью Говардов – моих еще более дальних родственников. Они с адмиралом, кажется, неплохо ладили и стали родителями пятерых детей. Все они уже взрослые, у каждого была своя судьба: у кого при дворе, у кого – за его пределами.

Эти женщины были мне практически как сестры, и все равно между нами пролегала непреодолимая пропасть. Будучи королевой, я всегда стояла наособицу, всегда была одна.

Да где же он ходит?! Ожидание становилось утомительным; я бродила по комнатам, следя, как утекают минуты, и напоминала себе, что мои подданные вынуждены ждать каждый день. У них не было ни герольдов, которые расчищали бы перед ними дорогу, ни главных ролей в церемониях, ни мест в передних рядах.

Снаружи донесся шум, и мгновение спустя в мои покои ворвался гвардеец.

– Ваше величество, скверные новости, – объявил он. – Измена!

Следом за ним показался второй с обнаженной шпагой:

– Благодаря графу вы спасены!

– Какому графу? – ничего не поняла я. – Какая измена?

На пороге появился Эссекс.

– Измена вашей персоне, ваше сиятельное величество!

Он почти впрыгнул в комнату и, обогнув гвардейцев, в несколько пружинистых шагов очутился передо мной и бухнулся на колени у моих ног, так что его волнистые волосы упали на лоб.

– Я пресек опасный заговор, целью которого было отравить вас.

Он явно ждал, чтобы я приказала ему встать, и я не обманула его ожиданий. Поднявшись на ноги, он сделал глубокий вдох:

– Благодаря усердию, неусыпной бдительности и секретным сведениям я раскрыл это гнусное зло. Зло, оставшееся не замеченным всеми остальными, кто охраняет священную особу вашего величества.

Неужели католики? Неужели кто-то прислушался к призыву папы? Неужели они наконец восстали против меня? Или это какой-то недовольный подданный, уязвленный несправедливостью?

– Прошу вас, подробнее, – сказала я. – Кто, что, где?

– Оглянитесь по сторонам, поищите Родриго Лопеса. Вы его не увидите, ибо он за решеткой – там, откуда не сможет никому причинить зла.

– Доктор Лопес? Что вы имеете в виду?

– Вы прочли бумаги, которые я вам дал? – поинтересовался он.

– Нет, не успела. – (Нужно будет непременно прочитать.) – Вы должны были прийти завтра.

– В них вы нашли бы исчерпывающее изложение дела против доктора Лопеса – все уличающие его обстоятельства! Он состоит на жалованье у испанцев, и ему поручено отравить вас.

– Вздор!

Вот уж в чем в чем, а в бесчестье доктора Лопеса заподозрить было невозможно. Я прекрасно разбиралась в людях, мое чутье никогда еще меня не подводило, и я была совершенно уверена в его честности. И все же… а что, если моя твердая уверенность в собственном особом чутье – всего лишь ловушка из тех, что так искусно расставляет нам дьявол, разновидность гордыни? За свою жизнь я имела возможность неоднократно убедиться в том, что измена может таиться в самых неожиданных местах.

– Расскажите об этом заговоре поподробнее, – сказала я. – И где именно сейчас находится доктор Лопес?

– В доме Лопеса проживал некий Феррера да Гама, португалец в изгнании, находящийся в сношении с испанцами. Нам удалось перехватить его переписку…

– «Нам»?

– Мы посовещались с братьями Бэкон, и я, будучи облечен полномочиями тайного советника по делам Португалии, распорядился вскрывать и перлюстрировать всю корреспонденцию, прибывающую из Португалии в Рай, Сэндвич и Дувр, и – о радость! – в наши сети попался Гомес д’Авила, курьер, везший да Гаме зашифрованные письма. В то же самое время мы перехватили письмо от да Гамы, в котором он убеждал Лопеса, чтобы тот любыми средствами воспрепятствовал приезду д’Авилы в Англию. В нем говорилось, что – это его собственные слова! – «если его схватят, доктору придет неминуемый конец».

– Прошу, продолжайте.

– Нам удалось показать перехваченное письмо да Гаме и убедить его в том, что Лопес предал его. И тогда он сознался, что оба они участвовали в разветвленном заговоре с целью убить одну высокородную особу. Однако он утверждал, что жертвой заговора должен был стать дон Антонио. Когда д’Авилу отвезли в Тауэр и пригрозили поднять на дыбу, он тоже сознался.

– В чем именно он сознался? Как звучало его признание?

– Он сознался в том, что они планировали склонить претендента на португальский престол дона Антонио к переходу на сторону Испании. Письмо было написано испанским агентом в Брюсселе Мануэлем Луисом Тиноко.

– И это все, что вы раскрыли? Заговор в кругу португальских изгнанников? При чем тут измена мне?

– Ваше величество, совершенно очевидно, что под доном Антонио зашифрована ваша особа. Все эти загадочные упоминания о мускусе, жемчуге и янтаре означают что-то зловещее, касающееся дамского туалета.

– Кому очевидно? Мне лично это совершенно не очевидно. Что Сесилу известно об этом Тиноко? У него есть агенты в Брюсселе.

– Не вмешивайте в это дело Роберта Сесила.

– Вы смеете указывать мне, что делать? – Я впилась в него взглядом. – Необходимо расширить расследование. Благодарю вас, что вы его начали, но теперь следует привлечь иные ресурсы.

Краска бросилась ему в лицо.

– Какие иные ресурсы? Мои агенты…

– Не могут находиться везде одновременно, – оборвала его я. – Вам и Роберту Сесилу нужно объединить усилия. Я прикажу ему связаться с его людьми в Брюсселе. А пока освободите доктора Лопеса.

– Что?!

– У вас на руках нет никаких изобличающих его доказательств. Дон Антонио надоел нам всем хуже горькой редьки. Вас удивляет, что его товарищи по изгнанию начинают покидать его лагерь?

– Но… яд!

– Вы так и не представили мне ни доказательств, ни подробностей относительно существования этого яда. Говорю вам, освободите доктора Лопеса.

– Вы подвергаете себя опасности! – воскликнул он. – Неужели вас совсем не заботит благополучие вашей особы?

– Заботит, и еще как. Но я не шарахаюсь от собственной тени и не бросаю в тюрьму невинных людей.

– Невинных! Это мы еще посмотрим, какой он невинный.

Эссекс едва не трясся от ярости.

– Ступайте, – велела я ему. – Я дам Роберту Сесилу все необходимые распоряжения.

– О! – пробормотал он и поклонился.

Я видела, что он кусает губу, чтобы не наговорить лишнего. Я обернулась к Кэтрин с Марджори, которые все это время безмолвно стояли в углу с белыми как мел лицами.

– Вздор! – повторила я (мое любимое слово, когда я во что-то не верила). – Выдумки! Да у доктора Лопеса было столько возможностей меня отравить, что…

Я осеклась. Люди меняются. Людей можно подкупить. Переманить в другой лагерь.

Казалось бы, лейб-медик, который лечит королеву, должен быть ей предан, но…

– Может, на всякий случай лучше нам проверить его травы? – спросила Кэтрин своим спокойным рассудительным голосом.

– Они уже прошли проверку. Я неоднократно их принимала.

– И те новые, что он принес вам вчера?

Я пока что не пробовала анис и шафран, которые он с такой помпой вручил мне накануне в золотой шкатулке. Я приказала принести ее и, когда она оказалась у меня, открыла крышку и внимательно осмотрела содержимое. В нос ударил сладкий запах анисовых семян. Мне очень хотелось положить их под язык и ощутить во рту характерный терпкий вкус. Но я не стала этого делать.

– Нет человека, на котором мы могли бы их проверить, а животных есть подобные вещи не заставишь, – сказала я.

Так что узнать ответ нам было не суждено.

– Потерпев неудачу с попыткой вторжения и с призывом к вашим подданным восстать против вас, – сказала Марджори, – испанский король решил прибегнуть к более дешевой альтернативе – убийству. Разве сам герцог Альба не утверждал, что вторжение бесполезно, покуда вы живы?

– Да, мне передали его слова. Но вы – и Эссекс – увязываете в одну цепочку Лопеса, Испанию и яд без каких бы то ни было доказательств. Давайте дождемся, когда Роберт Сесил допросит этого Тиноко, и посмотрим, что ему удастся выяснить.

– Вы, как всегда, образец хладнокровия и рассудительности, – заметила Кэтрин.

Я, как всегда, сохраняла внешнее хладнокровие. Но внутри у меня все дрожало. Я осторожно поставила шкатулку, чтобы не просыпать содержимое.

27

Июнь 1594 года

Что-то было не так. Весь июнь то стоял ужасающий холод и лило как из ведра, то наступала удушающая жара. Природа не понимала, как реагировать. Цветы распускались, а потом никли, побитые морозом. Вместо речной свежести от Темзы исходил отвратный запах.

В попытке скрыться от зловония я перебралась в Сент-Джеймсский дворец, расположенный посреди охотничьих угодий. За ним начинались поля, луга и пастбища, в эту пору обыкновенно радовавшие глаз пестрым гобеленом волнующихся трав и полевых цветов, теперь же раскисшие от бесконечных дождей. Даже бабочек нигде не было видно. Сегодня день ради разнообразия выдался погожий. Это значило, что горожане могут покинуть свои дома и заняться тем, что давно откладывалось, – к примеру, пойти поглазеть на казнь.

Всего в миле от дворца, за полями, прямо у дороги, ведущей из Лондона в Оксфорд, находился Тайберн, место, где казнили преступников. Там стояли виселицы, а также имелось что-то вроде стола, на котором можно было распластать приговоренного судом к повешению, потрошению и четвертованию, чтобы вспороть ему живот. На виселицу смертников везли на телеге со связанными за спиной руками под глумливые выкрики зевак, толпившихся по обочинам. Частенько их завозили в какую-нибудь таверну, чтобы они могли напоследок выпить кружку эля; обыкновенно к этому времени приговоренные отпускали залихватские шуточки. Никакого сравнения с покаянными речами аристократов, отчаянно силившихся сохранить за наследниками фамильное состояние. Этим беднягам, не имевшим за душой ни гроша, терять было нечего, и они шли на казнь ухарски, до самой виселицы демонстрируя полное презрение к смерти.

К тому времени, когда они прибывали в Тайберн, к месту казни уже стягивалась огромная толпа. Родители делали вид, будто привели детей для острастки, чтобы показать, как заканчивают те, кто когда-то свернул на кривую дорожку, однако в действительности все они приходили поглазеть. Иногда, если им везло, смертники оказывали сопротивление (всегда, разумеется, безуспешно) или даже умудрялись удушиться не с первой попытки.

В воздухе не было ни ветерка, но издали до меня доносился хоть и слегка приглушенный расстоянием, но все равно слишком громкий рев толпы в Тайберне. Казнили доктора Лопеса с товарищами. Эссекс все-таки добился своего.

Я облокотилась на подоконник моих покоев, вдохнула до странности землистый запах мокрых кирпичей. Когда-то в Сент-Джеймсском дворце размещался лепрозорий, но потом мой отец выгнал оттуда и монахов, и их подопечных и превратил его в охотничий домик. Я вдруг ощутила укол жалости к этим несчастным и представила, как они восстают из своих могил и с обвиняющим воем присоединяются к ревущей толпе в Тайберне. Тогда, после нашей встречи, Эссекс написал истерическую записку Роберту Сесилу, в которой говорилось: «Я раскрыл гнездо опаснейших изменников, которых Ее Величество пригрело на своей груди. Целью заговора было убийство Ее Величества. Исполнителем должен был стать доктор Лопес, средством – яд. Я расследовал этот заговор так, что все обстоятельства очевидны как ясный день». Показания, вырванные на дыбе, оказались таковы, что помиловать доктора Лопеса было решительно невозможно. Под пытками он признался, что шпионил в пользу Испании с целью устроить мятеж в Англии и намеревался отравить королеву. Но разве под пытками люди не признаются вообще в чем угодно? Тогда Сесил поклялся, что пытки к доктору не применялись. Не нашлось никого, кто подтвердил бы их использование – или признался в участии в них.

Представления «Мальтийского еврея» шли в Лондоне при полных залах, и строка «А чтоб играть трагедию еврея, который счастлив тем, что стал богат»[15] заставляла зрителей жаждать крови Лопеса. Эссекс триумфально проехал по улицам, провозглашая благополучное раскрытие дьявольского заговора во главе с гнусным евреем, и вскоре толпа бесновалась, громогласно требуя казни Лопеса. Ненависть к испанцам, смешавшись с ненавистью к евреям, превратилась в полномасштабную истерию.

Толпа сполна получила свое кровавое зрелище. Перед казнью доктор Лопес заявил с эшафота, что невиновен и что любит королеву превыше даже самого Иисуса. Его слова были встречены насмешками и улюлюканьем. Да Гаму постигла та же участь, зато Тиноко развлек зрителей тем, что пережил повешение и, когда его вытащили из петли, вскочил на ноги и набросился на палача. Никаких шансов, впрочем, у него не было, ибо два солдата скрутили его, и чудовищная экзекуция продолжилась.

Все эти подробности поведал мне Роберт Сесил, когда явился, чтобы преподнести изъятое у доктора Лопеса кольцо, которое тот получил из рук самого короля Филиппа в уплату за его гнусное деяние. Кольцо было изящное, с рубином в золотой оправе.

– Оно похоже на женское, – заметила я. – Вы уверены, что это не кольцо его жены?

– Мы ни в чем не уверены, ваше величество, – с угрюмым видом отвечал Сесил. – Мы просто не могли подвергать вас риску.

– Жестокая необходимость безопасности, – сказала я. – Или, как говорят в народе, «береженого Бог бережет». Вот только, Роберт, ценой, которую нам пришлось заплатить, стала человеческая жизнь. Человеческие жизни.

– Когда речь идет о вашей жизни, не может быть места никаким сомнениям, никаким поблажкам.

На подступах к Сент-Джеймсскому дворцу все еще бродили распаленные казнью шумные толпы. Половина была пьяна. Меня передернуло. Эссекс собственноручно поднял волну общественной истерии, чтобы добиться-таки своего. В глубине души я не могла отогнать ощущение, что за делом доктора Лопеса стоит что-то иное, что-то выгодное Эссексу. То, что он смог зайти так далеко, доказывало: теперь он обладает против меня оружием столь же действенным, как яд, – он показал, что способен использовать общественное мнение к собственной выгоде и не колеблясь сделает это снова.

28

Август 1594 года

В этом году традиционную летнюю поездку решено было не предпринимать. Дни шли, а ледяные дожди все не кончались и не кончались, прямо как во времена Ноя. Если наша страна не стала океаном и нам не пришлось строить ковчег, то лишь потому, что влага впитывалась в поля и превращала реки в бурные потоки, которые несли свои воды в океан, пруды – в озера, а озера – в моря. Если только всходы не способны расти под водой, никаких перспектив снять урожай у нас не было. Весной фруктовые деревья отцвели как обычно, но завязи сгнили прямо на ветках и опали.

В классических мифах чередование сезонов нарушалось из-за какого-нибудь недовольства на горе Олимп или опрометчивых действий ничего не подозревающего смертного. Деметра, оплакивавшая похищенную дочь Персефону, погрузила землю в вечную зиму, так что она стала бесплодна и прекратила давать урожаи. Священное Писание учит нас, что Господь «заключит небо, и не будет дождя, и земля не принесет произведений своих», если мы отвернемся от Него. Подозревать недовольство на горе Олимп едва ли стоило, но что, если Господь наказывал нашу землю за какой-нибудь тайный грех?

Нет, нет, подобные мысли следовало гнать. Я могла заглянуть в глубины собственной совести, но не могла сделать то же самое с каждым из моих подданных. Доктор Лопес… Я покрутила на пальце испанское кольцо. Я носила его вместе с коронационным перстнем в напоминание о том, что, хотя я и помазанница Божия, и власть над Англией дарована мне свыше, это не значит, что я могу принимать преданность моих подданных как нечто само собой разумеющееся. Я должна постоянно быть начеку. Но вопрос виновности доктора Лопеса по-прежнему не давал мне покоя.

На исходе июня ударили такие холода, что погибли новорожденные ягнята. В июле шел град, а теперь вот в августе пришли вести о снегопаде в Йоркшире. И все это время не переставая лил дождь.

Я решила перебраться в Нонсач, охотничий замок моего отца милях в двенадцати от Лондона. Прежде там жили другие люди, и лишь два года назад он вновь перешел в мои руки, поэтому не утратил еще для меня прелести новизны. В моем возрасте оказаться владелицей замка, в котором я не знала бы каждый коридор и каждое окошко как свои пять пальцев, было редкой радостью. К тому же это позволяло мне побывать в деревне и своими глазами увидеть, что происходит в полях и в садах.

Ехать я была вынуждена верхом под паланкином, который колыхался вокруг седла, поскольку дороги размыло так, что королевский экипаж не прошел бы. Весь домашний скарб тоже пришлось нагрузить на мулов и приторочить к спинам лошадей. Я постаралась не брать с собой ничего сверх самого необходимого.

Увязая в грязи, наша процессия тащилась по раскисшей дороге, и собравшиеся по обочинам люди, кутаясь в плащи, смотрели на нас и выкрикивали что-то безрадостное. Пасмурные небеса и бурые поля, казалось, высосали все краски и из человеческих лиц, так что те сливались с тусклой палой листвой. Немногочисленная остававшаяся в полях скотина уныло взирала на нас, бессловесно страдая.

Я не ожидала такой тоски и безысходности. Это была мрачная подоплека того, что впоследствии должно было взорваться гневом и разрушением, – словно потемневшее серебро с оборотной стороны венецианского зеркала. Как королева, я намеревалась сделать все возможное, чтобы помочь, но мои возможности были ограниченны. Знай я, что нас ждет такой год, мы могли бы сделать запасы из прошлогоднего урожая. Зачем нужны астрологи, если они не смогли предвидеть все это?

Дрожа, мы ехали мимо несчастных людей и поникших садов. Их лица накрепко врезались мне в память.

Теперь мы достигли вершины холма, откуда всегда открывался изумительный вид на замок: сквозь аллею деревьев солнечной осенью можно было увидеть, как поблескивают обрамленные золотом оштукатуренные панели стен внутреннего двора, словно подмигивают, говоря: «Вот он я каков, другого такого во всей Англии не сыщешь». Сегодня же он был окутан серым туманом, а ветер трепал кроны деревьев, отчего на дорогу низвергались каскады ледяных брызг.

Мой отец построил этот дворец, чтобы поразить своих подданных экстравагантной архитектурой Ренессанса и утереть нос ненавистному сопернику – французскому королю Франциску I с его охотничьими замками Шамбор и Фонтенбло. Словно желая подкрепить тем самым свои притязания на престол обеих стран, он приказал построить внешний двор в лаконичном тюдоровском стиле, назвав его «строгостью», а внутренний – в вычурном стиле французского Ренессанса, назвав его «помпезностью». Слово «помпезность» и впрямь приходило на ум при виде его исполинской статуи на троне, которая встречала гостей. Он намеревался отделать бело-золотыми панелями в итальянском стиле весь внутренний двор. Боги и богини, римские императоры, подвиги Геракла – все это, согласно его замыслу, должно было служить наставлением его маленькому сыну Эдуарду на пути к правлению королевством.

Этот замок мой отец построил в 1538 году, чтобы отметить тридцать лет пребывания на престоле и появление на свет долгожданного принца. Что ж. Замок – это всего лишь замок. Принц не дожил даже до шестнадцати. Я отметила тридцатилетие царствования поражением Непобедимой армады – событием, которое куда скорее останется в веках и будет иметь значение далеко за пределами моей собственной семьи.

Впрочем, не то чтобы я пыталась с ним состязаться…

Несмотря на всю свою пышность, Нонсач был уютным, он навевал мысли об убежище от повседневных забот и тревог и о радостях охоты. Сейчас, когда за окнами барабанил холодный дождь, я очень оценила этот уют.

С потолка в присутственном зале капало. Очевидно, крыша требовала починки. Если крыша протекает в великолепном королевском замке, то что творится в бедняцких хижинах? Мое сердце болело за этих людей.

Мои фрейлины задавались вопросом, зачем я сюда приехала, но в замке им нравилось. Кэтрин с Марджори подумывали, не послать ли за мужьями, чтобы «поглядеть, готовы ли они страдать ради нас», но в конце концов не стали. Рано или поздно мужчины-придворные подтянутся, недовольно ворча, но пока что замок был в полном нашем распоряжении.

Мы грелись у камина в покоях, бросая фасолинки в потрескивающий огонь, чтобы предсказать судьбу, и вспоминая проведенные вместе долгие годы. Порой в пляшущих отсветах пламени я видела за их постаревшими лицами прежние, юные: Марджори в бытность ее женой французского посла, Кэтрин в ту давнюю пору, когда будущий адмирал Говард, за которого она только что вышла замуж, был темноволос и занимал мелкие посты. Быть может, и они видели мое юное лицо.

Дожди наконец прекратились – или то была лишь временная передышка? В любом случае мы воспользовались ею, чтобы хорошенько просушить постельное белье на свежем воздухе, изгнать из комнат дух затхлости и подставить лица солнышку. Члены Тайного совета приезжали порознь, дабы засвидетельствовать мне свое почтение и осведомить о насущных делах. Потом однажды, когда небо опять начало заволакиваться темными тучами, мне доложили о приезде Фрэнсиса Бэкона.

Фрэнсис Бэкон. Человек, который пошел наперекор моим желаниям в парламенте, а потом имел наглость претендовать на должность генерального прокурора. Эссекс, его покровитель, донимал меня просьбами до тех пор, пока я не велела ему прекратить и не отдала место сэру Эдварду Коку. Это так разозлило Эссекса, что тот немедля потребовал у меня другую должность для Бэкона. Отчасти таким образом он хотел продемонстрировать верность другу, отчасти – показать, что если уж он впился зубами в какое-то дело, то оторвать его, подобно мастифу, можно исключительно силой.

Из-за настойчивого заступничества Эссекса я относилась к Фрэнсису Бэкону с подозрительностью – как и из-за того, что его дядя и двоюродный брат, отец и сын Сесилы, отчего-то не спешили ему покровительствовать. Да, не исключено, что Сесил-старший попросту не хотел создавать соперника родному сыну, однако, возможно, дело было не только в этом. Так или иначе, я порадовалась возможности повидаться с Фрэнсисом вдали от двора – и вдали от Эссекса – и составить о нем собственное суждение.

Переступив порог моего кабинета, он низко поклонился и сорвал с головы шляпу.

– Я буду вечно благодарен вашему величеству за то, что соблаговолили принять меня сегодня, – сказал он.

Голова его по-прежнему была низко склонена, и я не могла взглянуть на лицо, чтобы понять, серьезно он говорит или нет.

– Вечность – это очень долго, – заметила я. – Я считаю, что мне повезло, если благодарность длится долее чем до конца дня.

– Вы мудры, как змии, – сказал Бэкон, выпрямившись.

– Но кротка, как голуби[16], – договорила я за него. – Ну, Фрэнсис, что вы предложите мне для раздумий?

– Ничего, ваше величество, – отвечал он. – Уверен, ваше величество очень устали от бесконечных раздумий о всевозможных вещах.

– А, опять эта концепция. Любите вы поговорить о вечностях и бесконечностях. – Я устремила на него взгляд. – Я же предпочитаю говорить о вещах злободневных.

Сейчас он наверняка прекратит мяться и приступит к изложению своего дела. Я склонила голову набок и заметила:

– Вы ничем не напоминаете вашего батюшку.

Его отец был маленьким и кругленьким, с сонным взглядом из-под полуопущенных век. Николас Бэкон служил мне на протяжении первых двух десятилетий моего правления, но потом скоропостижно скончался. Злые языки утверждали, что он мог бы прожить дольше, если бы не так сильно любил покушать. Сыновья же его, точно напуганные отцовским примером, были очень худы, в особенности старший, Энтони.

– Мы с братом оба пошли в матушку, – сказал Бэкон.

Я терпеливо ждала.

– Ваше величество, я не так давно написал моему дяде Сесилу вот это письмо с нижайшей просьбой о помощи. – Он протянул мне листок бумаги. – Он мне даже не ответил.

– Значит, вы хотите подать прошение?

Так я и знала.

– Единственное мое прошение – это я сам.

Он улыбнулся, пытаясь придать своим словам оттенок шутливости, но, если он явился ко мне вот так, без предварительной договоренности, очевидно, положение его было совсем отчаянным. Я пробежала письмо взглядом. В глаза мне бросились несколько фраз. «Я старею: тридцать лет и один год – это немало песка в песочных часах… Я адресовал Вашей Светлости скорее мысли, нежели слова, изложенные на бумаге без прикрас и без утайки…»

– Так вы говорите, он ничего вам не ответил?

– Нет, мадам. То есть да, не ответил.

Я вновь заглянула в письмо. Понять, на какую должность он претендует, было невозможно.

– Вы выражаетесь крайне расплывчато, – сказала я. – Когда вы пишете «я все знание сделал своей вотчиной», это прекрасно, но в какой именно области лежат ваши познания? Кажется, вам более всего подошла бы академическая мантия.

В детстве он давал такие серьезные и взрослые ответы на вопросы, что я прозвала его «маленьким лордом – хранителем печати». С тех пор он ничуть не изменился.

– Я трудился стряпчим в Грейс-Инне, но это ужасно скучно, – сказал он.

– Но, Фрэнсис, какова ваша профессия? Вы не солдат, как Черный Джек Норрис, не моряк, как Дрейк, не астролог, как Джон Ди, не прирожденный счетовод, как Роберт Сесил. Юриспруденцию вы находите скучной.

– Я мог бы заниматься всеми этими вещами! – воскликнул он. – Если задамся целью, я стану хоть солдатом, хоть моряком, хоть астрологом, хоть секретарем.

– Но вы будете ненавидеть это занятие. А в том, что ненавидишь, преуспеть невозможно.

– Больше всего я ненавижу быть… чьим-то слугой, – вырвалось у него. – Я заключил союз с Эссексом, потому что Сесил не стал мне помогать.

– Вас едва ли можно назвать слугой Эссекса, – заметила я.

– В буквальном смысле – нет, но я при нем некто вроде миньона! Я вынужден играть эту роль.

На его лице отразилось отвращение к самому себе.

– Вы куда менее зависимы от него, нежели он от вас, осмелюсь заметить. Он нуждается в вашем остром уме, в ваших обширных познаниях и в вашей способности видеть суть вещей. Он отчаянно во всем этом нуждается. – Я снова заглянула в письмо. – Значит, по-вашему, тридцать лет и один год – немало песка в песочных часах? Видит Бог, это не так. В вашей жизни будет еще множество испытаний. Быть может, вы переживете Эссекса и обнаружите, что благодаря вашему служению вам открыта дорога к более подходящему вашим склонностям занятию.

Лицо у него вытянулось.

– Значит, вы ничего мне не предложите?

– Фрэнсис, у меня нет должности для консультанта. Подобной позиции не существует. Вам придется исполнять более определенные обязанности. «Консультант» не значит ровным счетом ничего.

– Я анализирую ситуации. Я составлял сводки для Эссекса…

– Которые он, без сомнения, игнорирует.

– Но вы, ваше величество, никогда не стали бы их игнорировать. Вернее, если бы и стали, то лишь потому, что прочли бы их и не смогли согласиться, а не потому, что ни слова бы не поняли.

Мне стало его жалко.

– Фрэнсис, позвольте предложить вам мой анализ ситуации. Я вижу это так: обладателю столь выдающегося ума, как ваш, очень трудно служить человеку, который во всем вам уступает. Очень трудно подчиняться тому, кто и в подметки вам не годится. Но человек поистине мудрый способен лавировать по ветру, терпеливо выжидая, когда подвернется шанс. Терпение – разновидность мудрости. Равно как и печальный вывод Екклесиаста: «И видел я под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым – победа, не мудрым – хлеб, и не у разумных – богатство»[17].

– И в чем тогда смысл? – вопросил он.

Он был поразительно умным. Вероятно, умнейшим человеком во всем моем государстве. Сообразительным можно родиться, а вот чтобы обрести мудрость, нужно время.

– Быть может, в радостном изумлении, когда в один прекрасный день фортуна улыбнется вам в тот миг, когда вы уже совсем утратите надежду. – В голову мне вдруг пришла одна мысль. – Фрэнсис, я могла бы назначить вас чрезвычайным королевским советником, но вы говорите, что юриспруденция вам не по душе.

– Но если мне все же придется ею заниматься, я был бы счастлив заниматься ею ради вас.

– Это не полноценная должность. Я буду посылать за вами только тогда, когда у меня возникнет в вас надобность, время от времени… чтобы проконсультироваться. В этом смысле вы будете моим консультантом.

– Я понимаю. Я продолжу зарабатывать себе на хлеб, оказывая услуги Эссексу. Но буду всегда рядом на случай, если понадоблюсь вам.

– Да. Это исчерпывающее описание. Так вы согласны?

– Могу я публично именовать себя советником королевы?

– Разумеется.

– Ваше величество, я буду вечно вам… я чрезвычайно вам благодарен.

Ну вот, теперь в моем распоряжении самый проницательный юрист в стране, и все это за право называть себя моим советником. Моя знаменитая расчетливость в деле.

29. Летиция

Ноябрь 1594 года

Нет, от этого трезвона не было решительно никакого спасения! Я раздраженно рванула прикрывавшую окно плотную штору, пытаясь хотя бы немного приглушить доносившийся снаружи колокольный звон.

Годовщина славного восхождения Елизаветы на престол. Тридцать шесть лет. Что же они устроят в сороковую годовщину? Обяжут всю страну преподносить ей подарки? Мой сын был занят последними приготовлениями к турниру, наводил лоск на дурацкий костюм. Что-то на тему заледеневшего рыцаря. Все эти траты. Вся эта никому не нужная мишура. И все в то время, когда деньги очень пригодились бы нам, чтобы обставить Эссекс-хаус, как подобает графскому статусу.

Я обвела взглядом просторную комнату. Мне почти удалось восстановить обстановку, уничтоженную по приказу Елизаветы: на стенах вновь висели плотные тяжелые гобелены, сальные свечи помаргивали в подсвечниках, а посреди комнаты гордо красовался длинный дубовый стол, украшенный вычурной итальянской скульптурной композицией. Да, откуп на сладкие вина приносил нам неплохой доход. Мне даже удалось выкупить кое-какие драгоценности, которые нам пришлось заложить, а самым последним моим приобретением была карета и четверка белых лошадей. Я обожала кататься на ней по улицам Лондона; еще больше мне нравилось, когда люди принимали меня за королеву. А почему нет? Мы были похожи не только внешне, но отчасти даже и манерой держаться. Мы могли бы сойти за сестер-близнецов, только она любила день, а я – ночь.

Кристофер нечасто сопровождал меня в этих поездках. Временами меня утомляла неразрывная связь с человеком, столь откровенно непритязательным в своих вкусах и привычках. Он был начисто равнодушен к внешним атрибутам богатства и совсем не интересовался придворной суетой. Он предпочел солдатскую жизнь в походах. Это было у него в крови. Оставалось утешаться лишь тем, что и в любовных утехах аппетиты у него были солдатские.

Любовные утехи… В последнее время они стали занимать в моей семье слишком уж много места. Моя дочь Пенелопа поддалась обаянию Чарльза Блаунта и теперь была от него беременна. Дороти, весьма кстати овдовевшая, не успев похоронить Перрота, выскочила замуж за Генри Перси, странного малого, который из-за своих научных и алхимических экспериментов заслужил прозвище «граф-колдун». Что же касается Роберта… толки о его романе с придворной дамой Элизабет Саутвелл наверняка в самом скором времени дойдут до королевы. Ну и что мне делать с моими любвеобильными отпрысками?

Моя собственная любвеобильность хотя бы принесла мне два титула. А вот что могли получить они, кроме скандальной репутации, было не очень понятно. Похоть должна служить какой-то цели; похоть следует использовать как наживку. Надо быть круглым дураком, чтобы не суметь извлечь из нее совсем никакой выгоды.

Королева… Королева умела пользоваться такой наживкой. Всю свою жизнь только этим и занималась. Теперь наживка протухла, но она, казалось, даже не замечала этого, а молодые мужчины при дворе вынуждены были делать вид, что это не так, – писать сонеты о благоуханном ветерке, ласкающем розовые ланиты Дианы, когда в действительности эти самые ланиты давным-давно побледнели и сморщились. Роберту тоже, как и всем прочим, приходилось писать всякий вздор, вроде «Когда Ваше Величество сочтет, что небеса слишком хороши для меня, я не упаду подобно звезде, но исчезну, обратившись в пар в лучах того же солнца, что вознесло меня на такие высоты. Покуда Ваше Величество дозволяет мне говорить „я люблю Вас“, моя удача, как и мои чувства, не знает себе равных». Однако же, когда я принималась высмеивать ее, он ощетинивался и тут же бросался ее защищать. Он разрывался между верой в то, что писал, желанием в это верить и стыдом за то, что ему приходится это делать. Чтобы как-то заглушить гнев и стыд, он тащил в постель молодых женщин. Множество молодых женщин. Я боялась, что он навлек на себя нечто постыдное и теперь страдал от этого. И я говорю вовсе не о его репутации.

Скоро он явится в подпитии, в компании своих дружков из таверны. Им бы растрачивать свою удаль на поле боя, а они заперты при дворе, вынужденные направлять ее в русло ритуальных военных игр, вроде этого турнира, и не имеющие возможности отлучиться дальше чем до городской таверны, потому что ей в любой миг может стукнуть в голову призвать их. В эти сумеречные дни на излете ноября как темнота, так и время пить наступали рано.

Я принялась мерить шагами комнату. Стояла мертвая тишина. Мне оставалось лишь ждать. Я отправилась в свои покои и попыталась читать. Будь у меня компания, я поехала бы в театр. Мне совершенно необходимо было занять чем-то голову, чтобы отвлечься от происходящего вокруг. Ни наведаться к Фрэнсис, ни даже пойти поиграть с внуками меня не тянуло. От них у меня болела голова.

В окно сочился тусклый свет, хотя был уже почти полдень. Я знала, что мой сын вернулся глубокой ночью и теперь спал сном младенца. Фрэнсис с детьми давно встали и куда-то уехали; в любом случае, возвращаясь после очередной эскапады, Роберт обыкновенно ночевал отдельно. В его супружескую опочивальню я бы заходить не стала, но это было совсем другое дело.

Толкнув дверь, я заглянула в темную комнату. До меня донеслось тяжелое дыхание, граничившее с храпом, но все же еще не храп. В воздухе стоял кислый пивной дух, смешанный с запахом влажной шерсти. Пора было его будить. Я отдернула полог, и в нос мне ударила волна пивного и шерстяного смрада, который под пологом был намного сильнее. Роберт сипло что-то промычал и уселся в постели, жадно хватая ртом воздух.

– Так вот он, чудо света, гордость англичан, – процитировала я Эдмунда Спенсера.

– Моя голова… – простонал он.

– Начисто лишена мозгов, – закончила я за него. – Поднимайся. Вдруг королева пошлет за тобой?

– Не пошлет, – помотал он головой. – Она никогда за мной не посылает, никогда, никогда…

– Это неправда.

Я взяла его за руку и потянула из постели. И, словно и не было всех этих лет, он снова превратился в маленького мальчика – до тех пор, пока не поднялся и не оказался на голову выше меня.

– У нее снова в любимчиках Рэли с Дрейком, – пробормотал он. – Она выслушивает их грандиозные планы и финансирует, поверив их хвастливым россказням.

– Хвастливым россказням? В случае с Рэли – возможно, но Дрейк, если мне не изменяет память, в самом деле совершил кругосветное путешествие, открыл путь вдоль южной оконечности Америки, именем королевы потребовал для Англии территории на западном побережье Северной Америки, ну и прочие подобные мелочи.

– За последние пять лет он не сделал ничего. У него все в прошлом. – Роберт сунул ноги в теплые туфли и направился к камину. – Он старик. Ему хорошо за пятьдесят. Все свои морские походы он совершил лет пятнадцать-двадцать тому назад.

– Разгром армады не считается?

– Он же не в одиночку ее разгромил. – Роберт застонал. – Ох, матушка, прошу вас! Сейчас еще слишком рано!

Он устроился перед камином и протянул руки к огню:

– Мне нужен эль. Чтобы прояснить голову.

– Сперва эль, чтобы замутить голову, потом эль, чтобы прояснить голову.

Тем не менее я попросила слугу принести ему кувшин. Пока мы ждали, я отдернула занавеси, чтобы впустить в комнату как можно больше тусклого света. Мне показалось или его лицо было все в красных пятнах? Он задрожал и обхватил себя за плечи.

– И как ты собираешься завтра участвовать в турнире? – поинтересовалась я. – Ты же с табуретки того и гляди упадешь.

– Завтра я буду в порядке, – пообещал он.

По крайней мере, ему достался последний день трехдневных празднеств. Со временем церемония переместилась со дня восшествия на престол на День святой Елизаветы. Какое совпадение! Или это был еще один пример необычайного поворота судьбы. Фортуна всегда благоволила ей, как в мелочах, так и по-крупному.

Эль, похоже, и в самом деле пошел Роберту на пользу. Как пожухлый цветок, оживающий после дождя, он на глазах порозовел и воспрянул и вскоре уже как ни в чем не бывало разглагольствовал о своих планах и о том, как все они многократно окупятся в будущем. Я велела ему одеться и прийти ко мне: хотела кое-что ему показать.

Когда он явился, я приказала подать ему обед, и он с аппетитом накинулся на еду, пачкая салфетку сыром и заварным кремом.

– А теперь, когда ты подкрепился, дорогой сын, взгляни-ка вот на это.

Я сдвинула поднос в сторону и положила перед ним книгу в солидном переплете. Она еще пахла свежей краской, будто только что вышла из-под печатного пресса. Он посмотрел на нее и пожал плечами.

– Она тебе знакома?

– Ну да, – отозвался он. – А что?

Я ткнула в заголовок пальцем: «Рассуждение о наследовании английского престола».

– С таким же успехом она могла бы называться «Как закончить свои дни на плахе за государственную измену». Каким образом ты вообще оказался с ней связан? Почему, почему она посвящена тебе?

Ее европейский автор, некий «Р. Долеман, из моей каморки в Амстердаме», благодарил Роберта за неоценимые услуги «друзьям» и утверждал, что Роберт Деверё, граф Эссекс, именно тот человек, который после смерти Елизаветы будет облечен властью решать, кто из претендентов на престол станет править.

– Понятия не имею, – пожал он плечами. – По всей очевидности, это католическая пропаганда, которую тайком привезли в Англию иезуиты. Стиль с головой выдает Роберта Парсонса, самого непримиримого врага Елизаветы в стане католиков. Попытки выдать это за сочинение из Амстердама настолько очевидно шиты белыми нитками, что это просто смехотворно.

Парсонс руководил иезуитами и их миссией в Англии из Испании. Десять лет тому назад он высадился в Англии, но после поимки его сообщников бежал из страны, чтобы продолжить деятельность из безопасного места. Пасквили, слухи и сфабрикованные улики были его излюбленными методами устранения видных протестантов.

– Эта книжонка направлена на то, чтобы очернить тебя лично, – сказала я. – В противном случае зачем было отдельно упоминать твое имя в связи с двумя самыми болезненными для королевы темами – престолонаследием и забравшими слишком много власти подданными?

– Я не знаю, – сказал он. – У меня много врагов. Люди, которые не хотят, чтобы я преуспел; люди, которые распространяют против меня кривотолки; люди, которые наговаривают на меня королеве…

– Ой, только не надо снова про Сесилов. – (В последнее время Роберт вбил себе в голову, что они вознамерились сместить его.) – Не они написали книгу.

– Нет, но они непременно покажут ее королеве.

– Следовательно, ты должен показать книгу первым. Пожаловаться на злокозненных иезуитов. Посетовать вместе с ней на людское коварство. Лишить Сесилов козырей.

Он поднялся и склонил голову набок:

– Именно это я и намеревался сделать. Сразу же после турнира. Но сперва у меня по плану подгонка костюма.

Следовало бы проявить к этой теме интерес, но костюмы и маски наводили на меня скуку. Пусть всем этим восторгается королева. Роберт повернул голову, и его лицо оказалось хорошо освещено. Возможно, я ошибалась; сейчас кожа его выглядела чистой. Но мы с ним так редко оставались наедине, что мне необходимо было поговорить с ним, а не тратить время на пустую болтовню о костюмах.

– Роберт, сдается мне… матери подмечают подобные вещи… что твое здоровье в последнее время… – (Намекнуть, сказать прямо или обвинить?) – Ты хорошо себя чувствуешь?

Я решила для начала намекнуть.

– Да, если только не переберу эля в таверне, – заверил он. – Я постараюсь больше этого не делать.

– Я говорю не о прошлой ночи, а обо всем прошлом годе. Мне кажется… я вижу… что ты изменился. Резкие перемены настроения. Сыпь на коже. Сонливость. Я боюсь, не подхватил ли ты французскую болезнь.

– Это потому, что я побывал во Франции, дорогая матушка? – Он широко улыбнулся, чтобы сбить меня с толку.

– Это возможно и в Англии, дорогой сын. И здесь у тебя было куда больше возможностей путаться с женщинами, нежели во Франции.

– Нет! Нету у меня никакой французской болезни! Да, было время, когда я этого боялся… Но опасения не оправдались. – Он стукнул кулаком по колену, и лицо его внезапно исказил гнев. – Я пришел к нему как пациент, в ужасе, трясясь от страха. О, он вылечил меня, а потом в подпитии разболтал об этом всем своим друзьям, насмехался надо мной, утверждая, что у меня люэс! Что ж, я достойно ему отомстил!

Я не сразу осознала, о чем он говорит. Нет, не может этого быть! Не мог же он…

– Роберт, так ты поэтому оговорил доктора Лопеса, обрек его на смерть, поднял против него народ, когда стало казаться, что нет никаких законных улик? Из мести?

– Нет, разумеется, нет! За кого вы меня принимаете?

– Я и сама не уверена, – произнесла я медленно. – Порой я совсем тебя не узнаю. Мне не верится, что ты мой сын.

– Вздор. Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Когда-нибудь, когда твои собственные дети станут старше, ты поймешь. Тебе кажется, что они всегда будут частью тебя, но это не так.

Раз уж я завела неприятный разговор с этим незнакомцем, нужно довести его до конца.

– Да, кстати, о детях: это правда, что ты спишь с Элизабет Саутвелл и что она в положении?

– Да, это правда.

– Надо полагать, когда подойдет срок, она тайком уедет куда-нибудь в деревню?

– Надо полагать.

Он держался так, как будто это была не его забота.

– А твой приятель Саутгемптон отпраздновал свое совершеннолетие, приютив у себя друзей, которые только что совершили убийство. Почему, ну почему ты так упорно поддерживаешь эти опасные связи? Дама из свиты королевы, известный задира и дебошир.

Он пожал плечами:

– Яркие люди порой переступают границы. Что это за жизнь, если приходится постоянно держаться в рамках? Саутгемптон водит дружбу как с поэтами, так и с висельниками, а мистрис Саутвелл знакомы все области наслаждения, какие только может исследовать женщина. – Он помолчал. – Всех остальных может уравновесить мой осмотрительный друг Фрэнсис Бэкон. Он умудрился пробиться на должность чрезвычайного советника королевы. Вовсе не все мои друзья в опале.

– Возможно, Бэкон на этой должности нам пригодится. Чтобы убедить королеву сменить гнев на милость.

Эпизод с доктором Лопесом, призванный завоевать ее благодарность за спасение, ничему подобному не послужил. Эта гнусная история, источник стыда и ужаса, попала в разряд замалчиваемых, словно ее никогда и не было. Впрочем, я слышала, что кольцо королева носит до сих пор.

– Они с братом так и работают главным образом на меня, – сказал Роберт. – У королевы он бывает от случая к случаю.

– Все будет хорошо.

Мне очень нужно было в этом себя убедить.

Я вышла из его покоев. Время только перевалило за полдень, и в доме никого не было. Заняться было решительно нечем. До чего же тоскливо жить отлученной от двора! Все сведения доходили до меня исключительно через вторые руки, так что я вынуждена была полагаться на чужие память и способности к описанию.

Раз уж приходится довольствоваться впечатлениями из вторых рук, почему бы не поехать в театр? Сезон в самом разгаре, наверняка идет что-нибудь новое и занимательное. Несмотря на то что Марло был мертв, его по-прежнему ставили, однако «Мальтийского еврея» мне смотреть отчего-то не хотелось. Этот друг загадочного Саутгемптона, Шекспир, написал несколько комедий и кровавую римскую пьесу, но ни на то, ни на другое меня сегодня не тянуло. «Испанскую трагедию» Кида, вот что я посмотрю. Я взяла кружевную маску и приказала подать карету.

30. Елизавета

Рождество 1594 года

Я преподнесла себе рождественский подарок. Даже два: Фрэнсиса Дрейка и Уолтера Рэли. Вернула обоих ко двору; их опала слишком затянулась. Я решила простить их за человеческие слабости: Дрейка – за неудачное упреждающее нападение на испанцев пятилетней давности, которое с таким треском провалилось и так дорого нам обошлось; Рэли – за самовольную женитьбу на Бесс Трокмортон два года назад. Дрейк с головой погрузился в семейную жизнь с новой женой и хозяйственные заботы в своем доме в Девоншире. Рэли наверняка был уже сыт по горло ссылкой в Шерборн-касл в Дорсете в обществе Бесс, где он обосновался после освобождения из Тауэра. Обоим парламент выделил деньги на новые начинания. Оба готовы были вновь отправиться в очередную экспедицию, а я была готова их отправить.

А покамест наслаждалась их обществом на рождественских празднествах в Хэмптон-корте, находя особое удовольствие в контрасте между медоточивым Рэли и прямолинейным Дрейком. Один был прирожденным придворным, другой же куда лучше чувствовал себя вдали от двора. И все это время молодой граф Эссекс ревниво пожирал нас глазами. О, до чего же это все было восхитительно. Я честно заслужила возможность развлечься, поскольку все трое в свое время попортили мне немало крови.

Празднества должны были проходить по обычной схеме: прямо перед Рождеством двор переезжал в Хэмптон, где на протяжении двенадцати дней чередой шли банкеты, музыкальные концерты, маскарады и представления. «Слуги лорд-камергера» играли лучшие театральные новинки сезона вкупе с парой-тройкой признанных фаворитов вроде «Доктора Фауста». Господин беспорядка председательствовал на заключительном пиру, а в промежутке был Новый год и обмен подарками. Моя казна уже выделила предназначенное для раздачи серебро. Порядок был знакомый, но без сюрпризов не обходился ни один год – при дворе появлялись новые лица, демонстрировались новые моды, а вдали от глаз налаживались новые связи.

Празднично украшенный к Рождеству, Хэмптон радовал глаз своим видом; Парадный зал словно хранил веселье всех прошедших лет, заново выпуская его в каждом новом сезоне. Ярко освещенные барки с гребцами в нарядных ливреях день за днем доставляли своих хозяев к дворцовой пристани, откуда те по ступеням поднимались к первым воротам, облаченные в длинные струящиеся плащи с капюшонами.

Разумеется, нашлась горстка таких, кто предпочел провести праздники дома, но куда больше было тех, кто отдал бы все, чтобы оказаться при дворе, но не получил приглашения. В конце концов, комнат на всех не хватало.

Гости потихоньку съезжались: сначала придворные низших рангов, получившие приглашения впервые, с ошалевшими от счастья женами, жадно заглядывавшими в коридоры и на лестницы; затем более важные персоны и уже под конец – самые значительные, старавшиеся ни в коем случае не прибыть раньше соперника. Некоторые демонстрировали свое положение, присылая гостинцы из загородных поместий, где проводили праздники. Дворцовые кладовые ломились от пирогов с дичью, засахаренной ежевики, меда из отборных ульев и даже деревенских копченых лебедей. Музыканты разыгрывались, опробуя свое мастерство на первых, менее взыскательных слушателях в ожидании более строгих ценителей, которые должны были появиться позднее. Актеры репетировали в Парадном зале; «Слуги лорд-камергера» пообещали показать превосходную драму, выбранную из числа свежих осенних постановок. С тех пор как лондонские театры открылись после чумы, они переживали настоящий бум новых пьес, как будто авторы, сидя по домам, только и делали, что писали.

Были, разумеется, запланированы и религиозные службы, Уитгифт уже готовился их вести, но дела не переводились до самого сочельника. Французский и шотландский посланники повсюду ходили за мной по пятам, делая вид, что хотят убедить меня изменить политику по определенным вопросам, однако же на самом деле шпионили за мной по приказанию своих хозяев. Я рассматривала это как часть развлечения, намереваясь завести их в потешный лабиринт. При Хэмптон-корте, за пределами его стен, уже имелся один такой лабиринт, ну а мой – дипломатический – будет расположен внутри стен.

В сочельник, когда архиепископ Уитгифт произнес последние молитвы рождественской службы, вдоль длинного коридора, ведущего из дворцовой церкви, зажглись свечи и рожки возвестили о рождении Младенца Христа.

Рождественское угощение накрыли в Большой караульной палате, поскольку в Главном зале готовили представление; пока мы ели, там наспех сколачивали сцену; время от времени до нас доносились стук и скрежет, заглушавшие нежные мелодии лютней и арф. Я пригласила моих прощенных искателей приключений сесть по обе руки от меня; по соседству с ними сидели Сесил-младший и молодой Эссекс, вместе с Рэли и Дрейком являвшие собой зримое воплощение конкуренции. Далее расположились адмирал Говард, Кэтрин, Уитгифт, Чарльз Блаунт, Сесил-старший и Хелена ван Снакенборг. Мой крестник Джон Харингтон вместе с братьями Кэри восседал за головным столом. Прочие придворные расселись за остальными столами.

Я не стану описывать ни угощение, ни церемонию, ибо и то и другое подчиняется заведенному порядку. Запоминается то, что из этого порядка выбивается. Вот и сейчас, подобно Зеленому Рыцарю, представшему перед двором короля Артура во время зимних празднеств, в комнату вошел дикарь, совершенно обнаженный, если не считать набедренной повязки, множества пестрых бус на шее и замысловатого головного убора из перьев. Как дикий зверь, которого только что выловили в лесу, он принялся озираться по сторонам, цепким взглядом подмечая каждую мелочь, точно пытался отыскать путь к бегству. Следом появился белый мужчина и остановился подле него.

Рэли поднялся на ноги.

– Приветствую вас, капитан Уиддон, и вашего гостя из Южной Америки.

При этих словах белый мужчина кивнул в ответ, затем поклонился мне.

– Ваше величество и добрые парламентарии, проголосовавшие за то, чтобы выделить средства на мою исследовательскую экспедицию, я представляю вашему вниманию плод моих приготовлений, – пояснил Рэли. – Джейкоб Уиддон, капитан, без колебаний вторгающийся в испанские воды, исследовал область южноамериканского побережья близ Тринидада для моего планируемого путешествия. Он доложил о благоприятных погодных условиях и привез сюда этого юношу, чтобы тот изучил английский и мог служить нам переводчиком и проводником.

– Говори, Эвайома, – подтолкнул дикаря Уиддон.

Бронзовый мужчина открыл рот и на удивление тихим голосом произнес:

– Эзрабета кассипуна акареуана!

– Это означает «Елизавета великая правительница». Я объяснил ему, что вы великая «касика», верховный вождь севера, власти которой подчиняется множество других касиков. – Рэли протянул руку к Эвайоме, и тот приблизился к нашему столу. – Эта великая касика, моя повелительница, освободила все северное побережье Европы от Испании и неуклонно противостоит испанской тирании. Она наводит трепет на испанцев и защищает вас от притязаний этой гнусной империи. Ты можешь вверить свой народ и свою землю ее попечению.

– Я… много благодарить, – отвечал тот.

Теперь со своего места поднялся Дрейк.

– Возможно, вам стоило бы объяснить Эвайоме, что вас так боятся в Испании благодаря мне, – дерзко заявил он. – Это я наводил на них ужас в Европе, в Панаме, в Перу – да по всему миру! С самых юных лет я взял на себя миссию мстить испанцам, и молю Господа дать мне силы сражаться с ними до последнего вздоха! Не может быть для меня участи слаще, чем умереть, всадив шпагу в одного из них!

– Аминь! – закричал Эссекс, вскакивая на ноги (дикарь даже вздрогнул от неожиданности). – Бейте их и тут, и там, и повсюду!

– А ну-ка сядьте! – поспешила я укротить их, моих воинственных охотничьих псов. – Ведите себя как подобает!

Ох уж эти воины и искатели приключений; подобно мастифам, им не место в четырех стенах.

– А теперь, Эвайома, я приветствую тебя в Хэмптон-корте и приглашаю присоединиться к нам. Там, где ты живешь, не бывает зимы, здесь же мы делаем перерыв в заботах в самую темную пору года, чтобы собраться вместе и предаться празднествам. Ешь, пей, веселись в свое удовольствие.

Уиддон увел ошарашенного дикаря прочь, и Рэли доверительно склонился ко мне:

– Я хотел бы показать вам еще кое-что, предназначенное исключительно для ваших глаз, если только вы удостоите завтра меня посещением в моих скромных покоях. Я желал бы поделиться с вами конфиденциальными сведениями касательно золота, а также показать карты. Вы согласны?

Я бы нанесла ему визит даже из одного любопытства, не говоря уж о моем твердом принципе лично инспектировать все, на что я выделяла деньги.

День святого Стефана, 26 декабря. Направляясь в покои Рэли через внешний двор, я обнаружила, что он кишит людьми, несущими занавеси, костюмы и мебель в Главный зал, где вечером должно было состояться представление. Оттуда слышался яростный стук молотка. Я с нетерпением ожидала вечернего спектакля, но сейчас мне предстояло стать зрительницей иного, личного представления. Ибо я не сомневалась в том, что он разыграет настоящее представление, мой Уолтер.

И он меня не разочаровал. Распахнув передо мной дверь, он низко поклонился и бросил мне под ноги свой плащ.

– Постараемся превратить красивую историю в правду, – сказал Рэли.

– В таком случае вам следовало бы подложить под плащ грязь, чтобы все было в соответствии с легендой о том, как вы спасли меня в Гринвиче.

Я осторожно ступила на бархат. Из уст в уста передавалась легенда, как Рэли бросил мне под ноги свой лучший плащ, чтобы я не запачкала нарядные туфельки, перебираясь через лужу. Людям она страшно нравилась. Беда в том, что на самом деле ничего подобного никогда не происходило.

– Мне нынче приходится быть несколько бережливее, – рассмеялся он (смех у него всегда был теплый и подкупающий). – Я больше не могу позволить себе разбрасываться хорошими плащами. В последнее время меня преследуют финансовые затруднения.

– Ох, Уолтер, когда же вы прекратите попрошайничать? – вздохнула я.

Меня уже изрядно утомили беспрестанные просьбы о деньгах – иной раз более откровенные, иной раз завуалированные, но никогда не иссякающие – от всех подряд.

– Когда ваше величество прекратит великодушно удовлетворять мои мольбы, – ухмыльнулся он, положив руки на бедра, обтянутые модными бриджами из алого атласа с прорезями.

Затем он повел меня в свои покои. Покои эти, расположенные вокруг внутреннего дворика, были построены кардиналом Уолси для гостей, и, как водится у кардиналов, денег на строительство он не жалел. Хотя строительство завершилось семьдесят с лишним лет назад, комнаты до сих пор поражали комфортом. Такова уж немеркнущая роскошь. Стены были отделаны резными филенчатыми панелями тончайшей работы, а поверху все четыре опоясывал узорчатый фриз. Уолси явно питал слабость к библейским сюжетам, и самой подходящей к случаю тут была сцена с Самсоном и Далилой. Хорошо хоть Бесс не лишила Рэли волос.

– Теперь я могу поделиться с вами своими секретами, – сказал он. – Я должен поведать вам об Эльдорадо.

Он хлопнул в ладоши и, открыв дверь, ведущую в соседнюю комнату, сделал мне знак следовать за ним. Внутри этой соседней, поменьше размерами комнаты молча стоял почти обнаженный Эвайома. Кожа его блестела, умащенная маслом. В углу, настороженно наблюдая за мной, стоял один из слуг Рэли с длинной полой тростиной в руке. Он опустил один конец тростины в кувшин у его ног, потом вскинул ее и выдул облако золотистой пыли, которая покрыла Эвайому с головы до ног. Он повторял это снова и снова, пока тело индейца не стало золотым. Когда тот сделался похож на позолоченного божка, Рэли сказал:

– Индейцы Гвианы подвергают этой процедуре своего вождя. В день его рождения они покрывают его золотой пылью. На некоторых церемониях то же самое делает вся знать, пока все во дворце не оказываются покрыты золотом. Потом они ныряют в священное озеро, чтобы смыть позолоту, и даже не пытаются собрать драгоценную пыль. У них ее столько, что они могут растрачивать ее попусту.

Он закатал рукав, намазал руку маслом и протянул слуге, чтобы тот опылил ее золотом. Вскоре она совершенно преобразилась: вены стали походить на выступающие нити, а волоски на коже – на золотые ворсинки. Тогда он взялся за свой дублет.

– Дальше не надо, я видела достаточно, – остановила я его.

Мне любопытно было посмотреть, как он выглядел бы, с ног до головы покрытый золотом, без дублета и сорочки, но удовлетворять свое любопытство я не стала.

Рэли опустил руку и сделал тем двоим знак, что представление окончено.

– Позвольте поведать вам о находках капитана Уиддона, – сказал он, подтаскивая столик и два кресла.

Мне он уступил наиболее удобное и положил в него подушку, потом, развернув на столе пергаментную карту, ткнул в нее толстым пальцем:

– Неподалеку от побережья Южной Америки лежит остров, который носит название Тринидад в честь Святой Троицы. Он принадлежит испанцам. Зато им не принадлежит земля по соседству, – он снова ткнул в карту пальцем, – земля, называемая Гвианой. Это джунгли со множеством рек. Где-то в горах над джунглями и бассейном реки Ориноко лежит город Эльдорадо, полный золота. Индейцы называют его Маноа, и его богатство так велико, что у тамошнего вождя есть сад с золотыми копиями всех растений, что произрастают в его королевстве. Мы узнали о нем от испанского путешественника Хуана Мартинеса, который его нашел!

– Почему тогда Испания не заявит на него права?

– Она пытается. Комендант крепости в Тринидаде – старик, который убежден в правдивости этой истории. Он не раз отправлял на поиски Эльдорадо своих следопытов, но индейцы ненавидят испанцев и отказываются им помогать. Нам же, как врагам испанцев, они будут рады. Ваше величество, моя добрая королева, выдайте мне патент на экспедицию и поручение отыскать Эльдорадо.

– Парламент уже выделил вам средства, – напомнила я.

– Но без вашего великодушного покровительства я не смогу заявить права на эту землю от вашего имени. – Рэли склонился ко мне и понизил голос, как будто даже произносить это вслух было опасно: – Испанцы и португальцы не владеют побережьем. Что с того, если папа им его даровал? У него не было на то никакого права. Разве мы признаём власть папы в нашей собственной стране? Почему же тогда должны признавать за ее пределами? Он всего лишь упорствующий в своих заблуждениях и погрязший в мздоимстве старик, целиком и полностью зависящий от итальянских и испанских купцов. – Он метнул в мою сторону хитрый взгляд. – Ваш отец не стал бы даже колебаться.

– Это верно, – признала я. – Но этот упорствующий в своих заблуждениях старик, как вы его именуете, более чем успешно сплотив под своими знаменами католиков, противостоит волне Реформации.

– Да, при помощи инквизиции! – Рэли внезапно возвысил голос, к черту подслушивающих. – Вот почему мы должны дать ему бой на дальних берегах. Это побережье будет использовано как база для каперства. И уж наверняка, дражайшая моя королева, вы не захотите молча смотреть, как жестокая рука Рима душит благородных туземцев Гвианы. До сих пор им удавалось избежать участи инков и ацтеков, истребленных испанцами. Все это золото, рекой текущее в Испанию! Но испанцам так и не удалось найти на южноамериканском континенте его источник. Не могло же оно взяться из ниоткуда. Я полагаю, он находится где-то возле этого Эльдорадо. Испанцам удалось заполучить продукт, мы же завладеем самим источником!

Он был сама убедительность. Впрочем, меня и убеждать-то не потребовалось. Мне самой отчаянно хотелось поучаствовать в подобном приключении, но вместо этого приходилось довольствоваться свидетельствами людей, которые могли прожить его за меня. Кровь бурлила при мысли об экспедиции к этой новой земле, таившей неведомые чудеса, о которых мы здесь, в уютных комнатках Хэмптон-корта, могли только догадываться.

– Прекрасно, – произнесла я. – Я поручаю вам заняться этим и распоряжусь, чтобы подготовили соответствующие бумаги. Будем надеяться, что этот ваш Эльдорадо более реален, чем история о том, как вы бросили свой плащ мне под ноги, чтобы я не запачкалась в грязи. Как вы и сказали, мы можем попытаться превратить первую историю в реальность. В этом же случае золото или есть, или его там нет, так что ничего выдумать не удастся.

Рэли опустился на одно колено:

– Если оно там есть, я отыщу его. – Он схватил мою руку и поцеловал ее с таким жаром, что его дыхание обожгло мне пальцы. – Клянусь вам.

31

Я заняла свое место в Главном зале, который преобразился до неузнаваемости. Плотники и столяры два дня работали не покладая рук, чтобы превратить его в театр. На хорах для менестрелей укрепили масляные светильники, которые свисали с балок и давали мерцающий свет. Я устроилась на троне, принесенном из королевских покоев, – на нем я восседала во время аудиенций. Трон был высокий, так что с него открывался прекрасный обзор сцены.

Когда все придворные наконец расселись и шушуканье прекратилось, в центр сцены медленным шагом вышел лорд-камергер, мой дорогой лорд Хансдон. Со своими широкими плечами, наклоненными вперед, волоча ногу за ногу, он больше всего напоминал поседевшего медведя. Как неторопливо он двигался, мой старый кузен Генри Кэри. Беспощадное время не пожалело его. В этом году ему должно было исполниться семьдесят.

Вдобавок к своим придворным, юридическим и военным обязанностям он еще и покровительствовал лучшей актерской труппе в стране, которая назвалась в честь его титула. Сегодня он представлял их новую постановку. Гордость, звучавшую в его грубом голосе, скрыть было невозможно.

– Сегодня, ваше величество, ваши светлости, милорды и все здесь присутствующие, «Слуги лорд-камергера» имеют честь представить вашему вниманию новую пьесу, которую зрители еще не видели. Это фантазия о ночи в самый разгар лета, когда проказливые феи подшучивают друг над другом и над смертными. – Он низко поклонился. – Сейчас, посреди зимних холодов, мы на мгновение очутимся посреди июня.

Новая пьеса! Это было неожиданно. Хансдон уселся на свое место подле меня, и я прошептала:

– Какой восхитительный подарок для всех нас! Полагаю, вы можете поручиться за его качество?

Не хватало только, чтобы нам показали то, что в простонародье именовалось балаганом.

– Я сам еще не видел этой пьесы, – признался он.

– Даже во время репетиций?

Звучало пугающе.

– Нет… но у ее автора хорошая репутация, и я видел его «Генриха Шестого».

А, этот. Как же его? Ах да, Шекспир. Кроме пьес, он писал еще и стихи. Я пролистала «Венеру и Адониса», которую Саутгемптон преподнес мне в подарок на прошлый Новый год. Слог, на мой вкус, был слегка тяжеловесен, хотя метафоры хороши.

– Надеюсь, его пьеса окажется полегче его стихов, – проронила я.

В первом ряду я заметила голову Саутгемптона в ореоле волос, которые не позволяли спутать его ни с кем другим. Ну разумеется, не мог же он оказаться где-нибудь на галерке, когда пьесу давали его протеже. Эссекс сидел там же, напряженно склонившись вперед. Бархатный плащ натянулся на его долговязой фигуре.

Полупрозрачный занавес, отделявший сцену от зала, медленно поднялся, и за ним обнаружился ряд греческих колонн, а также два державшихся за руки актера, которые быстро назвались герцогом Афинским и его нареченной, королевой амазонок. Едва успели влюбленные посетовать, что до их бракосочетания осталось еще четыре долгих дня, как на сцене появились недовольные подданные герцога и принялись уговаривать того употребить его отцовскую власть на то, чтобы заставить дочь подчиниться и выйти замуж за того, кого он избрал ей в женихи.

Я вздохнула. Пьеса обещала быть скучной. Я терпеть не могла пьесы и поэмы о договорных браках и прочих их вариациях, поскольку сама неоднократно от них уклонялась. Кому интересно смотреть на театрализованную версию собственной жизни? К тому же увертки, при помощи которых героям пьес удавалось избежать навязанного брака, никогда не были настолько же хитроумными и изобретательными, как те, к каким прибегала я.

Я не могла не признать, что освещение продумано выше всяких похвал, и подвесные масляные светильники идеально подсвечивают сцену. Пространство в вышине под сводами огромных арок тонуло во мраке, деревянные же резные панели, покрытые сусальным золотом, были ярко озарены, так что можно было разглядеть каждую ложбинку и каждый выступ.

– Я помню времена, когда весь зал освещался сальными свечами, чтобы могли работать каменщики и плотники, – шепнул мне лорд Хансдон. – Мне было лет восемь, когда моя матушка привезла меня сюда посмотреть на строительство. Король, мой дядя, так хотел поскорее достроить замок, что доплачивал за круглосуточные работы. Перед входом были свалены кучи досок, и весь зал сиял изнутри, точно рождественский фонарь. Это было настоящее волшебство – и я уверен, что эта пьеса тоже подарит нам волшебные впечатления.

Он был слишком тактичен, чтобы упомянуть, что там, под потолком, до сих пор можно было различить вензель, в котором инициалы моей матери переплетались с отцовскими. Строительство этого здания начиналось, когда тот сходил с ума от любви, и по его приказанию инициалы моей матери были выбиты в Хэмптон-корте повсюду – лишь для того, чтобы вскоре быть изничтоженными. Однако же про вензель, расположенный под сводами Главного зала, он забыл – а может, просто не захотел платить рабочим, чтобы те лезли под крышу, так что этот крохотный символ их любви уцелел. Были, впрочем, и другие места. Просто надо было знать, где они, – знать, куда смотреть. Я вгляделась в темноту под сводами, но ничего не увидела.

Тем временем вместо греческих колонн на сцене появился задник с нарисованным лесом, а также деревца в кадках. Любовники бежали в лес, и теперь их окружали эльфы вместе с их королем и королевой, а также проказливый дух, Плутишка Робин.

– А вот теперь начинается волшебство, какое случается только в ночь летнего солнцестояния, – заметил Хансдон.

В стране эльфов явно царило смятение: король с королевой поссорились. Их одеяния блестели и искрились в желтом свете, переливчатые, точно змеиная кожа, а голоса их, когда они произносили свои реплики, дрожали и срывались. Я была захвачена их эмоциями, но в то же время мне хотелось, чтобы слова звучали подольше, однако они были столь стремительны, что сложно было ими насладиться. А потом внезапно королева посетовала, что времена года сошли с ума. Ее слова были мне более чем понятны.

…зеленый злак

Сгнил юным, усиков не отрастив.

Загон пустует в наводненном поле,

Овечьим мором сыто воронье,

Дерн, где играют в мельницу, затоплен…[18]

Она в точности описывала то катастрофическое лето, которое мы все только что пережили. Никто не возлагал ответственности за него на разлад между эльфами, но вся страна с тревогой ожидала прихода следующего лета в надежде, что оно все поправит.

Последующие ее слова —

От этого разлада поры года

Смешались: седовласые снега

Лежат на свежем лоне алых роз,

А мерзлый череп старого Мороза

Увенчан, как на смех, душистой вязью

Цветочных почек… —

вселили в меня страх, ибо, гуляя по саду, я обнаруживала то готовые распуститься розовые бутоны, то нарциссы, пробивающиеся сквозь мерзлую землю. Один неурожай – да, такое можно было ожидать, но если все времена года перепутаются…

Вскоре на сцене появилось любовное зелье, такое могущественное, что, если окропить им глаза, жертва была обречена полюбить первого же, на кого упадет ее взгляд. Далее последовала комическая демонстрация действия зелья. Однако же за этим юмором скрывалась мрачная мысль о том, что любовь способна устроить такую же неразбериху не только на сцене, но и в жизни. Взять вот хотя бы всю ту же безумную страсть моего отца к моей матери, не поддающуюся никакому здравому смыслу или логическому объяснению. Или печальную участь моей единокровной сестры Марии, вопреки интересам своей страны вышедшей замуж за безразличного Филиппа Испанского, или, опять же, моей кузины Марии Шотландской, которая лишилась престола, будучи ослеплена любовью. В моей собственной семье было такое количество примеров, что мне вовсе не нужно было искать предостережений в историях Марка Антония или Париса.

Король эльфов между тем рассказывал, что после того, как он увидел Купидона, слетевшего на землю и…

Прицелясь

В прекрасную весталку, чей престол

На Западе, он так пустил стрелу,

Что тысячи сердец легко пронзил бы.

Но Купидонов жгучий дрот погас

В сиянье чистом влажного светила,

А царственная жрица шла спокойно,

В девичьей думе, чуждая страстям.

Внезапно актеры сделали паузу, и Саутгемптон, поднявшись со своего места, обернулся ко мне и почтительно склонил голову. Кто-то, сидевший рядом с ним, последовал его примеру. Затем представление возобновилось.

Вскоре мы узнали, что «жгучий дрот», пролетевший мимо «царственной жрицы», «прекрасной весталки», пронзил цветок, из которого и было приготовлено могущественное любовное зелье.

Значит, я шла спокойно, чуждая страстям? Да, заслужить эти два слова в свой адрес было отнюдь не просто.

Когда представление было окончено, мы удалились в Большую караульную палату, где намеревались танцевать, пока музыканты не начнут валиться с ног от усталости, а у самых маленьких пажей не станут слипаться глаза. В последнее время колено у меня ныло, когда я его поднимала, но я бы не позволила телесной немощи меня остановить. Сегодня мне хотелось танцевать; быть может, под воздействием пьесы с ее многочисленными эльфами и феями, перемещавшимися по сцене вприпрыжку, и Плутишкой Робином, который в мгновение ока появлялся то там, то тут.

Пока мы смотрели спектакль, Караульная палата преобразилась в земное подобие царства эльфов. Голые ветки посредством проволочно-бумажной магии расцвели пышным цветом; летний туман изображали тончайшие полотнища шелкового газа, искусно задрапированные вокруг них и свисавшие с потолка; ароматические свечи, мерцавшие в подсвечниках на стенах, являли собой звезды.

– К чему нам природа? Мы и сами в состоянии повторить ее творения! – воскликнул распорядитель увеселений. – Если мы хотим воссоздать летнюю ночь в декабре, достаточно лишь попросить.

– При наличии денег, – заметил кто-то, стоявший подле меня. – Деньги способны превращать одну вещь в другую; это единственный подлинно существующий философский камень.

Фрэнсис Бэкон. Ну конечно, кто же еще?

– Сэр, вы прекрасно выглядите, – поприветствовала я его. – Как вам понравилась пьеса?

– Неплохо, – сказал он. – Хотя я задаюсь вопросом, способно ли любовное зелье подействовать столь быстро. И все же пьеса предназначена исключительно для нашего развлечения и не обязана быть правдивой.

– Фрэнсис, вы чересчур серьезны, – вздохнула я. – Надеюсь, вы намерены сегодня танцевать?

– Я ушиб палец на ноге. Не хочу, чтобы кто-нибудь на него наступил.

– Какая жалость. Тогда, может, хотя бы церемониальный межер?[19]

– Возможно, – наконец улыбнулся он.

Я обратилась к собравшимся с приветствием, и, как только договорила, в конце зала заиграли музыканты. Начали они совсем не громко, как будто боялись разрушить зыбкое волшебство, созданное декорациями. Однако потом гости разом загомонили, поднялся шум, и им пришлось переключиться на более задорные мелодии.

Я чувствовала себя сегодня странно дерзкой, как будто кто-то окропил мои веки зельем бесшабашности. Я подошла к Фрэнсису Дрейку, который стоял у одного из гобеленов, сцепив руки за спиной, и говорил с адмиралом Говардом и Джоном Хокинсом. Рядом с ними, отчаянно пытаясь изображать заинтересованность, скучала Кэтрин.

– Эй там, на борту! – воскликнула я, и все как по команде в смятении обернулись ко мне. – Я говорю «эй там, на борту», потому что вы наверняка обсуждаете корабли и мореплавания. Что еще могут обсуждать адмирал Хокинс и Эль Драко?

Опомнившись от неожиданности, они поклонились.

– Как хорошо вы их знаете! – со смехом сказала Кэтрин. – Я надеялась, что, присоединившись к разговору, смогу направить его в иное русло…

– Направить, женщина? – ухмыльнулся адмирал. – Ну, раз уж ты заговорила как рулевой, что еще нам делать?

– Моя добрая королева, адмирал завидует миссии, к которой мы с Хокинсом готовимся под вашим великодушным покровительством, – сказал Дрейк. – Мы были бы рады, если бы он смог присоединиться к нам.

– Дрейк, должен же кто-то остаться здесь и охранять нас, пока вы будете развлекаться в Карибском море.

– Развлекаться? – вскинул он бровь. – Это серьезное дело! И опасное – заплывать в пасть к испанцам.

– Для вас опасность – это игра, – сказала я. – Когда вы слишком долго находитесь вдали от нее, то начинаете чахнуть от тоски. Даже в обществе вашей прелестной молодой женушки в Девоне.

Впрочем, сейчас ее рядом не было. Возможно, она осталась дома. Он понурился, точно пойманный с поличным школяр, потом громко расхохотался.

Только вот он был уже далеко не школяр; движения его стали более медлительны, а фигура погрузнела. Ему было что-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью, но выглядел он старше. Возможно, виной всему был соленый морской воздух, выдубивший его кожу. Его кузен Джон Хокинс, которому уже перевалило за шестьдесят, был худощавым и стройным, но, даже если годы и пощадили его, их возраст нельзя было сбрасывать со счетов. Может, я делала ошибку, отправляя этих двоих в их-то лета на поиски сокровищ? Оба были самыми выдающимися мореплавателями своего времени, а Хокинс сконструировал корабли, благодаря которым Англия одержала победу над армадой в 1588 году, но они были… старики.

Они были… приблизительно моего возраста. Однако я себя успокоила тем, что полные опасностей путешествия в негостеприимные края сказывались на человеке куда больше, чем жизнь при дворе.

– Если мне суждено погибнуть, пусть это произойдет в бою с испанцами, – сказал Хокинс. – К тому же, кроме всего того золота, что мы принесли Англии, после нас останутся наши благие начинания – Чатемский сундук, фонд для вспомоществования увечным и престарелым морякам, и две больницы.

– Две? – переспросила я. – Я знаю только одну, связанную с Чатемским сундуком.

– Я только в этом году открыл больницу сэра Джона Хокинса, – с гордостью произнес тот.

– Тогда мне придется открыть склад испанских трофеев сэра Фрэнсиса Дрейка, – сказал Дрейк. – Но если серьезно, наши корабли сейчас снаряжают, припасы поставляют, и, как только рождественские праздники закончатся, мы выйдем в море.

Он посмотрел на меня и, точно прочитав мои мысли, добавил:

– Мы вас не подведем. Мы оба, Джон и я, в самом расцвете сил, и ни на суше, ни на море не найдется врага, который знал бы уловки, каких не знаем мы.

– До чего же я счастлива, Чарльз, что вы никуда не едете, – сказала Кэтрин мужу, явно его смутив.

Я оставила их подпирать гобелены и, обернувшись, обнаружила Хансдона, который все это время терпеливо меня ждал.

– Вам понравилось представление? – спросил он, сияя от радости. – Понравилось?

– Очень понравилось. – Кривить душой мне не пришлось. – Это было… несколько необычно, и тем не менее я до сих пор под впечатлением. Оно завладевает всеми твоими чувствами.

– Мы гордимся им. Позвольте мне представить вам Уильяма Кемпа, самого важного актера в постановке.

Актер, игравший ткача по имени Моток, с ослиной головой, поклонился мне.

– Ваша игра меня очаровала, – сказала я. – Мне не терпится увидеть вас в других постановках.

– Другой такой роли у меня никогда не будет, – признал тот. – Может, оно и к лучшему. Дышать внутри этой головы невозможно.

В подкрепление своих слов он заревел по-ослиному.

– Я вижу, вы уже познакомились с нашим ослом, – подскочил к нам Саутгемптон.

Он был, по обыкновению, разодет в пух и прах, и о его появлении возвещал слабый аромат его любимых духов.

– Всего с одним среди множества в этом зале, – ворчливо заметил Хансдон. – Наш двор просто изобилует ослами!

Саутгемптон снисходительно улыбнулся, как будто хотел сказать: «Ох уж эти старые ворчуны».

– Осел в пьесе – комический гений, и только актер вашего дарования мог сыграть его так, что он вызывает у зрителя не только смех, но и сочувствие.

– Благодарю вас, милорд, – сказал Кемп.

– Автор пьесы заслуживает поздравлений. Я, как вам известно, его покровитель, – с гордостью в голосе произнес граф. – Сегодня я нервничал как родитель, надеясь, что его талант найдет отклик у зрителей.

– Мне кажется, Саутгемптон, вы можете выдохнуть с облегчением, – произнес стоявший рядом с ним темноволосый мужчина, который подошел так тихо, что в полумраке я его даже не заметила. – Ибо, если я не ошибаюсь, ее величество на протяжении всего представления улыбалась.

– Позвольте представить вам Уильяма Шекспира, человека, подарившего нам этот сказочный вечер.

Темноволосый мужчина поклонился, и в его ухе блеснула золотая серьга.

– Рада принимать вас сегодня во дворце, – сказала я ему. – До сих пор не могу очнуться от сновидения, которое вы создали на сцене своими словами. Прошу вас, продолжайте писать, радуйте нас новыми фантазиями. Что вы готовите для нас теперь?

– Я сейчас работаю над несколькими вещами, – отвечал он (у него был тихий голос, однако, вместо того чтобы попросить говорить громче, мне отчего-то захотелось наклониться к нему поближе). – Это еще одна комедия, действие которой происходит в Италии; любовная история, тоже в Италии, и потом еще старая добрая английская история.

– Вы написали про Ричарда Третьего и Генриха Шестого и постепенно подбираетесь к нынешним временам?

– До нынешних времен мне еще писать и писать.

– Да, но он работает очень быстро, – подал голос Саутгемптон. – За год может написать несколько пьес, если его не отвлекать.

– Покажите мне того, кто никогда не отвлекается? – покосился на него Шекспир. – Шутка в том, чтобы писать, несмотря на обстоятельства. Или включать их в работу, чтобы заниматься всем сразу.

– Вы молоды, – заметила я. – Этак всего за несколько лет доберетесь до моей коронации. Смотрите, изобразите меня как-нибудь полестнее.

– В вашем случае, мадам, правда не нуждается в лести, ибо ее, как ничто иное, украшают ее собственные сияющие одежды.

– Ох, до чего же искусно вы рядите вашу собственную лесть в сияющие одежды слов, – парировала я.

Да уж, обращался он с ними виртуозно. Надо будет перечитать «Венеру и Адониса» повнимательнее, чтобы посмотреть, какие жемчужины я пропустила.

Они с Саутгемптоном откланялись и удалились.

– Поэты! Драматурги! – фыркнул Хансдон. – Не хотел бы я видеть этих двоих в рядах защитников наших северных болот!

– Тогда мне повезло, что у меня нет нужды требовать от них умения обращаться с оружием вдобавок к умению обращаться со словами, – успокоила я его. – В конце концов, для руководства обороной наших северных пределов у меня есть вы!

Адмирал Говард, отделившись от остальных мореплавателей, подошел и встал за спиной у Хансдона:

– Я хочу отдать вам должное, ваша труппа сегодня играла превосходно. Однако мы еще не повержены.

– А, так вы любите вести сражения на двух фронтах сразу: на море и на сцене, – заметила я.

Говард был покровителем конкурирующей труппы, носившей название «Слуги адмирала».

– Лучше сдавайтесь прямо сейчас, – посоветовал Хансдон, – пока не поставили еще какую-нибудь позорную чушь вроде последней пьесы Марло.

– Чем больше пьес ставишь, тем выше вероятность, что какая-нибудь окажется посредственной. Но это не дает публике забыть нас и оплачивает драгоценности моей жены.

Кэтрин, последовавшая за мужем, нежно погладила рубиновую подвеску.

– Ах, до чего же сложно сделать выбор между «Слугами лорд-камергера» и «Слугами адмирала», в особенности учитывая, что один из них мой отец, а за другим я замужем, – прощебетала она.

Адмирал обнял ее, и Хансдон хмыкнул.

– Адмирал, ваш ведущий актер Эдвард Аллейн, в то время как у вас, Генри, есть Ричард Бербидж. – Я повернулась к Хансдону. – Было бы любопытно, если бы они по очереди сыграли одну и ту же роль, чтобы я смогла их сравнить.

Хансдон снова хмыкнул, выражая свое отношение к этой идее.

– У нас есть Шекспир, а ваш Марло мертв, – поддел он адмирала.

– Но пьесы-то остались, – возразил тот. – Мы можем и дальше играть «Доктора Фауста», «Тамерлана», «Дидону», «Парижскую резню», не говоря уже о том, что «Мальтийский еврей» вернулся на сцену с огромным успехом.

– Жаль, что вы не можете вернуть самого Марло, ибо его репертуар настолько скуден, что людям он весьма скоро надоест.

– А ваш Шекспир неизвестно еще, что сможет написать и надолго ли его хватит.

– Джентльмены, джентльмены, интрига – это же главное достоинство театра, – поспешила я пресечь дружескую пикировку.

Смерть Марло до сих пор оставалась для меня чувствительной потерей, как на сцене, так и в той скрытой от глаз области, в какой применял его таланты Уолсингем. Я ни на миг не поверила в историю о том, что он погиб в случайной драке, получив нож в сердце. Его спутники, все до единого промышлявшие шпионажем на разных хозяев, не случайно оказались в одно и то же время в Детфорде, где он погиб. Я была совершенно убеждена, что им поручили убить Марло. Но кто? Уолсингем докопался бы до правды. Но Уолсингем был мертв, а те, кто сменил его, являли собой лишь бледное его подобие. Я поежилась при воспоминании о позорной истории с так называемым заговором Лопеса, раскрытым неопытными и предвзятыми агентами.

Медленная музыка прекратилась, и музыканты заиграли куранту, зажигательный танец в быстром темпе. Клянусь всеми богами, этим вечером я буду танцевать! Никаких больше разговоров!

Где же Эссекс? Сегодня он со мной еще не разговаривал. Во время представления я видела его в первом ряду, сейчас же он стоял в темном углу, спиной ко всем, однако его невозможно было спутать ни с кем другим благодаря позе, превращавшей его высокую стройную фигуру в плавную волну. Его короткий плащ провокационно ниспадал с выставленного вперед бедра.

Он был полностью поглощен разговором с двумя моими фрейлинами, двумя Элизабет – Саутвелл и Вернон. Одна была высокая и белокурая, вторая маленькая, темно-рыжая и порывистая. Мне вдруг подумалось, что эти две как нельзя лучше подошли бы на роли в сегодняшней пьесе: Саутвелл была вылитая рослая и статная Елена, а Вернон – пылкая Гермия, которая, как ее описывали в пьесе, «была и в школе сущей ведьмой».

– Теперь Елизавет будет три, – произнесла я, напугав Эссекса, который не видел, как я подошла.

Он стремительно обернулся.

– Елизавета одна навек, единственная и неповторимая, – проговорил он, опускаясь на колено и целуя мне руку.

– Нет, вы своими словами оскорбляете этих прекрасных дам, юных и прелестных Елизавет, – возразила я, кивая на фрейлин.

Обе тут же поклонились, но я успела прочесть их мысли по глазам: Саутвелл попыталась отвести их, в то время как взгляд Вернон был прямым и дерзким, подобно аромату духов, который от нее исходил. Ее большие глаза, которые человек недобрый мог бы назвать выпученными, выдавали любовное томление, намекая на запретные удовольствия.

– Вы позволите мне украсть вашего кавалера? – спросила я фрейлин. – Я хотела бы потанцевать с лордом Эссексом.

Его лицо залил румянец удовольствия, – во всяком случае, я предпочитала видеть это именно так. Он предложил мне руку, и мы вместе вышли в центр зала. Все расступились, образовав широкий круг.

Куранта была громкая и ритмичная. Я не танцевала ее довольно давно, но сегодня мне страстно захотелось. Быть может, представление пробудило во мне голод, который, как я считала, остался далеко в прошлом? Счастливые любовники, бродящие по озаренному луной лесу в поисках возлюбленных, заставили меня острее почувствовать собственное одиночество. Их слова эхом звучали в ушах: «Проворней тени, мимолетней сна, короче молнии во мраке черном»… «Так быстро исчезает все, что ярко». Нужно хватать то, что болтается у тебя под носом, пока оно не упорхнуло.

Эссекс, мой мальчик, теперь уже мужчина. Мальчик, ставший мужчиной, не успела я оглянуться. Проворней сна, это уж точно. Я сама, когда-то такая же юная девушка, как Саутвелл или Вернон, теперь же «увядшая на девственном стебле», как говорилось в пьесе? Нет! Я была девственницей, но я не увяла. Пока не увяла. Я заглянула ему в глаза, ища в них признание, что я все еще женщина, а не царственная монахиня. И я увидела в них это уверение – во взгляде, полном такого голода, что он никак не мог быть притворным.

Я кружилась, я смотрела на мерцающие светильники, изображавшие звезды, я купалась в его обожании и в мысли о том, что по-прежнему способна разжечь в мужчине неодолимую страсть.

Танцы продолжались до тех пор, пока музыканты не выбились из сил, а небо за окнами не начало светлеть. Я была полна решимости не выказывать усталости, и впрямь я не чувствовала ни намека на нее, ибо возбуждение подпитывало мои силы. Мы ускользнули в королевские апартаменты, и я провела его сквозь анфиладу комнат, из большого зала для аудиенций в присутственный зал, из присутственного зала во внутренние покои, а оттуда наконец в святая святых – мою опочивальню, туда, где находились моя кровать, мое бюро и мой личный обеденный стол. Шаги наши замедлились. Он наклонился, чтобы поцеловать меня, как это происходило во снах, которые я помнила лишь смутно. Но, как и в этих снах, я отстранилась, пока он не обнаружил под маской фальшивой юности мою настоящую плоть. Я не хотела, чтобы кто-то раскрыл мою тайну. Пускай все так и остается лунным светом и иллюзией, как в пьесе, – фантазиями и эльфами.

Так было всегда, так должно оставаться и впредь. Я навсегда Глориана, королева эльфов, царственная жрица.

32. Летиция

Январь 1595 года

Двенадцатая ночь – а я вынуждена проводить ее, уныло перебирая свою переписку, хотя традиционный пирог все-таки съела, во всяком случае кусочек. Фасолинка, символ удачи, мне не попалась. Оставалось только надеяться, что это не было предвестием того, что готовил мне наступивший год.

Двенадцатая ночь, и вскоре мой сын должен был возвратиться из Хэмптон-корта, где он в самом буквальном смысле вытанцовывал вокруг королевы. Я надеялась, что ему удалось добиться какого-то успеха. Я знала, что они с Саутгемптоном ехали туда в приподнятом настроении.

После его отъезда я осталась в одиночестве бродить по Эссекс-хаусу. Кристофер отправился инспектировать судостроительные верфи по просьбе его командира, адмирала Говарда, который тоже прохлаждался в Хэмптон-корте. Проводив его, я, откровенно говоря, вздохнула с облегчением. В последнее время мы находили общество друг друга куда менее волнующим, чем прежде.

Быть может, в супружестве всегда так? Почему, ну почему, будучи замужем за Робертом Дадли, я так рвалась к Кристоферу, а теперь стала совершенно к нему безразлична? То же самое было и с Дадли – будучи замужем за Уолтером Деверё, я, сгорая от страсти, прыгнула в постель к Дадли. Вся эта страсть остыла быстрее, чем вынутый из печи пирог. Быть может, дело в скучной повседневности семейной жизни? Или в том, что одни и те же руки, горло, губы, бедра со временем приедаются, как пирог, который слишком долго стоит на столе? Я не знала ответа на этот вопрос, но меня тревожило, что в последнее время отсутствие Кристофера я предпочитала его присутствию.

И еще… Неужто все это произошло наяву? Неужто я в самом деле оказалась в постели с Саутгемптоном, другом моего родного сына? Несколько дней после этого я делала вид, что ничего такого не было, вернее, отказывалась об этом думать. И дело не в разнице в возрасте – в конце концов, Кристофер на шестнадцать лет меня моложе, – а в том, что это товарищ моего сына. А вдруг Саутгемптон ему расскажет?

Нет, этому необходимо положить конец. Это не должно больше повториться… ну, за исключением уже назначенной встречи. Саутгемптон сейчас в Хэмптон-корте, и я не могу написать ему, чтобы ее отменить, – тем самым я привлеку к себе внимание. Придется идти до конца. Но на этом всё.

Генри Ризли, граф Саутгемптон. Я провела языком по губам, вспоминая кое-какие штучки из его арсенала, оказавшегося не по возрасту широким. Он был дерзкий малый, и в постели это отражалось в полной мере. Я фыркнула, вспоминая тех, кто считал его женоподобным или утверждал, что он якобы предпочитает мужчин. Подобная репутация давала ему неограниченный доступ к женщинам. Быть может, поэтому он так ее пестовал.

В последнее время он крутил шашни с одной из фрейлин королевы, Элизабет Вернон, протаскивая ее в свои апартаменты прямо под носом у королевы-девственницы. Порой они с Робертом ублажали обеих подружек, Саутвелл и Вернон, сразу. Я советовала Роберту держаться подальше от этой Саутвелл, но все мои увещевания были напрасны, хотя, как только ее беременность станет заметной, ей придется покинуть двор. Что же до Саутгемптона, его связь с Вернон служила прикрытием для всех прочих его увлечений.

Такой молодой, а уже такой беспутный. Что ж, беспутство одного – возможность для другого, и в нашу последнюю встречу я воспользуюсь этой возможностью и постараюсь получить удовольствие, какое буду долго вспоминать. А потом… прощай, Саутгемптон.

Назначена наша встреча была на завтрашний вечер. Роберт планировал задержаться при дворе после того, как все разъедутся, в надежде спокойно провести несколько дней с королевой. Саутгемптон приедет в Эссекс-хаус ближе к вечеру под тем предлогом, что рассчитывал застать Роберта, и разыграет удивление, когда окажется, что его тут нет. Я уже сказала слугам, что завтра вечером они мне не понадобятся.

В дверь негромко постучали. Потом еще раз – мне необходимо было убедиться, что никого из привратников в самом деле нет на посту. Все было готово. В холле и во всех комнатах ярко горели свечи, повсюду были расставлены серебряные чаши со смесью душистых розовых лепестков и майорана. Я заранее принесла из погреба несколько бутылок разного вина, включая те, на которые Роберту был пожалован откуп, – мальвазию, мускатель, вернаж. На лакированном столике в библиотеке стояли блюда с лучшими стаффордширскими сырами и сухофруктами.

Для сегодняшнего вечера я выбрала красное бархатное платье с глубоким декольте. Те, кто считает, что рыжеволосым не следует носить красное, просто тупицы. Огненный оттенок волос очень отличается от алого. Королева прекрасно это знает – есть знаменитый портрет, на котором она еще юной изображена в красном платье. А мы с ней, как родственницы, обладаем не только схожим колоритом, но и схожими вкусами. На шею я надела ожерелье из рубинов – больше красного! Я была готова. Я сделала глубокий вдох, провела языком по губам, чтобы блестели, приоткрыла рот и направилась к двери.

На пороге стоял незнакомец.

От неожиданности утратив дар речи, я некоторое время молча смотрела на него. Меня переполняли досада и волнение. Вдруг сейчас приедет Саутгемптон, а этот незнакомец его заметит?

– Да?.. – наконец произнесла я.

Судя по озадаченному виду, он определенно не ожидал, что дверь ему открою я собственной персоной, и сделал вывод, что здесь что-то не так. Его темные глаза были необыкновенно проницательны. От таких ничего не укроется. Проклятье!

– Леди Лестер? – спросил он нерешительно.

– Да, – отвечала я.

– Ну разумеется, не кто иная, как вы, – сказал он. – Ваша несравненная красота, хотя и стала легендой, по-прежнему неподражаема и неповторима.

Неплохо. Что ж, комплименты он делать умеет. Но зачем явился? Нужно от него избавиться.

– При мне рукопись для графа Саутгемптона, моего покровителя, – сказал он. – Но граф Эссекс хотел прочитать ее первым, поэтому я пообещал привезти ее сюда.

Покровитель. Саутгемптон.

– Вы, должно быть, тот самый Шекспир, который написал, – только бы не подвела память! – длинную поэму «Венера и Адонис».

– Он самый.

Мужчина по-прежнему топтался на пороге и не спешил отдавать мне пакет, который держал под мышкой.

– Вы не зайдете? – вынужденно спросила я.

Он поспешно переступил через порог, стряхнув припорошивший плечи снег. И лишь теперь протянул мне кожаный портфель.

– Это всего лишь черновик, – пояснил он. – Но граф Эссекс очень настаивал, что хочет его прочесть.

Я провела его в первую комнату и положила рукопись на ближайший столик. Сколько времени я должна провести в его обществе, чтобы можно было, не прослыв неучтивой хозяйкой, отослать его прочь? О Саутгемптон, лучше бы тебе не торопиться!

– Я приехал прямиком из Хэмптон-корта. Мне поручено передать вам, что ни Саутгемптон, ни Эссекс пока не могут уехать. У обоих назначены встречи, которые невозможно отменить. Но ваш сын будет здесь послезавтра, а Саутгемптон днем позднее.

Меня словно ударили под дых. Я в самом деле чуть не задохнулась. Значит, ничему не бывать. Если Саутгемптон приедет после Роберта, у нас с ним больше не будет возможности остаться наедине.

– Ясно.

Внезапно я почувствовала себя в своем красном платье, как ряженая обезьянка, вроде тех, что шуты используют для своих проделок. Что ж, раз так, отчего бы не провести вечер в обществе этого малого? По зрелом размышлении… Я читала выдержки из его поэмы, и речь там шла о богине Венере, которая попыталась обольстить юного пастушка, но тот отверг ее притязания.

А что, если в глазах Саутгемптона наша с ним связь именно так и выглядела? И это был его способ сказать, что я нежеланна, как Адонис дал это понять Венере? И какой символичный – отправив ко мне поэта, который написал об этом. Это было очень в духе Саутгемптона, ценителя театра и литературы.

– …Хорошо принята при дворе, – говорил между тем Шекспир. – Я намерен внести в нее кое-какие правки, прежде чем снова инсценировать.

– Прошу прощения?

Нужно заставить себя внимательно слушать. И отсылать его никуда не придется. Все равно никого больше можно не ждать. Так чего попусту пропадать вину, сыру, свечам?

– Я говорил, – произнес он медленно, внимательно глядя на меня, – что мою пьесу «Сон в летнюю ночь» хорошо приняли при дворе.

От его внимания не укрылось, что я отвлеклась, и он пытался определить почему.

– Роберт упоминал об этом, – заверила я. – Он был очень горд тем, как прошло представление. Мои поздравления. Если ваша пьеса произвела при дворе хорошее впечатление, у вас отличные перспективы.

Казалось, мои слова его позабавили, и он хотел даже меня поправить, но из вежливости не стал.

– Я переключаюсь между чистой поэзией и пьесами. За последнее время я написал несколько посвященных Саутгемптону сонетов, в которых убеждаю его, что он должен жениться и передать свою красоту следующему поколению. Мне самому они очень нравятся. Они дают мне возможность поразмыслить о времени, вечности и прочих подобных вещах. – Он ухмыльнулся. – Поэты такое любят.

– Это та тема, которая никогда не стареет.

«Стареет». Мне почудилось или он смотрел на меня многозначительным взглядом? Неужели Саутгемптон все ему рассказал? Неужели я для него диковинка, стареющая Мессалина?

– Не желаете ли взглянуть на библиотеку? Вы могли бы ознакомиться с нашей коллекцией поэзии и, возможно, сказать нам, каких имен в ней недостает.

Я провела его по лестнице на второй этаж, затем по безмолвному коридору в роскошную, обитую дубовыми панелями библиотеку.

Если он и удивился при виде стола, ломившегося от вина и еды, то ничем этого не выказал. Было совершенно очевидно, что я кого-то ждала, и ровно так же очевидно было, что теперь я больше этого человека не жду.

– Выпьете мальвазии? Или, может, вернажа?

– Я всегда предпочитал вернаж, – отвечал он.

Я разлила вино и медленно протянула Шекспиру кубок. Потом коснулась краешком моего кубка края его кубка.

– Ваше здоровье, – произнесла я, пригубив вино.

Его молчаливость нервировала меня. Похоже, он целиком и полностью владел собой и не испытывал потребности в болтовне. Он отвернулся от меня и принялся рассматривать корешки томов, которыми были уставлены полки, время от времени кивая каким-то своим мыслям. Казалось, он совершенно поглощен изучением коллекции. Бюст Августа взирал на него со своего пьедестала.

– Что это? – спросил он неожиданно, взяв с полки осколок мрамора и проведя по нему пальцами.

– Это то, что остается от человеческого лица, – сказала я. – Один друг привез его нам из Рима, где подобные древности буквально валяются под ногами. Лучшие, разумеется, забирает в свою коллекцию папа. Но этот осколок, несмотря на все его изъяны, очень мне нравится.

Шекспир повернул его в пальцах так, что огонек свечи подсветил контуры – явственнее, чем если бы на него падал прямой свет.

– Все черты по-прежнему угадываются, в остаточном виде, полунамеком, предоставляя нашему воображению дорисовывать то, что было утрачено. В этом смысле мы становимся частью нашего былого «я».

– В остаточном виде! Я не ожидала услышать это слово, но да, вы правы.

Я нервничала все больше и больше. Этот человек был слишком проницателен. Я чувствовала себя обнаженной, как Ева в райском саду, когда Господь пришел ее искать.

– Еще вина? – Я поспешно подошла к столу за бутылкой.

– Прах поверженных веков, – произнес он мечтательным тоном, по-прежнему гладя мраморный обломок. – Да, еще вина.

Я вновь наполнила и его кубок, и свой тоже. Голова начинала приятно кружиться.

Его нельзя было назвать красавцем, но внешность была приятная. Густые темные волосы вились от природы; в них поблескивала золотая сережка. Губы были необыкновенно красными. Я старательно избегала смотреть ему в глаза, потому что от его взгляда мне становилось не по себе. Вместо этого я смотрела на его воротник, на щеки, на губы, на волосы.

– Значит, вы довольны вашим покровителем? – спросила я и тут же поняла, насколько глупо это прозвучало.

– О, весьма, – отвечал он. – Он исключительно щедр и добр ко мне. Чего еще может желать поэт?

– Быть свободным от всех покровителей! – вырвалось у меня. – Даже самый лучший покровитель – это ярмо.

– Ни один поэт не может быть свободен от покровителей, даже если ему удалось снискать такой успех, какой снискал я после «Венеры и Адониса», – произнес он будничным тоном. – А вот драматург может, и именно таково мое намерение.

– Я не сомневаюсь, что вы добьетесь успеха.

– Могу ли я надеяться добиться и… вашей дружбы, леди Лестер?

Он дерзко посмотрел на меня.

Я в ответ устремила взгляд на него. Это было мучительно, иного слова я подобрать не могла. Само его присутствие и эти глаза, которые видели меня насквозь, дразнили меня.

– Быть может, – услышала я собственный голос. – Я всегда рада новым друзьям.

– В самом деле? – Он осторожно опустил кубок на стол и положил рядом обломок мраморного барельефа. – У вас много близких друзей, леди Лестер?

– Полагаю, с несколькими из них вы знакомы, – отвечала я. – И можете звать меня Летицией.

– Мне нравится это имя, – произнес он. – Оно очень вам подходит. Изящное и классическое.

– Совсем как мраморный барельеф?

Я не смогла удержаться от смеха. Какой странный разговор!

– Совсем как мраморный барельеф.

Никогда прежде со мной не случалось такого – мне не доводилось быть соблазненной незнакомцем, который даже не прилагал к этому никаких усилий, просто увлекал меня за собой отсылками к классике. И это неожиданно для меня самой оказалось куда более возбуждающим, нежели все комплименты, стихи, музыка и намеки, ибо это было так необычно.

Диванчики, расставленные там и сям в библиотеке, сослужили нам прекрасную службу; мы перебирались с одного на другой, как будто каждый новый эксперимент следовало производить на новом ложе. Один раз я, случайно вскинув глаза, увидела, что Август, прославленный император и известный сластолюбец, неодобрительно взирает на нас со своего постамента, и рассмеялась. Быть может, старый развратник за сегодня научился кое-чему новенькому. Старая развратница определенно научилась.

Потом, когда уже занимался рассвет, он посоветовал мне заглянуть в рукопись, которую принес.

– Возможно, вы найдете там знакомый сюжет, – сказал он. – О мужчине, который является к чужой жене, и о приеме, который получает.

Меня затопило разочарование. Какая бестактность с его стороны!

– Не тот, какой мы дали друг другу, Летиция, – поспешил заверить меня он. – Это иное.

Он застегнул плащ и надел шляпу:

– Уже светает. Мне нужно уходить.

Грохот за стеной возвестил о приходе кого-то из слуг.

– Поспешите! – напутствовала я.

Он стремительно сбежал по ступенькам и скрылся за дверью за мгновение до того, как старый Тимоти появился в коридоре со своей метлой и, шаркая, принялся мести пол.

33. Елизавета

Август 1595 года

Лето выдалось холодное и дождливое, в точности как и прошлогоднее, и по обеим сторонам дороги, по которой мы с Эссексом ехали через всю страну на запад, в Шрусбери, уныло никли чахлые колосья.

Мы с ним совершали нечто вроде паломничества, поездку к прорицателю. Однажды весенним вечером Роберт рассказал мне об одном человеке, который жил неподалеку от Шрусбери и был самым древним старцем во всей Англии.

– Его зовут Томас Парр, и он появился на свет в тысяча четыреста восемьдесят третьем году, – сказал он. – Выходит, ему сейчас сто двенадцать лет от роду.

– Когда же вы наконец прекратите морочить мне голову, Роберт? – хихикнула я.

Мы с ним засиделись допоздна, играя в карты, и голова у меня шла кругом.

Его лицо окаменело. Он был оскорблен в лучших чувствах.

– Я не лгу! Я слышал о нем с самого детства. Мои сестры как-то раз ездили к нему. Вы мне не верите? Я отвезу вас туда!

– Я планировала летнее путешествие в противоположном направлении.

– Так поменяйте ваши планы. А еще лучше плюньте на летнее путешествие и поедемте со мной вдвоем. – Он отложил карты и склонился ко мне. – Неужто вам еще не наскучили эти путешествия? Они же все в точности повторяют друг друга. Как вы можете выносить очередную речь, очередной скверный спектакль, очередной не попадающий в ноты хор?

Я все это выносила потому, что таков был мой долг, и потому, что этого от меня ожидали люди. И мне важно было видеть их рвение, их желание угодить мне.

– Не искушайте меня пренебречь моими обязанностями, – пожурила я и, взяв его руку, погладила ее.

Какие же изящные у него были кисти.

– Я сам искушение, – прошептал он. – Я стану вашим проводником, я покажу вам земли моих предков на границе с Уэльсом. А ведь они и ваши предки – ваш дед был валлийцем, а мы с вами состоим в родстве. Ваш умерший в юности дядя Артур похоронен в Ладлоу, а мой отец – в Кармартене, близ пещеры Мерлина. Эта земля у нас в крови. Вы должны ее увидеть!

Я выпустила его руку. Нет. Я должна отправиться в летнее путешествие, чтобы поднять дух моих подданных. Это мой долг. Но…

– Прекрасно, – произнесла я и быстро вскинула глаза в надежде увидеть его честное выражение.

На его лице была написана чистая радость. И ничего больше – ни торжества, ни страха.

– О, благодарение богам! Я не смел даже надеяться, что моя скромная мольба будет услышана. Но я приглашал вас от чистого сердца. Мы с вами отправимся в зачарованный край. Вместе!

И вот мы с ним преодолели половину пути до пункта назначения. День был долгий, и солнце наконец-то клонилось к западу. Далеко позади тащились непременные гвардейцы. Никого из придворных дам на сей раз я с собой не взяла. Мои ровесницы стали бы охать и жаловаться на столь долгое путешествие, а для молодежи оно не представляло ровным счетом никакого интереса.

– Завтра в это время мы будем подъезжать к Шрусбери и дому Старого Парра, – весело произнес Эссекс, хотя ехать было еще далеко.

Его сила и задор помогали ему не замечать расстояний. А мне оставалось лишь делать вид, что и мне они нипочем.

В ту ночь, когда мы остановились на ночлег в скромном владении Деверё в Ивешеме, я чувствовала себя такой разбитой, что уснула бы даже на булыжниках. Однако же на рассвете я проснулась свежей и отдохнувшей, готовой к испытаниям еще одного долгого дня.

Ближе к западу окрестный пейзаж изменился. Этой части Англии доставалось куда больше ветров и дождей с моря, и зелень тут была более пышной и дикой, чем в восточных графствах. Чем ближе мы подъезжали к Уэльсу, тем сильнее разница бросалась в глаза.

Шрусбери, торговый городок на реке Северн, находился всего в десяти милях от Уэльса. Отсюда к нам везли шерсть; название города было мне знакомо по налоговым спискам. Однако же Старый Парр жил в небольшой деревушке Уолластон по соседству. Дорогу к нему мог указать любой. Старый Парр был знаменитостью – гораздо большей, чем все, кто когда-либо проживал в этих краях.

– Ему сто пятьдесят лет! – закричал один мальчик. – Он такой старый, что весь сморщился, как кожаный лоскуток!

– Нет, ему двести лет! – возразила маленькая девочка. – Моя прапрапрабабка была с ним знакома. Он похож на оболочку от саранчи!

Отец ребятишек обнял обоих за плечи.

– Ему все-таки поменьше будет, чем вы говорите, – сказал он. – Но… вы же знаете, что в Писании говорится о Моисее? Что ему было сто двадцать лет, а он все еще был… мужчина хоть куда! Так вот, на Старого Парра публично наложили епитимью за прелюбодеяние, когда ему было сто лет!

Он фыркнул с восхищением в голосе.

– Мы должны увидеть это собственными глазами, – сказала я. – Благодарю, что любезно указали дорогу.

Все трое поклонились и поблагодарили меня за то, что удостоила их разговором. Я подарила им на память свой веер. Больше у меня ничего и не было, поскольку на сей раз я намеренно не брала с собой лишнего.

Жилище Старого Парра оказалось крошечным каменным домишкой на вершине холма, обнесенным изгородью. Калитку никто не стерег, и мы без помех вошли.

Внутри царил полумрак, и моим глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте. Наконец я разглядела на табуреточке в углу человечка. Неожиданно он вскочил, напугав нас.

– Кто там? Кто там? – повторял он, схватив прислоненный к табуреточке посох и размахивая им во все стороны.

– Это королева, – сказала я. – Я проделала долгий путь, чтобы увидеть вас.

– Рассказывай сказки, брехунья! – Он ожесточенно сплюнул.

В комнате присутствовала еще какая-то женщина, которая тотчас бросилась к старику и попыталась отобрать посох.

– Отец! Отец! – принялась увещевать она. – А что, если это и впрямь королева?

Она обернулась и, отирая руки о фартук, сощурилась, чтобы разглядеть меня.

– Я… не могу в это поверить… но разве кто-то осмелился бы прикидываться нашей королевой? – Она бухнулась на колени. – Простите нас, ваше величество. Мы… Я… у меня нет слов!

– Встаньте, хозяюшка. Я очень надеюсь, что слова у вас все-таки найдутся, ибо я здесь для того, чтобы услышать этого самого необыкновенного из моих подданных. Я более чем уверена, что он сможет поделиться с нами своей мудростью, ибо годы нашептывают ее нам в уши, хотим мы того или нет.

Эссекс неловко топтался на пороге.

– А это граф Эссекс, чья семья родом из здешних краев. Именно от него я узнала о вашем отце.

– Чего она хочет? – спросил Парр сварливо.

– Не пристало разговаривать так с государыней! – возмутился Эссекс. – Извинись. Возраст – не оправдание скверным манерам.

– Именно так, отец, – сказала его дочь. – Подумайте только обо всех тех англичанах, которые лишились бы ума от такой чести – сама королева у них в доме!

Я рассмеялась:

– Что ж, мой старейший подданный – полагаю, я могу без опаски так вас называть, – я шестой монарх, которого вы видели на своем веку. Скольких из них вы помните?

Он уселся обратно на табуреточку, утерев мутные глаза тыльной стороной ладони:

– Простите меня, моя королева. Я не хотел быть невежливым. Помню я себя начиная со времен самого первого Тюдора, короля Генриха Седьмого, вашего дедушки. Мне было всего два, когда он взошел на престол, а царствовал он до тех пор, покуда мне не стукнуло двадцать шесть. Потом правил великий король Генрих, ваш батюшка, и было это с моих двадцати шести до шестидесяти четырех лет, да. А когда вы, его дочь, стали королевой, мне было ажно семьдесят пять! Но это была еще не старость, нет! Моисею было столько, когда Господь повелел ему возвернуться в Египет. И взгляните, что он сотворил!

– Значит, вы прожили здесь всю жизнь?

Я обвела тесную каморку взглядом. В ней не было ровным счетом ничего выдающегося – самая обыкновенная комнатушка, как тысячи других.

– Не всю, – поправил он. – Когда мне сравнялось семнадцать, я пошел в армию, в войска вашего валлийского деда Генри Тюдора. В тот единственный раз я отсюда уехал, а после того, как вернулся из армии, у меня не было никакого желания никуда больше отсюда уезжать, это я вам говорю точно! Грязное это дело – война, и не важно, кто воюет, за правое ли дело или нет. Раны и гнилая еда – нет уж, спасибо!

Мои глаза совсем уже привыкли к полумраку, и теперь я смогла получше разглядеть дочь старика. Она была моложе моих фрейлин.

– Что же сталось с вашей семьей? – спросила я.

Жена его, надо полагать, давным-давно умерла. А все остальные?

Он снова залился сиплым смехом:

– Да какая там семья! Мы живем вдвоем с дочерью! Я прижил ее в грехе.

Судя по его тону, старик страшно гордился этим обстоятельством. Он перекрестился.

– И на меня наложили за это епитимью! – почти взвизгнул он.

– Отец, успокойтесь. – Она положила руки ему на плечи и повернулась ко мне. – Я дочь Катерины Мильтон, женщины, с которой он сошелся. Думаю, про него никто и не узнал бы за пределами нашей деревушки, если бы из-за этой епитимьи не вскрылся его возраст.

– Я изменил жене! – объявил он жизнерадостно. – С молодухой! А в наших краях за прелюбодейство до сих пор полагается епитимья. Мне пришлось стоять в церкви, завернувшись в белую простыню!

– Для человека, которому сто лет, нелегкая задача, – согласилась я. – И это было двенадцать лет тому назад!

– Это доконало мою жену, – признался он. – Бедняжка не вынесла потрясения и скандала. Но я подумываю жениться снова.

– Это правда? – расхохотался Эссекс.

– Чистая правда. Мужчине нужна жена, – энергично кивнул старик.

– Вам – вне всякого сомнения, – сказала я.

Я вгляделась в его лицо. У него были кустистые седые брови, нависавшие над веками, как у древнего волхва, и яркие карие глаза. Для человека его возраста морщин у него было на удивление немного, и я отметила, как прямо он сидит на своей табуреточке. По стенам висели грубо намалеванные портреты всех монархов, при которых ему довелось жить, – Эдуарда IV, Ричарда III, Генриха VII, Генриха VIII, Эдуарда VI, Марии и мой. Я была изображена в момент коронации. Это пришлось мне по вкусу.

– Я привезла вам бархатный плащ, – сказала я, теперь сама сомневаясь в уместности такого подарка. – А что у вас найдется для меня? Мне нужны только слова, не вещи.

Можно подумать, он мог подарить мне что-то материальное.

– Расскажите, чему вы обязаны такой долгой жизнью?

– Все дело в питании, я так думаю! – заявил он. – Питаюсь я в основном зеленым луком, сыром, грубым хлебом – никаких изысканных яств, – а пью эль да пахтанье, вот и весь секрет.

– Не может быть, чтобы дело было только в еде, – заметил Эссекс, – ведь ваши соседи едят все то же самое.

– Нет, есть и еще кое-что, – лукаво отвечал старик. – И я мог бы поделиться с вами этим секретом, если…

Эссекс вложил монетку в два пенса в его ладонь с таким проворством, что старик даже не запнулся.

– Если бы вы были так добры, как сейчас. Дело не только в том, что у вас в желудке, но и в том, что у вас в голове. Моим девизом всегда было – в голову лишнего не бери, а ногами двигай, чтоб не простывали.

– И это все? – спросила я.

– Этого достаточно, – буркнул он. – Если вы думаете, что это так уж легко, почему тогда мало кому это удается?

– Это верно, большинству людей если и удается, то лишь что-то одно.

– Есть и еще один маленький секрет…

Эссекс снова вложил ему в руку монетку.

– Это вот что: вставай пораньше, ложись тоже, а ежели хочешь себе добра, держи глаза открытыми, а рот на замке. – Он плотно сжал губы. – Вот и все, что я знаю.

– Правила хранили его все эти годы, – сказала его дочь.

– Благослови его Бог, – произнесла я.

– А вы пришлете мне свадебный подарок? – поинтересовался он, когда мы уже уходили.

– Ах, вы неисправимый старый жук! – засмеялась я. – Пришлю. Вы его заслужили!

34

Все еще смеясь, мы сели на лошадей и поскакали прочь; мои гвардейцы, слышавшие весь наш разговор, тоже очень веселились.

– Забыла спросить, сколько лет его избраннице, – спохватилась я.

– Как говорится, нет такого мужчины, который был бы настолько уродлив или настолько стар, чтобы ни одна женщина не согласилась за него выйти, – сказал Эссекс. – К тому же он знаменитость.

– Но, несмотря на славу, у него нет денег, способных искупить возраст в сотню с лишним лет, – сказала я (мы с Эссексом поравнялись). – Вы с ним согласны? Относительно необходимости брака?

Он опасливо улыбнулся:

– Ах, моя королева, вы не завлечете меня в ловушку разговоров о браке. Я же знаю, что этой темой легче легкого задеть вас за живое.

– Я говорю о мужчинах, – уточнила я. – О необходимости брака для мужчины.

– Что ж, тогда ладно. Да, я считаю, что брак мужчине необходим. Посредством брака заключаются альянсы, приобретаются наследства и сколачиваются семейные состояния. Неженатый мужчина подозрителен. Я не могу отделаться от мысли, что, будь Фрэнсис и Энтони Бэконы женаты, вы больше бы им доверяли. То, что они до сих пор холостяки, вредит их карьере.

– Опять Фрэнсис Бэкон, – сказала я. – Вы твердо намерены споспешествовать его карьере. Еще немного, и я начну думать, что вы сами к нему неравнодушны.

Он с выражением ужаса на лице натянул поводья:

– Мадам!

– Какое великолепное негодование! – засмеялась я. – Вы меня убедили. Однако есть такие, кто утверждает…

– Кто? Кто они? – вскричал он.

– …что Фрэнсис как раз таки по этой части. Возможно, потому, что он так умен. Вы же, напротив, только и знаете, что волочиться за женщинами, что есть признак безмозглости.

Моя фрейлина Элизабет Саутвелл удалилась от двора, чтобы произвести на свет его ребенка. На сей раз я даже не стала высказываться на эту тему. Мне было жаль эту глупышку, жаль жену Эссекса и остальных его детей. Он пообещал мне чтить свой брак, но запутался в постыдной паутине лжи и похоти. Не так уж и сильно он отличался от Старого Парра – оба обладали неуемным аппетитом и были неосмотрительны. Ох уж эти мужчины!

Мы доехали до развилки, где дорога на Уолластон вливалась в главную дорогу.

– Куда? – спросила я.

Сзади к нам подъехали гвардейцы.

– Поедешь направо, попадешь в Уэльс, – сказал один из них. – Поедешь налево, попадешь обратно в Лондон через Вулверхэмптон.

– Поехали направо, – решила я. – В Уэльс!

По мере того как мы приближались к границе, пейзаж становился все более холмистым и неприветливым; дорога сузилась и превратилась в неровную извилистую тропку. Впереди виднелись предгорья, смутно различимые в лучах западного солнца. Там, за горами, было море, а за морем – Америка. Попадавшиеся навстречу люди говорили на валлийском. Я понимала только отдельные слова; детский валлийский, которому научила меня Бланш, в устах взрослых, к тому же говоривших быстро, звучал совершенно иначе.

– Нам еще далеко ехать, – сказал Эссекс. – Я выслал людей вперед, чтобы подыскали нам место для ночлега. Это в деревушке за следующим холмом. Говорят, оттуда открывается превосходный вид на Бервинские горы.

Все это совершенно не походило на мое традиционное летнее путешествие. Никакой предсказуемости, полная свобода. Мне было интересно узнать, кто примет нас на ночлег, однако особого значения это не имело.

Это оказалась дальняя – очень дальняя – родня Деверё. Их жизнь была воплощением всего того, от чего отказалась эссекская ветвь, – безвестности и покоя. Они владели небольшим особняком, овцами и пастбищами. Знакомству со своим высокопоставленным кузеном они, казалось, обрадовались куда больше, чем знакомству с королевой. Это меня порадовало. Приятно было отдохнуть от угодничества и – как там выразился Эссекс? – скверных стихов и скучных речей.

После скромного ужина, состоявшего из бараньего рагу и черного хлеба, мы отправились прогуляться, пока хозяева готовили наши опочивальни. Солнце уже почти село, и последний всплеск желтого света на западе озарял холмы и долины, омывая их золотистым сиянием.

– Стоя здесь, – произнесла я, – я могу поверить, что Мерлин родом из этих мест. Они кажутся ненастоящими. Скажите мне, Роберт, когда мы туда доедем, они станут выглядеть более реальными?

Эссекс улыбнулся:

– Нет. Это сказка от начала и до конца. – Он надолго замолчал. – Dwi yu dy garu di.

– Вынуждена признаться, – покачала я головой, – я не понимаю, что вы сказали.

– Я сказал, – он взял меня за руки, – что я люблю вас.

Он наклонился и поцеловал меня в щеку.

Я оцепенела. Он произнес это вслух, прямо, не оборачивая в велеречивые придворные слова, хотя и на другом языке. И как мне на это отвечать? Это его произнесенное шепотом «я люблю вас» эхом звучало у меня в ушах, сладкое, как нежная мелодия. Я смотрела прямо перед собой, не отваживаясь взглянуть ему в лицо.

Прошло несколько секунд. Прошла вечность. Кажется, я принялась ковырять ногой гравий на дорожке; кажется, он кашлянул, потом произнес:

– Когда-то я жил неподалеку от морского побережья, в Лэмфи. После того, как покинул Кембридж. У нашей семьи там дом…

– Ох, Роберт, а где у вашей семьи нет дома?

Собственный голос показался мне странно пронзительным, но, по крайней мере, Эссекс сказал что-то, на что я могла вежливо ответить.

– Мой дядя Джордж до сих пор там живет. Это бывший молельный дом, и ваш батюшка отдал его нашей семье, когда были распущены монастыри. Он находится в очень живописном месте. Взгляните вон туда. – Он взмахнул рукой. – В сторону вон тех долин. Зелень там такая яркая, что напоминает малахит. Там спит в своей могиле мой отец. Добраться туда непросто. – Эссекс возвысил голос: – Когда он умер в Ирландии и его привезли сюда хоронить, я хотел присутствовать на похоронах. Но меня не пустили. Сказали, что я слишком мал. Я даже не смог с ним проститься.

– Сколько вам тогда было?

– Девять. По правде говоря, я почти его не помню. Он вечно был в разъездах, вечно пропадал в Ирландии. Но однажды он прислал мне письмо, в котором писал, что все мужчины Деверё умирают молодыми и что я должен бесстрашно идти к славе. И, точно в подтверждение своих слов о проклятии безвременной смерти, он умер в тридцать семь.

– Ну что ж, у вас еще все впереди, мой мальчик. Сколько вам сейчас – без малого тридцать?

– Скоро стукнет двадцать восемь.

– Ну, чтобы догнать Старого Парра, осталось прожить еще всего-то восемьдесят пять лет.

Двадцать семь. И почти шестьдесят два. Надо быть совсем уж дурой, чтобы поверить… Но «Dwi yu dy garu di» звенело в ушах, точно греческий хор.

– Где-то там должно быть озеро Ллангорс, – сказала я. – Бланш Пэрри принадлежала земля на одном его берегу. Кажется, оно славилось своими угрями.

– А еще тем, что в нем живет озерное чудовище, «аванк» на валлийском, – подхватил он. – Мне рассказывали про него в детстве. Я часами просиживал на берегу, пытаясь его высмотреть, но так ничего и не увидел, кроме камышей у берега да рыбаков, снаряжавших угревые верши.

– Вас за это не дразнили?

Это была история из тех, которые рассказывают ребенку, а потом смеются над ним, когда он, поверив, ждет и смотрит.

– О нет! Один из бардов древности даже написал об этом стихотворение. Вот какое:

Я аванк,

Затаившийся у края воды,

В озере Сиваддон,

И зверь, и человек,

Что осмелится потревожить меня сегодня,

Никогда больше не покинет

Этих берегов.

– А как он выглядит, там не говорилось?

– Да как обычное чудище, наверное. Длинная шея, чешуя, огнем дышит. Кстати, Сиваддон – это валлийское название озера.

Разговор об аванке неожиданно взбудоражил его.

– Вы хотите убить дракона, как один из рыцарей короля Артура?

– Я опоздал появиться на свет, признаю. Но хотеть мне это не мешает.

– Быть валлийцем – значит хотеть, тосковать, – сказала я ему. – Всегда мечтать о том, что скрыто в дымке долины или слишком далеко, чтобы можно было разглядеть.

– Хирайт, тоска по невыразимому. – Он снял с мизинца тоненькое кольцо. – Валлийское золото. Теперь Уэльс будет с вами повсюду, куда бы вы ни отправились.

Комната, отведенная мне для ночлега, была квадратная, с единственным окошком, которое выходило на горы. На узкую кровать навалили гору покрывал, подушек и ветхий гобелен. На столе теплился кованый, тонкой работы фонарь, а на подоконнике стояла вазочка с полевыми цветами. От камыша, которым был устлан пол, исходил сладковатый запах: его, судя по всему, только что поменяли, а для аромата добавили летних трав.

– Мадам… Ваше величество… – Дверь медленно приоткрылась, и в нее просунулась голова одной из хозяйских дочек. – Не желаете ли вы еще чего-нибудь для вашего удобства?

Ее лицо было воплощением лета – загорелое, светящееся, голубоглазое, как полевой цветок. По плечам ее ниспадали две длинные белокурые косы.

– Как тебя зовут, дитя? – спросила я.

– Юрвен, – отвечала та.

– Ты знаешь, что означает твое имя?

– Моя мама говорит, оно значит «золотая и прекрасная».

Голосок у нее дрожал. Судя по всему, я ее напугала.

«Валлийское золото».

– Она не зря так тебя назвала. – Я протянула к ней руки. – Вот, возьми меня за руки.

Девчушка опасливо приблизилась, потом протянула мне ладони, но локти ее были по-прежнему крепко прижаты к бокам. Я взяла ее ладошки и легонько сжала их:

– Я благодарю тебя за гостеприимство. Пожалуйста, не бойся. Честное слово, я боюсь тебя еще больше, чем ты меня.

Она опустила голову и хихикнула.

– Правда-правда. Когда будешь думать обо мне, вспоминай, как тяжело мне все время встречаться с незнакомыми людьми. Тебе приходится это делать нечасто. И я надеюсь, что теперь мы с тобой друзья, а не незнакомцы. – Я выпустила ее руки. – В вашем доме мне очень уютно. Ты сама собирала эти цветы?

– Я хотела найти желтые, но попадались только белые и голубые, – с серьезным видом кивнула девчушка.

– Мои любимые цвета! – сказала я. – Я буду ими любоваться.

Мне очень хотелось бы что-нибудь ей подарить, но то немногое, что было у меня с собой, я уже раздала.

– Ты спросила, не нужно ли мне что-нибудь. Нет, не нужно, у меня есть все необходимое. Но если ты хочешь сделать мне подарок и разрешишь в ответ подарить подарок тебе, то, может быть, позволишь мне быть твоей крестной? У меня множество крестников, и каждый из них очень дорог моему сердцу.

– Ну… да, – ответила она, широко распахнув голубые глаза.

Она не знала, что и думать. Меня это забавляло, ведь при дворе все, наоборот, готовы были идти на любые уловки, чтобы заполучить меня в крестные своим детям.

– Очень хорошо, – сказала я. – Теперь ты можешь называть меня крестная Елизавета или, если тебе захочется, чтобы это прозвучало очень торжественно, королева-крестная. А я добавлю имя Елизавета к твоему имени… Но только это должен быть валлийский вариант имени. Ты знаешь, как это будет?

– Бетан, – отвечала она.

– Значит, для меня ты будешь Юрвен Бетан, – сказала я.

После того как она выскользнула из комнаты, прикрыв за собой дверь так тихо, как только могла, я стала готовиться к отходу ко сну. Чтобы раздеться, мне не требовалась служанка, все было очень просто.

Я забралась в жесткую постель, прямую и строгую, как тюфячок монахини. День догорел, и небо понемногу заливала чернильная синева, а ночь, точно туман, окутывала холмы. За стеной Эссекс смеялся и болтал со своими родными. Без сомнения, раньше полуночи они не разойдутся. Я притворилась, что хочу дать им спокойно поговорить без посторонних ушей, но правда заключалась в том, что я засыпала на ходу.

Пусть потчует хозяев рассказами о своих достижениях и подвигах до первых соловьев.

В комнате понемногу стемнело, и за окном начали зажигаться звезды. Его достижения и подвиги… А были ли они? Время шло. Ему миновало двадцать семь, скоро исполнялось двадцать восемь.

Я в двадцать восемь уже три года как была королевой. А мой отец десять лет как королем. Разумеется, были люди, возвысившиеся и в более позднем возрасте, – Бёрли я назначила государственным секретарем в тридцать семь. Мой отец за первые двадцать лет своего правления ничем особенным не прославился, а выдающимся правителем себя показал уже ближе к сорока. Эссекс же был нетерпелив, как конь, запертый в стойле.

Конь. Генрих IV сказал о Роберте, что ему нужна скорее узда, нежели шпора. Он был прав. Эссекс рвался во весь опор мчаться к славе, но мчаться ему было некуда.

35

Светало в этих краях рано, а штор в моей скромно обставленной комнатушке не было. Я проснулась перед самым рассветом, когда белесые облака начали выделяться на фоне бесцветного неба. Потом оно мало-помалу окрасилось голубым, и наступил день.

Я спала лучше, чем в своей постели во дворце, но, возможно, из-за смертельной усталости. Геракл после каждого из своих подвигов, несомненно, спал как убитый. А теперь впереди был еще один долгий, но восхитительный день. Мы намеревались доехать до Уэльса, чтобы я собственными глазами увидела края, откуда вели род Тюдоры. Мы происходили от валлийского правителя двенадцатого века Риса ап Грифида, но в историю Англии наша семья вошла после того, как мой прапрапрадед Оуэн Тюдор сошелся со вдовой Генриха V, француженкой Екатериной Валуа. Поначалу Оуэн состоял у нее на службе, а потом они стали любовниками и тайно обвенчались, ну или наоборот. В Уэльсе мой дед высадился, чтобы заявить свои права на престол после ссылки в Бретань, поставив на кон абсолютно все. Так уж водилось в нашем роду. До сих пор мы всегда выигрывали.

Я поднялась и, подойдя к окну, стала смотреть на туман, окутывавший горы, долины и клубившийся, точно дым. А вот семья Деверё, напротив, казалось, проигрывала на каждом кону. Что ж, тем больше у них было причин продолжать кидать кости. Мне вдруг вспомнились слова Светония об Октавиане Августе – что тот проигрывал одну битву на море за другой, но считал, что когда-нибудь непременно одержит победу, и верил в себя. И в конце концов разбил-таки флот Антония и Клеопатры при Акции.

Шум в доме подсказывал мне, что все уже встали. Наши хозяева великодушно дали нам с собой в дорогу терпкого эля, молодого зеленого сыра и галет. Я рассыпалась в благодарностях и обняла маленькую Юрвен, прошептав ей на прощание:

– Непременно пиши мне, как идут твои дела. Все мои крестники мне пишут. – А когда ее мать стала было отнекиваться, что они-де недостойны, сказала: – Для меня большая честь быть крестной вашей дочери.

Эссексу не терпелось скорее отправиться в путь, да и нашим добрым хозяевам, вероятно, не терпелось поскорее нас проводить. Визит монаршей особы всегда тяжкое бремя, я понимала это, как бы ни хотелось мне, чтобы было иначе. Гвардейцы уселись на своих коней, и мы двинулись в путь в лучах восходящего солнца, светившего нам в спину, – навстречу дымке, окутывавшей долину впереди.

Очень скоро солнечные лучи разгонят туман, но пока зелень в утренней росе казалась еще зеленее, почти сияя в своей яркости. Продвигались мы небыстро, но я не возражала, поскольку с радостью полюбовалась цветами, которыми пестрели луга, и бабочками, порхающими над ними. Людей вокруг почти не было, лишь немногочисленные пастухи, заметные издали, паcли свои стада.

Внезапно позади запел рожок, и раздался крик: «Ваше величество! Ваше величество!»

К нам по каменистой дороге во весь опор мчался один из гвардейцев, пришпоривая лошадь.

– Вам донесение!

Я натянула поводья и стала ждать; следом за ним показался второй гвардеец и незнакомый всадник на взмыленной лошади.

От неожиданности сердце у меня заколотилось. Как они меня нашли? Откуда прискакал незнакомец? Он осадил лошадь и, сорвав с головы шляпу в знак почтения, закричал:

– Испанцы! Испанцы высадились на побережье!

Эссекс обернулся и остановил своего коня рядом с нами.

– Что? Что такое? – спросил он.

– Испанцы высадились на побережье, – тяжело дыша, проговорил гонец. – У них по меньшей мере четыре корабля и многочисленное войско. Они сожгли Пензанс, разграбили несколько окрестных городков – я поскакал сюда во весь опор, чтобы найти вас. Роберт Сесил знал только, что вы направляетесь в сторону Шрусбери.

Я оставила ему запечатанное письмо с моим маршрутом, хотя и примерным. Я не могла лишить его возможности связаться со мной. Наивно было считать, что я могу быть свободной. Я возблагодарила Бога за то, что оставила Сесилу свой маршрут и гонец смог отыскать меня.

– Вы все правильно сделали. Другие корабли не видели? Это единственное место высадки?

– Кораблей там точно больше четырех, что же касается других мест высадки, мне о них ничего не известно. По всему побережью развели сигнальные костры. Войска собираются под знамена.

– Я незамедлительно возвращаюсь в Лондон.

Я бросила взгляд на манящие холмы Уэльса – лишь теперь, когда ясно стало, что побывать там мне не суждено, я поняла, как много эти края для меня значат. Но я снова была королевой, а не пилигримом; воительницей, на чью страну напал враг. Надо было спешить.

Ох уж эти испанцы! Их сапоги попирают английскую землю – чего семь лет назад им не удалось даже с могущественной армадой. Сколько же их там? Четыре корабля, полные солдат, – их могут быть сотни!

Они напали, пока мысли мои были далеко от государственных дел. Неужели они знали? Нет, это невозможно. В путешествие я отправилась, подчиняясь прихоти, а корабли отплыли от берегов Испании некоторое время назад.

– В Лондон! – воскликнула я.

Мы забрались очень далеко от Лондона, слишком далеко, чтобы можно было вернуться за день и даже за три. После первоначальной бешеной скачки нам пришлось замедлиться. Наше неспешное путешествие теперь шло вспять: мы мчались по тем же тропкам, не останавливаясь и не любуясь окружающим пейзажем. Позади остались и Уолластон с жизнелюбивым Старым Парром, и Шрусбери, где Генрих IV наголову разбил Генри Перси по прозвищу Горячая Шпора; промелькнул мимо Вулверхэмптон, где за пятьсот лет до Перси разыгралась еще одна кровопролитная битва, на сей раз между датчанами и саксами, в которой одержали победу саксы. Наша земля была испещрена подобными историческими местами, где когда-то давно решались ее судьбы. Лишь бы в будущем никто не мог назвать в их числе Пензанс!

Некоторое время спустя Эссекс натянул поводья и сказал:

– Скоро стемнеет, а мы с вами уже целую вечность скачем во весь опор. Необходимо хорошенько отдохнуть – получше, чем в последние два дня; и нашим лошадям нужен отдых. Надо остановиться в Дрейтон-Бассетте, до него отсюда рукой подать. – Он помолчал. – Дом сейчас пустует.

Я покачала головой. У меня не было никакого желания ночевать под кровом Летиции, пусть даже сама она находилась далеко.

– Прошу вас, подумайте хорошенько, – взмолился он. – Это сейчас самое разумное. Там есть конюшня, овес для лошадей и руки, способные о них позаботиться, а в нашем распоряжении будет весь дом. Я обещаю, что нас никто не потревожит.

Внутри у меня все переворачивалось при мысли о том, чтобы воспользоваться ее гостеприимством. Но этот дом принадлежал и Эссексу. И он был прав: нам отчаянно необходимо было остановиться на ночлег в хорошем месте, способном предоставить комфорт и где при этом не было бы суетливых хозяев, которые стали бы задавать вопросы. Мы оба сейчас были не в настроении вести светские беседы. В конце концов я согласилась.

– Я поеду вперед и буду ждать вас, – сказал он. – При доме живет небольшое количество слуг, я велю им открыть его и проветрить и пошлю кого-нибудь за припасами.

И, не дожидаясь моего ответа, он развернулся и поскакал прочь.

Уже начинало смеркаться, и слабая женщина во мне малодушно радовалась, что можно будет с удобством расположиться на ночлег, тогда как королеве само это место претило. Нам с гвардейцами пришлось добираться, то и дело спрашивая дорогу у местных. Когда мы доехали, уже совершенно стемнело, и ведущая к дому длинная подъездная дорожка в обрамлении густой аллеи придавала поместью зловещий вид, скрывая дом от наших глаз почти до тех пор, пока мы не подъехали к нему практически вплотную.

Он был погружен в темноту, и лишь в нескольких окнах мерцали свечи. Мы спешились, и, как Эссекс и обещал, конюхи тотчас подбежали забрать у нас лошадей, а сам он стоял на пороге как гостеприимный хозяин, заполняя собой весь дверной проем.

– Добро пожаловать в Дрейтон-Бассетт, – произнес он.

Мы вступили под своды дома и очутились в каменном вестибюле. Даже в разгар лета тут должна была царить прохлада. Он повел нас в зимнюю гостиную. Несмотря на роскошные турецкие ковры, изнутри дом походил на крепость.

– Большую часть мебели убрали. Этот дом сейчас почти не используется. Но я прикажу снять чехлы с кресел, а опочивальни уже ждут нас. Вы, – кивнул Эссекс гвардейцам, – будете ночевать в примыкающем крыле вместе с остальной прислугой. Та часть дома, по крайней мере, никогда не закрывается. Что же до вас, ваше величество, я отвел вам лучшую комнату во всем доме. Она принадлежала моему отцу, и в ней все осталось в точности в том же виде, в каком было при нем.

Зная, что я никогда не стану спать в покоях его матери, он поступил весьма дипломатично. Я кивнула.

– А сам я займу свою комнату, как обычно.

Интересно, где она находится? Впрочем, спрашивать при гвардейцах я не стала.

Ужин, который нам подали, был простым, но сытным – в точности то, что нам требовалось. Толстые краюшки хлеба, увесистые ломти стаффордширского сыра, яблоки и груши из сада, крыжовенный соус и копченая оленина наполнили наши урчащие желудки, а французский кларет успокоил растревоженные головы.

Гвардейцы вежливо удалились, оставив нас с Эссексом за длинным столом в полном одиночестве. Канделябр между нами ярким пятном озарял утопающий во мраке зал. Свечи догорели до середины и оплыли, капая воском на стол.

Не находя себе места от беспокойства, я произнесла:

– Филипп сказал, что готов пустить все свое серебро, вплоть до последнего подсвечника, на то, чтобы нанести мне поражение. Он держит слово.

– Да, к сожалению. Или, вернее будет сказать, зациклился. Он одержим мыслью завоевать Англию и не смирится с поражением.

– Такое впечатление, что ресурсы, которые он готов бросить против нас, бесконечны.

– Большую их часть он растратил, и теперь они лежат на дне морском.

Я поежилась. И дело было далеко не только в холоде, стоявшем в комнате.

– Только бы мы успели вернуться в Лондон вовремя, чтобы организовать оборону. – Я помолчала. – Хотя там сейчас и без нас есть надежные и толковые люди – взять хоть адмирала Говарда.

Как же я сожалела, что Дрейк, Хокинс и Рэли сейчас далеко!

– У этого человека нет воображения, – неодобрительно хмыкнул Эссекс.

– Зато есть здравый смысл, без которого в бою не обойтись.

– Мм.

Он промокнул губы салфеткой, погруженный в свои мысли.

Я с завистью подумала о правлении своего отца. Единственными атаками, которые ему пришлось отражать, были папские нападки на бумаге; ни один чужеземец не отважился напасть на нашу страну.

– Я иду спать, – объявила я, поднявшись.

Эссекс тоже встал:

– Я последую вашему примеру в самом скором времени. – Он обогнул стол. – Позвольте мне проводить вас до вашей комнаты.

Он двинулся впереди меня по главной лестнице и, подведя к третьей двери слева, почтительно распахнул ее. Внутри горело несколько свечей в подсвечниках; полог над кроватью был отдернут.

– Если вам понадобится огонь, дрова уже сложены в камине. Я должен предупредить вас, что больше никого в этом крыле дома нет, но я знаю, что вы без труда справитесь с растопкой. Я сам буду в соседней комнате.

Он помолчал, давая мне время осознать его слова. Никого больше. Только он через стену от меня.

– Благодарю вас, – произнесла я. – Вы всегда мой добрый хозяин.

– А вы всегда моя самая дорогая гостья, – кивнул Эссекс.

Он взял мою руку и поднес к губам, после чего удалился.

Я бесшумно закрыла за ним дверь и осталась в одиночестве. Он постарался снабдить меня всем необходимым: не забыл ни кувшин с водой для мытья, ни поднос со сладостями, ни бутылку сладкого вина. Я взяла ее в руки и взглянула на этикетку. Vino vernaccia. Одно из тех вин, откуп на которые я ему пожаловала. Я налила себе небольшой бокал и пригубила, наслаждаясь богатым вкусом с медовыми нотками. Стоя напротив камина, в котором были крест-накрест уложены яблоневые дрова и хворост для растопки – оставалось только разжечь! – я маленькими глотками выпила вино.

Потом я взяла со столика свечу и двинулась в обход комнаты, разглядывая ее. Это помогало отвлечься от мыслей, как будто движение укрощало властные, пугающие желания, таившиеся в самых глубоких уголках моей души. Чей-то портрет на стене. Я вгляделась внимательнее. С портрета на меня смотрел Уолтер Деверё, покойный отец Эссекса. Должно быть, портрет писали, когда он был еще совсем юным. Глаза его глядели прямо и открыто, а высокий лоб сиял, как будто он смотрел в будущее с надеждой на лучшее. Но Ирландия сгубила его, как сгубила множество других прекрасных людей.

Ирландия… Как повела бы себя на моем месте Грейс О’Мэлли? Как она поступила бы с испанцами? Как поступила бы с молодым мужчиной в соседней комнате?

Она сражалась бы с первыми и обольстила второго. Или мне просто хотелось так думать?

Ирландия. Я снова устремила взгляд на портрет бедного, обреченного Уолтера. Рядом с ним предательски торчал из стены гвоздь и темнело пятно на месте снятого портрета Летиции.

Эссекс и впрямь позаботился о моем комфорте.

Летиция. Я не позволяла себе задумываться о ней. Мысль об этой распутной женщине и двух ее распутных дочерях выводила меня из себя. Она морочила голову мужчинам своего круга и, как та самая кошка из пословицы, неизменно приземлялась на четыре лапы. Или уместнее было бы сказать – на постель?

А ее сын, которого от меня отделяли всего две двери… Две двери и тридцать три года разницы в возрасте… Ждущий там. Ждущий меня?

Он может ждать хоть до скончания веков. Пусть не рассчитывает на что-то сверх того, что я ему уже дала. Я и так избаловала его паче всякой меры. Но никогда я не предлагала ему ничего неподобающего.

«Кроме вас двоих, тут никого нет, совсем никого. Никто не увидит, что вы делаете. О подобной удаче и помыслить нельзя. Другой такой возможности тебе не представится никогда. Никогда больше в жизни».

Благодарение Господу. Мы молим Его не ввести нас во искушение. Я человек, и мои слабости мне неведомы. Я не хочу знать их пределов.

«Да, но ты уже вышла из возраста всех этих брачных игрищ, из того возраста, когда могла запятнать себя скандалом. Католики всегда называли тебя плодом незаконной кровосмесительной связи, дочерью печально известной куртизанки, а твои враги подвергали сомнению твое целомудрие. Ничего худшего они о тебе уже не придумают и все равно продолжат распространять наветы. А твои сторонники откажутся верить любому скандалу вокруг имени королевы-девственницы».

Королева-девственница. Любопытная королева-девственница. Неужели я и впрямь хочу сойти в могилу, никогда не узнав, от чего отказалась? Неужели я не чувствую себя обманом лишенной чего-то очень важного?

«Тем более, что никто и никогда ни о чем не узнает».

Но Эссекс не из тех, кто станет держать язык за зубами. Он тот еще сплетник.

«Я могу все отрицать. Кому поверят люди?»

О, если бы можно было сделать что-то и немедленно стереть это, отменить сделанное. Ведь можно же попробовать кусок пирога на вкус, а потом выплюнуть, не глотая. Но тут так не получится. Такое не отменишь.

Вся дрожа, я стояла перед канделябром и глубоко дышала. Для чего требуется большее мужество – чтобы открыть дверь и обрести его или чтобы не сделать этого? Я простояла так много долгих минут. Потом медленно двинулась к двери. Я протянула руку, коснулась пальцами холодной задвижки. Что может быть проще – поднять ее и выйти из комнаты? Я вскинула кисть, и тяжесть задвижки отрезвила меня. Это слишком большое дело.

Я отошла от двери. Пусть остается закрытой.

Я провалилась в сон, как будто меня опоили, и, быть может, так оно и было – испанской угрозой, днями бесконечной скачки, моим последним решением. Однако в самый темный час ночи я проснулась.

И не сразу сообразила, где нахожусь, в какой постели лежу. Я отдернула полог. В опочивальне было холодно, за окнами царила непроглядная тьма без единого проблеска. Время застыло; все, что должно было произойти сейчас, в этом доме, в последующие несколько часов, до того, как наступит день и воссоздаст мир яви, будет сном, бесплотным и недоказуемым.

И тут из-за стены до меня донесся какой-то звук. Он расхаживал по комнате. Он тоже не спал. Я получила шанс передумать, и теперь все складывалось еще лучше, чем если бы я пошла к нему раньше. Я могла бы легонько постучать в стенку, и он безмолвно явился бы ко мне. По взаимному согласию мы оба не проронили бы ни слова. Слова обратили бы все в явь, а этому нельзя было позволить случиться наяву. В этом могло быть яви не более, чем в легендарном чудище из озера Ллангорс, чем в пещере Мерлина. А наутро сон улетучился бы, растаял, как валлийский туман. Роберт Деверё, мой Робин, граф Эссекс, сам был соткан из валлийского тумана.

Из-за стены вновь донесся слабый шум. Он прислушивался, ждал от меня сигнала. Я чувствовала это. Я застыла, зная, что, если сама издам хотя бы звук, он придет. Я затаила дыхание, замерла, чтобы случайно не шелохнуться и не дать ему ложный посыл. Но какой посыл был ложным? Мысль о том, что миг бесплодно уходит, была настолько печальной, что я не могла ее выносить. Ну конечно, конечно – я издала вздох. И мгновенно услышала, как он переменил положение. Насторожился. Он почуял запах, как зверь, идущий по следу.

Это был запах, который он, без сомнения, не единожды чуял в своей жизни.

Нет, я не могу позволить себе быть одной из многих. Я не стану всего лишь одной из его женщин.

Я – одна-единственная в его жизни и таковой останусь.

Я упала обратно в подушки и опустила полог. Кольца негромко звякнули, и он наверняка это услышал.

Наутро, полностью одетая и готовая ехать дальше, я вышла из комнаты. Он стоял перед своей дверью, натягивая перчатки.

– Доброе утро, – произнес он. – Надеюсь, вам хорошо спалось? Было ли вам удобно?

– Вне всякого сомнения, – заверила я его. – Зная, что вы рядом, я всю ночь проспала сном младенца.

– Я не сомкнул глаз на тот случай, если вам что-то понадобится, – сказал он.

– Это было весьма предупредительно с вашей стороны. Но вы так исчерпывающе предусмотрели все мои возможные желания, что ни одно из них не осталось неудовлетворенным.

– Ну, никогда нельзя знать заранее, – отозвался он. – Я не хотел рисковать навлечь на себя ваше неудовольствие.

– Или не навлечь удовольствие, – заметила я.

Я всегда была реалисткой, что порой меня огорчало. Но крайне редко подводило.

36

Я ожидала обнаружить Лондон в смятении. Мы наконец приехали, уже поздно ночью; все ворота были накрепко заперты и охранялись. При виде меня стражники разразились криками радости:

– Слава Господу! Наша королева с нами!

Быстро проехав через ворота, мы разделились, и я направилась в Уайтхолл, а Роберт – к себе в Эссекс-хаус. На улицах царила зловещая тишина.

Первой моей безумной мыслью было немедля послать за Сесилами. Но дворец был объят сном; было далеко за полночь. Скоро начнет светать, вот тогда я их и вызову. Если мне самой удастся до этого поспать хотя бы пару часов, я буду лучше соображать.

Как только за окнами посветлело, я послала за ними, а также за Ноллисом и Хансдоном. Они не подвели меня: все явились менее чем через час. Я приказала принести им эля и хлеба, а также подушек в кресла. Из четверых только у одного все еще были темные волосы; три остальные головы были белы как снег.

– Я вернулась, как только смогла, – сказала я. – Спасибо вам, Роберт, что сообразили послать гонца, который сумел отыскать меня.

Роберт Сесил с улыбкой огладил свою аккуратно подстриженную бородку. Он не производил впечатление человека, ищущего похвалы, но, как мне говорили, впадал в мрачность, если чувствовал себя незаслуженно обойденным. Я в очередной раз задалась вопросом, каково ему живется с его маленьким ростом.

– Со стороны вашего величества было в высшей степени предусмотрительно оставить нам сведения относительно вашего местонахождения, – сказал его отец. – Разумеется, найти вас было все равно что иголку в стоге сена.

Голос его звучал совсем слабо, как будто в мышцах груди недоставало сил, чтобы вытолкнуть его наружу. Его подагрическая нога лежала на табуреточке, и каждый раз, стоило ему пошевелиться, он морщился и шипел что-то в жидкую бороду.

– Я вижу, у вас тут все спокойно, – отметила я. – Я думала, что начнется паника, и рада, что ошибалась. Доложите мне о состоянии дел в Корнуолле. Полагаю, туда отправлены вооруженные войска, а Ла-Манш патрулируется?

– Да, мы взяли на себя такую смелость, решением Тайного совета, – сказал Хансдон. – Судя по донесениям, испанцы, приплывшие сюда из своего опорного пункта в Бретани, быстро уплыли обратно, хотя за время, что попирали нашу землю, они успели нанести огромный ущерб, сжигая и разоряя все на своем пути. Маусхол сровняли с землей, его жители остались без крова, а Ньюлин и Пензанс разграбили. Кроме тех четырех кораблей, которые пристали к берегу, никаких других замечено не было. Однако нескольким тамошним обитателям, разъяренным нападением, удалось захватить в плен отбившегося от своих испанского солдата. Они скрутили его и передали нашим офицерам. Сейчас он здесь, в Лондоне, и после того, как с ним немножко потолковали по душам, он согласился поведать нам о больших планах испанцев.

– Толковал небось Ричард Топклифф? – спросила я.

Главный дознаватель, в распоряжении которого в Тауэре имелся обширный пыточный арсенал, неизменно снабжал нас ценными сведениями. Тайный совет имел право при необходимости одобрять применение пыток.

– Вероятно, – сказал Ноллис.

Лицо его пылало. Как доброму пуританину, ему, должно быть, нелегко было примирить пытки с собственной совестью.

– Ну и что же он нам поведал? – не выдержала я. – Да не будьте же такими робкими!

– Он утверждает, что его хозяин, испанский король, снаряжает новую армаду, которая будет готова к отплытию к следующему лету. Эта обещает быть куда более грозной, чем первая. Теперь они способны потягаться с нами в огневой мощи и умении управляться с пушками.

– Будь он проклят, этот мерзавец! – воскликнула я. – У него бездонная казна, в то время как у нас…

Я задохнулась от бессильного гнева. Он тратил деньги без счета, купаясь в золоте и серебре, которые ему бесперебойно поставляли копи в Америке, поистине неисчерпаемый источник. Лишившись армады, он лишь возблагодарил Господа за то, что может позволить себе построить другую такую же, в то время как мы были бы разорены. Он мог раз за разом посылать к нашим берегам свои корабли, и это отнюдь не стало бы для него непосильным финансовым бременем. Вся наша бережливость, умение, отвага, более совершенная конструкция кораблей и лучшая выучка ничем нам не помогали; даже будучи во всем на голову выше испанцев, мы все равно не могли превзойти их, поскольку они всегда готовы были потратить больше денег. Я начала распродавать доставшиеся мне в наследство земли и даже кое-какие драгоценности короны, но это было жалкой каплей в море наших потребностей.

Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге, широко расставив ноги, вырос Эссекс.

– Почему меня не позвали?! – возмутился он.

– Эссекс! Умерьте пыл! Это не полноценное заседание совета, – сказала я. – Я всего лишь затребовала предварительный доклад о том, что произошло в мое отсутствие. Сядьте.

– Испанцы совершили краткую высадку на побережье Корнуолла, – произнес Роберт Сесил, стараясь выглядеть как можно внушительнее, насколько позволял ему рост, и сверля Эссекса взглядом, в котором явственно читалось отвращение. – Краткую, но разрушительную. Они разорили всю юго-западную оконечность Корнуолла. Пленный испанский солдат рассказал, что подготовка новой армады идет полным ходом.

– Я знал это! – воскликнул Эссекс, вскакивая с кресла и хлопая в ладоши. – Я это знал. Они засели в Кадисе и Лиссабоне, как пауки, и строят там свои корабли и коварные планы.

– Испанцы всегда строят коварные планы, мой мальчик, – подал голос старый Бёрли. – Само по себе это ничего не значит. Смотреть нужно на их дела.

Эссекс сощурился:

– Какой я вам мальчик, старый болван!

– Милорд Эссекс, вы плохо выспались? – оборвала я его. – Вы раздражительны, как медведь-шатун.

– Я хорошо выспался, – буркнул тот.

– Рэли вернулся, – сказал Хансдон. – Нужно пригласить его.

– И что он нашел?

Ох, пусть бы Эльдорадо! Если бы только у нас был собственный источник золота, чтобы мы могли тягаться с испанцами!

– Какие-то руды – возможно, золото. Никто толком не знает.

– Но это не чистое золото, – заметил Ноллис. – Индейцы сохранили его источник в секрете.

– А от Дрейка с Хокинсом что-нибудь слышно? – спросила я.

– Мы все вложились в эту экспедицию и хотим, чтобы она увенчалась успехом, но пока что о них ни слуху ни духу, – сказал Роберт Сесил.

– Времена, когда испанские поселения в Америке были легкой добычей, миновали. К сожалению, Дрейк с Хокинсом научили их защищать свое добро, и они усвоили урок, – заметил Хансдон. – К тому же наш разговорчивый идальго поведал нам и еще кое-что. Вторая армада будет разительно отличаться от первой. Они настроят против нас ирландцев, как мы настроили против них голландцев. Можно сказать, это еще одна тактика, которую они позаимствовали у нас.

– Они высадятся там, одновременно опустошая наши побережья. Ирландия – наш черный ход, и они намерены проникнуть сюда через него, – сказал Ноллис.

– Боже правый!

Не хватало мне только Ирландии, где и так который год продолжались волнения, возглавляемые национальным героем. Прямо проклятие какое-то!

– Значит, восстание О’Нила – это часть испанского плана? – спросил Эссекс. – Снова этот негодяй, граф Тайрон!

Нынешним летом я объявила графа Тайрона, фальшивого союзника, змею, которую мы пригрели на нашей груди, изменником. Хью О’Нил, человек, воспитывавшийся в английской семье и получивший титул из моих рук, вернулся к своим ирландским корням, был помазан как глава всего клана О’Нил, приняв запрещенный официальный титул на древнем каменном троне в чистом поле у деревушки Таллихог в Ольстере, и объединил силы с другим мятежником и заклятым врагом Англии, Хью Роу О’Доннеллом.

– Наш лорд-наместник сэр Уильям Рассел, похоже, в растерянности относительно того, как бороться с этими увертливыми вождями, – сказал старый Бёрли.

– Ирландия! – воскликнул Эссекс. – Этот рассадник предательства, край болот и мятежников, лишивший меня отца!

– Они не просились в англичане, – заметил Роберт Сесил, – и не хотят ими быть, так что считают себя скорее патриотами, чем мятежниками. В конце концов, мы тоже сражались бы до последнего человека, если бы испанцы попытались подчинить нас себе. Собственно говоря, мы здесь затем и собрались, чтобы этого не допустить.

Мне вспомнилась Грейс О’Мэлли с ее списком претензий, немалая часть коих была вполне обоснованной. Сесил прав. Была ли Грейс изменницей? По справедливости говоря, я едва ли могла заклеймить ее.

– Вы так говорите, будто им сочувствуете, – прорычал Эссекс. – Любой, кто принимает их сторону, изменяет правительству ее величества!

– Если бы ваш отец не погиб там, были бы вы столь непреклонны в этом вопросе? Ваша личная утрата…

– Я должен им смерть! Я должен им множество смертей!

– Смотрите только, как бы она не оказалась вашей собственной, – бросил Хансдон. – Мы хотим, чтобы смертей было как можно меньше.

– Давайте вернемся к испанцам, – нетерпеливо перебил его Ноллис, – к источнику наших проблем. Не будь их, ирландцы не представляли бы для нас никакой опасности. О’Нил кажется испанцам подходящим союзником из религиозных соображений, ибо, помимо их прочих прегрешений, ирландцы упорно цепляются за папскую ересь.

– Когда не предаются своим местным ересям, – заметил Хансдон. – Обрядам при луне, россказням про эльфов и прочему в том же духе.

Он передернулся.

– Пригласите сюда Рэли. Мы хотим получить полный отчет о его экспедиции и о том, что ему удалось найти. Скажите, чтобы взял с собой свои руды, или что там у него, – произнес Роберт Сесил. – Нам нужно посовещаться с ним относительно этой новой армады и способов ей противостоять.

– Чем его идеи лучше наших? – спросил Эссекс.

– Тем, что он стреляный воробей и неоднократно имел дело с испанцами. Он только что вернулся с испанской территории, – ответил Роберт Сесил.

– И потому что вы от него без ума, – фыркнул Эссекс.

– А уж ты-то без всякого золота мечтаешь, чтобы мы были без ума от тебя, – пробормотал Хансдон себе под нос.

Только я сидела достаточно близко к нему, чтобы это услышать.

Голова шла кругом. Все завертелось так стремительно, что у меня было такое чувство, будто я стою на качели. Я без промедления послала за Рэли и приготовилась выслушать его рассказ, а когда он закончит, озадачить его вопросами защиты от Испании. Встретиться мы должны были без посторонних глаз и ушей в моих покоях. Чтобы скоротать ожидание, я заставила себя взяться за чтение депеш и прошений, что накопились за время моего непродолжительного отсутствия.

Пока я проглядывала бумаги, принесли записочку от Рэли. Не могу ли я сама явиться к нему? Он хочет показать мне кое-что, но не может доставить все это в Уайтхолл. Я с радостью ухватилась за возможность выбраться из дворца.

Его резиденция, Дарем-хаус, располагалась неподалеку от Уайтхолла, чуть ниже по течению Темзы. До нее было рукой подать, не обязательно даже плыть на барке, можно пройтись пешком в сопровождении гвардейцев. Великолепный особняк, с башенками, которые, казалось, вздымались прямо из воды.

Просторный первый этаж был ярко освещен, но нигде не было ни души, и меня по винтовой лестнице провели в комнатку на самом верху одной из башенок. Он ждал меня внутри в обществе туземца из Гвианы.

– Добро пожаловать домой, сэр Уолтер, – сказала я, окидывая его взглядом.

Вид у него был изможденный: лицо обожжено солнцем, с ввалившимися щеками; тело, казалось, истаяло едва ли не вполовину. Даже пышные бриджи не могли скрыть худобу.

– Трудное было путешествие? – спросила я, избавляя его от необходимости объясняться.

Он опустился на колени – я отметила, что движения у него по-прежнему проворные.

– Очень трудное, но ради таких путешествий стоит жить.

– Поднимитесь, – велела я. – Что вы нашли? Отправлялись вы на поиски Эльдорадо.

– Я нашел страну столь же девственную, как Эдемский сад, – отвечал он. – Совершенно нетронутую. Это уголок хрупкой красоты, наполненный неведомыми растениями и животными, мирно растущими в ожидании нас.

– В ожидании нас?

– В ожидании, когда мы появимся и сорвем их. Я привез кое-какие домой, чтобы показать, ибо в противном случае мне никто бы не поверил.

– Полагаю, люди там тоже имеются? Он один из них? – Я кивнула на неподвижного туземца.

– Да, он сын местного вождя, касика. Его отец был рад отпустить его с нами. В то же время двое наших ребят так прониклись Новым Светом, что решили остаться там.

– Надеюсь, это не парнишка Дадли?

Сын и тезка Роберта Дадли был в числе тех, кто отправился в экспедицию. Мысль о том, что он мог остаться, была мне неприятна.

– Нет, – покачал головой Рэли. – Он весь в отца, интересуется только знакомым ему миром.

В его тоне слышалось явственное презрение к подобным людям.

Знакомым миром. Из окна кабинета Рэли открывался вид на уходящую в сторону Вестминстера излучину реки, сверкавшую в лучах солнца. За ней зеленели в отдалении холмы Суррея. Над полями плыли пушистые облака. Знакомый нам мир прекрасен, и я обязана сохранить его.

– Вы нашли золото? – вырвалось у меня. – Хотя спрашивать нет нужды, ибо если бы нашли, то сообщили бы мне об этом первым делом.

Рэли кашлянул. Он явно был еще нездоров.

– Мы нашли место, где можно добывать золото, а также брошенное старательское снаряжение. Копать не стали, потому что вода в реке поднималась, и мы побоялись оказаться в ловушке. Но мы отметили это место на карте. И привезли образцы руды. – Он продемонстрировал ларец, до краев полный невзрачными булыжниками. – А также взгляните вот на эти камушки.

Он показал еще один ларец, наполненный тусклыми камнями разных форм и оттенков.

– Они валялись там прямо под ногами. Мы считаем, что это сапфиры и алмазы, но и их, и образчики руды нужно еще показать здешним пробирщикам.

Могло оказаться, что все эти камни ничего не стоят. Расходов на экспедицию они совершенно определенно не окупали. Пайщики, включая обоих Сесилов, взвоют, когда узнают, что остались с носом.

Все это время индеец неподвижно стоял на месте.

– Вы позволите ему пошевелиться? – спросила я. – Расскажите о его племени.

– Разрешите поведать вам, как я нашел его.

Он подошел к столу и развернул карту.

– Только, пожалуйста, покороче, – сказала я. – В подробностях сможете рассказать остальным пайщикам.

Мои слова его явно расстроили.

– Во-первых, я утверждаю, что Англия должна заявить права на эту прекрасную девственную землю.

– У меня уже есть Виргиния. Убедите меня в том, что мне нужна еще одна.

– Этот край изобилует богатствами. Равнины покрыты пышными джунглями и испещрены полноводными реками. Чтобы описать это великолепие, не хватит никаких слов. Позвольте мне показать одну из тамошних птиц. Леса там полнятся этими созданиями с ярчайшим оперением, подобного которому мы здесь никогда не видали.

Он взял с пола и высоко поднял клетку. Внутри оказалась стайка разноцветных птичек – бирюзовых, ярко-зеленых, сернисто-желтых.

– Они бывают и намного больше. Представьте себе деревья, на ветвях которых сидит такая стая! А прямо на земле по берегам реки растут вот эти плоды.

Он протянул мне сморщенный продолговатый предмет, напоминавший гигантскую сосновую шишку с пучком острых колючих листьев на одном конце. Я взяла его и тут же уколола палец.

– Вот, попробуйте его сушеную мякоть.

Он протянул мне блюдо с желтоватыми ломтиками. Я опасливо откусила немного – очень сладко на вкус.

– Куда лучше сахара, – сказал Рэли. – А в свежем виде сочный и нежный. Жаль, что я могу представить вам лишь этот мумифицированный образчик.

– И как он называется?

– Индейцы называют его «ананас».

В углу что-то зашевелилось – слишком медленно, чтобы оказаться мышью.

– Позвольте представить вам еще одного обитателя этой экзотической страны, – сказал Рэли, сгребая в охапку сероватое существо, больше всего напоминавшее гигантскую саранчу.

Он положил его на стол, где оно немедленно свернулось клубком. Рэли гордо постучал по нему пальцем – раздался металлический звон.

– Испанцы зовут их армадиллос – в буквальном переводе «броненосцы».

– Я знаю, что означает слово «армада» и его производные, – огрызнулась я. – Надо полагать, они служат Филиппу?

– Если вы заявите права на эту область Гвианы, они будут служить вам, – отозвался он. – Возможно, нам удастся обучить их военному делу.

– Армия, которая, чуть что, сворачивается в клубки? – рассмеялась я. – И что она может делать?

– Подкатываться под ноги, чтобы враги о них спотыкались?

Я против воли развеселилась:

– Что ж, Уолтер, вы позабавили меня куда больше любого представления или концерта. Но расскажите поподробнее о ваших изысканиях. – Я кивнула в сторону кресла. – Давайте сядем.

Я видела, что ему это необходимо. Он благодарно опустился в кресло.

– Мы провели на побережье с месяц. Дельта реки Ориноко очень широкая, но все рукава, образующие ее, неглубоки, поэтому нам пришлось оставить самый большой корабль и плыть дальше на барках и шлюпках. Я взял с собой около сотни людей. Именно там, в дельте, мы нашли старательское снаряжение, брошенное испанскими рабочими, которых мы застали врасплох.

– Значит, испанцы тоже знают о месторождении?

– Да, они тоже ищут золото. Туземцы их ненавидят, – добавил он быстро. – Они обрадовались нам, когда узнали, что мы враги испанцев.

– Индейцы были дружелюбны и помогали вам?

– Да, они стали нашими проводниками и открывали нам путь в деревни, где мы могли раздобыть еду. Хотя джунгли и изобилуют разнообразной живностью, найти пропитание довольно сложно. Все животные весьма проворны и надежно скрыты листвой и тенями, а рассчитывать отыскать что-нибудь съестное на деревьях не приходится, если ты не согласен довольствоваться листьями. – Он помолчал. – Как бы красивы ни были эти места, благотворными для здоровья их не назовешь, ибо сырость и жара способствуют гниению. Многие заболели, и все обрадовались, когда джунгли остались позади и мы выбрались на возвышенность. Мы двигались вдоль реки Ориноко – местами она достигает в ширину тридцать миль – до того места, где в нее впадает Карони. Там мы нашли брошенный испанский якорь, который ранее описывал мне осведомитель из Тринидада. Мы были на седьмом небе от счастья. Когда мы добрались до берегов Карони, нам сказали, что неподалеку расположены серебряные рудники, поэтому мы разбились на группы и двинулись на разведку. Первая группа обследовала реку, вторая отправилась на поиски рудников и любых других минералов, а моя группа задалась целью определить источник пелены, окутывавшей эту землю. Это оказалась череда головокружительно высоких водопадов. А вокруг них раскинулось то, что я могу описать лишь как райский уголок, – тот самый Эдемский сад, о котором я говорил. В общей сложности мы углубились в сердце испанской колониальной империи миль приблизительно на триста.

– А что с серебряными рудниками? – не дала сбить себя с толку я.

– Мы определили их предположительное местонахождение.

– Но не нашли их?

– Нет, – признался он.

– А про Эльдорадо что-нибудь разузнали?

– Вождь деревушки, касик Топиавари, слышал о нем. Я вам говорил, что ему сто с лишним лет и он на своем веку чего только не повидал? Он сказал, что земля лежит у подножия гор, во многих днях пути. Ее обитатели – свирепые воины, и для того, чтобы покорить их, понадобилась бы огромная армия, много больше той, что имелась в нашем распоряжении. В наше следующее путешествие мы сможем взять достаточно людей, и, разумеется, оружие даст нам преимущество, но…

– Вы не нашли Эльдорадо, – произнесла я ровным тоном. – Вы его даже не видели. Все, что вы можете предъявить, – это слова старого вождя.

Он явно собирался что-то возразить, но я вскинула ладони, веля ему умолкнуть.

– Я привыкла к разочарованиям. Но я очень советую вам подумать, что вы скажете пайщикам, которые рассчитывали за свои деньги получить нечто большее.

– Владение этой землей окупится стократно, тысячекратно!

– Чем? Броненосцами и ананасами? Это забавные диковинки, но войну с Испанией финансировать они не могут.

– Позвольте мне представить вам сына Топиавари, который терпеливо ждал этого мгновения. – Рэли быстро повернулся и положил руку индейцу на плечо. – Он несказанно рад познакомиться с величайшей касикой севера, Эзрабетой Кассипуной Акареваной, во славу которой я совершил свое путешествие.

Индеец сделал несколько шагов вперед. Он явно понял, что сказал Рэли, и склонил голову. У него были самые черные и самые прямые волосы, какие я когда-либо видела, – даже в скудном свете они сияли, как полированный камень. Голову его украшала повязка с вплетенными в нее перьями, яркими, как драгоценные камни, а с плеч ниспадал плащ, также украшенный перьями. Выглядел он ничуть не менее величественно, чем любой европейский правитель.

– Добро пожаловать, принц Гвианы, – произнесла я. – Неудивительно, что вы не ищете драгоценных камней, когда можете свободно нащипать с птиц такую красоту и преобразить себя.

– Я приехать, я видеть великий касика, – снова поклонился он.

Его красивое лицо расплылось в широкой улыбке.

– Все его соплеменники столь же привлекательны? – спросила я Рэли.

– В тех деревнях, где мы побывали, – да. В дельте, когда поднимается вода, они забираются в жилища на деревьях; в более возвышенных местах они живут в хижинах. Жизнерадостный народ, всегда смеются и кажутся довольными жизнью. Впрочем, как я уже сказал…

– Да, они живут в райском саду.

– Однако другие племена, по их словам, на них не похожи. По берегам дальнего рукава Карони живет племя, называемое эваипанома, у которого глаза на плечах, а рот – на груди.

Я рассмеялась:

– И вы в это верите? – Я взглянула на индейца, чтобы посмотреть, вызовет ли у него название племени какой-либо интерес. – Это правда? Эваипанома?

Я обвела пальцами уши, потом указала на свои плечи. Он энергично закивал. Впрочем, не исключено, что он просто научился развлекать европейцев подобными россказнями. А Рэли, который, как и все искатели приключений, в душе до сих пор оставался мальчишкой, поверил.

– А амазонки? Разве они не живут по берегам реки, которая названа в их честь?

– Да, – отвечал индеец. – Женщины. Сильные. Раз в год воины приходить. Женщины выбирать. Одну луну проводить вместе. Мужчины дарить семя, потом уходить. Дети родиться. Мальчиков женщины отсылать обратно к воинам. Девочек оставлять, растить сильный. Тоже становиться воинами. На следующий год снова приходить. Больше детей.

– А ты ходил когда-нибудь к амазонкам? – спросила я его.

– Нет. Никогда не видел.

И еще один удивительный рассказ, который никто не мог подтвердить. Возможно, весь этот край представлял собой эфемерный райский сад, исчезавший при пристальном взгляде.

– Что ж вы не привезли мне амазонку, Уолтер? – поддела я Рэли. – Я с удовольствием поглядела бы на такое диво.

– Вы сами великая воительница, наша прекрасная амазонка, – дипломатически отозвался Рэли. – Ведь это вы разбили армаду.

– Руками моих адмиралов и моряков, – едко заметила я, и это была горькая правда.

– Ваши адмиралы и моряки и есть вы, – не сдавался он.

– Увы, Уолтер, вы вернулись только для того, чтобы обнаружить, что над нами нависла тень второй армады. Сейчас отдыхайте, а днем приходите в Уайтхолл на экстренное собрание, посвященное данному вопросу. – Я улыбнулась, чтобы смягчить мрачный смысл своих слов. – Добро пожаловать обратно в Англию.

37

Во второй половине дня мы собрались в зале советов. Я обвела взглядом длинный стол. Мужчины по обе его стороны разделились не по возрасту, а в соответствии со своими политическими взглядами. Сторонники решительных действий – Говард, Рэли, Эссекс и Хансдон – сидели справа; склонные осторожничать – Сесилы, Ноллис и Уитгифт – слева.

– Будьте добры, доложите мне о состоянии дел, – отчеканила я, оставшись стоять во главе стола.

Адмирал Говард послушно перечислил все то, что мы уже и так знали о стремительном нападении и отходе испанцев. Из-за мрачного выражения его и без того вытянутое лицо казалось еще длиннее, как будто его тянул книзу незримый груз.

Старый Бёрли поведал о признаниях испанского пленника и планах Филиппа повторить попытку следующим летом.

– Кому-нибудь удалось раздобыть новые сведения? – спросила я.

Сесил-младший поднялся и разложил на столе карту. Даже стоя, он казался меньше сидящих мужчин.

– Их верфи расположены здесь, – он ткнул пальцем в точку на испанском побережье, потом еще в одну, – и здесь. Наши осведомители сообщают, что строительство идет в соответствии с планом и корабли уже наполовину готовы.

– А мои осведомители сообщают, что им с огромным трудом удается раздобыть достаточно выдержанной древесины, – заявил Эссекс.

Два Роберта, каждый имея свою разведывательную службу, отчаянно соперничали друг с другом. Если один что-то говорил, другой тут же бросался опровергать. Правда, судя по всему, была где-то посередине.

– Благодарю вас, джентльмены. А теперь я хотела бы выслушать от каждого из вас рекомендации относительно нашей стратегии. – Я кивнула Рэли. – Вы, сэр Уолтер, только что вернулись с испанских территорий, так что вам первому слово.

Рэли поднялся, и Сесил-младший поспешил опуститься на свое место. Я заметила, что он старался по возможности избегать сравнения с другими в росте, предпочитая состязаться на поле меморандумов и документов.

– Я представлю полный отчет вашим пайщикам на отдельном собрании.

Иными словами, он решил пока придержать плохие новости. Мы собрались здесь не ради того, чтобы оценивать результаты его экспедиции, так что экзекуция откладывалась.

– Я своими глазами видел, каких успехов достигли испанцы со времен прошлой армады, – сказал он. – Я сражался с их кораблями в Тринидаде и имел дело с их фортификационными сооружениями в Порт-оф-Спейне и в форте Сан-Джозеф и могу сказать вам, что сейчас они сравнялись с нами в инженерном деле и в силе.

Лица за столом выражали мрачное смирение. Несколько человек кивнули.

– Но это не значит, что мы должны сидеть и ждать, пока на нас нападут, – продолжил он мысль. – Видя вылупляющуюся змею, мы не ждем, когда она выберется из скорлупы, мы убиваем ее в яйце. Нужно атаковать испанцев прежде, чем они получат шанс к нам приплыть.

– Для этого нам необходимы Дрейк с Хокинсом, – заметил Бёрли.

– Последний рейд Дрейка закончился полным провалом, – огрызнулся Эссекс. – Помните Лиссабон восемьдесят девятого года?

– Да, но я помню и Кадис восемьдесят седьмого, и армаду восемьдесят восьмого. У него больше всего опыта в подобных предприятиях.

– Его здесь нет! – воскликнул Эссекс. – Нет, и все тут! Мы что, по-вашему, должны сидеть сложа руки и ждать его возвращения? Отправившись в плавание в семьдесят седьмом году, он отсутствовал почти три года! Мы прекрасно обойдемся без него!

– Эссекс-младший прав, – подал голос адмирал Говард. – У нас нет возможности ждать. Я предлагаю атаковать как можно скорее, снова нанести удар по Кадису. Это их главный океанский порт, и, выведя его из строя, мы подорвем их мощь как с коммерческой, так и с военной точки зрения.

– Придется соблюдать строжайшую секретность. Наружу не должно просочиться ни единого слова. Дрейк, – Хансдон метнул в Эссекса сердитый взгляд, – как никто иной, умел застать врага врасплох. Испанцы не догадывались о его приближении до тех пор, пока не замечали паруса. Но если мы выдадим себя…

Он не договорил.

– Чем больше флот, тем сложнее его замаскировать, – заметил адмирал. – Но если мы хотим сокрушить врага, нам нужен перевес в численности. У Дрейка иногда оказывалось недостаточно людей. Сила и незаметность зачастую несовместимы.

Рэли поднялся:

– Когда мы сойдемся в бою, нам будет чем их удивить. У нас есть новое оружие.

– Мушкеты с улучшенным прицелом? – спросил Хансдон. – Толку от них как от козла молока. В половине случаев они взрываются в лицо тебе, а не врагу.

– Кое-что столь же смертоносное и совершенно беззвучное.

Рэли поставил на стол небольшую склянку, потом вытащил из кошеля перо и обмакнул его в склянку. Затем извлек из того же кошеля дрожащую мышь, перехватил ее поудобнее и воткнул перо ей в крестец. Мышь пискнула.

– А теперь смотрите, – сказал Рэли и опустил мышь на пол.

– Сэр, что вы делаете? Она же сейчас убежит и начнет плодиться! – возмутилась я.

У него что, совсем нет соображения?!

– Далеко не убежит, – заверил меня Рэли.

Все повернулись в своих креслах, чтобы посмотреть. Мышь сделала несколько шагов, потом всем телом задрожала, споткнулась и повалилась набок. Рэли поднял ее с пола. Она была еще жива, но не могла пошевелиться.

– Индейцы смазывают этим ядом наконечники стрел. Они добывают его из лягушек и определенных растений. Это смертельный яд, и притом весьма экономичный, поскольку, чтобы обездвижить врага, достаточно одной капли. Паралич очень скоро заканчивается смертью. – Он бросил бездыханную мышь обратно на пол. – Я привез его несколько бочонков. Хватит на целый испанский гарнизон.

– Но, разумеется, как это всегда бывает с подобными вещами, главная опасность в обращении с ним – пораниться самому. Как мы сможем обезопасить наших солдат?

– Мушкеты c пушками тоже иногда взрываются. Несчастный случай на войне – обычное дело. Зато яд будет наводить ужас на неприятеля, слишком уж жуткая смерть.

– Мы можем добавить его к нашему арсеналу, но я бы не стал делать его первой линией обороны, – сказал адмирал. – Теперь что касается планирования: все согласны, что необходимо перенести боевые действия на территорию Испании? Есть кто-нибудь, кто считает, что разумнее будет только обороняться, а не нападать?

– Если мы усилим свои позиции дома, укрепим собственные оборонительные сооружения и расширим флот, едва ли они смогут нанести нам сколько-нибудь значительный урон, как бы велика ни была армада, – подал голос Бёрли. – Для начала армаде необходимо будет найти место для высадки, а все подходящие места мы способны оборонять, как обороняли в восемьдесят восьмом году.

– У них уже есть место для высадки, – возразил Хансдон. – Ирландия.

Ирландия. Это все меняло.

– Верно, и это может послужить причиной нашего поражения.

– Значит… мы отправляемся в Испанию? – воскликнул Эссекс. – Поплывем вдоль атлантического побережья, а потом развернемся и нанесем удар в мягкое южное подбрюшье неприятеля?

– Да, и снова превратим Филиппа в короля фиг и апельсинов, каковыми и были короли Испании в старые добрые времена! – подхватил Рэли.

Подготовка к объединенной военной и морской экспедиции, крупнейшему предприятию подобного рода нашей эпохи, заняла долгое время. Короне подобные траты были не по карману, поэтому финансировалась она в значительной степени за счет частных средств. Я должна была предоставить восемнадцать военных кораблей Королевского флота, провиант и жалованье для моряков. Однако затраты на сбор солдат и матросов легли на плечи Говарда и Эссекса. Остальные должны были выделить корабли, как военные, так и вспомогательные. Кораблей по плану должно было набраться полторы сотни, в том числе пятьдесят боевых; и десять тысяч человек, пехотинцев и моряков пополам. Я написала королю Дании с просьбой одолжить мне восемь кораблей и запретить его подданным снабжать кораблями испанцев. Однако он отказал мне, сославшись на то, что все его корабли необходимы ему для защиты собственных земель. С голландцами, которые горели желанием отомстить испанцам за перенесенные страдания, мне повезло больше. Они согласились послать нам на подмогу флотилию и две тысячи пехотинцев.

Возглавлять четыре эскадры флота должны были лорд-адмирал на «Королевском ковчеге», том же самом корабле, на котором он сражался с армадой, только под названием «Ковчег», Эссекс на «Должном отпоре», Томас Говард на «Простой чести» и Рэли на «Боевом духе». Голландцами командовал ван Дуйвенвоорд на «Нептуне». «Простая честь», «Боевой дух» и «Нептун» только сошли со стапелей. Сухопутные войска должны были возглавить Фрэнсис Вер и Коньерс Клиффорд – оба члены Тайного совета, – Кристофер Блаунт, Томас Джерард, а также Джон и Энтони Уингфилды.

Цель предприятия была недвусмысленной: во-первых, атаковать и уничтожить корабли и провиант в испанских гаванях; во-вторых, захватить и разрушить прибрежные города и, в-третьих, привезти обратно трофеи и добычу возвращающихся из Америки кораблей. Кадис нигде не упоминался. Пункт назначения хранился в тайне.

Бёрли, который, хотя, как и я, был против войны в целом, составил обращение к народу, которое фактически представляло собой объявление войны Испании. В глубине души мысль о том, что она будет наконец объявлена – целых пятнадцать лет спустя! – вызывала у меня трепет, но это был необходимый шаг. Именовалось оно «Декларацией причин, побудивших Ее Королевское Величество снарядить и отправить в плавание флот для обороны королевства от сил короля Испании». В нем мои действия объяснялись исключительно необходимостью самозащиты. Я не враждовала с другими государствами и не намерена была вступать в войну ни с одним из них – если они не станут оказывать помощь испанцам. С такими мы будем обходиться как с врагами. Декларацию подписали все командующие, после чего ее напечатали на французском, английском, нидерландском, итальянском и испанском языках и распространили во всех портах.

Кроме того, я сочинила молитву об отправляющихся в поход, и ее также напечатали и широко распространили в народе. Я пыталась объяснить самому Господу, что наши мотивы чисты, в то время как на самом деле они были довольно мутны. Я говорила Ему, что Он наверняка видит – «отправляя нашу армию, мы недвижимы ни злобой и ни местью, ни желанием поквитаться за урон, ни жаждой кровопролития или наживы». Я просила у Него попутного ветра, нижайше молила увенчать наши труды успехом и ниспослать благоприятные ветры направить путешествие, а также даровать благополучное возвращение к вящей славе Его, чтобы пролилось как можно меньше английской крови. На последнее я очень надеялась.

Молитва эта привела в немалое восхищение Бёрли, который объявил, что «она божественным образом зародилась в глубинах святого сердца ее величества».

Вот так. Им предстояло совершить рейд за полторы тысячи миль отсюда, преодолев эти полторы тысячи миль по морю. План был дерзкий и остроумный. Да, Дрейк когда-то уже совершил нечто подобное, а они лишь повторяли за ним, но он не обладал ресурсами этой экспедиции.

Мне повезло, что у меня на службе состояли такие люди. И важно было не забывать об этом, когда они принимались самым раздражающим образом препираться друг с другом, рисоваться и соперничать. Они были так щедро наделены дерзостью и отвагой, двумя незаменимыми на поле боя качествами, что при одной мысли об этом у меня перехватывало дыхание и я возносила Господу благодарственную молитву.

38. Летиция

Март 1596 года

Ну наконец-то. Наконец-то моего сына наделили полномочиями, благодаря которым он овеет себя славой. Наконец-то он получит долгожданную возможность проявить себя и заткнуть за пояс всех своих соперников. Я не могла поверить, что скаредная и до крайности осторожная королева одобрила дерзкое нападение на Испанию, причем сделала это в открытую. Она даже выпустила манифест и распространила его на континенте.

Эссекс-хаус превратился в военный штаб; товарищи Роберта собирались ежедневно. Общество друзей, планирующих путешествие, доставляло ему невыразимую радость. Планирование – самая приятная часть любого предприятия, ибо слова заменяют деньги и припасы, а ни штормов, ни поеденных долгоносиками галет не существует.

Радость его омрачало лишь то обстоятельство, что командный пост он делил с адмиралом Говардом, а его соперник Уолтер Рэли получил новый корабль. Утраченную милость королевы Рэли так до конца и не вернул, однако, по обыкновению пустив в ход самовозвеличивание, в чем он был большой мастер, превратил свое путешествие в Южную Америку в пользовавшуюся бешеной популярностью книгу «Открытие обширной, богатой и прекрасной Гвианской империи с прибавлением рассказа о великом и золотом городе Маноа». Успешное завершение Кадисской операции могло окончательно вернуть ему удачу, а его самого превратить в народного героя.

Однако ему было уже за сорок, хотя – я не могла этого не признать – вопрос, что скрывается под его бриджами, все еще оставался волнующим. Он обожал демонстрировать на публике обнаженный торс, и посмотреть было на что. И тем не менее возраст Роберта, которому было на пятнадцать лет меньше, давал ему преимущество. Время играло на его стороне, пусть даже только время. К тому же люди всегда предпочитают молодых. Такова жизнь.

Это означало, что соперничество продолжится и в следующее царствование. Сколько еще протянет королева? Все, кто ее видел, отмечали, какой моложавой и крепкой она выглядит, какой сильной и целеустремленной, однако же этой женщине было уже за шестьдесят. Даже могущественная Елизавета, Глориана, королева эльфов, и так далее, и так далее, и так далее, была из плоти и крови, а не из газа. Рано или поздно она тоже состарится, захиреет и умрет. Этот день неизбежно наступит.

Мой отец уже начал хиреть, проторяя дорогу. Впервые я заметила, как он изменился, после Рождества. Обыкновенно румяное лицо его как-то поблекло, и внутри, казалось, что-то надломилось.

Я бунтовала против него всю свою жизнь. Он был той твердыней, о которую разбивался любой мой натиск. Его пуританскую несгибаемость, из-за которой мы вынуждены были отправиться в изгнание во времена правления Марии Тюдор, было трудно выносить. А его занудство и кажущуюся невосприимчивость к большинству искушений – еще труднее. (Не потому ли я с такой легкостью всем им поддавалась?) Но видеть, как эти неприступные стены мало-помалу подтачивает время, было невыразимо пугающе. Он был всегда. Даже полная противоположность может быть успокаивающей в своей незыблемости. После того как многие годы назад умерла моя мать, он вел себя так, что ему очень сложно было сострадать или сочувствовать, ибо он и себе самому эти чувства не позволял. Сейчас же мое сердце сжималось от жалости.

«Ох, Летиция, – подумалось мне, – на старости лет ты вдруг размякла и стала сентиментальной».

«Нет», – возразила я себе.

Просто я только теперь начала позволять себе что-то чувствовать.

Что же до старости лет… Мне пятьдесят с небольшим. С трудом верится, и говорили (а я предпочитала принимать эти слова за чистую монету), что и другим тоже в это верится с трудом. Мои рыжие волосы были все так же густы, и в них лишь кое-где начинала проблескивать седина, а тело оставалось стройным и гибким. Всем, кого интересует секрет моей молодости, – он очень прост: не нужны ни масло гиацинта, ни марокканский мускус, а нужно, чтобы все твои любовники были по меньшей мере лет на десять тебя моложе, а еще лучше – на все двадцать. Шекспир и Саутгемптон соответствовали этому критерию.

Я так и не заставила себя порвать ни с тем, ни с другим. О, я не раз давала себе зарок сделать это. Я даже прощальный разговор репетировала. Одному я собиралась сказать, что неприлично иметь в любовниках друга собственного сына. Другому – что неприлично иметь в любовниках друга собственного любовника. Но до этого разговора так дело и не дошло. Каждый раз я обещала себе, что он станет последним. Но за ним всегда наступал следующий. Никогда еще мне не удавалось так долго держать всех четверых – мужа, сына и обоих любовников – в неведении относительно друг друга. Муж и сын так ни о чем и не узнали, однако Саутгемптон с Шекспиром в конце концов догадались, что делят одну женщину. Поначалу оба делали вид, будто их это не заботит. Вернее, они делали вид, что даже находят это пикантным, и утверждали, что людям искушенным несвойственно проявлять собственничество. Однако долго такая благодать не продлилась, и теперь эти двое были друг с другом не в ладу. Шекспир начал писать едкие сонеты про мой характер, а Саутгемптон как бы невзначай подсовывал их мне.

Эта экспедиция, в которую должны были отправиться Кристофер, Роберт и Саутгемптон, давала мне возможность остаться наедине с Шекспиром. Я предвкушала, как вдоволь наиграюсь с ним, прежде чем отпустить. В кои-то веки при мне не останется соглядатаев. Эссекс-хаус будет в полном моем распоряжении, весь без остатка – как и Шекспир. То обстоятельство, что он не одобрял моего поведения, лишь распаляло мой азарт.

Приготовления к путешествию между тем шли полным ходом, и в наших коридорах роились молодые мужчины. Мой сын должен был предоставить им экипировку – те самые коричневые с золотом мундиры, – хотя оружие себе они должны были раздобыть самостоятельно. Кроме того, он заказал шевроны для формы с его девизом «Virtutis comes invidia» – «Зависть спутник добродетели». Мне казалось, что этот девиз не подходит к обстоятельствам, но я помалкивала. В последнее время приходилось делать это все чаще и чаще. Мне до смерти хотелось знать, что произошло между ним и королевой в ту их поездку вдвоем, но спросить его об этом я не могла.

Сейчас мы с ним коротали время во внутреннем зале в ожидании ужина.

Я наклонилась и похлопала Роберта по руке. Я пребывала в состоянии абсолютного довольства жизнью – если не считать недуг моего отца. Ну почему, почему никогда нельзя обойтись без этих «если не считать»?

– Твои приготовления, кажется, продвигаются очень неплохо, – заметила я. – Ты дал портным довольно времени. Все должно быть готово в срок.

– Мне страшно при одной мысли о том, какой счет я получу, – покачал он головой.

Счет. Расплата.

– Если убедишь их дождаться твоего возвращения, – сказала я, – у тебя будет достаточно средств.

– Королева рассчитывает на трофеи вдобавок ко всем остальным целям этой экспедиции. Мне остается только молиться, чтобы нам вовремя подвернулся испанский корабль с добычей.

– Это никак от тебя не зависит. Но Господу не впервой проливать дождь своих милостей. – Мне подумалось обо всех мужчинах, собиравшихся в этот поход. – К тебе присоединятся буквально все. Мой муж. Каково командовать собственным отчимом и быть старше его по званию? И Чарльз Блаунт, любовник твоей сестры.

– С этим приходится только смириться, – отозвался он. – Я же не виноват, что выше его по рождению. Кристофер – хороший солдат, и я буду полагаться на него.

– Поистине дипломатический ответ, – заметила я.

Мне неприятно было думать, что Кристофер сначала был в подчинении у Лестера, а теперь и у моего сына. Это несколько принижало его в моих глазах, хотя я никогда в жизни не выказала бы ему этого.

– Вы же знаете, что дипломатичность никогда не была моей сильной стороной, – сказал он. – Я говорил совершенно искренне. Я буду полагаться на Кристофера, как полагаюсь вот уже много лет. Верность – наивысшая из добродетелей. Что толку в других добродетелях без верности?

Неужели он знает про Саутгемптона и Шекспира? Я бросила взгляд на его лицо, но он, похоже, сказал это без всякой задней мысли.

– Воистину так, – кивнула я. – А ты сам-то сейчас верен своей жене? Я тревожусь за Фрэнсис.

Смени тему, Летиция!

Вид у Роберта сделался удивленный.

– Королева не стала поднимать шум из-за Элизабет Саутвелл, – сказал он. – Странно. Я ожидал, что она, как обычно, устроит скандал. Возможно, зрение стало ее подводить или чутье притупилось. Она, похоже, не замечает, что Саутгемптон отирается по углам с Элизабет Вернон, еще одной ее фрейлиной.

Саутгемптон!

– Слыхала, она почти такая же смазливая, как и он, – обронила я со смешком.

– Детишки должны резвиться вместе, вы не считаете? – спросил он. – Они же лет на шесть меня моложе, а мне нет даже тридцати, о чем никто не упускает возможности мне напомнить.

– Ты так и не ответил на мой вопрос о Фрэнсис.

– Мы с ней в последнее время очень счастливы. И потом, матушка, Фрэнсис – женщина стойкая. Она пережила смерть Филипа Сидни и мою переживет, если придется.

– Типун тебе на язык!

Я подумала, что не смогу этого перенести.

Роберт пожал плечами. Наверное, только так и можно идти в бой.

– У меня есть план, который обеспечит мне славу и успех надолго после этой миссии. Я хочу взять Кадис и превратить его в опорный пункт: мы обоснуемся в самом сердце Испании и оттуда будем наводить на нее страх.

– Вместо утраченного Кале?

– Да, – сказал он.

– Весьма дерзкий замысел.

– Чтобы разрешить испанский кризис, необходимо мыслить масштабно. Все эти надутые индюки из Тайного совета королевы только и могут, что суетиться, хватаясь за какие-то мелочи прямо перед своими близорукими глазами.

– Видит Бог, в этом совете и при дворе тебе негде было развернуться. Возможно, твое место в самом деле на полях сражений, слишком мало героев там было среди двух последних поколений. Надеюсь, у тебя получится сделать себе там имя и вернуться домой с чем-то долговечным. Драгоценные камни, золото и специи, захваченные у испанцев, разойдутся быстро; нападение нанесет им ущерб, но не убьет. А вот постоянный опорный пункт – да, это может быть твоим даром Англии.

– Я хочу совершить то, что останется после меня в веках, – заявил он. – Какое-нибудь героическое деяние; преподнести уникальный подарок. Быть может, для меня это окажется Кадис.

– В тебе уживается столько человек сразу, Роберт, – сказала я. – Я буду молиться за то, чтобы все они объединились.

Пока Эссекс-хаус кишел портными, сапожниками, оружейниками, изготовителями гербов и знамен, конструкторами навигационных инструментов и рисовальщиками карт – под нашим кровом собралась настоящая мануфактура, – я, как нередко это проделывала, незаметно ускользнула, чтобы навестить немощного отца. Я никогда не брала пышную карету, одевалась как можно скромнее и оставляла украшения дома. Другие высокопоставленные придворные занимали роскошные особняки, расположенные вдоль Темзы и Стрэнда, отец же, служивший королеве на протяжении всего ее царствования, а последние двадцать лет занимавший пост лорд-казначея, предпочитал жить неподалеку от собора Святого Павла, в древних стенах Сити. Даже на склоне своих дней он ежедневно присутствовал на заседаниях Тайного совета, хотя порой его приходилось нести туда на носилках. Но ни разу, приходя навестить его, я не застала его в постели. Нет, он всегда сидел, обыкновенно за своим столом, и просматривал какие-то документы.

Я постоянно была слишком занята, слишком поглощена событиями собственной жизни, чтобы задумываться о его положении. Теперь же меня тянуло в его дом, к нему. Я не тешила себя иллюзиями, что нужна ему. У меня была уйма братьев и сестер. Впрочем, я понятия не имела, много ли ему от них радости. Они тоже были поглощены событиями их жизней. В моей же собственной неожиданно для меня самой наступило затишье. Стремиться мне было не к чему. Мой муж не являлся придворным, и никаких перспектив возвыситься у него не было. Мой сын должен был прокладывать собственный путь в жизни и давно уже меня не слушал. У него была своя семья, и от славы и влияния его отделял один шаг. Мои дочери, хотя обе и были красавицами, не смогли воспользоваться красотой, чтобы упрочить свои позиции. Да, у меня были любовники, но, возможно, они лишь маскировали отсутствие в моей жизни какой-то большой цели.

– Здравствуйте, отец! – окликнула я.

Он, как я и ожидала, сидел за столом и, услышав мой голос, медленно обернулся:

– Добрый день, Летиция.

Он всегда обращался ко мне подчеркнуто официально.

– День сегодня просто чудесный, – заметила я. – Не хотите ли показать, что новенького у вас в саду?

Весна была уже в полном разгаре.

– Я сегодня еще не выходил, – сказал он, с усилием поднимаясь на ноги. – Но прогулка пойдет мне на пользу.

Мы вместе спустились по лестнице в обнесенный стенами садик, нежившийся в лучах весеннего солнца. В центре росла старая вишня, а под ней стояла скамейка. Несколько гладких лоснящихся кошек, дремавших в тенечке, при нашем приближении лениво раскрыли глаза и, зевая, принялись потягиваться.

– Бездельницы, – пожурил их отец. – Вы почему мышей не ловите? Зря только вас кормлю.

Я наклонилась и погладила ближайшую ко мне кошку. Та в ответ оглушительно замурлыкала.

– Возможно, дни, когда они могли ловить мышей, остались позади, – сказала я и немедленно прикусила язык. – Или им просто больше нравится нежиться в саду. Расскажите, отец, что теперь должно зацвести?

– Я точно не знаю. Прошлой осенью садом занималась твоя сестра Анна.

– Смотрите, тут вот ландыши и белые фиалки. А тут пробивается турецкая гвоздика. У вас будет душистая кайма.

– Мои розы прекрасно пережили зиму, – сказал он, направляясь к изгороди, вдоль которой они были высажены. – Все алые.

– И ни одной красно-белой тюдоровской? – поддразнила я.

Подобные розы существовали в воображении художников, но в природе не произрастали.

– Нет, только алые – в память о первом особняке, который пожаловал нам Джаспер Тюдор, дядя Генриха Седьмого, в обмен ровно на одну алую розу на день летнего солнцестояния.

Он ласково погладил колючие стебли.

– Когда это было?

Раньше его рассказы навевали на меня скуку, теперь же мне хотелось их слушать и слушать.

– В тысяча пятьсот четырнадцатом. Мне тогда было три года. Клянусь, я помню это, потому что мои родители на радостях расставили розы по всему дому. В любом случае запах алых роз всегда вызывает в памяти чудесные подарки. Мне нравится чувствовать их аромат, доносящийся в июне сквозь открытые окна.

Если в 1514 году ему было три, значит сейчас восемьдесят пять. Поразительно!

– Я не одобряю манеру душиться, но, если уж кому-то непременно хочется, чтобы от него чем-то пахло, пусть это будут розы! – Он улыбнулся.

Я лично предпочитала тяжелые мускусные ароматы Востока, но спорить не стала и лишь кивнула. Моя мать, подчиняясь его суровым пуританским воззрениям, духами не пользовалась никогда. Моя мать… умершая почти тридцать лет тому назад. Я вдруг подумала, как одиноко, должно быть, приходилось отцу все эти годы, и мне стало стыдно, что подобная мысль пришла мне в голову только сейчас. На глазах выступили слезы. Я была так поглощена собой, что ничего вокруг не замечала. А теперь внезапно кое-что увидела, и это было ослепляюще.

Зрение отца уже подводило, и он не заметил моих слез. Я поспешила их утереть.

– Что ж, ты получила, что хотела, – произнес он внезапно.

– Да? – растерялась я, не понимая, о чем он говорит.

– Я имею в виду контрнаступление против Испании. Мой внук отличится в бою и наконец-то будет счастлив.

– Он будет командовать не единолично, а вместе с лорд-адмиралом, – напомнила я. – К тому же есть еще Рэли с его эскадрой, который горит желанием реабилитироваться в глазах королевы. Это будет непросто.

– Как и все в жизни, – заметил он. – Только не говори, что у тебя были иллюзии.

– Отец… как вы жили все эти годы, без мамы, холостяком? Было трудно?

Вот о чем я хотела с ним поговорить, а не о походе на Кадис.

– Разве я не сказал, что в жизни вообще просто не бывает? Я не слишком жалую католиков, но Томас Мор был прав, когда говорил, что на небо на перине не вознесешься.

Ну конечно. Разумеется. Его поддержкой и опорой была религия. Теперь он смотрел на меня с разочарованием. Я выдала себя этим вопросом.

– Летиция, если бы ты только понимала, какое утешение дает истинная вера, то нашла бы довольство, которое всегда искала. Ты была строптивым ребенком, но я знаю, это потому, что тебе в жизни всегда недоставало самого важного. Мы растили тебя в вере, но… у Бога нет духовных детей. Веру нельзя передать, ее можно только принять самостоятельно. Так Иакову пришлось самому бороться с Богом, чтобы познать Его. Просто быть внуком Авраама недостаточно.

Я мгновенно утратила к разговору всякий интерес. Мои уши и разум замкнулись. Ни Авраам, ни Иаков меня не волновали. Ни в детстве, ни теперь. Эти истории, которые поддерживали его, для меня ровным счетом ничего не значили. Я предпочитала популярные исторические пьесы, в которых показывали, как реальные люди из недавнего прошлого принимали решения и к чему эти решения приводили. Это было куда ближе к жизни и куда лучше описывало мой мир.

– Ваш родной внук, мой сын, похоже, имеет куда более крепкую связь с Богом.

Одной из множества граней личности Роберта, которую он проявлял время от времени, была истовая религиозность, выражавшаяся в постах и в экстравагантных способах продемонстрировать раскаяние. Надолго его, впрочем, никогда не хватало.

– Похоже? «Похоже» – равнодушное слово. Оно означает, что связь невозможно определить.

Он покачал головой и, проковыляв к скамье, с облегчением на нее опустился.

– Отец, никому не дано заглянуть в чужую душу, – произнесла я высокопарно.

– Это правда, но мы можем получить неплохое представление о ней по внешним проявлениям. И тем не менее она тоже так говорит. И никуда заглядывать даже не собирается. Хотя лучше бы заглядывала!

– Когда ее сестра именно так и поступила, вас это не слишком-то обрадовало, – напомнила я ему. – Вам пришлось уехать из страны.

– Да… Но когда Господь ведет тебя куда-то – это благословение. Мне довелось познакомиться с Петром Мартиром и состоять в переписке с самим Кальвином. Это мне-то, Фрэнсису Ноллису! – Он повернулся ко мне и взял мои руки в свои. – Летиция, я надеюсь, что ты обрела покой. Я имею в виду, в душе. Тебе уже за пятьдесят. Эта пора жизни может стать нелегким испытанием для женщины, которая не принимает свое… свое положение.

Он хотел сказать, что я старею и должна признать это, а не выставлять себя на посмешище, пытаясь противостоять неумолимому бегу времени. Выйти из этой борьбы победителем не удавалось еще никому.

– Но, отец, я сейчас как раз в том возрасте, когда вы только поступили на службу к новой королеве. Для вас жизнь только начиналась!

– Это было уникальное стечение обстоятельств, – возразил он. – Не думай, что оно может повториться. Нет, тебе следует обратить взгляд внутрь себя и приготовиться к неизбежному, как и всем нам…

Мой взгляд был и так туда обращен, и не скажу, чтобы это шло мне на пользу. Я похлопала его по руке и поднялась:

– Я скоро опять приеду. Хочу увидеть сад в цвету.

Он прожил столь долгую жизнь. Он был так мудр. Почему же он не хочет поделиться своей мудростью? Хотя бы крупицей?

Шекспир был на полвека его моложе, но его суждения о подобных вещах казались куда более глубокими. А мой отец лишь облекал свои мысли в косную религиозную оболочку. Быть может, я использовала тело Шекспира лишь как способ заглянуть ему в голову? От мысли об этом мне стало не по себе.

39. Елизавета

Июль 1596 года

Смерть. Смерть. Так много смертей! Не успела я, рыдая, отойти от смертного одра Фрэнсиса Ноллиса, как меня призвали к смертному одру Генри Кэри, лорда Хансдона. А до этого – удручающие вести о смерти Фрэнсиса Дрейка и Джона Хокинса. Казалось, судьба наносит мне удар за ударом. Ноллис и Кэри были не только столпами Тайного совета, но еще и дорогими мне людьми. Я не думала, что смогу перенести эту утрату, как бы странно это ни прозвучало после множества других потерь. Но эти двое были не только самыми доверенными моими слугами, но и близкими родственниками.

Стояла страшная жара. Июль выдался убийственным, солнце, казалось, намеревалось иссушить все живое, чередуясь с проливными дождями. Нам грозил третий подряд неурожай. От реки исходило зловоние; тошнотворный запах проникал во все прибрежные дома и дворцы. В моей опочивальне разило тухлой рыбой. Я расхаживала по комнатам, в изнеможении обмахиваясь веером, и к глазам то и дело подступали слезы. На моем письменном столе красовался кокос, когда-то давным-давно привезенный Дрейком; орех я водрузила на золотую подставку. На этот раз он не привез мне ничего. И сам не вернулся, умер от дизентерии на борту своего корабля «Непокорный» близ берегов Центральной Америки. Он не достиг ни одной из целей, которые ставил перед собой. Не захватил ни одного испанского корабля или городка, не исполнил своей заветной мечты – взять расположенный на перешейке город Панаму. Вместо этого посланный им отряд бесславно угодил в засаду и был разбит. Удача, всегдашняя его спутница, отвернулась от него, и он, на свою беду, наверняка прекрасно это понимал. Перед смертью он попросил облачить его в доспехи, чтобы предстать перед Господом, как подобает солдату. Он поднялся на ноги, чтобы не умирать в постели, до последнего вздоха не желая покоряться, в полном соответствии с названием своего корабля.

Его тело опустили в море близ побережья Панамы, в теплые лазурные воды, где он сделал себе имя. Его товарищи привезли его барабан и подарили мне. Инструмент лежал на шкафу. Я намеревалась отдать его вдове. Мне больно было думать, что он умолк навеки и ничья рука никогда больше не выбьет на нем тревожную дробь, хотя были такие, кто утверждал, будто перед смертью Дрейк завещал, чтобы кто-нибудь призвал его барабанным боем, если когда-нибудь над Англией вновь нависнет угроза, – и тогда он восстанет из мертвых и поспешит к нам на выручку.

Мы горько оплакивали Дрейка, а вот испанцев весть о его кончине несказанно обрадовала, и они веселились и праздновали, зная, что отважный Эль Драко никогда больше их не потревожит. Я надеялась, что флот будет так проникнут его духом, что при виде его старый морской пес улыбнется с небес, и испанцы потом будут клясться, что лицезрели его лично за штурвалом одного из кораблей.

Его боевой товарищ и кузен сэр Джон Хокинс cкончался прежде Дрейка и тоже был похоронен в море. После множества громких побед эта экспедиция закончилась печально и бесславно.

А теперь и Ноллис уходил, бессильно лежа в постели и бормоча себе под нос слова Священного Писания. Его окружали многочисленные дети и внуки. Но самый блистательный из них, Эссекс, был далеко. Остальные пытались ободрить его, и я склонилась над его подушкой, убеждая не сдаваться. Но ему было слишком много лет, они тяжким бременем пригвождали его и увлекали за собой. Летиции, кстати, я тоже среди собравшихся не заметила. Возможно, ее предупредили, что еду я. Но, по правде говоря, мне было бы все равно. Я не могла упрекнуть ее в том, что она оплакивает своего отца, – хотя ни одного из мужей она не оплакивала. Мне не позволили ни проститься с отцом на смертном одре, ни просто приблизиться к нему. Весть о его кончине я получила, находясь вдалеке.

Здоровье Ноллиса неуклонно ухудшалось на протяжении многих лет, но он угасал медленно, так что заметить это было трудно. Самый старший из моих действующих советников, он появился на свет всего два года спустя после того, как мой отец взошел на престол. Как и Старый Парр, он был свидетелем стольких смен монархов, стольких взлетов и падений. Быть может, их тени сейчас незримой чередой скользили сквозь стены, пока он, распростертый на постели, лежал у себя в опочивальне. Молодой Генрих VIII, жизнерадостная Анна Болейн с ее девизом «Самая счастливая», кроткая Анна Клевская, которую Ноллис встретил по прибытии в Англию и препроводил в Лондон; Мария Шотландская, его подопечная и губительно очаровательная пленница. Повидал он на своем веку и неоднократную смену религий. Будучи ревностным реформатором, Ноллис так и не обрел свой Небесный Иерусалим, хотя теперь уходил туда. Я упрямо сдерживала натиск пуританства, поборником которого он был, и ему предстояло умереть, так и не увидев, как оно восторжествует.

Ноллис открыл глаза и, остановив на мне взгляд, поднял иссохшую руку и слабо потянул меня за рукав. Я наклонилась к нему, чтобы расслышать шепот.

– Что такое, мой старый друг, мой старый кузен? – пробормотала я.

Ноллиc издал клохчущий смешок.

– Я хочу дать вам несколько добрых советов, – просипел он.

– Вы неизменно давали мне добрые советы, Фрэнсис, и я высоко ценю вашу мудрость.

– Во-первых, восемьдесят пять лет проходят очень быстро. Но это отнюдь не равноценные годы. Так что, если вы откладываете что-то до тех времен, когда вам исполнится восемьдесят, – не откладывайте, сделайте это прямо сейчас! – Он снова засмеялся, совсем тихо, ибо силы его были на исходе. – И еще: остерегайтесь Роберта, моего внука. Помните, что он потомок Ричарда, графа Кембриджа, который предал Генриха Пятого. Помните и о том, что вашего собственного предка, короля Артура, предал прекрасный юноша Мордред[20]. Роберт вырос у меня на глазах. Мы называли Марию Шотландскую змеей, пригретой на нашей груди, но предупреждаю вас, этот мальчишка – тоже тот еще змееныш, и вам ни в коем случае не следует ему доверять.

Мысли у него определенно путались. Что еще побудило бы его сказать такие слова о родном внуке?

– Я смогу удержать его в узде, – заверила я старика. – Нам с отцом удавалось укрощать и более строптивых подданных, чем Роберт Деверё.

– Обжегшись на молоке, начинаешь дуть на воду, – прошептал он.

– Не утруждайте себя этими заботами, – сказала я, промокая платком его лоб, покрытый холодной испариной. – Вы и без того долго несли их на своих плечах.

Одна из его дочерей принесла мокрую тряпицу, чтобы обтереть ему лицо. Мне пора было уходить. Я устремила на него взгляд и про себя произнесла слова прощания. Глаза его были уже закрыты.

Он умер несколько дней спустя в окружении своих родных – их было столько, что все даже не поместились в комнату, как мне сказали. Он стал отцом двенадцати детей, и почти все они были до сих пор живы. Хоронить его должны были в фамильном склепе в Ротерфилд-Грейс, в Оксфордшире. Жарким июльским днем похоронные дроги с его телом с грохотом прокатились по лондонским улицам, и он навеки покинул Лондон.

Впрочем, толком оплакать его я не успела, ибо практически сразу же после него слег Генри Кэри. Тот, в отличие от Ноллиса, был бодр, пока внезапно не занемог. Да, волосы его были белее снега, а тело погрузнело, но сквернословил и ел он с таким же аппетитом, как всегда. Словно какой-то безжалостный рыцарь на турнире вышиб его из седла, и он с сокрушительным грохотом слетел наземь.

Утешать меня было некому, ибо единственный человек, способный это сделать, – Кэтрин сама была совершенно раздавлена. Ее муж Чарльз был в море. Разумеется, рядом с ней была и ее старая мать, и братья с сестрами – у Кэри, как и у Ноллиса, была уйма детей, целая дюжина, если не больше, и это еще не считая внебрачных. Но Кэтрин остро переживала утрату, пожалуй острее, чем остальные ее братья и сестры. Ее чуткое и отзывчивое сердце было открыто всем и всегда, и потому ранить его было проще.

Хансдон, в отличие от Ноллиса, жил не в простом доме, а в Сомерсет-хаусе, величественном особняке на берегу Темзы между Арундел-хаусом и Дарем-хаусом. В его опочивальне пахло хуже, чем в моей, поскольку запахи болезни мешались с речными миазмами, и слуги пытались скрыть и то и другое, поджигая пучки ароматических трав. Вонь в итоге стояла такая, что мутить начинало еще на пороге комнаты.

Хансдон полулежал на роскошной резной кровати с газовым летним пологом – таким тонким, что он трепыхался от малейшего движения воздуха и практически не скрадывал свет. Волосы его казались белее льняных подушек, которыми он был обложен, и всегда румяное лицо его сейчас тоже было совершенно белым. Он с трудом дышал; при каждом вздохе в груди у него что-то свистело и клокотало.

Он приоткрыл один глаз и посмотрел на меня:

– Королева у моей постели. Это настоящее достижение. Жаль, моя семья не сможет поместить его в рамку.

– Зато вот это сможет, – сказала я и сделала сопровождавшему меня слуге знак открыть ларчик, который тот нес.

Внутри лежали одеяния и патент, провозглашавший его графом, который я спешно для него составила. Я положила все это в изножье кровати.

– Мой дорогой кузен, я жалую вам титул графа – графа Уилтшира.

Он хмыкнул – эту его манеру хмыкать я знала отлично и ожидала, что следом услышу ругательство. Однако он лишь молча покачал головой.

– Мадам, если вы не считали меня достойным этой чести при жизни, значит я не стану считать себя достойным ее по смерти.

– Что? – переспросила я, совершенно такого не ожидая.

– То, что я сказал. Раньше я с радостью принял бы этот титул, но теперь уже слишком поздно.

«Так что, если вы откладываете что-то до тех времен, когда вам исполнится восемьдесят, – не откладывайте, сделайте это прямо сейчас!» Ноллис был прав. Мудрость умирающего. Так, может, он был прав и относительно Роберта?

– Простите, дорогой кузен. Вы всегда были ее достойны. Это я не видела очевидного.

– Да, иной раз вы были слепы, – отозвался он. – Редко в том, что касалось людей. Чаще в денежных делах или относительно обороны. Но это, дорогая королева, не тема для обсуждения на смертном одре. Мне следовало бы молиться. Приведите ко мне священника. Или хотя бы кого-нибудь, кто прочитает надо мной молитву!

– Я исполню эту обязанность, – сказала я. – Кто-нибудь, дайте мне Библию!

Кэтрин дрожащими руками протянула мне свой псалтырь.

Я взяла его и обнаружила, что он заложен на девяностом[21] псалме. Я принялась медленно читать слова, пропуская каждое из них через себя:

Ибо пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи.

Ты как наводнением уносишь их; они – как сон, как трава, которая утром вырастает, утром цветет и зеленеет, вечером подсекается и засыхает.

Мы теряем лета наши, как звук.

Дней лет наших – семьдесят лет, а при большей крепости – восемьдесят лет; и самая лучшая пора их – труд и болезнь, ибо проходят быстро, и мы летим.

Я поежилась и поймала на себе взгляд Хансдона.

– Да вы хуже священника. Почитайте мне что-нибудь хорошее или уходите.

Следующий псалом оказался более подходящим.

Воззовет ко Мне, и услышу его; с ним Я в скорби; избавлю его и прославлю его, долготою дней насыщу его, и явлю ему спасение Мое.

– Так-то лучше, – буркнул он. – Даже долгой жизни мало. Но он все же по возможности держит слово, ибо не можем же мы жить вечно.

Дверь приоткрылась, и в опочивальню на цыпочках вошла его будущая вдова. Это была маленькая, похожая на тень женщина, хрупкая, несмотря на многочисленные роды, и неземная в сравнении с приземленным мужем. Она обняла Кэтрин, поклонилась мне и скользнула к мужу. Следом показался их старший сын Джордж, с сонными глазами. Он отличался любвеобильностью, свойственной всем Болейнам. Скоро ему предстояло стать бароном Хансдоном вместо отца. Он подошел к постели и встал рядом с матерью. Пора было оставить семью наедине. Я наклонилась и коснулась лба умирающего, зная, что больше не увижу этих скептических и мудрых глаз.

– Прощай, – только и смогла вымолвить я, – мой верный друг и слуга.

То было прощание с тем, кто мальчиком жил под одной крышей с моей матерью, с одним из немногих оставшихся из числа тех, кто знал ее; с тем, кто так хорошо защищал мое государство от врагов.

Я распорядилась, чтобы ему устроили государственные похороны в Вестминстерском аббатстве. Сама я на них не присутствовала, но мне все рассказали. Там были все атрибуты – затянутые черным крепом дроги, трубачи, знаменосцы, чиновники в траурных плащах, – хотя улицы, по которым траурная процессия прошествовала из Сомерсет-хауса к Стрэнду, были непривычно безлюдны. Жара, бессилие и не ослабевавшее речное зловоние заставили многих перебраться в загородные поместья. Те, кто оставался в городе, разумеется, присутствовали, но их ряды заметно поредели, в особенности с учетом того, сколько отправилось в поход на Кадис.

Сесилы, отец и сын, были на церемонии. Сесил-старший с трудом доковылял до своего места, опираясь на крошечного сына, так что тот с трудом удерживал равновесие. Совершенно очевидно было, что вскоре старый Сесил вернется сюда, только на этот раз, увы, повезут уже его. Были там и Бэконы, демонстративно устроившиеся подальше от Сесилов. Джон Ди и молодой граф-колдун, его протеже, тоже присутствовали, как и мой дальний родственник Томас Сэквилл, лорд Бакхерст, снискавший за свою легендарную скупость оскорбительное прозвище Лорд Кубышка.

Гроб украшал только баронский герб; Хансдон мог бы сойти в могилу графом, но, упрямый до конца, он приказал унести плащ и патент, чтобы не поддаться искушению.

Архиепископ Уитгифт отслужил заупокойную, затем гроб отнесли в капеллу Иоанна Крестителя, где Хансдон заранее построил себе склеп и надгробный памятник. За гробом двойной колонной шли члены труппы «Слуги лорд-камергера» с рукописями сыгранных ими пьес, которые намеревались положить в могилу своего покровителя. Где-то там, в этой кипе, был и «Сон в летнюю ночь», обреченный гнить в могильном мраке. Я очень надеялась, что пьеса останется жить на сцене, ибо ее место было под открытым небом, на воздухе, который она так горячо воспевала.

Похороны остались позади, рабочие шкафы Ноллиса и Хансдона были разобраны и пусты, и я ощущала полное одиночество как в рабочем смысле, так и в личном. От Кэтрин свое настроение я изо всех сил скрывала, стараясь быть ей опорой; трезвомыслящая и рассудительная Марджори тоже помогала держаться.

«Не все сгинуло, не все поглотил мрак», – настойчиво напоминала я себе.

Тем больше у меня причин ценить тех, кто до сих пор был рядом. Старый Уильям Сесил угасал, но я настаивала, чтобы он продолжал работать на меня, как будто это могло неким магическим образом сохранить его. А может, я надеялась сохранить себя? Когда мои фрейлины уходили, я оставалась одна, подносила к лицу зеркало и в мягком свете из северного окна видела то, что придворным живописцам не дозволялось изображать на моих портретах. Лицо, лишенное облагораживающего обрамления волос, шляпы и украшений, избороздили морщины, по обеим сторонам от носа и губ залегли глубокие складки. Губы, от природы тонкие, по краям пошли сеточкой крохотных заломов, как будто силились оставаться закрытыми. Мои зубы – я старалась их не показывать. Я научилась улыбаться так, чтобы они были более-менее прикрыты. У меня всегда была белоснежная кожа; она до сих пор оставалась светлой, но цвет лица стал тусклым и безжизненным. Розы на щеках расцветали теперь благодаря румянам, а не крови, в них пульсирующей. Мне шел шестьдесят третий год. У астрологов он считался переломным, опасным. Когда осенью мне исполнится шестьдесят три и, следовательно, начнется шестьдесят четвертый год моей жизни, можно будет считать, что опасный период благополучно преодолен. Глупо было бы ожидать, что это не отразится на моем лице. Да и стать снова молодой я не хотела бы. Но стать старухой? Нет!

Лето выдалось кошмарное, уже третье кряду. Чудовищная жара чередовалась с ливнями и потопами. Всходы, не успев толком приняться, погибали на раскисших полях. Этой осенью нас ждала нехватка провизии; за три года все чудом сохранившиеся запасы подойдут к концу. Нужно было изыскивать где-то хлеб. Но где? Весь католический мир будет с радостью смотреть, как мы погибаем с голоду, так что надежда оставалась лишь на протестантские страны вроде Германии и Швеции. Но, по слухам, у них самих был недород. Я разослала просьбы, предложила даже отправить грузовые корабли, но ответов пока не получила.

Проснувшись однажды утром под стук дождя за окном – опять! – я почувствовала отчаяние. Перед глазами стояли лица умирающих Ноллиса и Хансдона, усиливая ощущение безысходности. Лестер, Уолсингем, Дрейк, Хокинс – все, кто помогал мне нести бремя забот о королевстве, ушли, и я едва держалась на ногах под его тяжестью.

А потом внезапно в голове прозвучали слова из Книги Самуила: «И сказал Господь Самуилу: доколе будешь ты печалиться о Сауле, которого Я отверг, чтоб он не был царем над Израилем? Наполни рог твой елеем и пойди; Я пошлю тебя к Иессею Вифлеемлянину, ибо между сыновьями его Я усмотрел Себе царя».

Сколько еще я собиралась оплакивать всех этих людей? Нужно остановиться. Господь всегда посылает кого-то другого из сынов человеческих. Всегда будет другой король, недаром восклицают: «Король умер! Да здравствует король!» Нужно жить дальше. Пора, давно пора назначить кого-то на место Уолсингема, пустовавшее все эти шесть лет. У меня будет новый государственный секретарь.

Роберт Сесил вошел в комнату, семеня своими коротенькими ножками. Недостаток внушительности он неизменно компенсировал безукоризненным внешним видом. Его темная остроконечная бородка блестела, а искусный покрой плащей и дублетов скрывал искривленную спину. В общем и целом, выглядел он в роли моего представителя совершенно достойно; даже если иностранные посланники и вынуждены были смотреть на его макушку, они очень скоро забывали об этом под впечатлением от содержимого его головы. К тому же, когда неприятель недооценивает тебя, это всегда на руку. Кто-кто, а я прекрасно это знала, хотя это был давным-давно забытый опыт. Не осталось никого, кто не понимал бы, с кем имеет дело, имея дело со мной.

– О Роберт, спасибо, что так быстро явились.

Он никогда не заставлял себя ждать, но я держала за правило хвалить привычки, которые желала видеть в своих придворных и далее.

– Вы всегда без промедления отзываетесь на мой призыв.

– Я считаю привилегией быть призванным, – отвечал он.

– Как поживает ваш дорогой батюшка?

– Устал, – сказал Роберт. – Этим летом подагра у него разыгралась не на шутку. Подлинное испытание его терпения.

– Да ниспошлет ему Господь облегчение страданий. В последнее время благодаря летнему затишью неотложных государственных дел стало меньше, что не может не радовать.

Ладно, довольно любезностей – хотя я могла бы болтать с ним все утро, наслаждаясь его плавным, хорошо поставленным голосом и острым умом.

– Эссекс со своими ребятами за морями заняты тем, что умеют делать лучше всего. А вы здесь делаете то, в чем вам нет равных, за исключением разве что вашего отца. Пришло вам время наконец стать капитаном собственного корабля, как Эссексу и Рэли. Ваш корабль именуется должностью государственного секретаря.

Выражение его лица стало сперва озадаченным, потом нерешительным. Дыхание Господне, неужто он откажется от должности, как Хансдон отказался от графского титула? Неужто всем моим дарам суждено быть с презрением отвергнутыми?

– Это несказанная честь для меня, – произнес он наконец. – Но я не могу допустить, чтобы ради моего назначения было нарушено слово.

– О чем вы говорите?

– Мне известно, что вы пообещали Эссексу не делать в его отсутствие никаких крупных назначений, в особенности в отношении меня.

– Это неправда! Нет, это даже более чем неправда: это своекорыстная ложь! Как он посмел? Вы готовы поклясться, что он так сказал?

– Клянусь всем, что мне дорого! Он повторил это дважды, на тот случай, если я не расслышал с первого раза.

– Какими именно словами он это сказал?

Самоуправство и двуличность Эссекса ошеломили меня.

Сесил потер подбородок, как делал всегда, когда задумывался. А потом изобразил выражение лица и позу, в которой я мгновенно узнала Эссекса, – он мастерски умел изображать окружающих.

– «Спешу сообщить вам, коротышка, что без моего ведома никаких важных назначений не будет, так что в мое отсутствие можете не рассчитывать на повышение. Ее величество дала мне слово. Она заверила меня, что я могу не беспокоиться об этом, пока буду отсутствовать по ее поручению».

– Он так и сказал – «без моего ведома»?

– Или, возможно, «без моего согласия». Я не помню дословно.

– Раны Господни! Так он считает, что мне требуется его согласие для назначения кого-то на должность? Что я должна уведомлять его о своих решениях, чтобы он их одобрил или не одобрил? Он что, возомнил себя парламентом или даже больше чем парламентом?

– Должен признаться, я был в высшей степени удивлен, услышав эти слова, ибо это совершенно на вас не похоже.

– Это совершенно на меня не похоже, потому что я никогда не говорила и не скажу ничего подобного! Я до сих пор держу слово, данное мною Роберту Дадли, и за эти годы оно стало лишь крепче: у нас тут может быть только одна хозяйка и ни одного хозяина.

– Мне это прекрасно известно, ваше величество.

– А коль скоро вам это известно и вы с этим согласны, то вы станете моим государственным секретарем, и мы с вами будем прекрасно работать вместе. Что же до Эссекса, по возвращении его ждет сюрприз.

– Мне не хотелось бы стать причиной разлада между вами, – заметил он вежливо, хотя на самом деле подобная перспектива его явно обрадовала.

– Что ж, в таком случае я вынуждена взять свое предложение обратно, – произнесла я и насладилась выражением ужаса, появившимся на его лице. – Потому что иного способа избежать этого нет.

– Как будет угодно вашему величеству. Мое единственное желание – служить вам, будь то посредством занятия какой-либо должности или же, как в этом случае, отказа от нее.

Как быстро он оправился от удара. Как мастерски обуздал свои чувства.

– Довольно шуток, дорогой Роберт. Это место ваше и не могло бы принадлежать никому иному. Оно ждало, пока вы до него дорастете. Время пришло.

Он только что доказал это.

Кажется, я поспешила сказать себе, что не осталось никого, кто не понимал бы, с кем имеет дело, имея дело со мной. Кое-кто слишком молодой, чтобы усвоить этот урок от старших, не понимал. Но Эссекс узнает. Видит Бог, он узнает.

40

В последний раз я видела Джона Ди на похоронах Хансдона и теперь все чаще подумывала навестить его. Он нынче почти безвылазно жил в Манчестере, где занимал должность ректора колледжа Христа, которую получил благодаря моему покровительству. Она была не идеальной, но ничего лучшего я предложить ему не могла. За годы, проведенные на континенте, он погубил свою репутацию, с головой уйдя в причудливые духовные искания, которые включали в себя беседы с ангелами и увлечение сверхъестественным, а закончились, как это нередко случается с подобными вещами, совершенно приземленным и постыдным обменом женами с партнером, совершить каковой, по его словам, им приказал архангел Уриил. Разочаровавшийся, павший духом и без гроша в кармане, он вернулся в Англию, где обнаружил, что репутация у него ниже черепашьего брюха.

Но он был далеко не первым, кто опрометчиво пустился в духовные искания, и не заслуживал, чтобы с ним обращались как с преступником. Если он кому-то и нанес урон, то исключительно себе и своей семье. Он не растратил общественные средства и не запустил руку в казну. Он точно заслуживал снисхождения за обширные знания и верную службу. И поэтому я намерена была поддерживать его, как только смогу.

Я приказала снарядить королевскую барку и, выслав вперед гонца, чтобы предупредил его, отплыла в направлении Мортлейка. Я знала, что неожиданно нагрянувшей королеве радуется мало кто, как бы впоследствии эти люди ни ценили оказанную им высокую честь, сдувая пылинки с кресла, в котором я сидела, и бережно храня кубок, который я держала в руках. Никто не любит быть застигнут врасплох.

Барка, рассекая воду, неторопливо плыла вверх по течению. За кормой колыхались на мутных волнах какие-то обломки и мусор. Запах тухлой рыбы был совершенно невыносим, и я прижимала к носу флакончик с ароматическими солями. У берега плавали лебеди, их белоснежные перья были все в зеленой слизи. Их осталось куда меньше обычного; остальные, видимо, то ли погибли, то ли куда-то улетели.

Лодок тоже было заметно меньше. Торговля и так сократилась из-за непрекращающейся войны в Нидерландах, а из-за недавних беспорядков на севере Франции и попытки испанцев захватить Кале захирела еще больше. Несмотря на то что Генрих IV перешел в католичество, испанцы продолжали осаждать Францию. Войны сказывались на торговле самым пагубным образом. Когда я думала об Антверпене, некогда банковском и экономическом центре Европы, и жизненно важной для континента торговле шерстью, которая пришла в упадок из-за этих конфликтов, меня охватывала ярость. Когда это все закончится и мы сможем вернуться к нормальной жизни? Фермеры, лишенные возможности экспортировать шерсть, моряки, лишенные возможности импортировать готовое сукно, торговцы, лишенные возможности получать европейские займы, – все это ослабляло Англию.

Кадисская миссия уже должна была завершиться. Уверенности в успехе у меня не было, но, если она все же увенчалась успехом, я буду петь ей осанну. Нам отчаянно необходима победа, повод для празднования. После разгрома армады прошло почти десятилетие. У людей короткая память, и настроения в стране царили самые что ни на есть упаднические.

Барка мягко ткнулась носом в причал. Мы приплыли в Мортлейк. Я сошла на берег, любуясь знакомым пейзажем – деревенской церквушкой в окружении жмущихся к ней домишек, тенистыми дубами по обочинам дорожек. Однако же, шагая по этим дорожкам к дому Ди, я не могла не заметить, что они устланы толстым слоем зеленых листьев, и, подняв голову, обнаружила, что листва на ветках выглядит весьма поредевшей. От всех этих ливней листопад начался значительно раньше срока.

Джон Ди уже ждал меня на пороге с ласковой улыбкой на лице.

– Я вижу, вы вернулись домой, – произнесла я, скользнув взглядом по его длинной белой, как молоко, бороде и расшитой изображениями небесных символов мантии c пышными ниспадающими рукавами. – Сюда, в Мортлейк.

Он с поклоном поцеловал мне руку.

– Теперь я знаю, где мой дом. Иногда понимаешь это, лишь пожив в чужом краю.

За спиной у него маячила жена. В отличие от Ди, она сильно изменилась, постарела и выглядела недовольной. Что было совершенно неудивительно, учитывая опыт вынужденного распутства. Она, должно быть, радовалась возвращению домой еще больше мужа.

Я переступила порог библиотеки и немедленно увидела, что все здесь совершенно переменилось. Стены были голые, некогда провисавшие под тяжестью книг полки опустели. Полки по-прежнему провисали, но теперь лишь под грузом воспоминаний о сгинувших томах.

– Вернувшись в Мортлейк, я обнаружил, что моя библиотека разграблена и большая часть самых ценных фолиантов исчезла. Когда-то у меня была самая богатая библиотека во всей Англии – свыше четырех тысяч книг. Теперь же, – Ди развел руками, – это все, что осталось.

В его собрании имелись редкие научные труды, собранные по монастырям перед тем, как их уничтожили.

– Все это осталось у вас в голове, – произнесла я.

– Это лишь малая толика того бесценного знания, что хранилось на этих полках, – пожаловался он. – Многие инструменты тоже забрали.

– Ох, Джон, – вздохнула я.

У него были навигационные приборы, глобусы и карты, а также алхимическое оборудование; астрономические и астрологические диаграммы.

– Пропало не совсем все, – утешил он меня. – Мои диаграммы, карты и глобусы воров не заинтересовали. Им нужно было алхимическое оборудование. Ходили слухи, что я открыл секрет превращения олова в золото, поэтому они взяли то, что, по их разумению, могло в этом поспособствовать. До чего же глупы бывают люди. Если бы я знал, как делать золото из олова, разве я был бы так беден?

– Люди верят в то, во что хотят верить, Джон.

Видит Бог, я постигла эту мудрость на собственном горьком опыте. Я улыбнулась, вспоминая тот день, когда привезла сюда Франциска. Мой французский Лягушонок… Как он смеялся и играл. Давным-давно, пока предсказание, которое составил для него Ди, не отняло мой смех.

Внезапно я вспомнила, зачем приехала:

– У вас остался ваш магический кристалл?

– Мой хрустальный шар? Да, его не тронули.

Ди откинул покрывало с кисточками, и моему взору предстал круглый кристалл размером с апельсин, лежавший на восковой печати. Он подул на него и подождал, пока хрусталь, затуманившийся от его дыхания, вновь не станет прозрачным.

– Вы желаете узнать про Кадис, – произнес он утвердительно.

– Да. Они отсутствуют уже много недель. Все должно уже завершиться. Я просто не могу выносить эту неизвестность! И… если все плохо, я хочу узнать об этом до того, как они вернутся – если они вообще вернутся.

– В этом крохотном шарике трудно разглядеть сложную кампанию.

– Поищите город! Посмотрите, стоит он еще или нет!

Он попытался вызвать из глубин шара образ Кадиса.

– Я вижу мглу и дым, – промолвил он наконец. – Кажется… Это груды камня. Оборона повержена.

Меня охватило возбуждение, но осмотрительность все же возобладала.

– А что бухта? Какие корабли вы там видите?

– Мадам, различить их невозможно, – вздохнул он.

– Попытайтесь! Попытайтесь!

– Город, как вам известно, походит на ноготь на конце полосы суши протяженностью в шесть миль, которая загибается, подобно манящему пальцу, от суши в море. Кажется, во внутренней городской гавани пожар. Большой. Но я не могу разобрать, что именно горит.

– А снаружи бухты корабли есть?

– По-моему, да.

– Большие? Невредимые?

– Да.

– Наши корабли! У нас их было пятьдесят.

– Не уверен, что я вижу пятьдесят. Но, с другой стороны, это маленький шарик.

– А людей? Людей видите?

– Мне придется спросить шар, – сказал он, снова дуя на хрусталь, потом сощурился и принялся всматриваться в него с разных сторон. – Так…

Он несколько секунд помолчал, пристально глядя на кристалл.

– Я вижу людей, но кто они, сказать не могу, не знаю. Я давно уже не бываю при дворе.

– Дайте я попробую.

Я подошла и остановилась перед шаром. В глубине его вспыхивали и гасли какие-то цветные пятна и волнистые линии, но разобрать ничего было невозможно.

– Я не обладаю необходимыми навыками, – вынуждена была признать я.

Досаду мою было не описать словами: он мог увидеть лица, но не мог их распознать, а я могла распознать, но не могла увидеть.

– Раны Господни! Что за незадача!

– Мы видели завершившееся событие, – сказал он, – так что флотилия уже должна быть на пути домой. Скоро мы все узнаем. По крайней мере, нам известно, что им удалось разграбить Кадис и что никто не погиб. Разве это не то, что вы желали узнать?

– Я хотела бы узнать про трофеи. Было ли там чем поживиться? Взяли ли они какую-нибудь добычу?

– Я не представляю себе, чтобы не взяли, ваше величество. И если мне будет дозволено смиреннейше спросить, вспомните ли вы своего старого слугу, когда богатая добыча окажется в ваших руках?

– Джон, я уже дала вам средства к существованию, обеспечив должностью в Манчестере, и не забывайте, что я выделила вам две тысячи фунтов, когда только услышала о том, что ваш дом разграбили.

Он правда считает, что у меня денег куры не клюют?

– Да, мадам, я все помню и бесконечно вам признателен. Но должность в Манчестере – хотя я благодарен за нее! – имеет свои неприятные стороны. Мои тамошние коллеги относятся ко мне враждебно. Честно признаться, они превращают мою жизнь в ад!

– Мелкие люди всегда так делают, Джон. Вы должны научиться ладить с ними. Не всем дано иметь такой блестящий интеллект, как у вас, простите уж их за это. Быть может, если бы вы снисходительнее относились к их недостаткам, они прощали бы вам ваши многочисленные таланты. Зависть можно только обезоружить; сама по себе она не умирает.

– Да-да, разумеется. – Он распрямился, смущенный своей просьбой. – Насколько я понимаю, ваши начинания в Новом Свете, предпринятые за время моего отсутствия, оказались безуспешными.

– Оба были организованы Рэли, и оба провалились, – сказала я. – Колония в Виргинии не выжила. Его экспедиция по Ориноко в Южной Америке не обнаружила ничего ценного. Он вернулся с пустыми руками. Если не считать нескольких сувениров, в числе которых был весьма обаятельный дикарь и образцы руд. Но они ничего не стоят – выяснилось, что это кошачье золото, обманка.

И лучше бы его походу на Кадис увенчаться успехом, или, клянусь Богом, не видать ему больше моего покровительства!

– Не отступайтесь от Нового Света, – сказал Ди. – Ваше будущее лежит там, не в Европе. К дьяволу Кадис с испанцами, французами и голландцами. Ваше предназначение – править Британской империей, простирающейся по всей Северной Америке. Обратите свой взор на нее, а не на старую усталую Европу.

– Две неудачи меня не ободряют.

– Две неудачи! А в Европе их у вас сколько было?

– Мой дорогой Ди, ваше видение слишком масштабно для нашей реальности. Должна признаться, что я дала добро на два эти начинания именно из-за вашего заманчивого видения. Но кажется, из этого ничего не выходит.

– Терпение! Продолжайте отправлять следопытов. Пусть устанавливают там английские флаги. Дрейк сделал это на западном побережье Америки, а Рэли – на восточном. Пусть их становится больше!

– Мне это не по карману, – произнесла я ровным тоном. – Если Кадисский поход не принесет богатой добычи, он станет для меня последним.

– Никогда. Никогда! Говорю вам, я вижу владычество Британии от побережья до побережья. Я вижу вашу власть, власть императрицы!

– Поскольку я ничего такого не вижу, подозреваю, что ваше внутреннее видение порой замещает собой то, что вы видите в вашем шаре. – Я указала на кристалл. – Давайте накроем его и закончим этот разговор, друг мой.

Чтобы сбежать от зловонного города и реки, я решила перебраться в Виндзор и оставаться там до конца лета. Там Темза сужалась, превращаясь в деревенский ручей, звонкий и живописный. В любом случае Виндзорский замок располагался на достаточном возвышении, в нескольких сотнях футов над землей, так что ни о запахах, ни о шуме мы могли не волноваться. Глядя с высоты на луга и поля, я чувствовала себя капитаном какого-то исполинского боевого корабля. Внизу лентой змеилась река, а повсюду вокруг, на сколько хватало глаз, зеленели живые изгороди, поля и леса. Неподалеку находился тот самый заливной луг Раннимед, на котором упрямые бароны заставили короля Иоанна Безземельного подписать Великую хартию вольностей. Что ж, я должна смотреть в оба, чтобы меня не заставили подписать отказ от каких-нибудь еще моих королевских прав. Одной Хартии было более чем достаточно.

Я очень любила бывать в Виндзоре в летнее время; зимой там было слишком промозгло и гуляли сквозняки, что неудивительно. Едва ли стоило ждать от чего-то, построенного во времена Вильгельма Завоевателя, уюта и современных удобств. Он выбрал для замка это место из-за его выгодного расположения на утесе, на краю Саксонского леса, чтобы защищать западные подступы к Лондону, как Тауэр защищал восточные.

Подумав об этом, я внезапно осознала, как странно вышло, что могила моего отца находилась в одном месте, а матери – в другом, как будто они охраняли Лондон, защищали его. Моя мать лежала в капелле Святого Петра в Оковах, в Тауэре, тогда как отец – в капелле Святого Георгия, здесь.

Я с тревогой ожидала вестей о кадисской экспедиции. Мирная деревенская жизнь утешала, но не успокаивала меня. Ну когда же они вернутся? Когда мы узнаем?

Сесил-младший являлся ко мне ежедневно, и вдали от городской суеты мы с ним переделали массу дел – из тех, что вечно откладывают на потом как не самые срочные, однако же со временем они накапливаются и начинают душить, точно непокорные лозы. Планы городка Детфорд, который так разросся, что начал наползать на Гринвич. Уточненные списки местных ополчений. Проверка рыночных мер и весов. Ремонт отдельных участков Лондонской стены. Прозаическая сторона работы монарха, которая продолжается, когда мантии и короны сняты, и горе тому правителю, который ею пренебрегает.

Чувствовал ли себя Сесил, один из горстки молодых людей, оставшихся в Англии, обойденным? Он никогда не участвовал в турнирах, не командовал кораблем, не водил в бой войска. Он не пел и не пускался в танцы. Задевало ли это его за живое? В его широко раскрытых зеленых глазах невозможно было прочитать ровным счетом ничего; его учтивая манера держаться ничем не выдавала тоски по несбыточному. И тем не менее я не чувствовала в нем подлинного довольства, скорее, смирение перед ограничениями и решимость добиться выдающихся успехов в тех областях, на которые его физические изъяны не влияли.

Мне нравилось прогуливаться по открытому всем ветрам верхнему двору, по той же вымощенной каменными плитами дорожке, по которой рыцари ордена Подвязки каждый год в День святого Георгия шествовали в капеллу на посвященные ему торжества, подметая плащами древние камни и гордо демонстрируя символы своего ордена под коленками. Для новоизбранных это был большой день. Рыцарями ордена Подвязки могло быть только двадцать четыре человека одновременно, и избирать их имела право я одна. Высший рыцарский орден в Англии. Меня всегда задевало, что я могу возглавлять его, но при этом не могу быть настоящим воином. Как и Роберт Сесил, я не могла вести войско в бой, участвовать в турнире или командовать кораблем. Мы с ним оба были негодными: я – из-за своего пола, он – из-за искривленной спины. Но, видит Бог, мы могли заставить их плясать под нашу дудку!

В один особенно жаркий день, выходя из капеллы, я заметила молодого человека, который бежал вниз, в направлении среднего двора, и размахивал руками, как мальчишка, запускающий змея. Это был Джон Харингтон – он резко остановился прямо передо мной, хватая ртом воздух.

– Моя дорогая крестная! – выдохнул он и, поклонившись, дерзко поцеловал меня в щеку.

Это был еще один молодой мужчина, который не ушел в море, только у него не имелось никаких физических изъянов.

– Что за проказу вы опять затеваете, Джон? – спросила я.

Сегодня я была готова. Готова к какой-нибудь увеселительной дерзости, и обыкновенно я могла рассчитывать на то, что Джон ее устроит.

– Я принес вам изобретение! Нечто настолько чудесное, настолько современное, настолько дальновидное, что оно прославит ваше имя в веках даже больше, чем разгром армады!

Джон задыхался от возбуждения, в его глазах плясали озорные искорки, с губ рвался подавляемый смех.

Он действительно был умен, я это знала. Как-то он сконструировал хитроумную ловушку для кротов, которую садовники в Хэмптоне готовы были прославлять без устали. Он также придумал схему водопровода эффективнее предыдущей. Возможно, он изобрел какое-нибудь улучшенное оружие, способное дать нам преимущество в войне, – к примеру, более легкое и точное ружье, требующее меньше времени на перезарядку. Это определенно было бы нашим войскам очень кстати.

– Что же это может быть? – поинтересовалась я.

– Идемте, я вам покажу. Я уже все установил. Слова тут будут недостаточно красноречивы. Нужно видеть эту штуку в действии!

– Это оружие? – спросила я. – Оно поможет нам в войне?

– Ну… не совсем.

– Предмет роскоши?

– Сегодня роскошь – завтра необходимость.

– Это дорого стоит?

– Не так уж и дорого, учитывая, какую пользу принесет многим людям.

– Оно улучшает аппетит?

– Какой именно?

– Любой, бесстыжее вы создание!

– Совершенно определенно. Я готов в этом поклясться. – Он рассмеялся. – Говорю вам, слова бессильны описать подлинную природу моего изобретения. Вы должны увидеть его собственными глазами!

И он едва ли не потащил меня в верхний двор, где располагались королевские апартаменты.

Когда мы входили в здание, стражники осклабились. Я вопросительно посмотрела на них, и они опустили глаза. Джон торопливо провел меня мимо.

Мы обошли присутственный зал и, насквозь пройдя через апартаменты, очутились в еще более тесных комнатках. Меня снедало любопытство. Казалось бы, если изобретение Джона предназначалось для многих людей, оно должно было находиться в просторном общественном помещении. Однако мы оставили их позади. Когда мы очутились в моих личных покоях, я была крайне озадачена.

Я обвела помещение взглядом, но ничего необычного не увидела. Кресло, в котором прежде обыкновенно сидела Элизабет Саутвелл, пустовало: произведя на свет незаконнорожденного отпрыска Эссекса, она была отлучена от двора на веки вечные. По правде говоря, вокруг Эссекса творилось слишком много темных делишек, несмотря на всю его красоту. Беременные девицы, сластолюбивые дядья, распутные матери и сестры, буйные и разгульные товарищи.

Теперь Джон поклонился и замысловатым жестом дал мне понять, что я должна войти в свою опочивальню. Я так и поступила. Там обнаружились Кэтрин с Марджори, которые мирно шили.

– Ну? – осведомилась я.

Пожалуйста, только бы это было не животное – обезьянка, еж или какая-нибудь птица. Это его изобретение наверняка клетка или что-нибудь в этом роде.

Теперь Джон указывал на мою крохотную уборную, где я уединялась для отправления самых интимных надобностей. Кроме меня, туда никто не заходил. Я с трудом скрывала раздражение; вся эта игра слишком затянулась.

– Джон, вы зашли слишком далеко, – произнесла я.

– Загляните за дверь, оно там!

Марджори с Кэтрин топтались сзади, едва сдерживая смех.

Я переступила через порог и увидела большое квадратное кресло с дырой в сиденье. Сверху на опорах громоздился бочонок. Если бы на сиденье кто-то примостился, бочонок оказался бы прямо у него над головой. С него свисала цепочка.

Вся эта конструкция была уродливой и откровенно пугающей.

– Джон, что это такое? Зачем вам понадобилось уродовать мою уборную этим безобразием?

– Вот, моя дорогая государыня. Это ответит на все ваши вопросы. Прошу вас, прочтите, а потом я продемонстрирую вам принцип его действия. Ваше возмущение превратится в восторг!

Он сунул мне в руки памфлет, озаглавленный «Новое рассуждение на старую тему: метаморфоза Аякса. Отходим от старых традиций».

Я бегло пролистала его, обнаружив внутри подробные инструкции относительно того, как смастерить машину, которая стояла передо мной. Сочинение изобиловало отсылками к классическим героям с чертежами вперемежку.

– Отходим! Отхожее место! Отходим! – Отсмеявшись над собственной шуткой, он устремил на меня жалобный взгляд. – Вы уловили игру слов? Отхожее место претерпело метаморфозу!

– В каком смысле?

– В таком, что оно перестанет исходить зловонием и гнать людей из своих домов из-за невыносимого запаха. Новоявленный Аякс – весьма славный малый.

– Довольно ваших шуточек! Скажите мне прямо: что это такое?

– Это водяной шкаф! – с гордостью произнес он. – Позвольте мне продемонстрировать принцип его действия.

Он подошел к бочонку и повернул кран на трубе, идущей к креслу. Потом нагнулся и повернул еще одну гайку снизу:

– Готово!

Вода с оглушительным журчанием и бульканьем понеслась по трубе, после чего раздался звук, больше всего напоминавший отрыжку. Такой громкий, что его, наверное, слышно было даже в присутственном зале.

– Это… О, уверен, пояснения относительно его истинного предназначения совершенно излишни. Смотрите, вы… ой, то есть тот, кто им пользуется, садится сюда, на это сиденье, а потом, вместо того чтобы оставить… как есть… вода из этого бачка смоет все прочь, в крытую камеру. Вы э-э-э… меня понимаете?

– Да, Джон.

Я почувствовала, что краснею. Не знаю уж, было ли дело в том, что он заговорил о вещах столь интимных, или я просто представила, что гвардейцы, стоявшие у входа во дворец, каждый раз будут слышать, что происходит в королевской уборной.

– Вы захотите установить его в каждом дворце! – воскликнул он. – Мое изобретение преобразит их. И все, чего я прошу, – это…

– Чтобы оно звалось в вашу честь?

– О! Это была бы забавная шутка! – Он склонил голову набок. – Сколько таких мне заказать, чтобы удовлетворить вас?

– Удовлетворить меня… странное слово вы выбрали.

– Я верю, что это исключительно удобное приспособление, – сказал он. – И ваши придворные дамы… наверняка оценят его по достоинству. С ним они почувствуют себя более утонченными.

– Я думаю, что ваше детище делает честь вашему изобретательному уму, но не уверена, что оно достаточно практично, чтобы иметь будущее.

Он мгновенно сник.

– Оно громоздкое, дорогое и адски громкое, благодаря чему в ваши дела немедленно окажутся посвящены все до единого в сотне ярдов вокруг. Нет, Джон, я не думаю, что оно распространится по всему королевству со скоростью молнии. И тем не менее, поскольку вы мой самый любимый крестник, я закажу один экземпляр для дворца в Ричмонде. Вот!

Придворные дамы, молодые и старые – все, кто набился в мою опочивальню, – захихикали.

– Вот видите, как им не терпится его опробовать? К чему ограничиваться Ричмондом?

Красивое лицо Джона было открытым и простодушным.

– Я полагаю, прежде чем бросаться в какое-то предприятие очертя голову, нужно сначала попробовать, подходит ли вам оно.

– Как вы поступили в отношении брака? – вскинул он брови.

Нет, ну каков наглец!

– Совершенно верно, – кивнула я. – И это оказалось самой мудрой тактикой.

– Ваш блистательный отец, король, всегда был открыт новому и с охотой избавлялся от старого, – не сдавался он. – Уж он наверняка установил бы их повсюду.

– У него было больше денег, чем у меня, – отозвалась я ровным тоном. – Он мог позволить себе делать больше ошибок. Ах, Джон, если бы вы знали, до чего же трудно, когда на счету каждое пенни.

Суровая реальность грубо вторглась в наш фривольный обмен репликами, которым мы оба так наслаждались.

– Воистину так, – мгновенно посерьезнел он. – И мы ценим ваше умение разумно распоряжаться каждым пенни. Благодаря ему вы купили нашему государству безопасность.

– Спасибо на добром слове. Значит, в этом году моей расточительной экстравагантной покупкой будет ваш Аякс. Не драгоценности, не платья, не лайковые перчатки. Да здравствует Аякс! Генрих Четвертый с Филиппом мне обзавидуются, я уверена. Ибо, несмотря на всю утонченность французов и все богатство испанцев, им придется делать свои дела по-старому. Единственное, о чем я вас попрошу, Джон…

Он немедленно встревожился.

– …это о том, чтобы вы хранили конструкцию вашего Аякса в абсолютном секрете. Враг не должен получить к нему доступ! – (Поздно я спохватилась, поздно.) – Вот видите, ваши шуточки заразительны. Ступайте.

Я легонько потрепала его по голове.

Желая забыть о темном господстве Аякса, я быстрым шагом вышла из королевских апартаментов и двинулась по открытой площадке верхнего двора. Это была самая высокая точка территории замка, и здесь я чувствовала себя ближе всего к небесам, которые сегодня набрякли свинцовыми облаками, предвещавшими неминуемый дождь. Я прошла мимо старой приземистой круглой башни и очутилась перед жемчужиной замка, капеллой Святого Георгия, которая сто лет назад была перестроена по последнему слову тогдашней моды. Мой прадед Эдуард IV хотел во что бы то ни стало быть похоронен здесь. План строительства не поспевал за его бурной жизнью, и умер он прежде, чем капеллу достроили. Однако это не помешало воздвигнуть величественную усыпальницу, а уже после вокруг нее выросло здание.

Я переступила через порог и немного подождала, чтобы глаза привыкли к полумраку. Несмотря на название, капелла была величиной едва ли не с собор – двести пятьдесят футов от входа до задней стены. Дневной свет просачивался сквозь огромное витражное западное окно у меня за спиной и играл на каменном полу рубиновыми, сапфировыми, изумрудными отблесками, превращая его в пестрый гобелен. Запах старого камня и известки, которым был пропитан сырой воздух, окутал меня, точно шаль.

Я медленно двинулась вглубь нефа в направлении отцовской могилы в дальнем конце. По обеим сторонам располагались капеллы, которые сейчас пустовали. Когда-то состоятельные семьи, сделавшие щедрые пожертвования на помин их душ, получали эти помещения в частное пользование, и там за их души денно и нощно возносили молитвы, призванные облегчить им пребывание в чистилище. Эту задачу поручали священнику, который ничем другим больше не занимался. Однако, после того как подобная практика была признана папской ересью, чистилище объявили несуществующим. Теперь душам всех этих людей, лежавших в богатых усыпальницах посреди заброшенных капелл, приходилось полагаться на себя.

Я дошла до хоров, дома ордена Подвязки. Задний ряд деревянных кресел предназначался для кавалеров ордена, и над каждым висели геральдический щит, знамя и меч его хозяина. Когда тот умирал, знамя и меч снимали, а щит оставался, создавая таким образом летопись всех кавалеров, которые сидели в этом кресле начиная с 1390 года.

Если кавалер оказывался недостойным столь высокой чести, над ним производилась церемония разжалования, во время которой его лишали всех знаков ордена. За время моего царствования разжалованы были всего двое. Томас Перси, граф Нортумберленд, который принял участие в мятеже северных графов, единственном пока что восстании против меня. И мой кузен Томас Говард, герцог Норфолк, который попытался жениться на Марии Шотландской, когда та жила пленницей у нас в Англии, чтобы поддержать ее притязания на престол. Церемония разжалования была торжественной. Сначала герольдмейстер ордена в сопровождении герольдов и лорда – носителя черного жезла провозглашали, что провинившийся лишается звания кавалера ордена. Дальше герольд снимал щит, знамя и меч, но не тихо. Все это срывали со стены и бросали на пол, после чего с позором протаскивали по полу капеллы и вышвыривали за порог через западную дверь, а затем через всю территорию замка пинками гнали к реке и скидывали в воду.

Я опустилась в одно из темных резных кресел. На полу чуть дальше в проходе виднелась плита с именем моего отца. Он завещал похоронить его «в хоре, посередине между креслами и высоким алтарем», куда его и принесли в холодный февральский день.

Без малого ровно пятьдесят лет тому назад. Пятьдесят лет без него, и тем не менее он направлял мои мысли каждый день. Как бы мне хотелось поговорить с ним, хотя бы пять минут, обо всех тех решениях, которые мне пришлось сделать о судьбах Англии. Но нет, мне понадобилось бы куда больше времени. Мне понадобилось бы по меньшей мере минут пятнадцать: пять, чтобы рассказать ему обо всем, что произошло после его смерти; еще пять, чтобы кратко обрисовать текущий кризис; и уже после этого, и только после этого, поговорить о том, как быть дальше.

Время! До чего же ты жестоко! Ну почему мы не можем изъять пятнадцать минут из прошлого и приберечь их до настоящего, до тех пор, пока они нам не понадобятся? Пятнадцать минут. Это все, чего я прошу. Так мало. Так недостижимо.

41. Летиция

Август 1596 года

Слухами земля полнилась. Они летели впереди возвращающихся войск, беспрепятственно преодолевая все границы, все горы, ущелья и напрямую достигая наших ушей. Молва утверждала, что мы одержали головокружительную победу при Кадисе. Город был наш; мы захватили и его, и испанский флот. А мой сын стал героем этого похода – он первым прорвался за стены Кадиса. Ни чего-либо, кроме этих безумных очертаний, ни какую добычу мы взяли, в слухах не говорилось.

Должно быть, немалую. Кадис был городом богатым, и поживиться там наверняка нашлось чем, даже если в гавани не стояли корабли с сокровищами из Америки. По слухам, на рейде ожидали разграбления с полсотни кораблей.

– Давай праздновать! – Я разлила по кубкам сладкий херес. – Выпьем же лучшего испанского вина за их падение! Из самого Хереса!

Я протянула кубок Шекспиру, растянувшемуся на кровати. Он приподнялся на локте и, взяв кубок, на мгновение поднес его к глазам, а затем пригубил.

– Действительно лучшее, – согласился он. – А вы знаете толк в винах, графиня.

Я терпеть не могла, когда он так меня называл.

– И не только в винах, как тебе прекрасно известно.

Эти три месяца, на протяжении которых трое блюстителей моей нравственности находились в отлучке, даже по меркам Рима времен Нерона стали настоящей оргией. Разумеется, вдвоем оргию не устроишь, но Шекспир один стоил нескольких. Он был неистощим на выдумки и никогда не повторялся, из ночи в ночь, изо дня в день. Порой мне казалось, что он примеряет на себя различные роли. Он ведь был актер.

– Вы меня портите. После этого сложно снова становиться Уиллом, что я вынужден делать регулярно. – Он поставил кубок на прикроватный столик и поднялся. – Что я вынужден сделать и сейчас.

Он через всю комнату прошел к сундуку и достал оттуда свою одежду:

– Вот видите? Складывать одежду в сундук вместо того, чтобы просто бросить ее кучей на полу, мне не по статусу.

– Куда ты пойдешь?

– У нас сегодня вечером представление. Мне придется поторопиться.

Он выглянул в окно, пытаясь определить время.

– Что-то я не заметила, чтобы ты учил слова.

– А мне и не надо их учить. Я сам их написал.

– Что вы сегодня даете?

– Приходите – и увидите.

Мне бы очень хотелось, но этим летом я старательно держалась от театра подальше. Если меня будут там видеть, все может выплыть наружу, а я более всего хотела сохранить нашу связь в тайне.

– Ты же знаешь, что я не могу.

Мне бы очень хотелось. Мне хотелось увидеть его на сцене, увидеть, как он перевоплощается в другого человека.

– Останься со мной. Не ходи никуда.

Не знаю, зачем я это сказала. Чтобы испытать его?

– Нет. – Он принялся натягивать туфли. – Вы должны понимать, Летиция.

– Я просто пошутила, – небрежно бросила я. – Я знаю, что театр ты ценишь куда больше моего общества.

– Это то, чем я зарабатываю себе на жизнь, – сказал он.

– Это то, что ты любишь, – отозвалась я.

Он поцеловал меня в щеку и побежал по лестнице вниз. Каждое его движение выражало рвение.

– Возвращайся потом ко мне! Хочу услышать все до последнего слова!

Он ничего не ответил, и я выругала себя за то, что это произнесла. Дверь за ним захлопнулась.

Весь вечер я боролась с искушением поехать в театр. Обыкновенно из подобной борьбы я не выхожу победительницей, но сегодня все-таки победила. Я попросту не могла себе позволить туда поехать, не могла позволить, чтобы меня увидели. Я завидовала его той, другой жизни, компании товарищей по актерскому цеху; свободе, с которой он перевоплощался в совершенно иную личность, пусть даже всего на несколько часов и через своих персонажей. Он сам создавал новые миры; у него не было никакой необходимости пускаться в плавание.

«Мой разум – царствие мое…» Шекспир наизусть прочитал мне стихотворение сэра Эдварда Дайера целиком, но запомнила я только первую строчку: «Источник радости нетленной, чистейший кладезь навсегда души услады несравненной». С таким же успехом он мог описать этими словами себя самого. Впрочем, возможно, все поэты были таковы, и мироощущение у них было схожее.

Что я вообще знаю о Шекспире? Родом он из Уорикшира, сельский житель, происхождения совершенно не аристократического. Ему тридцать два года. В восемнадцать он женился, у него трое детей. Жена на восемь лет его старше. Возможно, его всегда тянуло к зрелым женщинам? Когда он переехал в Лондон, чтобы писать и играть на сцене, она не последовала за ним, а осталась в Уорикшире. Заручившись покровительством молодого графа Саутгемптона, он опубликовал снискавшую ошеломляющий успех поэму «Венера и Адонис», за которой год спустя последовала «Обесчещенная Лукреция». Он играл в труппе «Слуги лорд-камергера» и писал для них пьесы. От всех подарков, которые я пыталась ему дарить, он наотрез отказывался, словно они могли каким-то образом его скомпрометировать. Я имею в виду, от всех материальных подарков. Слова, любовные утехи – это все он принимал, не стесняясь. За все время он не написал мне ни единой записки, не посвятил ни одного стихотворения, но зато писал обо мне в своих сонетах и пьесах, хотя очень тщательно следил за тем, чтобы нигде ненароком не упомянуть моего имени. Я прочитала их достаточно, чтобы быть совершенно в этом уверенной, хотя сам он так никогда этого и не признал. Он был тверд, как испанский бастион.

Испанский бастион… Вскоре должны были прийти официальные вести о Кадисе. А это означало возвращение моего сына и… Саутгемптона. И моего мужа. И тогда свободе наступит конец. Зато в жизни моего сына начнется новая глава, – во всяком случае, я на это надеялась. Наконец-то настанет его звездный час.

Солнце клонилось к западу. Летние дни были долгими и знойными, жара никак не желала отступать. Представление уже должно было закончиться. Я понимала, каково было актерам в тяжелых, плотных костюмах. Это лето выдалось для них трудным: если они не обливались потом на солнцепеке, то мокли под дождем. Но Уилл никогда не жаловался.

Сейчас он наверняка сидит в таверне со своими друзьями, ведь выручку от продажи билетов уже подсчитали и поделили на всех. Они обсуждают спектакль, как его приняла публика, как его улучшить и что покажут завтра. Он небось и думать забыл, что я звала его вернуться.

Его мир настолько богаче и разнообразнее моего! На меня накатила волна злобной зависти. Что я там про него говорила? Он – ничтожество из Стратфорда. Но на самом деле это я ничтожество. Вся моя жизнь ограничена четырьмя стенами Эссекс-хауса. При дворе появляться мне было запрещено давным-давно – да и придворная жизнь проходила в тесных рамках ограничений, – однако же, будучи женщиной, я не вольна была отправиться куда хочу. Он же, напротив, был самым свободным существом на свете. Жена никак его не ограничивала, да и к тому же была далеко, в Стратфорде. Он мог перенестись куда угодно – в любые царства и страны, в любую эпоху прошлого, – и все это лишь силой собственного разума. Здесь, в Лондоне, он мог пойти в любой кабак и вообще в любое место, куда только пожелает. И самое главное, он мог упражнять свой разум, оттачивать его, совершенствоваться сколько вздумается. Его дни никогда не повторяли друг друга, никогда не были наполнены обязательствами и нудными повинностями.

«Ох, Летиция, – сказала я себе. – На земле нет ни одного человека, в чьей жизни не было бы скучных моментов. Повседневность выдается всем поровну».

И тем не менее мне хотелось иметь возможность пойти в таверну и обсуждать там мою долю в выручке – или чью-нибудь еще. Быть может, меня с такой силой тянуло к Уиллу, потому что он был для меня окном в запретный мир свободы? Лишь благодаря ему я могла заглянуть в этот заманчивый мир хоть одним глазком.

«Хватит, – сказала я себе. – Ты только зря растравляешь себя».

В дверь негромко постучали. Он пришел! Он все-таки вернулся! Я бросилась к двери и распахнула ее. На пороге стоял незнакомец. Его одежда была припорошена серой дорожной пылью. Он стащил с головы шляпу и поклонился:

– Я сэр Энтони Эшли, по поручению графа Эссекса. Это крайне срочно.

– Прошу, проходите.

Я провела его через общие помещения в гостиную. Дверь в спальню была надежно закрыта. Я налила ему эля и жестом пригласила сесть.

– Где мой сын? – спросила я.

– Он еще в море, но в ближайшие несколько дней вернется. Он хотел, чтобы к его возвращению вот это было опубликовано.

С этими словами он сунул мне в руки пакет с какими-то бумагами.

Я вскрыла его и увидела заголовок. «Правдивая реляция относительно битвы при Кадисе 21 июня сего года, под командованием графа Эссекса и лорд-адмирала, направленная господам при дворе лицом, присутствовавшим при сем лично».

– Но зачем? Почему он не может сделать это сам?

– Потому что имеются конкурирующие доклады, авторы которых пытаются приуменьшить его достижения.

– Я думала, мы победили и граф лично возглавил битву. – Я не могла больше выносить этой неизвестности. – Расскажите! Что произошло на самом деле? Мы тут практически ничего не знаем.

Он провел языком по пересохшим губам, и я вспомнила, что он долго скакал верхом и по-прежнему испытывал жажду. Я вновь наполнила его стакан, и он с благодарностью осушил его.

– Так-то лучше. С вашего позволения, я буду краток, ибо в противном случае мы с вами погрязнем в деталях. Да, то, что вы слышали, правда. Но не вся. Нам удалось застать горожан врасплох, хотя Медина-Сидония – бывший командующий армадой, который теперь базируется в Андалузии, – заметил нас на подходе, когда до берега было еще часов двенадцать пути, и попытался предупредить их. Мы разграбили и разорили город. Однако между морскими и сухопутными войсками возникло такое соперничество, что они повели себя как враги. Сухопутная армия, возглавляемая Эссексом, намеревалась войти в город первой и задержала нападение на торговые корабли, стоявшие на рейде. Они ушли к городку Пуэрто-Реал у основания полуострова, где Сидония предложил за них выкуп в два миллиона дукатов. Адмирал Говард потребовал четыре миллиона, и, пока он торговался, Сидония приказал поджечь тридцать шесть из них. Итоговый убыток мы оцениваем в двенадцать миллионов дукатов. Если бы Эссекс и Рэли не соперничали и Эссекс не попытался бы сорвать морское нападение, мы заполучили бы эти двенадцать миллионов. Вдобавок небольшой флотилии торговых галер под шумок удалось улизнуть.

Я похолодела. Королева будет в ярости.

– Ходили разговоры о том, чтобы сделать в Кадисе нашу постоянную базу. На этом настаивал Эссекс. Я знаю, что перед тем, как отправиться в поход, он написал письмо Тайному совету. Но его не послушали. Кроме того, он хотел на обратном пути попытаться взять еще и Лиссабон, но и тут его не послушали, потому что армия была уже без сил. – Он почесал голову. – Ваш муж сэр Кристофер отличился, возглавив десятимильный сухопутный бросок на Фару по пути на Лиссабон.

– Да? Ну и что они раздобыли в этом Фару?

– Только уйму книг, – признался гость. – Из архиепископской библиотеки. Город оказался пуст. Их предупредили.

– Черти бы их побрали!

– К сожалению, всего два дня спустя после того, как мы оставили Лиссабон, туда прибыл флот с сокровищами из Америки.

Теперь на смену холоду пришла тошнота. Королева будет не просто в ярости. Я даже представить себе не могла, в какое бешенство она придет, узнав обо всех этих промахах и напрасно потраченных деньгах. И о том, каково будет наказание.

– Жизненно необходимо, чтобы Эссекс во всеуслышание объявил о своем намерении напасть на Лиссабон и отдельно подчеркнул, что ему не дали это сделать. Нельзя, чтобы его обвинили в том, что из наших рук уплыли сокровища, стоимость которых оценивается в двадцать миллионов дукатов. Его суждение было здравым, подвели другие. Рэли уже пытается распространить свою версию событий. Вы же знаете, какой он мастер выставлять себя в своих писаниях в наилучшем свете. Это он умеет чертовски хорошо. Сначала он в своем памфлете, озаглавленном «Правдивое изложение обстоятельств боя при Азорских островах прошлым летом», представил самоубийственный бой его кузена Ричарда Гренвилла с испанцами как легендарный акт героизма, потом изобразил свою собственную безрезультатную экспедицию в Гвиану как несравненное приключение в «Открытии империи Гвианы и Маноа» – куда он даже не добрался! И его перевели на голландский, латынь и немецкий. Мы не можем допустить, чтобы он нас опередил!

– Да. Не можем, – согласилась я. – Как вы предлагаете действовать?

– Я быстренько напечатаю доклад, чтобы к моменту прибытия Эссекса он успел широко разойтись. Выглядеть все должно так, как будто это написал простой солдат, участник событий. Я знаю печатника, который может это сделать.

– Хорошо, – обронила я; меня охватило какое-то оцепенение.

– Этот поход войдет в анналы истории наряду с Креси, Азенкуром и армадой. Это был поистине впечатляющий поход, и он увенчался успехом. Мы должны постараться донести это до всех и каждого… потому что есть еще одна проблема.

Какая проблема? Что еще пошло не так?

– Драгоценные камни, золото и монеты, которые мы захватили, не… Погодите, дослушайте, что я скажу! Так вот, нашу добычу разграбили! Ребята набили себе карманы, вместо того чтобы оставить добытое короне. Мне поручена еще одна миссия, секретная, – опубликовать открытое обращение о поиске пропавших трофеев.

– Прошу меня простить.

Я поднялась и поспешно удалилась в свою уборную, где, едва я успела захлопнуть за собой дверь, меня вывернуло в рукомойник. Трофеи исчезли. Королеву обманули – нет, ограбили – ее же соотечественники. И что это означает для Роберта, который возглавлял экспедицию? Я утерла рот и дрожащими руками оперлась на столик, чтобы не упасть. Несколько минут спустя я все же нашла в себе силы снова выйти к Эшли.

– Вы должны спешить, – сказала я. – Не задерживайтесь здесь. Когда я могу ожидать сына?

– В течение недели. – Он склонил голову набок. – А когда прибудет ваш муж, вам разве не интересно?

– Да-да, разумеется, но я полагала, что они приедут вместе.

Уголок его губ дрогнул в тщательно сдерживаемой улыбке.

– Рискну предположить, что сэр Кристофер, вероятно, прибудет первым. Он был на другом корабле.

– Благодарю вас, – произнесла я со всем достоинством, какое только смогла изобразить.

Я готова была побиться об заклад, что он знает.

Я заметалась по комнате. Примерно с час я расхаживала туда-сюда, не в состоянии усидеть на месте. Мысль о том, что триумф моего сына обернулся бесчестьем, приводила меня в отчаяние. Неужто на всех Деверё и впрямь лежит проклятие? Почему нас вечно преследуют несчастья, отравляя успех? Ему придется провести вторую кампанию, чтобы восстановить репутацию, подмоченную в ходе первой. Публикация письма будет хорошим началом. Когда он приедет, мы повсюду раструбим о его доблестных похождениях на крепостных бастионах. Чернь любит героические подвиги и бесстрашных рыцарей. Поскольку никакой добычи им все равно не досталось бы, они не станут оплакивать ее потерю. Вместо этого они будут прославлять отважных воинов, под развевающимися знаменами штурмующих вражеские бастионы во имя Англии.

Наконец меня перестало колотить, и я смогла сесть. Свечи догорели почти до основания, и огоньки отбрасывали по стенам длинные тени. Слуги давным-давно ушли спать. С улицы доносилось чье-то пьяное пение, а с другой стороны – негромкий плеск весел на Темзе. Я распахнула окна пошире, чтобы впустить слабый ветерок, и в лицо мне ударил тяжелый, точно корзина выстиранного белья, воздух.

Я намеревалась спать под тончайшей простыней, но даже под ней наверняка будет слишком жарко. Я отложила платье в сторону и стала готовиться ко сну, гадая, доведется ли мне сегодня хотя бы немного поспать.

Постель была в беспорядке. После ухода Шекспира я не стала ее прибирать. Расправляя сбитые простыни, я чувствовала отвращение к себе.

«Так ты хранишь воспоминания, Летиция? – спросила я себя. – Другие женщины хранят цветы или стихи, ты же бережешь смятую постель. Дура!»

Я с силой ударила кулаком по покрывалу.

– Вы на него злитесь? – спросил тихий голос у меня за спиной.

Разом обернувшись, я увидела в дверях Уилла. Его темный силуэт отчетливо вырисовывался на фоне озаренного огнем свечей дверного проема.

– Как ты попал в дом? – воскликнула я.

Он вошел совершенно бесшумно.

– Вы же сами дали мне ключ. Разве не помните?

Из-за кадисского кризиса все остальное попросту вылетело у меня из головы.

– Да-да… Прости, у меня голова идет кругом. Я получила вести об экспедиции, и они не самые радостные.

– Я тоже слышал. Все кругом судачат, хотя, как я понимаю, корабли еще не вернулись. В таверне только и было разговоров что о них. Они отвлекли критиков моей пьесы на себя, так что мне следует сказать спасибо.

– Рада за тебя. Мне благодарить особо не за что. Ты из-за этого пришел?

Я вдруг поняла, что уже совсем поздно.

– Я оставил здесь сумку.

– Хорошо хоть не кошелек, – отозвалась я, надеясь, что это прозвучит небрежно.

– То, что в этой сумке, для меня дороже любого золота. Там наброски сюжета моей новой пьесы и черновые варианты нескольких стихов. – Он обошел кровать и принялся шарить за пологом. – А, вот она. Катастрофа предотвращена!

Он торжествующе взмахнул кожаной сумкой.

– Я думаю, ты смог бы их восстановить, – сказала я.

Как моему сыну придется «восстанавливать» его путешествие для публики.

– Вряд ли. Мои самые первые идеи обыкновенно самые ясные. Потом они размываются и становятся банальными, утрачивают всю свою оригинальность. – Он с собственническим видом похлопал по сумке, затем покосился на примыкающую комнату. – Кроме того, я хотел с вами поговорить.

Не успела я шевельнуться, как он проскользнул в дверь, и у меня не осталось выбора, кроме как последовать за ним.

В этом большом пустом зале я внезапно почувствовала себя крайне неуютно, одетая только в тоненькую ночную рубашку, в то время как на нем были дублет, штаны и чулки. Он остановился в нескольких шагах и некоторое время молча на меня смотрел.

– Я не должен больше сюда приходить, – произнес он. – Нужно покончить с этим.

Я уже некоторое время ожидала этого, но теперь, услышав его слова, смогла лишь удрученно спросить:

– Почему?

– Мне перечислить все причины? Вы наверняка сами прекрасно их знаете.

В его тоне не было ни малейшего сожаления. Это задело меня за живое.

– Да, я их знаю, – сказала я. – И совершенно с ними согласна. Мы должны покончить с этим. И вообще зря все затеяли.

– Зря.

– Ты сожалеешь об этом?

И снова я задала вопрос, который задавать не следовало.

– Нет, – отозвался он. – Я покривлю душой, если стану утверждать, что это не доставляло мне удовольствия. Доставляло, и еще какое. Я как те несчастные выпивохи с улиц, которые тянутся к тому, что их уничтожает.

– Не очень-то лестное сравнение, – выдавила я, не в силах отделаться от мысли, что он описывает меня, а не себя самого.

– Напротив, это комплимент наивысшей пробы. Как бы то ни было, ваш муж возвращается, и мой друг Саутгемптон тоже. Мысль о том, что мне придется делить вас со всеми этими мужчинами, отбивает у меня аппетит, и то, что было прекрасным, превращается в гнусность. Вы обязаны хранить верность мужу, а я – другу.

– С этим не поспоришь.

– Засим я должен проститься с вами. Вновь мы увидимся на людях.

Он стоял посреди зала, невыносимо хладнокровный.

Ни один мужчина в моей жизни не отвергал меня. Это я рвала с ними, я произносила все эти затертые банальные фразы, от затертости не становившиеся менее справедливыми.

«Я должна сделать это ради вашего блага».

«Вы найдете себе более подходящую женщину».

«Дело во мне, а не в вас».

«При других обстоятельствах мы могли бы быть вместе».

– У тебя кто-то есть, – произнесла я самую затертую из всех затертых фраз.

– Кто-то есть всегда, говоря в общем смысле, – пожал он плечами, – но в то же время у меня никогда никого нет.

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что я никого не пускаю к себе в душу, но вам удалось в нее проникнуть. Возможно, потому, что вы не можете мне принадлежать. Но в то же время именно потому все это должно завершиться.

Никогда еще ни один мужчина так меня не унижал. Чувствуя себя уязвленной в самое сердце, я произнесла:

– Разумеется.

Он с жалостью посмотрел на меня:

– Если я скажу вам, что ваш образ всегда со мной, что вы служите вдохновением для моего творчества, что вы всегда будете жить в моих стихах и пьесах, вы мне поверите?

Меня охватило острое желание стереть эту жалость с его лица.

– С чего ты взял, что меня это волнует? – бросила я пренебрежительно. – Меня интересует вовсе не твое творчество.

Ну вот. Будем надеяться, что это заденет его за живое.

Удар попал в цель. На мгновение в его глазах промелькнуло уязвленное выражение, но его быстро сменило безразличие. Все лучше, чем жалость.

42. Елизавета

Август 1596 года

– Нет, ну каков наглец?!

Я швырнула листок на стол, якобы письмо, самый первый отчет о походе на Кадис, описывающий героизм графа Эссекса и озаглавленный «Правдивая реляция относительно битвы при Кадисе». Походники вернулись. Они вошли в порт в сумерках, как будто стыдились показаться людям при свете дня.

– Спокойствие, ваше величество, – сказал Роберт Сесил. – Будут возвращаться и остальные, и разве до нас не дошли слухи об их головокружительном успехе в Кадисе?

Он силился держаться хладнокровно в противовес мне.

– Как я могу кому-то из них доверять? – пожаловалась я. – Каждый лезет из кожи вон, стараясь приукрасить свою доблесть.

– Все люди этим грешат, ваше величество. Боюсь, это просто в природе человека. Это не означает, что мы должны делать на это скидку.

Роберт Сесил покачал головой, перелистывая бумаги. Самым беззастенчивым был доклад графа Эссекса, который тот попытался тайком напечатать и распространить до своего возвращения. Но его гонцу сэру Энтони Эшли было поручено также заняться розыском исчезнувших трофеев, как только корабли пристанут к берегу. Предприимчивый человек, этот сэр Энтони. Ибо, как выяснилось, он сам нагрел руки на тех самых трофеях, которые ему поручено было отыскать. Набитые сундуки отправили в его лондонский дом, и он продал городским торговцам огромный алмаз, предназначавшийся мне. Ни алмаз, ни деньги вернуть не удалось. Этот малый был отъявленный вор. Я посадила его в тюрьму Флит и отобрала у него эту так называемую «Правдивую реляцию относительно битвы при Кадисе», которую он отдал в печать. Затем я под страхом смерти запретила публиковать все, относящееся к этому походу.

– Где сейчас Эссекс? – спросила я.

– Я только что получил от него прошение о возможности побеседовать с вашим величеством наедине. Полагаю, что он в Лондоне.

Я побарабанила пальцами по столешнице. За окном эхом отозвался стук дождевых капель. Порывы ветра заносили брызги в окна, но, если закрыть их, тут станет как в могиле. Думать в этой влажной печи было очень сложно.

– Нет, – сказала я. – Мы примем его здесь, в присутствии всего двора, в самой официальной обстановке. Позаботьтесь об этом.

Я тем временем углубилась в чтение остальных кратких отчетов об экспедиции, самом полном на данный момент источнике фактов. Флот в сжатые сроки добрался до Испании и, обогнув мыс Святого Викентия, напал на Кадис воскресным июньским утром. Горожане оказались захвачены врасплох. Только что они прогуливались по центральной площади, покатываясь со смеху над представлениями комедиантов, а в следующее мгновение из ниоткуда на море вдруг появились полторы сотни военных кораблей и гребных фрегатов. Охваченные паникой, они бросились искать защиты в стенах старой цитадели над городом. А потом английские командующие – в особенности Эссекс и Рэли – в пух и прах переругались о том, кто должен возглавить нападение и что делать сначала: преследовать стоящие на рейде торговые корабли или брать город. Эссекс настоял на своем, и действия на море отложили. К тому времени, когда решено было их наконец начинать, Медина-Сидония успел отправить груженные американской добычей корабли на дно. Нам удалось взять частичный реванш, захватив два из четырех только что построенных испанских кораблей, которые были названы в честь апостолов, «Святой Андрей» и «Святой Матфей», но остальные два, «Святого Фому» и «Святого Филиппа», испанцы сожгли.

«Святой Филипп»! Король Филипп, наверное, злорадствовал, что его тезке удалось ускользнуть из наших рук, если, конечно, злорадство было в его характере.

Бои велись всего-то два дня. Последующие две недели ушли на то, чтобы, как обычно, разграбить и сжечь город, а затем подсчитать добычу. Эссекс старательно демонстрировал благородство, исполняя мои указания о том, чтобы ни к кому не применялось никакого насилия. Безоружный, он разговаривал с испанцами. Он провожал испанских дам к шлюпкам, которые должны были вывезти их из города, позволив им надеть свои драгоценности и взять с собой сундуки с нарядами. Пожилых поместили в отдельные лодки. Он взял под свою личную защиту все религиозные ордена и позволил епископу Куско беспрепятственно покинуть город. Он вел себя галантно и уважительно по отношению к монахиням, девственницам и прочим знатным дамам. Он протягивал населению руки и милостиво позволял целовать их.

Я перечитала последние два предложения, чувствуя, как во мне волной вскипает ярость. Значит, на публике он вел себя подчеркнуто уважительно по отношению к знатным испанским дамам, в то время как при дворе втихомолку дефлорировал всех, до кого мог дотянуться? Что же до целования рук – это было отвратительное позерство и зарабатывание дешевой популярности!

Аудиенцию при дворе я назначила ему через десять дней и приказала, чтобы на ней присутствовали все, пригрозив, что на головы ослушавшихся падет моя немилость. Тем временем до моих ушей доходило все больше и больше сообщений о том, как он ведет себя здесь. Он наведался к архиепископу Уитгифту и убедил того объявить по всему королевству день благодарственных молебнов за благополучное завершение похода. Пытаясь обойти мой запрет на публикацию его «Правдивой реляции», он распространил среди своих друзей рукописные копии и заказал перевести их на французский, голландский и итальянский языки и напечатать за границей. Также он заказал гравюры с картой Кадиса, собственным портретом и описанием своих подвигов, чтобы таким образом разрекламировать себя, не публикуя текст. Он пожаловал Большой Псалтырь, захваченный при разграблении Кадиса, Королевскому колледжу в Кембридже со стихотворением, прославляющим его подвиги, которое было добавлено к фронтиспису. Звучало оно так:

…Кто ж не слыхал о грозном сражении с Испанией, О том славном набеге на полуостров под командованием героя, отвагой затмившего самого Геракла, что дошел до самых Геркулесовых столбов! Имя его, что навеки овеяно славой, Нынче у всех на устах; народом любим И превыше других почитаем; Всех остальных он вознесся на голову выше, Он, разгромивший зловредных испанцев при штурме Кадиса…

Вот как! Он, значит, затмил отвагой самого Геракла? И вознесся на голову выше всех остальных? Все, у кого еще оставались сомнения в том, что он сколачивал группу сторонников с целью захватить власть, были слепы, подобно Самсону после того, как тому выкололи глаза. На мое счастье, у глупого мальчишки не хватало ума делать все это втайне, так что его намерения были как на ладони. Необходимость взывать к публике обнародовала все его действия.

Нужно прижать его к ногтю, пока он не стал слишком своеволен. Пока еще он уязвим, пока его соперники превосходят его числом и влиятельностью, несмотря на все его заявления о том, что он на голову их выше. Ростом, может, и да, а вот достоинством нет. Он почему-то считал, что два эти качества неразрывно связаны между собой, как будто высокий рост равнялся исключительности. Жажда власти сделала его игрушкой в чужих руках.

Но самой зловещей частью стихотворения было заявление о том, что он «народом любим и превыше других почитаем». Это я любима и почитаема превыше других народом Англии. Я – его мать, его невеста, его защитница. Не он. Я никому не позволю узурпировать мое место в сердцах моего народа. На коронации я заключила брак с Англией, и, как и с любым другим браком, никому не дозволено было нарушать священные узы.

На время приема я вернулась в Уайтхолл: он был самым удобным местом для общего сбора, несмотря на то что этим летом в городе было невыносимо. Проливные дожди превратили немощеные улицы в непролазные болота, и даже усыпанные гравием дороги раскисли. Запах от реки немного рассеялся, поскольку большую часть дохлой рыбы унесло течением. Англичане, верные себе, держались стойко. В театрах шли спектакли, на рынках торговали скудными размокшими овощами, в церквях проводили ежегодные церемонии замены камыша, устилавшего пол; лебедей на реках пересчитывали и маркировали. Упорное и несгибаемое племя, мой народ. Таверны делали огромную выручку, изрыгая пьяных на ночные улицы, где они бродили, дрались и горланили песни.

Я лежала в постели, и сквозь маленькое окно, открытое настежь, чтобы внутрь проникло хоть сколько-нибудь свежего воздуха, до меня снизу, с улицы, доносились нестройный гомон и пение. Иногда песни были непристойными, и я не могла удержаться от смеха. Мелодии других, красивых песен потом долго крутились у меня в голове. Но все чаще и чаще я слышала среди них те, что прославляли графа Эссекса, именуя его народным героем и надеждой.

Он – гордость милой Англии,

О да, о да,

Славны его деяния,

Как в старые года.

Он дерзок беспримерно,

О да, о да,

Когда б не он, не видеть нам

Победы никогда…

Он и впрямь был беспримерно дерзок. Я вспомнила его «Dwi yu dy garu di», «Я люблю вас». Он произнес эти слова в той нашей с ним поездке вдвоем, далеко-далеко от двора. Но что он имел в виду? И почему сказал это? С ним никогда нельзя быть ни в чем уверенной, никогда ни на что нельзя положиться, он в любой миг может предать.

Весь двор собрался в зале аудиенций на прием. Я надела золотую церемониальную цепь, полученную в наследство от отца. Она была массивная и оттягивала шею. Но он носил ее и никогда не склонял голову. Я тоже не склоню, и да пребудет со мной его государственная мудрость, а цепь пусть напоминает о его присутствии.

По сторонам от меня сидели старый Бёрли и Роберт Сесил, а остальные члены Тайного совета разместились на скамьях по бокам. От входа до подножия трона тянулась длинная ковровая дорожка. В дальнем ее конце показалась долговязая фигура. Длинные ноги выделялись на фоне темно-синего ковра.

– Граф Эссекс, – возвестил герольд.

– Пусть подойдет, – промолвила я.

Облаченный в изысканный голубой с белым наряд, он медленно двинулся ко мне; пышные перья на шляпе колыхались в такт шагам. На мгновение, пока он был еще далеко, мне подумалось, что так мог бы выглядеть любой из придворных красавцев. Но когда он приблизился, стало совершенно ясно, что это мог быть лишь он один, самый изворотливый из всех. Мое дитя, мой кавалер, мой враг.

Сорвав с головы шляпу, он опустился на одно колено. Перья задрожали. Роскошные волосы на макушке заблестели в свете люстр.

– Можете подняться, – произнесла я, и он повиновался. – Добро пожаловать обратно в Англию, милорд. Мы слышали донесения о ваших деяниях, но предпочли бы, чтобы вы рассказали о них перед всеми.

Он обвел взглядом круг своих соперников и тайных недоброжелателей. Разряженный в пух и прах Рэли стоял сбоку, скрестив руки на груди. Адмирал Говард сидел на скамье членов Тайного совета по соседству со своим братом Томасом. Фрэнсис Бэкон стоял молча, впившись в Эссекса своим пронзительным взглядом. Джордж и Джон Кэри терпеливо ждали.

– С вашего позволения, я начну с конца, а именно с блестящего успеха, коим увенчался поход! Позвольте мне перечислить наши достижения. – Он развернул свиток пергамента, который держал в руке. – Во-первых, все военные корабли Филиппа были уничтожены, приведены в негодность или вынуждены спасаться бегством. Во-вторых, мы захватили все запасы провианта, которые были на складах. В-третьих, сам город тоже заняли. В-четвертых, мы взяли в плен самых выдающихся жителей, чтобы впоследствии потребовать за них выкуп. В-пятых, все торговые корабли вместе с грузами были перехвачены, так что ни один из них никогда не достигнет Испании или одной из Индий. В-шестых, мы получили выкуп в сто двадцать тысяч золотых дукатов за сам город.

Теперь все взгляды устремились на меня в ожидании ответа.

– Потери испанцев не делают нас богаче, – заметила я. – Оттого что сокровища теперь лежат на дне океана, нам нет никакого проку. Большая часть трофеев разворована.

– Мы достигли главной цели нашей миссии, каковая заключалась в том, чтобы нанести королю Испании как можно большее оскорбление, ущерб и расстройство. Мы это сделали. Мы унизили его до глубины души. Едва ли, взяв всего один город, можно было достигнуть большего. И если бы мои доводы были услышаны, мы взяли бы и седьмой приз. Вместо того чтобы сжечь Кадис дотла, мы обосновались бы там и превратили его в английский аванпост, шип в боку у испанцев, который служил бы нам постоянной базой, откуда мы могли бы перехватывать их корабли с сокровищами.

– Неразумная идея и справедливо отброшенная, – заявила я. – Эта база, учитывая расстояние в полторы тысячи миль от Англии, была бы безумно дорогой в содержании и уязвимой.

– Позвольте мне смиренно не согласиться, ваше величество, – возразил он. – И если бы мы, как я предлагал, зашли в Лиссабон вместо того, чтобы поспешить сразу домой, то сейчас были бы на двадцать миллионов дукатов богаче. Мы разминулись с флотом, везшим сокровища из Америки, всего на двое суток.

В нем произошла какая-то неуловимая перемена. Я не могла понять, в чем именно. А потом сообразила – борода. Она была странной формы.

– А вы, сэр, я вижу, стали носить бороду на новый манер, – заметила я.

Как я и думала, комментарий на личную тему отвлек его. Он огладил бороду:

– Да. За время морского путешествия она отросла, и я решил ее оставить. Я называю это «кадисский фасон».

– А выглядит так, как будто ее снизу обрубили. Значит, вы хотите, чтобы ваше имя до конца ваших дней было связано с Кадисом? Боюсь, как бы вы не передумали. Ибо, – с этими словами я поднялась, – мы в высшей степени вами недовольны! Мы вложили в это предприятие пятьдесят тысяч фунтов, а получили что? Ничего! Кадисскую бороду? Ваш гнусный приспешник Энтони Эшли заработал на походе больше, чем мы! Он прикарманил деньги, вырученные за украденный алмаз. Украденный у нас, вашей королевы!

– Клянусь вам, все деньги, какие есть, принадлежат вам!

– Мы прекрасно знаем, что там ничего не осталось! Мы слышали про улицы Кадиса, где рекой лилось вино и масло, про лопающиеся мешки с сахаром, изюмом, миндалем и оливками, а также про испанские церковные колокола, доспехи, меха, шелка, ковры и гобелены, которые были погружены на наши корабли. Но, сэр, все это как сквозь землю провалилось!

– Это был героический и благородный поход. Им гордился бы сам Дрейк! – не сдавался Эссекс.

При упоминании о Дрейке все головы на мгновение склонились.

– Дрейк никогда не вернулся бы с пустыми руками. Он никогда не посмел бы явиться к нам ни с чем. – Я перевела дух. – Вдобавок, сэр, вы приложили все усилия к тому, чтобы разнообразными способами прославить свое участие в этой миссии, и притом вопреки нашим недвусмысленным приказам. Как вы посмели ослушаться нас? Ибо, будучи законной правительницей Англии, мы требуем повиновения! Никаких благодарственных молебнов по всей стране не будет.

Я метнула взгляд в сторону Уитгифта:

– И мы лично опубликуем официальную версию миссии на основании нескольких реляций. Никаких иных быть не должно. И наконец, мы разгневаны тем, что вы, ослушавшись наших приказаний, за время похода произвели в рыцари шестьдесят семь человек. Вы раздаете рыцарские звания направо и налево, точно эль на деревенской ярмарке. Для того чтобы стать рыцарем, необходимо достойно нести службу и отличиться на поле боя, а не просто быть вашим другом. Клянусь Богом, мы их всех разжалуем!

Роберт Сесил наклонился ко мне и попросил позволения высказаться. Я разрешила.

– Ваше величество, я должен выступить от имени жен новоиспеченных рыцарей. Думаю, мужчины не станут роптать, но жены сделают их жизнь невыносимой, если им придется так быстро отказаться от именования «леди».

По залу прокатились смешки, очень быстро переросшие в общий хохот.

– Вы, как всегда, зрите в корень, – кивнула я. – Хорошо. Дамы не совершили ничего предосудительного и не должны страдать из-за недомыслия графа.

Похожая на лопату борода Эссекса задрожала.

– Этот! Этот! – Он ткнул пальцем в Сесила. – Пока меня не было, этот прощелыга за моей спиной обманным путем убедил ваше величество назначить его государственным секретарем!

Ах да. Совсем забыла.

– Мы поражены, что у вас хватает совести обвинять его в нечестной игре, намекая на то, что он недостоин этой должности. Кстати говоря, сэр, мы слышали, что вы заявили, будто бы мне требуется ваше разрешение, чтобы пожаловать ее кому-то.

Я разозлилась уже не на шутку и вынуждена была коснуться рукой золотой цепи, чтобы овладеть собой. У моего отца был вспыльчивый характер, но он никогда не позволял гневу ослепить себя; он пользовался им, чтобы управлять другими.

– Если это не так, объяснитесь, – велела я.

– Как я понял, вы не собирались делать подобное назначение.

– В таком случае вы пришли к такому выводу на основании ваших собственных измышлений. Мы так поняли, что вы раздавали рыцарство кому попало. Мы здесь королева, и только мы решаем, кого желаем видеть у себя на службе. Дыхание Господне, мы не потерпим, чтобы кто-то считал, будто может нами командовать! На этом, сэр, аудиенция окончена. Ступайте.

Его лицо залилось краской, он низко поклонился, развернулся и медленно двинулся по длинному проходу. Двор у него за спиной некоторое время ошеломленно молчал, а потом в зале поднялся гул разговоров. Придворные хлынули на ковер, подобно воде, вновь заполняющей ров.

– Нужно ли было так распекать его при всех? – склонился ко мне старый Бёрли. – Публичное унижение может превратить подданного во врага.

– Ничего, переживет, – бросила я, словно стараясь убедить себя саму.

Он не из тех, кто способен долго что-то помнить, будь то обида или планы.

– Я на вашем месте не был бы так уверен, – возразил Бёрли. – Никогда не стоит считать, что вы хорошо кого-то знаете.

– Вы прямо как Уолсингем. Разве он не говорил, что избыток страха менее опасен, нежели его недостаток?

– Мудрая максима. Да упокоит Господь его душу.

Бёрли сипло закашлялся и, вытащив носовой платок, отер взмокшее лицо. Я отметила, какой худой и морщинистой стала его шея, торчавшая из ворота мантии.

– Я подумываю, не заставить ли его отдать в казну в качестве компенсации за вопиющие промахи его долю выкупа за испанских пленников.

– Не советовал бы вам это делать, мадам, – сказал он.

– Он мне должен!

– Откровенно говоря, я думаю, он сделал все, что мог. Он и остальные командующие были не в ладах. Слишком много командующих – рецепт провала или по меньшей мере путаницы.

– Вы подвергаете сомнению мое решение назначить всех этих людей? Вы, мой лорд-казначей! Вы, кажется, радеете за милорда Эссекса куда больше, чем я, – то ли из страха, то ли в надежде на его благоволение!

Он даже подорвал преданность Бёрли!

Сама того не сознавая, я возвысила голос, и члены Тайного совета принялись оборачиваться ко мне, чтобы послушать. Бёрли нахмурился, и это рассердило меня еще больше.

– Вы подлец! Вы трус! – произнесла я громко, так чтобы все услышали.

– Я не трус, – произнес он твердо. – Но при дворе есть такие, кто подпадает под это определение, и в наших интересах сделать так, чтобы они боялись нас, а не его.

В итоге Кадисская миссия принесла нам еще две выгоды. Активное участие в кампании голландцев означало их полный разрыв с Испанией. Деньги и войска, которыми я больше десяти лет помогала в их борьбе, опустошая собственную казну, наконец-то окупились. Она в конце концов увенчалась определенным успехом. Протестантские Нидерланды стали фактом. Испания потеряла их навсегда.

Вторая выгода заключалась в том, что в результате ущерба, нанесенного нами испанцам в Кадисе, Филипп не смог осенью расплатиться с займами, которые набрал у флорентийских банкиров. Они заявили, что «Il re di Spagna è fallito» – «Король Испании банкрот», и несколько банков разорились, после чего стали говорить, что в 1596 году они обанкротились вместе с королем Испании.

43

Это произошло. Третий год подряд оказался неурожайным, и страну охватил голод. Октябрь, точно в насмешку, выдался теплым и погожим, и запоздалые лучи солнца озаряли радостным светом бедняков, побиравшихся у городских ворот, и фермеров, чьи закрома давным-давно опустели и кто вынужден был копаться в полях в надежде раздобыть хоть какой-то еды. Бродяги наводняли дороги, подстерегая мирных путников. Матросы и солдаты, после Кадисского похода ставшие ненужными, слонялись повсюду в поисках работы и куска хлеба. Правительство под началом Роберта Сесила и Джорджа Кэри выработало план, призванный обеспечить нуждающихся пропитанием, но его было и близко недостаточно, ибо все наши попытки купить хлеб у протестантских союзников потерпели неудачу. У нас не было ни возможностей распределить его, ни достаточных запасов, чтобы сгладить кризис. Среда и пятница были объявлены постными днями, но сказалось это только на богатых. Бедные и так постились каждый день.

Я переехала в Нонсач. Погода стояла изумительная, солнце светило, словно сквозь золотое стекло, заливая окрестности мягким желтоватым сиянием. Вековые дубы горделиво красовались в своем великолепном убранстве цвета бычьей крови, не успевшем еще облететь, и между ними там и сям шныряли лисы в ярких шубках под стать листве. Но если прежде до меня доносились с полей песни жнецов, то теперь повсюду царила зловещая тишина, а полная октябрьская луна светила на пустые поля.

Не прошло и недели, как Роберт Сесил запросил у меня срочной аудиенции. Он во весь опор примчался из Лондона и был у меня еще до наступления вечера. Я ждала, понимая, что на хорошие новости рассчитывать стоит едва ли. И я не ошиблась.

– Ваше величество, благодарение Господу, что вы находитесь в добром здравии. – Он сорвал с себя шляпу, отбарабанив официальное приветствие, точно католический священник, бубнящий молитвы.

– Что такое, мой добрый Сесил?

С тех пор как его отец сошел со сцены, он с каждым днем становился все более и более для меня незаменим. Из всей плеяды молодых, занявших места в Тайном совете, он один оказался достоин того, на смену кому пришел. Остальные же не заслуживали доброго слова. Мелкие людишки.

– Две острые угрозы. Одна дома, другая за границей. В Лондоне произошел голодный бунт под предводительством какого-то подмастерья. Но еще более серьезную опасность представляет заговор голодных крестьян в Оксфордшире, которые готовы нападать на землевладельцев, огородивших их поля для выпаса овец. Донесения говорят, что недовольство заставило их забыть осторожность. Они кричали, что «чем голодать, они возьмутся за вилы» и что они «лучше снесут господ, чем изгороди», а также что «нужда закона не знает».

– Где именно в Оксфордшире?

– Они намерены собраться на холме Энслоу, между Вудстоком и Оксфордом, двинуться маршем на нескольких землевладельцев, убивая и грабя их, а дома сжигая, а оттуда в Райкот, чтобы захватить в плен сэра Генри Норриса, после чего обезглавить его. Далее, по их словам, они собираются идти на Лондон.

Ну вот и начались ужасные политические последствия неурожаев.

– На холме Энслоу, говорите?

Там уже было одно восстание, в 1549 году. Выбор того же самого места говорил о том, что бунтовщики считают свой план довершением того, что не удалось их предшественникам.

– Да. И сделать они это собираются в День святого Хью.

То есть 17 ноября. День моего восшествия на престол. Более недвусмысленным этот символизм мог быть едва ли.

– У вас есть сведения относительно численности участников?

– Невозможно сказать, сколько человек присоединится, когда они кинут клич. Одних только зачинщиков человек пятьдесят. Верховодит у них Бартоломью Стир, плотник. Он родом из деревушки, которая когда-то была монастырским владением, а теперь тамошние земли огородили под пастбища для овец. Кроме того, он раньше работал у сэра Генри Норриса, так что у него с сэром Генри личные счеты.

– Этого-то я и боялась, хоть и надеялась, что до бунтов дело не дойдет.

Но три года неурожая подряд довели людей до отчаяния.

– Мы прикладываем все усилия к тому, чтобы внедрить в их ряды своих людей. Они встречаются и общаются друг с другом на ярмарках по деревням. А пока мы можем потихоньку готовить войска. Генри Норрис предупрежден, а вы знаете, собирать под свои знамена сторонников он умеет.

Голос Сесила звучал ободряюще и уверенно.

– Что еще? Вы упомянули о двух угрозах.

– Армада, ваше величество. Филипп раньше времени отправил армаду в плавание, которое готовил на следующую весну. Нападение на Кадис так его разъярило, что он поклялся немедленно отомстить. Наши шпионы подтвердили, что знать на коленях благодарит Господа за появление Эссекса и адмирала Говарда, поскольку это дало Филиппу мощный толчок к действию. Вторая армада, которая планировалась и обсуждалась столько лет, наконец вышла в море.

– Подробности?

– Командует ей дон Мартин де Падилья, адмирал Кастилии.

– Боже правый!

Падилья командовал весельными галерами в бою с турками при Лепанто, закончившемся разгромом последних, а также оборонял Лиссабон против Дрейка во время неудачной кампании 1589 года.

– Он, в отличие от Сидонии, знает толк в своем деле, – заметила я.

– У них примерно полторы сотни кораблей, – доложил Сесил. – Столько же, сколько было и в первой армаде, и в нашем походе восемьдесят девятого года, и в нашей последней Кадисской миссии. Количество солдат нам неизвестно.

– Мы никак не ожидали, что они выступят так поздно осенью. Возможно, на это они и сделали ставку. А также на то, что, распустив флот, мы окажемся совершенно перед ними беззащитны. Какова их цель? Где они намерены высадиться?

Сесил был явно раздосадован:

– Нашей разведке не удалось получить эти сведения. Или в Ирландии, или, если они выберут Англию, – на острове Уайт, в районе Темзы, или на западном побережье.

– Иными словами, где угодно!

Он потянул себя за ухо:

– Да, ваше величество.

Я вцепилась в подлокотники кресла, будто пытаясь впитать силу и стойкость векового английского дуба. Внутренний враг и враг внешний. Отсутствие армии и распущенный флот. Что делать? Что делать? Нужно было найти решение, и быстро. На счету был каждый час.

Сесил стоял, ожидая моих слов, готовый выполнить любой приказ.

– Мне нужно подумать, – сказала я. – Вы можете переночевать в ваших личных покоях, а утром отвезете мои приказы обратно в Лондон.

Я отвела Сесилу постоянные покои во всех дворцах, чтобы в случае необходимости он всегда был у меня под рукой. Я поднялась.

– В вашем распоряжении любая лошадь из моих конюшен. Я давно не помню такой изумительной осени, и вы, возможно, отдохнете душой, любуясь ее красками. Бьюсь об заклад, по пути сюда у вас не было возможности насладиться красотой полей и лугов.

– Не было, – признал он с улыбкой. – Но я с радостью восполню это упущение. Я слишком много времени провожу в четырех стенах, за письменным столом.

– Это высосет все ваши силы, – сказала я (как высосало все мои). – Просиживание за письменным столом и отсутствие физической нагрузки никого до добра не доведут. Человеку необходимо хотя бы раз в день видеть небо.

Он ушел. Стоило бы последовать собственному совету и выйти прогуляться. На свежем воздухе мне лучше думалось. Но нужно было предупредить Марджори об опасности, грозившей ее мужу в Райкоте. Я поспешила в свои покои и обнаружила ее за чтением.

Волосы ее вдоль пробора уже посеребрила седина, хотя концы были по-прежнему черными, как и подобало моей Вороне.

– Марджори… – Я наклонилась и осторожно забрала книгу у нее из рук. – Занимательное чтение?

Она вскинула на меня глаза, все такие же темные и ясные.

– О, весьма. Я читаю про падение Константинополя.

– История приносит нам утешение. Но сейчас мы должны поговорить об опасностях настоящего. – Я подняла ее. – Мне только что стало известно, что Райкоту и сэру Генри грозит опасность.

Я рассказала ей все.

– Бартоломью! – воскликнула она. – Кто бы мог подумать, что этот милый мальчик затаит против нас злобу? Он всегда ходил за ним хвостиком; его отец тоже был плотником. Он частенько брал маленького Барта с собой, и, пока его отец мастерил стойла и лестницы, Барт крутился вокруг меня, задавая вопросы. Я даже как-то раз подарила ему щенка из нашего помета.

– Марджори, он уже давно не милый мальчик, он рассерженный мужчина, который точит на вас зуб. Сесил сказал, что Генри предупрежден, но, возможно, мне стоит послать войска на его защиту.

– О нет. Он воспримет это как унижение. У нас с ним четверо выживших сыновей, все солдаты, они сумеют его защитить. А вот я должна поехать к нему!

– Ваших сыновей там нет, они в Ирландии и в Нидерландах. И вы даже не вздумайте там показываться. Вы станете для этого вашего Бартоломью легкой добычей. А если окажетесь у него в руках, там же окажется и Генри.

– Он никогда не причинит мне зла, я уверена.

– Потому что вы были добры к нему в детстве? Лев – не львенок. Нет, никуда вы не поедете!

Марджори заметалась по комнате. Щербатые половицы заскрипели под ее грузными шагами. Она была ширококостная женщина, рослая и крепкая, как и подобало матери шестерых сыновей. Все они были воинами, а один и вовсе самым прославленным солдатом в Англии – Черный Джек Норрис. Да и ее саму я всегда считала отважнее любого солдата; не раз она успокаивала меня в трудную минуту. Сейчас же она вся дрожала. Я коснулась ее плеча, и она подскочила.

– Я думаю, войска будут осторожны, – сказала я. – По крайней мере, Генри может созвать под знамена свое войско.

Им с Генри обоим сейчас было хорошо за семьдесят. Он по-прежнему был крепок и бодр, ну, или старался производить такое впечатление, каждое утро вскакивая в седло раньше, чем иные продирали глаза. Но я подозревала, что все это могло быть в значительной мере притворством. Ему понадобится помощь; понадобилась бы, даже будь ему сорок. Этих гнусных бунтовщиков, намеренных убивать и калечить, нужно обезвредить, и как можно скорее. То, что они полагали, будто могут безнаказанно творить зверства с моими подданными, было для меня личным оскорблением, они должны ответить! Нужно дать им решительный отпор, пока они не причинили никому вреда.

Марджори встряхнулась, пытаясь взять себя в руки.

– Я всегда считала, что опасность подстерегает в заморских походах, – сказала она. – Дом для меня был оплотом безопасности.

– В моем королевстве так и должно быть. Это отклонение.

Нас пощадили чудовищные Религиозные войны, которые раздирали на части Европу.

– Надеюсь, мимолетное, – добавила я.

Я рассказала ей об испанской армаде.

– Ох, моя дорогая госпожа! – ужаснулась Марджори. – Беды и внутри, и снаружи.

– А теперь во исполнение своих обязанностей подбодрите меня, как вы всегда это делаете. – Я ущипнула ее за щеку.

Она рассмеялась и на мгновение вновь стала прежней Марджори. Потом ее улыбка угасла.

– Мы должны молиться за новый английский ветер, который расшвыряет их корабли во все стороны, – сказала она.

Я мрачно сидела в своей опочивальне, обхватив лицо руками. Я попросила Кэтрин принести мои драгоценности. Часть из них придется заложить; необходимо было принять болезненное решение. Кэтрин послушно поставила передо мной несколько ларцов, все запертые. Ключи были у нее, хранительницы королевских сокровищ.

– В этом лежат исторические ценности короны. – Она указала на инкрустированный слоновой костью ларец со скругленной крышкой, затем погладила лакированную ореховую крышку другого, с золотыми ручками. – В этом повседневные украшения, если можно их так назвать. А тут – ваши личные украшения.

Этот ларец был отделан перламутром.

Я ни за что не готова была расстаться с личными украшениями – ниткой жемчуга, подаренной Лестером, изумрудным кулоном Дрейка, рубиновой подвеской «Три брата» и массивной золотой цепью, памятью об отце; ожерельем с инициалом «Б», принадлежавшим когда-то моей матери; брошью в виде лягушонка, подарком Франциска. Нет, их я не продам никогда. Я отодвинула ларец в сторону. Его не было смысла даже открывать.

То же самое относилось к историческим драгоценностям. Их нельзя продавать. Они принадлежат Англии и должны перейти к тому, кто займет престол после меня. Там была тонкая золотая корона Ричарда Львиное Сердце с вделанными в нее глазками из ляпис-лазури из Святой земли. Каплеобразный темный рубин, который Генрих V, унаследовавший его от Черного Принца, надевал на битву при Азенкуре. Коронационный перстень Эдуарда Исповедника с квадратным изумрудом, золотой крест Альфреда Великого. Мне нравилось вынимать их из ларца и рассказывать себе их истории – вроде легенды о том, как в поединке с герцогом д’Алансоном Генрих V чуть не лишился своего рубина, когда Алансон нанес ему удар мечом по шлему, едва не расколов его. Мы, монархи, любим бросать всем вызов, демонстрируя свои ценности в битве.

Битва. Именно из-за битвы мне приходится продавать сокровища. Битвы на суше, в Нидерландах, битвы на морях, а теперь еще и у нас дома. Но рубин Генриха V не для того уцелел в битве при Азенкуре, чтобы его продали ради жалкого короля Испании.

Повседневные драгоценности… Чтобы удержаться на плаву, придется мне начать сбывать их, как тонущий корабль скидывает в море драгоценный груз, лишь бы спастись. Дрейку однажды пришлось так сделать на пути домой: он выбросил за борт три тонны гвоздики, которая стоила целое состояние, но не имела бы ровным счетом никакой ценности, не сними он свой корабль со скал, в которых застрял. Пряности отправились за борт, а корабль смог освободиться.

«Вот и нам, видно, придется поступить именно так», – подумала я, доставая из ларца изящное жемчужное с золотом ожерелье с сапфировыми подвесками, ограненными в виде капель, – подарок датского посла.

Дипломатические дары пойдут на продажу первыми, с ними расстаться будет легче всего. Там были кулоны из рубинов и тусклых неогранeнных алмазов, жемчужные серьги, не отличавшиеся ни тонкостью работы, ни размером самих камней. Их я получила из Франции, Швеции и России. Были там также ониксовые ожерелья из Испании, преподнесенные мне испанскими послами в те времена, когда мы еще принимали их у себя. Испанцы вообще любят все черное. Черные украшения, священников в черном облачении, черные дела.

Массивные золотые браслеты, уже вышедшие из моды, подарки давным-давно почивших придворных. Зато за них должны дать хорошую цену – еще бы, столько золота! – а дарители никогда не узнают, какая участь постигла их подношения. Броши, такие тяжелые, что оттягивали шитье; булавки, которые не застегивались; слишком большие кольца, которые крутились у меня на пальцах, – со всем этим будет не жаль расстаться. Получилась небольшая аккуратная кучка. Но на сколько кораблей хватит вырученных денег? Сколько солдат можно на них экипировать? Посреди всего этого добра неожиданно обнаружилось позолоченное деревянное яйцо с гусиной ярмарки, куда меня занесло много лет назад. Это тоже сокровище – но только для меня.

Ну что ж, начало положено. Я посмотрю, сколько за это добро дадут, прежде чем залезать в мои сундуки глубже. Кроме того, можно продать кое-какие принадлежащие короне земли, но это уже крайняя мера.

Кэтрин никак не облегчала мне задачу. Стоя у меня за спиной, она грустно смотрела на блестящую кучку. Потом наклонилась и вытащила янтарное ожерелье:

– Ох, вы же не собираетесь его продавать? Я помню, как Иван Четвертый прислал его!

– Оно никогда мне не нравилось, – отмахнулась я. – Некрасивый цвет.

– Но в России, где любят такой темный янтарь, оно стоило дорого.

– Они имеют право на свои предпочтения, – отозвалась я.

– Жаль, конечно, что Иван избрал себе такую судьбу, – вздохнула она.

– Благодаря чему заслужил прозвание Грозный?

– Да, а ведь он был человеком большой проницательности и блестящих способностей, – заметила она. – Не зря же он заслужил вашу дружбу.

– Ладно, да ниспошлет Господь покой его душе, где бы она сейчас ни находилась.

На исходе своих дней он еще более обезумел. На смертном одре принял монашеский постриг и взял себе имя Иона.

– Думаю, у меня до сих пор где-то хранятся подаренные им соболя, – добавила я. – Можете пользоваться ими зимой. Я знаю, что вы переносите холода тяжелее моего.

– С каждым годом зимы даются мне все труднее, – призналась Кэтрин. – И каждый год, когда наступает весна, мне хочется сказать листьям, чтобы не торопились распускаться, – вдруг зима напоследок решит вернуться?

– Прямо как испанцы, – рассмеялась я.

Я поднялась, ощущая себя практически развалиной – все от волнений и отсутствия физической активности. Я заставила себя отойти от стола. До заката был еще приблизительно час.

– Нужно прогуляться, – сказала я. – Пойдемте со мной. Марджори тоже прихватим. Нам, трем старым воронам, не помешает размяться.

Нонсач всегда использовался главным образом как охотничий домик; когда мы приезжали, главный псарь приводил свору королевских гончих. Однако на этот раз, вместо того чтобы отправиться на охоту самой, я разрешила окрестным жителям в это время нужды невозбранно охотиться в королевских угодьях.

Мы направились в рощу Дианы, которая представляла собой гимн охоте. При входе в этот небольшой лесок имелся помост, где я обыкновенно останавливалась, чтобы пострелять, однако сегодня мы прошли под ним и двинулись дальше в лес. Под ногами шуршал толстый ковер палой листвы, от которого терпко и пряно пахло прелью.

– Совершенно особый запах, для меня он неразрывно связан с осенью, – подала голос Кэтрин, шагавшая позади.

Она не поспевала за нами, и мы замедлили шаг. Ее пухлое тело, облаченное в траур по отцу, было не приспособлено для быстрой ходьбы.

– Некоторые говорят, что гвоздика или корица пахнут очень похоже, но я не согласна, – сказала Марджори.

Перед нами в золоте листвы лежала главная аллея, манящая нас к своей главной достопримечательности, гроту с возвышающейся перед входом статуей Актеона в обрамлении камня и потоков воды. Взявшись под руки, мы двинулись по проходу этого величественного храма осени, бок о бок, ощущая взаимную поддержку и подстраиваясь под шаги друг друга. Меня затопила горячая волна благодарности, от которой едва не подкосились ноги. Эти две были мне сестрами, которых я сама создала из своего одиночества. Настоящая моя сестра никогда не была мне близка, ведь наши матери враждовали; и вообще, она давным-давно умерла. Мои подруги стали мне, как говорилось в Библии, ближе родного брата. Быть может, стоило признаться им в своих чувствах?

Когда мы подошли к величественной статуе Дианы, прикрывавшейся от нескромных глаз незадачливого охотника Актеона, зыбкий солнечный луч заиграл на беломраморных плечах, лаская их. Глаза мраморной богини были сощурены, а безжалостный взгляд устремлен на скорчившуюся под ней фигуру Актеона, запечатленного в процессе превращения в оленя; его собаки готовы были наброситься на него и разорвать на куски за то, что он увидел обнаженную богиню во время купания.

– Скульптуры красивые, – сказала Марджори, – но сама история всегда вызывала у меня отвращение. Мужчина увидел ее обнаженной. Он же не нарочно. За что его убивать?

Она устремила взгляд на статую, возмущенно выпятив подбородок, как делала всегда, когда бывала чем-то раздражена.

– Осторожнее, а не то она разгневается на вас, – произнесла Кэтрин своим успокаивающим голосом, нежным, как свет заходящего солнца, озарявшего грот. – Она богиня и не потерпит оскорблений.

– Девственницы всегда недотроги, – заметила Марджори, лукаво глядя на меня. – Что же касается нас, замужних женщин, оскорбить нас не так-то просто.

– Вы обе замужем за мужчинами, которые никогда в жизни не оскорбили бы вас, – сказала я. – Ни сэр Генри, ни сэр Чарльз ничего подобного бы не сделали. Полагаю, вы куда чаще испытываете их терпение.

Впрочем, эти слова я произнесла со смехом. Почему бы сестрам друг друга не поддразнить время от времени?

– Терпение Чарльза испытываю отнюдь не я, – возразила Кэтрин. – Что вы думаете о письме, из которого он вырезал подпись Эссекса?

– Вопрос в том, что подумал Эссекс! – залилась смехом Марджори.

Во время Кадисского похода соперничество между этими двумя оказалось столь ожесточенным, что в конце концов Говард, которому надоело, что Эссекс вечно подписывается на всех документах первым, как можно выше, взял нож и вырезал подпись Эссекса.

– Он, скорее всего, вызвал Чарльза на дуэль, но тот проигнорировал вызов, – вздохнула Кэтрин. – До чего же несносный малый!

Треск сучьев предупредил нас, что где-то поблизости затаился олень. Мы умолкли и стали ждать. Через миг я заметила оленью морду, потом грудь. Он с опаской наблюдал за гротом. Сумерки быстро сгущались, и он не мог различить ничего такого, что бы его вспугнуло. Он отважился было подойти ближе, чтобы попить, но потом заметил нас и был таков – только хвостик мелькнул в лесной чаще.

– Этот Актеон будет жить. Осторожность сослужила ему хорошую службу. – Я повернулась и по очереди посмотрела на дам. – Вы обе боитесь за своих мужей, я знаю. Одному грозит опасность на своей земле, а другой вынужден снова защищать нас на море. Без столь верных подданных эта Диана не была бы в безопасности. Не думайте, что я не замечаю или не ценю их постоянных жертв. И ваших тоже – как неотступную тревогу о супругах, так и верную службу на протяжении всех этих лет, несмотря на то что она означает для вас разлуку с ними.

Ни слова не говоря, они обняли меня, и некоторое время мы так и стояли молча.

– Так разве же вы не царственная жрица? – по своему обыкновению, нарушила тишину Марджори. – А мы ваши весталки, хотя и не девственницы. И осмелюсь заметить, с теми из молодых, чью девственность пытались блюсти, вы не очень-то преуспели.

Она так заливисто расхохоталась, что, будь поблизости олени, они бросились бы врассыпную.

– Красота нередко ходит рука об руку с нетвердостью моральных принципов, – заметила Кэтрин. – Только вы, ваше величество, наделены как красотой, так и несокрушимой волей. Те ваши фрейлины, что помоложе… Не хочу злословить о них за глаза…

– Нет уж, будьте так добры! – сказала Марджори. – Это отвлекает меня от тяжелых мыслей. Вы так благонравны, милы и спокойны, что девушки в вашем присутствии отбрасывают всякую осторожность.

– Они исключительно красивы, но с поразительной легкостью, назовем это так, позволяют себя соблазнить. Взять, к примеру, Бесс Трокмортон или Элизабет Саутвелл.

– Можете забыть об этих двух, – сказала я. – Теперь дорога ко двору обеим заказана.

– Мэри Фиттон не дает проходу этот старый сатир, дядя Эссекса, – Уильям Ноллис, – сказала Кэтрин. – Он постоянно осаждает наши покои, выискивая поводы ее увидеть. Этот человек женат, а ведет себя так, будто свободен как ветер.

– Мистрис Фиттон самой следовало бы вести себя поскромнее, – фыркнула Марджори. – Она же всем своим видом говорит «да», даже когда отнекивается.

– И Элизабет Вернон, – подхватила Кэтрин. – Мне кажется, у нее есть тайный поклонник.

– Еще одна красотка с зазывными взглядом и духами, – заметила Марджори. – Впрочем, все они находятся при дворе ради того, чтобы устроить свою судьбу, как и мужчины. Но если мужчины ищут должностей и назначений, то женщины – удачного замужества. Нельзя винить их в том, что совершенно естественно.

Уже почти стемнело, и из грота потянуло прохладой. Надо было уходить, пока еще хоть что-то оставалось различимо.

– Идемте, дамы, – сказала я.

Мы осторожно двинулись обратно в сторону дворца, ощупью определяя путь. Темнота сгущалась так стремительно, что к тому времени, когда мы добрались до дворцового сада, я не могла разглядеть ничьих лиц. Впереди во внутреннем дворике уже горели факелы. На небе одна за другой зажигались звезды; над самым горизонтом ярко горела Венера, как будто преследуя всех Актеонов мира.

Молодые фрейлины присоединились к нам в покоях, и мы сели за скромный ужин. Я все это время внимательно посматривала на мистрис Фиттон и мистрис Вернон, но обе держались строго в рамках благопристойности. Впрочем, все записные придворные сердцееды остались в Лондоне, и мне вспомнилась пословица «Когда рядом нет мужчин, все женщины целомудренны». После ужина они принялись развлекать нас игрой на клавесине, а слуги принесли вина, сдобренные итальянскими травами. Нескольких глотков было достаточно, настолько ярким был вкус.

Дамы помоложе спали во внешних покоях, а Марджори с Кэтрин – вместе со мной во внутренних. В тысячный уже, если не больше, раз мы стали готовиться ко сну. Они прислуживали мне, помогая облачиться в ночную рубашку, а мой дневной наряд забрали и унесли проветриваться, чтобы потом аккуратно сложить. Я ускользнула в примыкающую комнатушку, где были установлены мой алтарь и молельная скамья, чтобы помолиться в завершение дня, точно монахиня, служащая свою личную вечерню. Алтарь был практически пуст, как и полагалось в протестантизме, но на нем мерцали и помаргивали свечи, а посередине, на месте распятия, стояла вазочка с последними мускусными розами и луговым шафраном.

Уже совершенно стемнело. Снаружи до меня доносились крики ночных тварей и совиное уханье. Голые поля, должно быть, сейчас кишели голодными грызунами; у хищных птиц не было недостатка в пище. Совы, в отличие от фермеров, были сыты.

Я вернулась мыслями к нашему разговору с Кэтрин и Марджори в гроте. С тех самых пор в голове засела строка из Писания, из Притч: «Но истинный друг ближе иного брата». Кэтрин приходилась мне родственницей по материнской линии. Отец мужа Марджори в самом буквальном смысле пролил кровь за мою мать, что делало его более чем кровным родственником. Он был в числе тех мужчин, которых обвинили в любовной связи с ней и казнили. Он был близким другом и доверенным лицом моего отца, допущенным в его опочивальню, и поддерживал его в браке. Но подложные улики, которые собрал против него Кромвель, стоили ему жизни. Быть может, эту мысль в голову Кромвеля заронил турнир в честь Майского праздника, во время которого моя мать обронила платок, а Генри Норрис подобрал его и утер лоб, прежде чем возвратить ей. Арестовав его, Кромвель пообещал сохранить ему жизнь, если он сознается в прелюбодеянии и назовет остальных. Вместо этого Норрис предложил подвергнуться испытанию поединком, чтобы защитить честь моей матери. Позднее, на эшафоте, когда остальные плакали, молились и произносили прощальные речи, Норрис держался спокойно и был немногословен. Он знал: что бы он ни сказал, это ни к чему не приведет, и лишь будет стоить его семье наследства.

Двадцать лет спустя роли переменились, и уже его сын – нынешний Генри Норрис – стал моим тюремщиком. Во время царствования моей сестры я находилась под домашним арестом в Вудстоке, неподалеку от принадлежавшего семье Марджори поместья в Райкоте. Они с Марджори были моими надзирателями, но добрыми и участливыми. Все мы знали, что его отец погиб из-за верности моей матери, и, как я уже упоминала, это сроднило нас ближе брата с сестрой. Католики говорят, что бывает три крещения: крещение водой – обычным порядком; крещение желанием – истовое, горячее желание окреститься; и крещение кровью – принятие смерти за веру. Вот и породниться есть множество способов.

Окруженная таким количеством неколебимо преданных и любящих меня людей, разве могла я чувствовать себя сиротой, каковой, строго говоря, являлась?

44. Летиция

Ноябрь 1596 года

Ноябрьское небо было свинцово-серым, под стать моему настроению. Карета тряслась по вымощенным камнями остаткам старой римской дороги, увозя меня из Лондона на север. Я направлялась в дом Бэкона в Сент-Олбансе, где должна была присоединиться к сыну и его советникам. Мне было все равно, куда ехать, лишь бы подальше от Лондона. Слишком уж много воспоминаний возбуждал во мне Эссекс-хаус. Зря я позволила призраку Уилла разрастись там до таких размеров, но это произошло незаметно.

Я утратила интерес к Саутгемптону; слишком уж сильно он напоминал мне Уилла, хотя ни во внешности, ни в манере держаться между ними не было ничего общего, – как будто в отсутствие одного его призрак намертво сросся со вторым. Я видела в этом горькую иронию судьбы, ведь Уилл порвал со мной ради того, чтобы пощадить его чувства, – или воспользовался этим как поводом. Возможно, подлинная причина была иной. Теперь Саутгемптон мог весь свой молодецкий пыл без остатка обратить на Элизабет Вернон, которую усиленно обхаживал. «Ну что ж, да благоденствует их постель»[22], как говорилось в одной из пьес Уилла. К стыду своему, я время от времени тайком посещала некоторые постановки, каждый раз после уходя смущенной и давая зароки никогда больше там не появляться.

О, я знала способ с этим справиться. Найти другого. «Один огонь другого выжжет жженье». И снова слова Уилла. Его слова, точно дротики, намертво засели в моей памяти. «Пусть новую заразу встретит взгляд – вмиг пропадет болезни старой яд»[23].

Я покосилась на Кристофера, который, уронив голову на грудь, дремал в уголке. Каждый раз, когда карета подскакивала на ухабе, его голова дергалась, но он не просыпался. В боевых походах ему доводилось спать и в куда худших условиях.

Кристофер что-то пробормотал во сне и устроился поудобнее, сложив руки на груди. Я испытывала к нему огромную нежность – но не желание. Я радовалась его благополучному возвращению из кадисской экспедиции, где он отличился, возглавив сухопутный поход на Кадис и Фару. Его кузен Чарльз заслужил там рыцарское достоинство. Да и все предприятие в целом было для нашей семьи удачным. Но, увы, их возвращение положило конец моему тайному греху.

Кристофер поднял ворот плаща, спасаясь от холода. Теперь, когда ему было за тридцать, из его внешности ушло все мальчишеское и он выглядел мужчиной в самом соку. Его темные волосы были густы, как прежде, без намека на седину; в лицо, казалось, намертво въелся походный загар. Привлекательный мужчина – куда привлекательней мальчика, каким он служил Лестеру в Нидерландах. Многие женщины сочли бы его соблазнительным. Почему же я не находила? Если я не переломлю свое отношение, он найдет себе кого-нибудь еще.

Я потянулась погладить его по руке, и тут карета в очередной раз подскочила на ухабе, разбудив его. Он открыл глаза, увидел мою руку на своей и улыбнулся той сонной улыбкой, которая всегда меня возбуждала. Однако же единственной эмоцией, которую она у меня вызвала сегодня, было облегчение при мысли, что я способна еще доставить ему удовольствие.

К тому времени, когда почти через двадцать миль мы доехали до Горамбери-хауса, я уже была более чем готова выйти из кареты. Мы вывалились из нее, радуясь возможности наконец-то снова ступить на землю, и нетвердыми шагами двинулись по усыпанной гравием дорожке к длинному невыразительному зданию, окруженному дубовой рощей. Вдоль белого фасада, гонимые осенним ветром, плыли клочья тумана. Мой плащ раздувался, точно парус.

Мы постучались в парадную дверь, но Энтони Бэкон появился c другой стороны и поманил нас к себе. Это была дверь поменьше и подальше от дороги, и мы, спасаясь от порывов ветра, поспешили проскользнуть внутрь.

– Добро пожаловать, – произнес он загробным голосом, и в его обтянутой черным камзолом груди что-то забулькало (судя по всему, лучше ему не стало; это меня огорчило). – Прошу прощения, что провел вас через эту дверь. Парадным входом нельзя пользоваться.

Я сбросила плащ.

– О, вы его ремонтируете? Как раз к зиме будет готов, а сейчас можно и потерпеть неудобства.

– Не-е-ет… – Он заметно смутился. – Наш отец заколотил его после визита королевы почти двадцать лет тому назад, чтобы ни один человек ниже ее по положению не мог переступить через тот же порог.

– Ваш отец давным-давно умер. Пора бы вам стать истинными хозяевами дома. Пришло время открыть эту дверь, – произнесла я, не задумываясь.

– Отец умер, но королева-то жива, и она знает про дверь, – возразил Энтони. – А вдруг она решит снова нанести нам визит?

– Ну, тогда опять быстренько ее заколотите, – пожал плечами Кристофер. – Откуда она узнает?

Его всегдашняя солдатская практичность. Возможно, быть с таким мужчиной лучше, чем с поэтом. По крайней мере, в повседневной жизни.

Энтони повел нас обратно в главную часть дома. Несмотря на то что за эти годы его расширили, чтобы можно было принять королеву, все здесь по-прежнему было очень маленькое. Большой зал оказался не таким уж и большим, всего-то двадцать футов в ширину и тридцать пять в длину. Даже мои покои в Эссекс-хаусе были больше. Теперь, когда в моду вошли такие огромные окна, что стены были скорее из стекла, чем из камня, Горамбери казался угрюмым и допотопным.

– У меня есть вино со специями. Погодите, я подогрею.

С этими словами Энтони прошаркал к камину и некоторое время держал над углями кочергу; когда она раскалилась докрасна, он сунул ее в кувшин с вином – послышалось шипение. Разлив вино по кубкам, он протянул их нам. Я обхватила свой ладонями и с наслаждением пригубила сладкую и пряную темную жидкость. За время путешествия я продрогла до костей.

– Фрэнсис скоро вернется, – сказал Энтони, тяжело опускаясь на скамью. – Роберт тоже уже в пути.

– Как ваше здоровье, Энтони? – спросила я.

Приехав первыми, мы получили неожиданную возможность поговорить с ним с глазу на глаз.

– Не слишком хорошо, но и не хуже, – слабо улыбнулся он. – Я не могу выходить из дому, хотя королева постоянно приглашает меня приехать ко двору.

Ему при дворе были бы рады, но он не мог туда поехать. Я поехать могла, но мне там были не рады. Все-таки у Господа своеобразное чувство юмора.

– У вас ухудшилось зрение? Вы не можете читать?

Суровый изъян для шпиона.

– При ярком свете я могу читать вполне неплохо, но теперь к глазам добавились еще и… нервные припадки. – Словно в доказательство своих слов он издал странный смешок. – Они приключаются со мной в самый неподходящий момент, вот почему я не появляюсь при дворе. Не могу допустить, чтобы это случилось на публике.

Да уж, после такого он бы не показался никому на глаза.

– Разумеется, нет. – Я похлопала его по руке. – Значит, ни один из нас не может там появляться, но мы с вами оба находим, чем заняться. Мир не ограничивается двором. По крайней мере, так утверждают поэты.

Даже мой сын сочинил жалобный сонет о том, как ему счастливо жилось вдали от двора, мол, он «готов любоваться шиповником, боярышником и ежевикой, проводя целые дни напролет в созерцании». Иногда он в самом деле так думал.

– Что там делать-то, при этом дворе, Энтони? – сказал Кристофер, осушив свой кубок, потом поднялся и сам вновь его наполнил.

Хлопнула дверь. В следующее мгновение появился Фрэнсис, отряхивая с плаща капли.

– Ну и ненастье, – сказал он и перевел взгляд с меня на Кристофера. – Больше никого пока нет?

Он налил себе вина и быстро его проглотил.

– Вы приехали по старой римской дороге? – спросил он. – Я видел вашу карету. Это пыточная на колесах.

– Я всю дорогу проспал, – отвечал Кристофер, подливая себе вина.

И сколько еще он намерен выпить?

– А я, кажется, отбила себе все, что можно, – пожаловалась я, потирая бок.

– Эта дорога – та самая, которой шла Боудикка во время борьбы против римских легионов. Она на своей колеснице, должно быть, чувствовала каждый ухаб.

– Рыжеволосая королева, сражающаяся с иноземными захватчиками, – сказал Энтони. – История повторяется.

– Очень надеюсь, что нет, – возразил Фрэнсис. – Боудикка потерпела поражение, хотя поначалу ей и удалось одержать несколько побед. Римляне были слишком сильны, слишком дисциплинированны и слишком многочисленны, чтобы дать ей шанс.

Невесело улыбнувшись, Фрэнсис открыл небольшой шкаф и вытащил оттуда несколько камней для пращи и наконечников от топора:

– Символы войны. Я их коллекционирую. Они до сих пор попадаются тут повсюду – наконечники римских стрел и копий вместе с британскими мечами и боевыми серпами лежат в земле со времен битвы при Веруламии. Они рассказывают историю сражений тем, у кого есть глаза, чтобы увидеть. Я натренировал свои читать эти знаки. – Он погладил один из наконечников. – Битва завершилась полторы тысячи с лишним лет тому назад, но ты до сих пор поешь свою песнь.

– Мне не нравятся ваши слова про дисциплину, силу и численность, – подал голос Кристофер. – Мы, англичане, понятия не имеем о дисциплине – наши армии собраны с бору по сосенке. А где нет дисциплины, там не будет и силы. Что же касается численности, Испания гораздо больше нас. Если все это определяющие условия, мы обречены.

– Необходимо, чтобы у неприятеля тоже не было всего вышеперечисленного, тогда вы с ним будете наравне. На бумаге испанцы выглядят лучше, чем в действительности, – заметил Фрэнсис. – Не тревожьтесь. Не зря же есть пословица «Французы умнее, чем кажутся, а испанцы кажутся умнее, чем есть на самом деле». Я намерен включить это в собрание коротких очерков, которые сейчас пишу и собираюсь опубликовать в следующем году.

– Ты уже который месяц твердишь об этих очерках, – фыркнул Энтони. – Какой в них смысл? Это всего лишь подборка твоих мыслей на разные темы. Кто захочет за них платить? Это же, считай, светские проповеди!

– Люди будут платить, потому что я – это я! – произнес Фрэнсис важно.

– И кто же вы? – спросил Кристофер. – Единственный титул, который у вас есть, – это чрезвычайный советник при королеве, и я что-то не вижу, чтобы она часто просила вашего совета. А теперь вы предлагаете свои советы всем остальным в надежде, что они проявят к ним больший интерес? Как вы назвали эти ваши сочинения?

– Опыты. Я назвал книгу «Опыты, наставления нравственные и политические сэра Фрэнсиса Бэкона».

– Фрэнсис Бэкон, чрезвычайный зазнайка, – просипел Энтони. – Я всю свою жизнь терплю твои философствования, и я не дал бы за них и пенни!

– Что ж, надеюсь, другие дадут.

– За это надо выпить! – Кристофер осушил очередной кубок. – Желаю вам разбогатеть и никогда больше не нуждаться ни в чьем покровительстве. Публикация ваших трудов вам в этом поможет! Обзаведитесь собственным лотком в соборе Святого Павла, как Рэли и Шекспир, и вы добьетесь процветания![24]

– Да, я планирую продавать книгу там, – подтвердил Фрэнсис. – Нужно будет только собрать деньги.

– Сейчас огромный спрос на мемуары о Кадисском походе, и было бы неплохо, если бы нам удалось пробиться на этот рынок. Все жаждут узнать подробности, но королева не позволяет нам ничего публиковать. Бедный Роберт. – Кристофер устремил взгляд на дно опустевшего кубка. – Бедный я. У меня уже лежат мемуары, там масса лихих приключений.

Мы расселись в мягких креслах в обитой деревянными панелями комнате. Резные дубовые панели и потолок создавали ощущение тепла, но затемняли комнату. Многочисленные свечи и огонь в камине не могли рассеять полумрак, как будто само дерево поглощало свет. На стене, практически сливаясь с ней, висел портрет отца семейства, сэра Николаса Бэкона. Крепко сжимая в руке церемониальный жезл, лорд – хранитель королевской печати подозрительно смотрел с портрета на зрителей.

Он был мужчиной выдающейся стати, и портрет никак не скрадывал этого. Видимо, королева как-то раз нанесла ему визит и отметила вслух, что его дом слишком мал для него. Он понял намек и к следующему ее визиту расширил дом. Надо быть глупцом, чтобы не понимать намеков королевы.

Мужчиной выдающейся стати он был и в иных отношениях, произведя в своих двух браках столько детей, что прокормить их всех ему оказалось не под силу. Сэр Николас намеревался продать кое-какие из своих земель, чтобы обеспечить младшего и самого одаренного из всех своих отпрысков, Фрэнсиса, наследством, но скоропостижно скончался, оставив юного сына при всех его талантах без гроша. Дом унаследовал Энтони, который великодушно разделил его с младшим братом, однако необходимости постоянно беспокоиться о средствах к существованию это не отменяло.

На другой стене, разумеется, висел непременный портрет королевы, на котором она выглядела двадцатипятилетней. Официальный портрет. В этом году она приказала изъять и уничтожить все портреты, на которых казалась старой – иными словами, как в жизни. Публике представляли исключительно одобренные дворцом портреты, поэтому с полотен на зрителя смотрела вечная Персефона, когда там давным-давно уже следовало быть Деметре. Или еще кому постарше. Я не осознавала этого прежде, но в греческой мифологии попросту не было пожилых богов и богинь. Вот и королева намерена была не допустить на английский престол монархов-стариков.

Напротив портрета сэра Николаса висел портрет его вдовы, леди Энн. Вид у нее был надменный, как будто она не одобряла дородности мужа.

Остальная обстановка комнаты была скудной и отражала личность ее хозяина. Ученый. Холостяк. Ни один из братьев никогда не был женат. Это говорило само за себя. Быть может, королева подозревала их в том, что они… или в том, что своеобразный характер обоих намекал на нечто большее, нежели нежелание вступать в брак?

Фрэнсис обернулся и посмотрел на меня с таким видом, будто прочитал мои мысли. Я едва не покраснела. Нужно было сказать хоть что-нибудь, поэтому я спросила:

– Вы же, кажется, в детстве однажды встречались здесь с королевой?

– Да, она задавала мне вопросы в этой своей манере, с которой мы все здесь прекрасно знакомы, – отвечал он. – Мне было тогда лет восемь или девять. В тот самый ее визит, во время которого она отметила скромные размеры нашего дома. Она спросила, правда ли я изучаю латынь и греческий, и назвала меня маленьким ученым. А потом спросила, чему важнее всего научиться. Я сказал, что забывать все, чему тебя учили. Она посмеялась и принялась подтрунивать над моим учителем.

Дверь распахнулась, и на пороге вырос Роберт. Он стащил с себя мокрый плащ и швырнул его в кресло, так что нас всех обдало брызгами.

– Что ж, я познакомился с ней, когда был приблизительно в том же возрасте, и она осталась мной совсем не так довольна! – воскликнул он. – Королева попыталась поцеловать меня, а я отстранился. Подумал, это какая-то чокнутая старая карга. Теперь я, разумеется, благоразумно примкнул к рядам тех, кто воспевает ее несравненную красоту.

Он насмешливо сорвал перед портретом королевы шляпу.

Энтони нервозно огляделся по сторонам и захлопнул дверь.

– Здравствуй, сын, – сказала я.

Он послушно склонился и поцеловал меня в щеку.

– Все было не совсем так, как ты описываешь. – (А что, если кто-нибудь из слуг слышал его и донесет?) – Ты никогда не любил, чтобы тебя трогали чужие люди, и не знал, кто она такая.

– Французы говорят, что из двоих всегда кто-то один целует, а второй лишь подставляет щеку, и, пожалуй, в тот день целовала королева.

Он заливисто расхохотался и схватил винный кубок.

– Ну а сейчас роли переменились, – ровным тоном заметил Фрэнсис. – Теперь, когда это имеет значение, а не когда вам было девять.

– Меня это не заботит. – Роберт пожал плечами, но этот жест выглядел отрепетированным. – Толпа мне аплодирует, меня славят повсюду, где я бы ни появился. А с ней такого больше не происходит. Люди винят ее во всех своих бедствиях.

– Проблемами займется парламент, – сказал Фрэнсис. – Он собирается в феврале. Королева не бывает глуха к бедам своих подданных, вы же знаете.

– Ты взял с собой Фрэнсис? – спросила я Роберта.

В последнее время он вновь стал интересоваться женой или, возможно, таким образом пытался улучшить свою репутацию.

– Да, она с леди Бэкон. В библиотеке.

Наверное, мне следовало извиниться и пойти к ним, но я предпочитала общество мужчин. Леди Бэкон была такой же чопорной, как ее накрахмаленные пуританские воротнички, и такой же заумной, как ее сыновья, а Фрэнсис я и так видела каждый день. Если Чарльз Блаунт, который тоже должен был приехать, привезет с собой Пенелопу, вот тогда я присоединюсь к женщинам.

– Ну, приятель, и зачем вы нас собрали? – спросил Роберт, потирая замерзшие руки. – Я попросил кое-кого из товарищей по Кадисскому походу к нам присоединиться, и они скоро будут здесь, так что давайте к делу.

Все те славословия, которые он получал в свой адрес от публики со времени своего возвращения, многократно раздули его заносчивость и самонадеянность. В глубине души он не мог не понимать, что приглашать толпу людей в чужой дом невежливо, однако же избавил себя от необходимости соблюдения общепринятых норм этикета.

Фрэнсис провел ладонями по бедрам, как будто готовился к атлетическому поединку:

– Вы просили меня проанализировать ваше положение и дать рекомендации. Я это сделал. Вот краткий отчет.

Он обернулся и, взяв запечатанный конверт, протянул его Роберту.

С широкой улыбкой на лице Роберт сломал печать и торжественно вытряхнул лист бумаги. Щурясь, чтобы разобрать убористый почерк, он принялся читать текст, и улыбка постепенно сползала с его лица. Наконец он сложил листок, вернул его в конверт и заткнул за кушак.

– Ваши рекомендации – чушь собачья.

– Почему это? – осведомился Фрэнсис.

– Для начала, вы считаете, что мне следует оставить военную карьеру, – сказал Роберт. – Это единственное, что принесло мне славу и деньги. Так что это все равно что попросить папу римского прекратить служить мессу.

– Если бы папа проявил большую гибкость относительно мессы, он не потерял бы всю Северную Европу. Вам следовало бы сделать выводы из его примера, – заметил Фрэнсис, не собираясь отступать. – Неужели вы не понимаете, что человек с таким характером, как у королевы, будет усматривать угрозу в любом влиятельном подданном, ищущем славы на поле боя?

– Во-вторых, вы пишете, что я должен прекратить обращаться к народу напрямую, – сказал Роберт, оставив вопрос без ответа.

– Очевидно же, что это неприкрытый вызов любому правителю, будь то мужчина или женщина.

– В-третьих, вы говорите, что я требую высоких должностей и титулов, в то время как у меня нет к ним никаких способностей!

– Если вы ими и обладаете, то исключительно искусно скрываете это, – произнес Фрэнсис.

– Я думал, вы мой друг! – воскликнул Роберт.

– Я ваш друг, именно поэтому я с вами честен. Я не сказал, что вы не имеете способностей, сравнимых с вашими амбициями, я сказал лишь, что вам необходимо продемонстрировать их королеве. Вы же, вместо того чтобы выказывать свою ценность, закатываете скандалы и ждете, что она это оценит. Это уже не смешно. Королеве очень скоро это надоест. В один прекрасный день она просто выкинет вас, как наскучившую игрушку. Пока этот день не настал, вы должны доказать, что вы не игрушка. Пока у вас еще есть время.

– Вы говорите, что я должен оставить военное дело. Но едва я успел отправиться в поход, как королева повысила Роберта Сесила, дав ему хлебную должность. А я не могу даже выбить должность для моих друзей! Я неоднократно пытался убедить ее сделать вас, Фрэнсис, обер-прокурором или генеральным стряпчим. Если я перестану участвовать в военных кампаниях, у меня не останется вообще ничего!

– Вам нужно действовать тоньше. Если вы научитесь этому, все остальное приложится.

– Каким образом? Как именно тоньше? Вы же так много знаете! Приведите пример!

– К примеру, вы можете объявить, что покидаете двор, чтобы проинспектировать ваши владения, а потом отменить поездку, если королева станет возражать. Или выдвинуть кандидата на какую-либо должность и спокойно отозвать кандидатуру, если королева скажет, что хочет видеть на этом месте кого-нибудь другого. Достаточно вам примеров?

– Это не в моем характере. Она начнет меня подозревать.

– Если вы так и будете вести себя подобным образом, очень скоро это станет характером. Ах да, и прекратите ныть и жаловаться, что вас в очередной раз где-то несправедливо обошли вниманием. Королева никогда не пересматривает свои назначения, так что держитесь с достоинством.

– Только лицемеры меняются кому-то в угоду, – фыркнул Роберт. – Позвольте процитировать вам Священное Писание: «Может ли ефиоплянин переменить кожу свою и барс – пятна свои?» Нет, вот и я тоже не могу по своему желанию стать другим человеком.

– Ба! Вы – не одна личность, а множество сразу. Как и все мы. Мы можем выбирать, какую из множества наших личностей пестовать в определенных целях. Не будьте таким негибким!

– Я должен быть тем, кто я есть.

– Вы должны быть тем, кем от вас требуется быть. И сбрейте наконец эту дурацкую бороду, которую вы так жеманно именуете кадисской модой. Каждый раз, когда вы говорите, она болтается, как флаг, и кричит: «Обратите на меня внимание, поаплодируйте мне!»

– Молодец, Фрэнсис, – сказала я. – Совершенно с вами согласна. Это не борода, а безобразие. Сын, с ней ты стал похож на козла.

Едва произнеся эти слова, я пожалела о них. Теперь ему придется оставить бороду, чтобы никто ни в коем случае не подумал, будто он послушался мамочку.

– Мой подбородок – не ваша забота, – произнес он спокойно. – И я считаю, что вы ошибаетесь, когда рекомендуете мне оставить военную карьеру. Теперь, когда мы больше не вовлечены во французские дела, можно обратить внимание на Испанию. Я намерен сделать все от меня зависящее, чтобы следующим летом возглавить новую миссию, столь же крупную и значительную, как Кадисская. Вашему совету я следовать не намерен, а намерен сделать ровно противоположное.

Его квадратная борода затряслась, потом замерла, когда он решительно закрыл рот.

– Это неразумно, – сказал Фрэнсис грустно.

– Это в моей власти, – ответил Роберт. – И это все, чего я хочу. Так почему я должен остановиться?

45

Он решительным шагом направился к выходу и покинул комнату так же эффектно, как и явился. На пороге он едва не столкнулся с Саутгемптоном и Чарльзом Блаунтом, которые только что приехали. Отпихнув их в сторону, он буркнул:

– Можете составить им компанию, потому что я в обществе идиотов задерживаться не намерен!

Двое новоприбывших огляделись по сторонам, как будто их выбросило на неизвестную отмель на реке, не нанесенной ни на одну карту.

– Какая муха его укусила? – поинтересовался Чарльз, снимая шляпу.

– Он только что услышал неприятную правду, – отозвался Энтони. – И решил наброситься на нее, вместо того чтобы принять.

– А, вот как. – Саутгемптон аккуратно повесил плащ на крючок.

На нем был коричневый бархатный наряд, выгодно подчеркивавший его акварельную внешность. Он был бесспорно красивым мужчиной – этакий фавн на озаренной солнцем лесной поляне. Держать его в объятиях было все равно что обнимать классическую картину.

– Никому еще не удалось наброситься на правду и выжить; он придет в чувство. – Саутгемптон склонился над камином и протянул к огню свои изящные длинные пальцы. – Собраться здесь – хорошая идея. С вашей стороны очень любезно пригласить нас в прославленный Горамбери-хаус.

Он всегда был безукоризненно вежлив. Принадлежавший ему самому Друри-хаус проглотил бы Горамбери целиком, даже не поперхнувшись.

Кристофер не сводил с него внимательного взгляда. На лице его не было улыбки. Неужели знает? Я же была так осторожна, ну или мне так казалось. К тому же между нами уже несколько месяцев ничего не было, а эти двое бок о бок воевали в Кадисе.

– Горамбери такое уединенное местечко, что мы взяли на себя смелость привезти с собой наших дам, – сказал Чарльз. – Нелегко постоянно таиться.

Выражение лица Кристофера не изменилось. Мы с ним тоже когда-то вынуждены были скрываться; он ничем не выдал, что помнит о тех временах.

– Прекрасная леди Вернон, – произнес Энтони без намека на зависть в голосе. – Как относится к этому королева?

– Она ни о чем не подозревает, – пожал плечами Саутгемптон.

– Вы так в этом уверены? – спросил Кристофер угрюмо. – Разве не ее девиз «Video et taceo» – «Вижу, но молчу»?

– Думаю, нам ничто не грозит, – отмахнулся Саутгемптон.

– Перед столь внезапным уходом Эссекса мы как раз собирались обсудить наши дела, – сказал Фрэнсис. – Вы не знаете, королева не собирается отменить всегдашние празднества в честь годовщины дня ее восхождения на престол ввиду оксфордширского восстания, которое намечено на этот день, а также грозящего нападения испанцев?

– Она ни за что в жизни их не отменит, – хмыкнул Чарльз.

– Значит, она уверена, что все эти планы будут сорваны, – отозвался Фрэнсис. – Кому поручено уладить дела в Оксфордшире?

– Одному из младших Норрисов, – сказал Чарльз. – Он и его отец, старый сэр Генри, отлично справятся – благодаря вашей шпионской сети в центральных графствах. Один ловкий шпион стоит сотни храбрых солдат. Он – или она – делает солдат ненужными.

– Благодарю вас, добрый сэр. – Энтони изобразил шутовской поклон.

– Вы добрались сюда без помех? Много ли на дорогах попрошаек? – спросил Фрэнсис.

– Кучка толпилась на перекрестке у деревни, – отвечал Чарльз. – Они вели себя не воинственно, хотя и выглядели опасными.

– Города кишат бродягами, и не все они мирные. Придется нам в парламенте с этим разбираться.

– Думаю, нужно раздать им денег, – произнес Чарльз. – Не вижу, какие тут еще могут быть варианты.

– Кроме денег, нужны законы, которые ограничивали бы перемещения. Мы не можем допустить, чтобы бродяги переходили из города в город. Каждый город должен отвечать за своих людей.

Саутгемптон налил себе и пригубил вино.

– Принять такие законы несложно, сложно будет их исполнять. Сэр… – произнес он, поднимая свой кубок и устремляя взгляд на Чарльза. – Мои поздравления. Вы пополнили ряды рыцарей.

Чарльз просиял:

– Да, это так. Добрый граф Эссекс произвел меня в рыцари в Кадисе. Точно так же, как его самого произвел в рыцари добрый граф Лестер на поле боя в Зютфене. Леди Летиция, – неожиданно повернулся он ко мне, – это делает вас гранд-дамой всех рыцарей в этой комнате, поскольку вы являетесь женой одного и матерью другого, а также бабушкой его рыцарственного отпрыска, третьего поколения рыцарей.

– Тогда я достойна почитания, – отозвалась я, – пусть даже и не мудра.

Мы немедленно вспомнили, что ни Фрэнсис, ни Энтони не были рыцарями, и на некоторое время в комнате воцарилось молчание. Возможно, Роберт со своим утверждением, что на поле боя возвыситься получается быстрее, нежели в кабинетах, был не так уж и далек от истины.

– Лестер произвел в рыцари и меня, – сказал Кристофер. – Кажется, мы все так или иначе с вами связаны.

Он явно был чем-то раздражен, но чем именно, я не понимала. Если причина не в Саутгемптоне, в чем тогда?

– Что новенького в этом сезоне дают в театре? – спросил Кристофер неожиданно. – Есть что-нибудь заслуживающее внимания?

– Не много, – отозвался Саутгемптон. – Сезон выдался довольно скучный. Пьеса про итальянских недорослей, которые покончили с собой, имела большой успех. Народ валом валит в театр, чтобы ее посмотреть. Зрителям нравится, когда красота обречена на гибель, особенно если все это происходит по ошибке. Ну а больше ничего выдающегося.

– Это же пьеса Шекспира?

– Да. Но он недолго радовался ее успеху. У него умер сын, и он уехал обратно в Стратфорд. Вернулся он оттуда совершенно другим человеком.

Его сын! Я знала только, что у него трое детей, но ни как их зовут, ни сколько им лет, мне было неизвестно. Он наотрез отказывался говорить о них.

– Сколько ему было лет? – спросила я как можно небрежнее.

– Одиннадцать. – Кристофер впился в меня взглядом. – Его звали Хамнет.

– Странное имя, – заметил Фрэнсис.

– Дочерей зовут Сюзанна и Джудит. Тут без затей.

Хамнет. Сюзанна. Джудит. Теперь они для меня воплотились. И я совсем ничего не могла сделать, даже послать ему письмо с соболезнованиями. Даже если бы я не беспокоилась о том, что Кристофер меня поймает, Уилл ничего от меня не примет.

– Это очень грустно, – сказала я.

Мне доводилось терять как малыша – моего сына от Лестера, – так и взрослого сына. Каждый раз было больно по-разному, но потеря любого ребенка почти невыносима. Мы не должны хоронить своих детей.

– О, он напишет об этом стихотворение или пьесу, – легкомысленным тоном произнес Чарльз. – По крайней мере, сможет извлечь из этого хоть какую-то пользу.

– Это бессердечное высказывание может исходить только от человека, которому никогда не доводилось терять ребенка, – сказала я.

– Я не хотел, чтобы это так прозвучало, – отозвался он. – Я думаю, что поэты наделены счастливой способностью обращать свое горе в нечто такое, что будет жить долго и говорить с другими, вот и все.

– Люди уделяют поэтам слишком много внимания, – произнес Кристофер с явственно различимой угрозой в голосе. – Я имею в виду некоторых людей.

– Если вы имеете в виду меня, – отозвался Саутгемптон, – я горд быть покровителем поэтов. Как богатые толстяки финансируют турниры, так и я, который не может написать ни строчки, поддерживаю тех, кем восхищаюсь и кто способен на то, что мне недоступно.

Умный ход. Спасибо, Саутгемптон. Может, ты и не завсегдатай турниров, но, как защитить честь дамы, точно знаешь.

Кристофер рассмеялся, но глаз от моего лица не отвел.

Я поспешно удалилась, сказав, что присоединюсь к женщинам. Мне хотелось избежать пугающего внимания Кристофера, кроме того, в последнее время мне крайне редко доводилось видеться с Пенелопой. Ради нее я готова была потерпеть даже старую леди Бэкон, которая могла бы по праву носить звание одной из самых высокомерных дам в стране.

Они чопорно сидели в гостиной, где было даже относительно тепло. Тут был довольно большой по сравнению с комнатой камин, который хорошо ее прогревал, так что пальцы совсем не мерзли. Идеально для шитья. Все захватили с собой рукоделие, и Фрэнсис, склонив темноволосую голову над пяльцами и высунув кончик языка, старательно клала шов. Леди Бэкон держала свою вышивку на вытянутой руке, поскольку вблизи ничего не видела, и решительно тыкала в нее иглой. Елизавета Вернон держала пяльцы так, что неоконченная часть вышивки красиво ниспадала вокруг ее коленей. Моя Пенелопа мрачно смотрела на свое рукоделие. Она никогда не была сильна в так называемых женских искусствах – шитье, игре на лютне и танцах. Впрочем, в настоящих женских искусствах – тех, что весьма ценят мужчины, – она более чем преуспела.

Леди Бэкон повернула ко мне голову на тощей, как у стервятника, шее.

– Значит, вы решили присоединиться к нам, – произнесла она таким тоном, как будто порицала меня за это. – Что, довольно с вас мужчин?

– Этих конкретных мужчин в этот конкретный раз – да, – отвечала я. – Слишком уж много политики.

Кроткое женское возмущение. Я покачала головой, как будто все это было для меня чересчур.

– Боюсь, я не захватила с собой рукоделия, – улыбнулась я и с виноватым видом развела руками (шить я терпеть не могла).

– Вот, – сказала леди Бэкон, – можете помочь мне с этим.

Она сунула мне в руки жесткий кусок материи и плюхнула поверх еще несколько мотков ниток.

– Разумеется, – пробормотала я, трогая желтую, темно-зеленую и кремовую нити: вышивать предполагалось лилии. – Добрый вечер, мои дорогие.

Я глядела на сидящих кружком женщин. Вот они, главные героини моей жизни: моя дочь, жена моего сына и моя замена в постели бывшего любовника.

– Добрый вечер, матушка, – сказала Пенелопа, и по ее пухлым губам скользнула улыбка.

Такой довольной я никогда еще ее не видела. Очевидно, жизнь с Чарльзом Блаунтом в открытую пошла ей на пользу. Она ушла от богатого барона Рича, которому родила шестерых детей и с которым никогда не была счастлива, к мужчине, не имевшему в то время даже рыцарского достоинства.

«Наверное, это любовь», – подумалось мне.

Своим наметанным взглядом я видела, что она беременна. Этот ребенок был зачат в страсти, а не по обязанности.

– Для меня огромная радость с тобой встретиться и отметить, что ты так хорошо выглядишь, – сказала я, стараясь, чтобы в моем голосе не прозвучали жалобные нотки.

Матерям всегда хочется видеть детей, даже выросших, но если мы станем говорить об этом вслух, то отпугнем их.

– И вас, Фрэнсис. Мы проходим мимо друг друга в Эссекс-хаусе, но возможность посидеть вместе выдается нечасто.

– Воистину так. Лондон жутко суетливый, а тут так хорошо, так спокойно.

Она всегда питала слабость к Уонстеду и даже любила Дрейтон-Бассетт – воплощение скуки, – так что с ее стороны эти слова вовсе не были данью вежливости.

– А вы, Элизабет? Может быть, расскажете, что новенького при дворе?

Наверняка же есть специальное слово для обозначения твоей преемницы в роли любовницы одного и того же мужчины?

– Да ничего особенного не происходит, – отвечала она. – В последнее время мысли королевы так сильно заняты слухами о нападении испанцев, а еще бунтами и стычками в провинции, что обычная жизнь почти прекратилась.

Она вскинула на меня свои бархатные темные глаза, точно приглашавшие сказать еще что-нибудь. Впервые за все время я по-настоящему поняла смысл того, что говорили про глаза Анны Болейн, – что они приглашали к разговору. С такими глазами разговор был только началом.

– В таком случае вам там, должно быть, очень скучно, – заметила я.

– Что угодно, только не скучно, ибо она позволяет мне отлучиться от двора, а это означает, что я могу проводить больше времени с Генри.

До меня не сразу дошло, что она имеет в виду Саутгемптона. Генри. Я никогда про себя не назвала его Генри. Ему куда больше подходило имя Адонис, как у героя посвященной ему поэмы. А сейчас передо мной была его Венера. Мягкая, обольстительная, источающая юность. Я сморгнула и склонилась над вышивкой. Приходит миг, когда уже никакой опыт не заткнет за пояс юность, даже самую неискушенную. Самая ясная, самая погожая осень не способна затмить торжество весны. Багрянец не обладает очарованием нежно-розового цвета.

Я усилием воли отогнала слезы и возблагодарила богов за вышивку, которая позволила мне отвести взгляд, не вызывая подозрений. Вновь вскинув глаза, я уже была прежней.

Опочивальню нам отвели в западном крыле дома, в той его части, что была построена для королевы. Обставлена она была хотя и со вкусом, но без изюминки. Не комната, а респектабельная вдова. Темная кровать с тяжелым балдахином на круглых резных столбиках в углу, письменный стол и две скамьи с мягкими подушками под окном. Я отметила, что узор в виде лилий на подушках перекликается с тем, который я вышивала сегодня; леди Бэкон, должно быть, задумала переделать убранство всех комнат в едином стиле. Толстый ковер – неожиданная роскошь – покрывал пол между окном и кроватью. Повсюду вокруг были щедро расставлены свечи. Как бы отчаянно Бэконы ни нуждались в деньгах, показаться скупыми они не хотели.

Кристофер распахнул окно, и порыв ветра внес в комнату капли дождя.

– Вы не могли бы его закрыть? – попросила я, стараясь говорить любезным тоном.

Впрочем, я готова была провести эту ночь где угодно, лишь бы не наедине с ним в этой спальне. Даже монашеская келья казалась более привлекательной.

«Летиция, монашек в Англии не осталось, – напомнила я себе. – Только ее величество».

Кристофер с грохотом захлопнул створку. На протяжении всего ужина он методично напивался, и теперь его неловкие движения и раскрасневшееся лицо сказали мне, что он, должно быть, изрядно пьян. Ладно, пусть проспится. Пусть проспится и проснется тем добродушным Кристофером, какого я знала. Мужчина, находившийся передо мной сейчас, мне не нравился.

– Вы приятно провели время в женском обществе? – поинтересовался он.

– Да, – отозвалась я. – Всегда приятно повидаться с Пенелопой.

– Доченька пошла вся в свою мамочку, – протянул он хриплым насмешливым голосом.

– Я никогда не была такой красавицей.

– Зато вели себя в точности так же. Интересно, кто заменит Чарльза? Моего доверчивого кузена.

– Его никто не заменит. Они глубоко преданы друг другу.

Пожалуй, стоит изобрести какой-нибудь предлог и уйти; когда я вернусь, он уже будет спать.

– Прямо как вы мне?

Вместо того чтобы рухнуть в постель, он подошел ко мне и обхватил меня за шею.

Я в упор посмотрела на него в ответ. В полумраке глаза его были непроницаемы.

– Да. Прямо как я вам.

– Хотелось бы мне в это верить.

Теперь в его голосе не было гнева, одна только усталость.

– Почему вы считаете, что это не так?

Он отпустил меня, подошел к кровати, отдернул тяжелый полог и уселся на краю, свесив ноги, как маленький мальчик.

– Все мужчины в Кадисе гадали, чем заняты их женщины, пока они далеко. Чем краше жена, тем больше опасность.

Меня охватило невыразимое облегчение. Он говорил в общем смысле, не потому, что у него были твердые подозрения.

– Поскольку все мужчины ушли на войну, я бы сказала, что опасаться вам было нечего. Кто из мужчин, заслуживающих упоминания, оставался здесь? Только старые, больные и немощные. Глядя на них, мы лишь еще больше скучали по своим далеким мужчинам.

Я подошла к нему, едва не плача от облегчения. Он ничего не знает. Он не должен ничего узнать. Я не должна никогда больше так поступать.

– Я проводила ночи с вами, в моих снах и мыслях.

Он казался таким уязвимым, что мне захотелось его ободрить. Я наклонилась и поцеловала его. Впервые за все время с его возвращения мне по-настоящему захотелось, чтобы он меня поцеловал. Впервые за все время его губы были только его губами, а не напоминанием о других, чужих губах.

Он был хороший человек. Таких надо ценить. Я буду. Я буду, клянусь. Я недостойна тебя, Кристофер, но я постараюсь стать достойной.

Это было искреннее обещание. Но чего они стоили, мои обещания?

На следующее утро, готовясь уезжать, мы вынуждены были переступать через людей, вповалку спавших прямо на полу. Накрывшись плащами и раскинув ноги, они храпели и бормотали что-то во сне. Некоторых я узнала – это были походные ветераны сэр Чарльз Дэнверc, вспыльчивый и задиристый друг Саутгемптона; сэр Джон Дэвис, сэр Фердинандо Горджес; сумасбродные дворяне, такие как мот и транжира Роджер Мэннерс, граф Ратленд, с торчащими во все стороны жесткими волосами, и Эдвард Рассел, граф Бедфорд, спавший сном ангела; Томас Рэдклифф, граф Сассекс; Уильям, лорд Сэндис; тяготеющий к католицизму Уильям Паркер, лорд Монтигл; а также секретарь Роберта, греческий ученый Генри Кафф и Гелли Мейрик по прозвищу Валлиец.

Кафф не очень-то походил на ученого, а благородные дворяне выглядели не очень-то благородно.

46. Елизавета

Декабрь 1596 года

Чем сильнее бушевала непогода, тем больше я наслаждалась пребыванием на воздухе. Сидя верхом в Гринвич-парке и глядя на реку, на унылый серо-бурый Собачий остров, я слизывала с губ колючую водяную пыль. Призрачные клочья тумана, свиваясь в причудливые узоры над поверхностью воды, плыли вдоль по течению в сторону моря. Это была та пора года, когда каждая Джоан и каждый Нед сворачивались калачиком перед огнем, готовясь переживать грядущие холода, а в этом году еще и нехватку еды. Я стояла на берегу, как стояла каждый день на протяжении вот уже многих недель, устремив взгляд вдаль и задаваясь вопросом, когда на той стороне реки вспыхнет первый маяк. В эти сумрачные дни яркий огонь увидеть будет легче легкого.

О местонахождении армады ничего не было слышно, хотя мы полагали, что сперва она направится к острову Уайт, а оттуда – вверх по Темзе до Лондона. Мы увеличили гарнизон на Уайте и подготовили артиллерию во всех прибрежных крепостях; двадцать четыре тысячи ополченцев из южных графств были призваны на защиту побережья. Флот снарядили и отправили патрулировать Ла-Манш. Вход в Темзу у Тилбери охраняли военные корабли. Между Ширнессом и верфями в Чатеме вдоль берега курсировали сторожевые суда; близлежащий замок Апнор был усилен дополнительным контингентом солдат. На случай ответных действий Испании против нашего флота в отместку за поражение при Кадисе адмирал Говард приказал Рэли охранять стоящие на якоре корабли.

До нас доходили вести об отплытии армады, о молебнах. Они шли в церквях по всей стране за ее успех, и во время них пели псалом «Contra Paganos» – «Против язычников». Я устремила взгляд на беспокойное сизое небо. Мы в самом буквальном смысле сможем увидеть, куда ветер дует. Будет он протестантским или католическим? Принесет ли он армаду к нашим берегам или расшвыряет в разные стороны, как в прошлый раз?

По крайней мере, можно не опасаться внутренних врагов. Оксфордширские повстанцы так и не восстали. Зачинщик и его последователи так и не смогли убедить людей присоединиться к ним, несмотря на усердную агитацию по всей округе. В День святого Хью, не успев даже толком собраться, они были окружены и отправлены в Лондон, где им теперь предстояло предстать перед судом. Люди ворчали и жаловались, но не готовы были рисковать жизнью или нападать на землевладельцев. Некоторые изъявляли готовность участвовать, пока предполагалось уничтожать имущество, а не людей, но, как только зашла речь об убийствах, они тут же передумали. Участники были в большинстве своем люди молодые, не имевшие ни работы, ни семьи, – иными словами, те, кому нечего было терять.

И тем не менее годовщина моего восхождения на престол, как бы я ни храбрилась внешне, стала для меня горькой пилюлей. Мысль о том, что тот самый день, когда тридцать восемь лет тому назад люди радовались моему воцарению, стал днем, когда недовольные намеревались выразить свое недовольство, угнетала меня. Ибо на каждого, кто примкнул к восстанию, должны были приходиться тысячи тех, кто ему сочувствовал. Я понимала, что нам придется что-то делать с этим глубоко укоренившимся недовольством, поэтому созвала парламент. Он должен был начать работу в самое ближайшее время.

После духоты и неискренности двора бьющий в лицо свежий ветер был наслаждением, а разбушевавшаяся стихия напоминала о том, что наши дворцовые бури на самом деле мелочи. Могучая длань Бога, казалось, прочесывала пальцами небо.

Руки у меня, несмотря на подбитые мехом перчатки, занемели от холода. И тем не менее я оставалась на вершине холма, глядя на излучину реки, лениво несшей свои воды к морю, и очертания лондонских крыш по обоим ее берегам.

Погодите! Что там за вспышка? Мне почудилось или я видела алый сполох на дальнем холме? Я ждала затаив дыхание, но вспышка не повторялась. Должно быть, какое-то отражение. Я развернулась, чтобы ехать обратно в Гринвич, и тут увидела скачущего ко мне всадника. Он крепко сидел в седле, особенно не торопясь, но и не медля, с низко надвинутой на лоб шляпой.

– Фрэнсис!

Это был мой неуловимый советник.

Подъехав ко мне, он сорвал с головы шляпу и кивнул. У него была отличная гнедая лошадь. Интересно, его собственная или одолженная у Эссекса? Последнее было вероятнее.

– Ваше величество, – произнес он.

– Вот уж кого-кого, а вас я не ожидала здесь увидеть.

Другие на его месте подстерегли бы меня где-нибудь на пиру или на рождественских празднествах, Бэкон же выбрал это уединенное местечко. Он всегда был умен.

– Я решил проехаться верхом по парку и случайно заметил вас. Вашу осанку и манеру сидеть в седле ни с кем не перепутаешь.

Как и все записные льстецы, он знал, что лучший способ польстить – это преувеличить правду. Я и впрямь была хорошей наездницей и всегда держала спину.

– Благодарю вас, Фрэнсис, – произнесла я. – Давненько вас не было видно при дворе.

– Это потому, что ваше величество давно не прибегали к советам вашего покорного слуги, как бы скромны ни были его таланты.

Он вновь надел шляпу, натянув ее глубоко на уши. Ветер трепал край его плаща.

– К сожалению, вопросы, относительно которых я нуждалась в советах, лежали за пределами вашей области знания.

– Вы так в этом уверены? – улыбнулся он. – Разве я не говорил вам, что сделал своей вотчиной все знание, целиком?

– Да, говорили, и я знаю, что вы каждый день овладеваете все новыми и новыми территориями, будучи подлинным гением мысли. Однако те печальные дела, с которыми мне пришлось разбираться, – недовольные подданные, очередное нападение со стороны моего извечного врага Филиппа – нуждались не в анализе, а в простом действии.

Я ожидала, что он порекомендует Эссекса, своего нанимателя, как человека, способного решить все эти задачи. После возвращения Эссекса из Кадиса и приема, который ему устроили, я предоставила ему сидеть и дуться. Люди до сих пор превозносили его, но дутая слава героя уже шла на убыль.

– Понимаю. Я рад, что внутренняя угроза миновала, и надеюсь, что очень скоро то же самое можно будет сказать и относительно внешней. – Он устремил взгляд на город. – Пусть его обойдут стороной все опасности!

– Как вы поживаете, Фрэнсис? – спросила я (выглядел он хорошо, но на уме у него определенно что-то было). – А Энтони? Я уже отчаялась когда-нибудь увидеть вашего брата. Иной раз мне кажется, что он призрак – или ваше второе «я». Существует ли Энтони Бэкон на самом деле?

Фрэнсис рассмеялся:

– Он существует, но нездоров. Все, кроме его разума, начало отказывать. Он должен защитить тело, чтобы обеспечить разуму возможность функционировать и дальше. Это жемчужина в оболочке слабой плоти.

– Как и все мы. – (Неприятное напоминание.) – Так зачем вы приехали, мой дорогой? Уж точно не затем, чтобы полюбоваться рекой в моем обществе.

– Признаюсь, я действительно хотел увидеться с вами с глазу на глаз, к тому же в таком месте, где ничто не напоминает о былых временах. Вы говорите, что цените мои суждения, и я хочу презентовать их вам в той форме, к каковой вы можете обратиться к ним в любое время, когда захотите, и они всегда будут у вас под рукой. – Он открыл седельную сумку и вытащил оттуда книгу. – Я записал тут все, что знаю.

Я взяла тоненькую книжицу в руки:

– И вы умудрились втиснуть все сюда? Это невозможно.

– Я старался быть кратким, – сказал он. – Я написал это в качестве наставления людям, которым оно может понадобиться, но также и в качестве упражнения для самого себя. Ухватить суть собственных познаний и убеждений оказалось не так-то просто. Я решил за один раз разбирать одну тему.

На таком ветру, да еще и в перчатках, открыть книгу было невозможно.

– Мне не терпится прочесть ее. Вы изобрели новый товар: незримого советника.

– Некоторые сказали бы, что эту роль исполняет Священное Писание, – заметил он. – Однако мои советы касаются вопросов сугубо житейских, таких как привычка и воспитание, юность и старость, уродство, строения, сады и переговоры. Я пишу о приближенных и друзьях – и о том, как отличить одних от других, – о гневе, о партиях. Да, и кстати, о нынешних волнениях – там имеется и эссе «О смутах и мятежах».

– Расскажите поподробнее. Хотя бы в общих чертах. Мне это совершенно необходимо.

– Позвольте мне процитировать отрывок из него. «Вернейшим средством предотвращения мятежа является устранение его материальной причины. Ведь когда горючий материал налицо, можно отовсюду ждать искры, которая воспламенит его. Причины же, коими вызываются мятежи, бывают двоякие: великий голод и великое недовольство»[25].

Его слова были ясными и справедливыми. Я посмотрела на него, на этого смуглого загадочного мужчину, которому была дана такая мудрость, но негде было ее применить.

– Хорошо обдумано и хорошо сказано. Затем я и созываю в начале следующего года парламент – чтобы устранить причину, которая едва не воспламенила горючий материал в Оксфордшире. Я намерена ввести законы о бедных, чтобы решить эту проблему раз и навсегда. Полагаю, вы будете в палате общин? Мне понадобится ваша помощь.

– Да, я планирую участвовать в избирательной кампании и рассчитываю избраться, – улыбнулся Бэкон. – В последнее время я пришел к выводу, что Эссексу не требуются мои услуги на постоянной основе. Я смогу провести в парламенте столько времени, сколько понадобится.

Значит, это было официальное объявление. Он порвал отношения с Эссексом. Их дорожки по какой-то причине разошлись. Хотя, наверное, «порвал отношения» было слишком сильным выражением, вернее будет сказать, что их отношения охладели, и теперь он искал иной источник дохода. Интересно, что стало причиной разлада? Фрэнсису надоело давать советы только для того, чтобы им не следовали? Или Эссекс затеял нечто, к чему Фрэнсис не желал иметь никакого отношения?

– Ясно. В таком случае я могу рассчитывать на то, что вы поддержите мои меры?

Чтобы не вышло как в прошлый раз, когда он проголосовал против выделения мне субсидии.

– Во всем, что не будет идти вразрез с моей совестью, – разумеется, ваше величество.

– Я сама никогда не готова идти на сделки с совестью и ни за что не потребовала бы этого от других.

Что же все-таки произошло между ним и Эссексом? Как же мне это выяснить? Спрашивать у самого Фрэнсиса без толку, он ничего не скажет. Нужно найти другой способ, другого осведомителя.

Рождественский сезон прошел совсем тоскливо. Иногда декабрь бывает солнечным и холодным, в нынешнем же году он выдался хмурым и беспросветным, под стать моему настроению, тоже хмурому и беспросветному. Все празднества устраивали в Ричмонде, и они удались ничем не хуже прошлогодних. Хористы пели так же чисто, как и обычно; колядки, под которые вносили голову кабана на блюде, звучали так же громогласно, как и всегда, и представления вызывали столько же смеха, как и в любой другой год. Однако же я никак не могла отделаться от ощущения, что притворяюсь ради остальных, – как мать, старательно изображающая веселье перед детьми, хотя на душе у нее скребут кошки, потому что она не знает, чем их накормить.

Единственным подлинно ярким моментом стало крещение, которое принял привезенный из Америки Рэли индеец, взяв английское имя Персиваль. Обряд проводил в Королевской капелле архиепископ Уитгифт, крестным отцом стал сам Рэли, и новоявленный Персиваль, облаченный в английский камзол и бриджи, повторял за ним клятвы – четко, хотя и с акцентом. Весь год он усердно учился, став за это время при дворе чем-то вроде постоянной величины, и принять его в свою компанию было трогательно. После я устроила в честь этого события торжественный прием. Все сгрудились вокруг, чтобы поздравить его и порасспросить о его родине. Соратник Рэли, Лоренс Кеймис, только что вернулся с берегов Ориноко и с удовольствием делился с желающими подробностями относительно этого края и неуловимого золота, которое, по его утверждениям, он почти отыскал.

– Я намерен опубликовать мои открытия в «Реляции о втором путешествии в Гвиану». Это будет почти как там побывать, – заверил он нас.

Рэли с гордым видом стоял рядом и кивал.

– Я жажду туда вернуться, – сказал он. – Но сперва необходимо предпринять путешествие на Азоры, чтобы довершить там то, что мы начали в Кадисе.

Азорский поход был для меня больной темой. Рэли говорил правду. Путешественники, не удовлетворившись одной миссией, требовали следующую.

– Вы не успели оправиться от прошлой раны и до сих пор хромаете, – сказала я. – Дайте сперва зажить этой, прежде чем отправиться на поиски новой.

– Если бы мы ждали, когда заживет каждая рана, мы бы больше не смогли ходить, – отвечал он. – Это пустяк.

Новоиспеченный Персиваль подошел к нам и поклонился.

– Спасибо вам, что пришли, – поблагодарил он меня.

– Я рада приветствовать столь прекрасного нового христианина, – сказала я.

Он держался очень прямо, а его бронзовая кожа сохранила цвет даже при многодневном отсутствии солнца. Рядом с ним Рэли казался бледным и одутловатым, несмотря на роскошный темно-синий бархатный дублет.

– Надеюсь, вы всегда будете считать нашу страну своим домом.

– Когда-нибудь я возвращаться, – сказал он. – Увидеть моего старого отца. Показать Рэли золотое место. Сейчас мне хорошо в Англии.

Волосы у него были черные, блестящие и очень прямые, каких мы никогда не видели даже у испанцев, а нос прямой, как у римских императоров. Он был чуть ли не на голову выше Роберта Сесила и не уступал ростом Рэли. Красивый они народ, эти индейцы Ориноко. Возможно, Эссекс был повыше, но Эссекса, который в эти праздники по-прежнему не появлялся при дворе, здесь не было.

Именно на приеме в честь Персиваля к нам пришла благословенная весть: Господь снова явил себя протестантам. Он поднял шквал как раз в тот момент, когда армада огибала мыс Финистерре – «край земли» – на западном выступе испанского побережья, разметав флот во все стороны, точно щепки, отогнав его к берегу и разбив около сорока лучших испанских военных кораблей. Уцелевших было недостаточно, чтобы в этом году повторить нападение. Мы бросились обнимать гонца и устроили ему чествование, а я приказала откупорить лучшие вина из дворцовых погребов. Сегодня с моего полного благословения каждый мог пить сколько угодно.

Испанский флот разбит! Мы вне опасности! Голова у меня кружилась от счастья, и весь вечер я протанцевала так самозабвенно, как не танцевала уже много месяцев.

Ноги гудели. Я так долго не танцевала по-настоящему, что мои ступни отвыкли от туфель. Я стащила их, и Марджори, взяв в руки, придирчиво осмотрела их со всех сторон.

– Какие-то они маленькие, – произнесла она тактично.

– Наверное, сели, когда я вышла в них под дождь, – отмахнулась я.

Прежде чем ложиться, я решила сделать теплую ванночку для ног, чтобы к утру были как новенькие. По щиколотки погрузив ступни в воду, я сидела на табуреточке и в очередной раз рассказывала Марджори, как я счастлива, что оксфордширское восстание провалилось и Генри ничего не грозит. На Рождество он приехал ко двору, чем страшно обрадовал Марджори. Я выделила ему покои рядом с королевскими, чтобы ей проще было к нему вырваться.

Он всегда был грузным и продолжал полнеть. Я задавалась вопросом, почему так происходит – с возрастом люди раздаются вширь, а ближе к старости, наоборот, усыхают. Наверное, если человек в теле, это хороший знак.

– За время вашего царствования у нас почти не было волнений, – сказала Марджори. – Дело в английской истории практически небывалое. Это значит, что в общем и целом ваши подданные вами довольны.

Да, и впрямь было так. Но в последнее время, когда я выезжала за пределы дворца, меня встречали угрюмым молчанием, а не приветствиями. Временами же на улицах все еще можно было услышать славословия в адрес Эссекса.

Кэтрин принесла толстое полотенце.

– Когда будете готовы, – сказала она, держа его на весу.

– Теперь Чарльз тоже может присоединиться к нам при дворе, – сказала я. – Пусть ставит свой корабль на прикол и сходит на берег.

Я намеревалась повысить Чарльза, но раньше времени объявлять об этом не хотела. Давно пора было дать ему новый титул. Я раздавала их так скупо, что это наверняка привлечет всеобщее внимание. Я молча улыбнулась, храня свой секрет.

– Господь снова явил нам свою милость, – сказала Кэтрин. – Уж теперь-то Филипп должен образумиться. И да, я жду не дождусь, когда смогу воссоединиться с мужем.

Я кивнула на опочивальню фрейлин, где, запертые на ключ, спали придворные дамы помоложе.

– Эти, без сомнения, тоже будут рады воссоединиться со своими ухажерами, – заметила я.

Я прекрасно знала, что они у них имеются. Меня возмущали скрытность и бесконечные свидания за моей спиной, а вовсе не сами ухажеры. Ну почему они никак не могли взять этого в толк?

– Я немного почитаю перед сном, – сказала я. – Ложитесь, вы мне сегодня больше не понадобитесь.

Незачем держать их на ногах, пока я буду спокойно читать. Поставив две свечи на столик, я устроилась в самом своем удобном кресле. Марджори, пожелав мне доброй ночи, отправилась к Генри, а Кэтрин вытащила свою выдвижную постель и принялась расправлять покрывала. Но перед этим она на цыпочках прокралась в комнатку, в которой был установлен внушительных размеров Аякс, и воспользовалась им. Мы все были весьма довольны тем, как он функционировал, но оглушительный рев, которым сопровождался процесс, вынуждал нас ограничивать себя в использовании. Джон Харингтон, который в этом сезоне присутствовал при дворе, заявил права на лавры изобретателя и теперь повсюду рекламировал свое детище.

«Опыты» Фрэнсиса Бэкона, как он их назвал, напоминали поднос со сладостями – маленькие, на один зуб, они искушали читателя глотать один за другим, пока не сливались в одну неразличимую массу. Я старалась ограничивать себя, позволяя себе прочитывать по одному зараз и выбирая по заглавию. Всего их было пятьдесят с небольшим. Сегодня внимание мое привлекла глава «О превратностях вещей».

«Одно можно сказать с достоверностью: материя не знает покоя и находится в вечном движении. Есть два обширных савана, все под собой погребающие, – потопы и землетрясения». В таком случае Англии повезло вдвойне, ибо у нас не случалось ни того ни другого. Я читала дальше. Он писал о распаде великих империй и утверждал, что он всегда сопровождается войнами. Отдельно он упоминал Испанию, говоря, что, если она падет, другие государства примутся рвать ее на куски. После множества примеров он заключал, что «не следует слишком долго созерцать вращение колес превратности, не то закружится голова».

Я закрыла книгу. Он был прав. Вращающиеся колеса превратности могли сокрушить меня. А образное сравнение потопов и землетрясений с саванами? Разве я сама не использовала тот же образ, когда объясняла, почему не намерена называть своего преемника? «Думаете, я стану вывешивать собственный саван у себя перед глазами?» Стоит мне назвать имя того, кому надлежит занять престол после меня, все взоры в тот же миг обратятся на него. Мы все поклоняемся восходящему, а не заходящему солнцу. Это в нашей природе. Можно было это оплакивать, но закрывать на это глаза я попросту не осмеливалась.

47

Рождество осталось позади, и после радостных вестей о шквале, разметавшем армаду, празднества приобрели неожиданный размах. Мужчины, охранявшие королевство, вернулись ко двору как раз к Двенадцатой ночи, которая получилась исключительно шумной и веселой. Опасность миновала. Мы снова стали свидетелями чудесного избавления. Господь улыбнулся нам. Трудно было не поздравлять друг друга, и приходилось напоминать себе, что крики «Протестантская принцесса, любимица Провидения» звучат не с небес, но из уст ветреных людей.

Впереди была масса дел, и ими следовало заняться. Нужно было готовиться к созыву парламента, к тому же мне предстояло иметь дело с требованиями организовать еще один поход от сорвиголов из партии Эссекса. Сам Эссекс по-прежнему не показывался при дворе, растравляя свои обиды в надежде вызвать сочувствие к себе, никем не понятому. Он воображал, что его никогда никто не понимает. Представляю себе, как он ужаснулся бы, осознав, что я даже слишком хорошо его понимаю.

Этот человек… этот мальчик… который в открытую признался, что любит меня, плотское искушение Дрейтон-Бассетта… куда он подевался? Похоже, его заменил вечно дующийся и всем недовольный придворный, жаждущий признания и подлиз. Я предоставила ему дуться и кипятиться, но не могла не задаваться вопросом, что делается у него в голове.

Его разум был величиной непостоянной. Он был крайне непоследователен и неуравновешен. Я думала, что смогу приручить его, как приручила его отчима, Лестера, но до меня начинало доходить, что несчастье Эссекса проистекало из его непомерного честолюбия, а не из чего-то такого, что можно было исправить. Какого бы положения и почестей он ни добился, ему всегда будет казаться, что их недостаточно, и он будет оскорблен в лучших чувствах.

Приближался Великий пост, нескончаемый, медленно тянущийся. В католических странах по улицам змеились карнавальные процессии, и вульгарные комедианты развлекали толпы; мужчины в масках соблазняли молодых женщин, которые делали вид, что с ними незнакомы. Мы же здесь, в протестантской Англии, довольствовались тем, что подъедали запрещенные в пост яйца и масло, а также мясо. Во вторник перед самым началом поста во всех домах жарили и ели блины. В некоторых городках даже устраивали блинные бега, во время которых хозяйки соревновались друг с другом в беге с горячими сковородками в руках. Побеждала та, которой удавалось на бегу подкинуть и перевернуть жарящийся блин в воздухе больше всего раз.

А потом потянулись самые мрачные и безрадостные дни в году. Искрящиеся зимние холода и снег закончились, а весенняя зелень еще не началась. То было время тихих размышлений. Если у человека была склонность погружаться в мрачные раздумья, Великий пост проявлял ее. Люди религиозные утверждали, что это их любимая пора года.

Бёрли за зиму совсем сдал и пространно извинялся за то, что пропускает одно заседание Тайного света за другим. Я беспокоилась о нем, как всегда беспокоишься о пожилых. Состояние его понемногу ухудшалось уже на протяжении длительного времени. Но я не позволяла себе представить свое правительство без него. У меня склонности к мрачным размышлениям не было никогда, в противном случае я, наверное, не дожила бы до своих лет. Бёрли был мне нужен. Он должен держаться, должен жить. Моя правая рука не может утратить свою силу.

После пяти недель Великого поста настала Страстная неделя, последняя перед Пасхой. Я знала все службы наизусть, но каждый год слышала в них что-то новое. Вербное воскресенье: день, когда Иисус вступил в Иерусалим, приветствуемый восторженными толпами. Он был народной надеждой, их Мессией. В среду его ученик Иуда принял решение предать Его. В четверг состоялась прощальная трапеза Иисуса с учениками. Здесь, в Англии, этот день назывался Чистым четвергом, и с ним был связан любопытный обряд – церемония, во время которой монарх омывал ноги такому числу бедняков, сколько ему было лет, и раздавал каждому по двадцать шиллингов, а также угощение и одежду. Поскольку мне шел шестьдесят четвертый год, кандидатов должно было быть шестьдесят четыре. Церемония обещала быть длинной.

Совершалась она во второй половине дня в Королевской капелле в Уайтхолле; проводил ее архиепископ Уитгифт. На мне было подобающее случаю темное платье со съемными рукавами, чтобы я могла свободно погрузить руки в глубокую серебряную купель с теплой благоуханной водой. Шестьдесят четыре бедные женщины сидели на табуреточках перед ступеньками алтаря; все шестьдесят четыре были без обуви. Я окинула их взглядом – среди них были и молодые, и средних лет, и старые, чтобы ни одна пора жизни не осталась неохваченной. Войти в число избранных было великой честью – бедняков в королевстве насчитывалось куда больше чем шестьдесят четыре, а в этом году в особенности.

Уитгифт прочитал отрывок из Священного Писания, в котором излагалась суть обряда. Перед Тайной вечерей Иисус омыл ноги своим ученикам, невзирая на протесты Петра, который отказывался позволить Иисусу исполнить обряд. Иисус сказал ему: «Если не умою тебя, не имеешь части со Мною»[26]. На это импульсивный Петр закричал, чтобы тогда Иисус умыл ему не только ноги, но и всего его целиком.

Церемония предназначалась для того, чтобы научить обе стороны смирению. Я должна была опуститься на колени перед каждой женщиной, взять ее ступни, омыть их, после чего поцеловать. Это был исключительно интимный акт. Ступни – это что-то до странности личное. Мы пожимаем друг другу руки, ступней же наших не касается никто. Я по очереди брала ступни каждой женщины в ладони. Одни загрубевшие, другие костлявые. Некоторые напоминали птичьи лапы. Мягкие подошвы были только у одной молоденькой девушки, и я подумала, что тяжелая жизнь очень скоро это изменит. Моя каждую ступню, я чувствовала, как мой коронационный перстень вжимается в плоть, точно поцелуй. Каждое прикосновение скрепляло обет, который я дала, венчаясь с моим народом.

Не было слышно ни звука, кроме плеска воды и слов, которые я говорила каждой из этих женщин по очереди, вверяя их Богу и напоминая им о главной заповеди, которую Иисус преподнес этим обрядом, – любить друг друга. Я вытирала каждую ступню и затем переходила к следующей женщине. После им будут розданы подарки, и мы расстанемся. Я никогда их не забуду; несмотря на то что, вероятно, никого из них никогда больше не увижу, они останутся частью меня, как и сказал Иисус. Как именно – великая тайна, но это происходило.

Следующий день, Страстная пятница, самый торжественный день в году, выдался сумрачным и непогожим, под стать событию. Я еще помнила старые обычаи – строгое воздержание от пищи, висение на кресте, ребятишек, волочащих по улицам чучела Иуды, чтобы швырнуть их в костер. Никто не стирал одежду, чтобы не запачкать ее кровью, кузнецы не подковывали лошадей, потому что отказывались в тот день брать в руки гвозди. Рыбаки не выходили в море, считая, что это сулит неудачу, а рудокопы не спускались в рудники. Теперь священники старались искоренять подобные вещи, называя их папской ересью, но избавиться от них было не так-то просто.

К моменту моего восшествия на престол Англия всего за четверть века претерпела три драматические религиозные перемены. Сперва мой отец безжалостно положил конец тысячелетнему подчинению Риму и основал собственную национальную церковь. Потом мой брат насадил в стране радикальный протестантизм. Затем моя сестра попыталась аннулировать все эти перемены и вернуть католичество. Так что, когда я стала королевой, у нации голова шла кругом от всей этой религиозной свистопляски. Мое «Елизаветинское религиозное соглашение», как его стали называть, было призвано стать компромиссом и положить конец насильственным изменениям. Как и все компромиссы, оно вызвало недовольство обеих сторон.

Самые рьяные пуритане призывали к запрету всех церковных праздников, заявляя, что все воскресенья одинаковы. Некоторые отказывались праздновать даже Пасху и Рождество и в Страстную пятницу работали как обычно. Однако им не удалось поколебать общественную практику. Если все дни были одинаковы, жизнь быстро становилась монотонной. Даже в природе времена года сменяли друг друга.

Их собратья-католики, напротив, сегодняшний день проводили в молитвах и благочестивых размышлениях, пересчитывая бусины запрещенных четок и, возможно, даже смиряя плоть при помощи власяницы. Однако в пасхальное утро что пуританам, что католикам лучше было находиться на службе в англиканской церкви, в противном случае их ждал серьезный штраф.

Меня совершенно не волновали личные верования каждого отдельно взятого моего подданного, но внешне официальную религию страны должны были исповедовать все. Религия – это политическое заявление. Принадлежность к кальвинистам, папистам, пресвитерианам или англиканам отражала взгляды человека на образование, налогообложение, помощь бедным и прочие светские вещи. Нации необходима была общепринятая позиция по подобным вопросам. Отсюда и штрафы за внешнее неподчинение национальной церкви.

Некоторые католические семьи побогаче, подревнее и познатнее могли позволить себе неделя за неделей выплачивать штрафы, однако простому люду это было не по карману. Постепенно, волей-неволей вынужденный раз за разом присутствовать на всех службах, он начинал привыкать к новой вере и забывать старую. Был и еще один фактор: большинство не горело желанием спускать свои деньги на уплату штрафов, так что все, кроме самых упрямых или фанатично верующих, этих необязательных расходов избегали. Воспоминания о религиозных практиках, принятых до 1558 года, мало-помалу изглаживались из народной памяти, и лишь непримиримые пуритане и самые упрямые католики продолжали сопротивляться англиканской церкви.

Когда я была ребенком, по всей стране были рассыпаны пустые скорлупки монастырей. Их закрыли так недавно, что нация не успела еще их переварить. Многие были быстро проданы в частное пользование и превращены в дома, в других разместились приходские церкви. Часть же оставалась пустовать, мозоля глаза ободранными свинцовыми крышами, щербинами на месте растащенных камней и осыпающимися стенами, в которых зияли черные провалы выбитых окон. И по сей день где-нибудь можно наткнуться на полуразрушенные своды под открытым небом, которые походили на ребра гигантских скелетов, брошенных гнить без погребения.

Невозможно было отрицать, что с исчезновением монахов и монахинь прекратилась и благотворительная деятельность, которую они вели. Бедняки, брошенные на произвол судьбы, вынуждены были бродяжничать и побираться; гостеприимные монастыри теперь были такими же бесприютными, как и они сами. Ящики для сбора милостыни исчезли, на кров и стол бедные путники могли больше не рассчитывать. Ответом на это было не восстановление монастырей, как предлагали некоторые, а передача всех их обязанностей государству. Именно этим и должен был заняться будущий парламент.

Большая часть монастырских развалин в Лондоне была уже расчищена, однако неподалеку от Олдгейта еще оставались руины приората Святой Троицы, некогда самого величественного монастыря в городе. Я решила устроить там молебен – в напоминание о том, что развалины слишком долго оставались без внимания. Землю следовало использовать, даже если здания спасти было уже невозможно.

Мы двинулись процессией по лондонским улицам, по Корнхиллу, мимо здания Королевской биржи, а оттуда по Лиденхолл-стрит. Город казался притихшим, людей на улицах почти не было, точно в знак почтения к духу дня. Никто не толпился по обочинам, не кричал «Боже, храни королеву!» и «Наша благая королева!». Там и сям я замечала в окнах пару любопытных глаз или нерешительный взмах руки. А потом мы дошли до места – полуразрушенной серой громады, бывшей некогда обителью ордена августинских каноников.

От крыши ее давным-давно ничего не осталось, равно как и от мрамора и бронзы на полу нефа. Между щербатыми камнями натекли лужи, сквозь трещины пробивались бурьян и молодые деревца. Окна зияли черными провалами. В щелях на высоте гнездились птицы, а охапки соломы и мусор в углах свидетельствовали о том, что эти развалины время от времени служили приютом как двуногим, так и четвероногим бродягам. Я взяла с собой своего капеллана, чтобы провел частный молебен, а также нескольких фрейлин. Мы двинулись меж обломков колонн – серые тени на фоне серых полов в серый день, – преследуемые эхом собственных шагов.

Когда-то под этими сводами звучали песнопения; сейчас же здесь царила тишина.

– Пожалуйста, возглавьте наши молитвы, – сказала я капеллану. – Это место как нельзя лучше подходит для Страстной пятницы. Оно напоминает нам, что все наши человеческие планы могут ни к чему не привести.

На полу угадывались очертания того места, где некогда возвышался главный алтарь, и мой капеллан встал перед ним и раскрыл молитвенник. На мгновение склонив голову, он нараспев принялся читать:

– Всемогущий Боже, смиренно молим Тебя обратить взор свой на детей твоих, ради которых спаситель наш Иисус Христос согласился быть преданным…

Короткий, но прочувствованный молебен завершился, и мы двинулись по Лондону в обратный путь. Собирался дождь, сизые облака обложили небо над разверстым нефом. Галилейская тьма в полдень повторялась вновь.

Я пожалела, что мы не приплыли на королевской барке; на ней мы быстрее добрались бы обратно. Но я хотела дать своим гребцам отдых. Оставалось лишь надеяться, что мы успеем добраться до дворца прежде, чем польет дождь. Выбравшись из монастырских угодий – а размеров они были немаленьких, ибо у монахов имелись и крытые галереи, и кухни, и пекарни, и пивоварни, и мастерские, и кельи, и трапезные, – мы поскакали на запад, в направлении собора Святого Павла. К территории монастыря примыкала церковь Святой Екатерины, где покоился мой дорогой лорд-хранитель Николас Бэкон, так же как, предположительно, и Ганс Гольбейн, умерший в 1543 году от чумы и наспех похороненный где-то там в безымянной могиле вместе со многими другими ее жертвами. Так вот, значит, где нашел свой последний приют человек, подаривший миру портрет моего отца с широко расставленными ногами и ладонями на бедрах.

Если бы мы поехали вдоль стены на запад, то наткнулись бы на место, где раньше располагалось еще одно аббатство, Блаженного Августина. Однако его развалины давно поглотил город, оставив на память лишь название «Папей», и теперь тут селились самые обычные люди. Здесь жили и Уолсингем, и Томас Хенедж из моего Тайного совета, и Томас Грешем, основатель Королевской биржи.

Свернув налево, на Корнхилл-стрит, мы двинулись мимо птичьего, шелкового и прочих рынков, которые сегодня были закрыты. Повернув в направлении громады собора Святого Павла, мы увидели на Чипсайде поклонный крест Элеоноры Кастильской, возвышавшийся на перекрестке. Высотой он был с двухэтажный дом, и его просто невозможно было не заметить. Я всегда любила кресты Элеоноры и надеялась когда-нибудь посетить все двенадцать. Триста лет назад король Эдуард I приказал установить их во всех местах, где останавливалась на ночь погребальная процессия его усопшей супруги по пути из Линкольна в Лондон – там ей предстояло упокоиться в Вестминстерском аббатстве. Я усилием воли отогнала от себя мысль о том, что если я и впрямь хочу увидеть все двенадцать крестов, то лучше бы мне не откладывать путешествие в долгий ящик, ибо в Лондоне находились всего два из них. Все они служили дорожными вехами и местом встреч. Фермеры привозили к ним мешки с провиантом, охотники – дичь, заводчики собак – своих питомцев на продажу. Сегодня, разумеется, у подножия креста было безлюдно. Однако растрепанные записочки, прилепленные к столбу, до сих пор трепетали и шелестели на ветру, точно флаги. Я попросила одного из моих гвардейцев спешиться и посмотреть на них. Мне было любопытно. Он прочитал несколько объявлений, нахмурился и, вернувшись, покачал головой:

– Всякий мусор, ваше величество.

Это означало, что он не хочет меня беспокоить.

– Мусор какого рода? – поинтересовалась я.

– Грязь самого низкого пошиба, – отвечал он.

Неужели проститутки в открытую продавали себя здесь, у этого нежного памятника любви? Или наемники, убийцы? Контрабандисты?

– Дайте-ка мне взглянуть, – велела я.

Он оторвал несколько листков и протянул мне. Разумеется, там оказался хвалебный отзыв о мастерстве и опыте некоей Джилл, работавшей в таверне мамаши Фул. Солдат, недавно вернувшийся из Кадиса и готовый воевать за что угодно, предлагал свои услуги. А вот следующее объявление было политического свойства – в нем содержался призыв оценить по достоинству заслуги графа Эссекса. Также автор объявления изъявлял желание, чтобы того возвысили и назвали моим преемником. Ко всему прочему, там обнаружился карандашный набросок Эссекса с его новой бородой, а также жалобная баллада о том, что королева его не ценит.

– Заберите все, – приказала я гвардейцу.

Я намеревалась ознакомиться с ними подробнее. Движение сторонников Эссекса, похоже, набирало силу.

Во дворе собора Святого Павла яблоку негде было упасть, но тут всегда было так. В соборе не только шли службы, но и назначались многочисленные деловые встречи. Карманники и попрошайки, охотившиеся за чужими деньгами, собирались тут же. Книжные лотки вокруг собора были благоразумно закрыты, однако торговцы, предлагавшие на продажу куда менее законные вещи, бродили вокруг.

При виде нас люди оборачивались и приглушенным голосом приветствовали меня, однако я не услышала ничего похожего на восторженные возгласы, к которым привыкла. Так, значит, это правда: народная любовь остыла из-за экономических трудностей. Три неурожая подряд не были моей виной, но меня все равно почему-то считали к ним причастной. Я связывала это с цитатой из Священного Писания – а теперь, когда люди жадно читали некогда недоступную им Библию на родном языке, они заново открыли ее для себя – о том, что неправедный правитель непосредственно отвечает за дождь и неурожай. Плохая погода была его наказанием за какие-то грехи – известные или неизвестные. В Книге Левит говорилось: «Если не послушаете меня, то я всемеро увеличу наказание за грехи ваши, и сломлю гордое упорство ваше, и небо ваше сделаю, как железо, и землю вашу, как медь, и напрасно будет истощаться сила ваша, и земля ваша не даст произрастаний своих, и дерева земли не дадут плодов своих».

Я была рада оставить собор Святого Павла позади и миновать Ладгейт, самые западные ворота в городской стене. Построенные заново всего лет десять назад, они были красивыми и крепкими. С наружной стороны возвышалась моя статуя, а с внутренней – статуя легендарного древнего короля Лада, в честь которого, если верить легендам, ворота и были названы. Наверху, над воротами, располагалась тюрьма, и, проезжая под ней, я разглядела на крыше нескольких заключенных, которых вывели подышать воздухом. Все это были благородные преступники, то есть те, кого поместили сюда за долги, браконьерство или публикацию запрещенных сочинений. Затем, поднявшись по холму Ладгейт, мы очутились на Стрэнде, усыпанной гравием дороге, тянувшейся параллельно Темзе вдоль величественных прибрежных особняков. Они начинались прямо за судебными иннами Темпла.

Первым особняком, мимо которого мы проехали, был Эссекс-хаус, где скрывался Роберт Деверё. Когда мы, не оповещая о своем приближении, проезжали мимо, я внимательно наблюдала, не происходит ли что-нибудь на огромном дворе за узорчатыми чугунными воротами, но все было тихо. Эссекс держал огромное количество челяди, так много, будто особняк их поедал, но сегодня никого не было видно.

Дождь готов был начаться с минуты на минуту. На нас налетел порыв ветра, и с неба упало несколько тяжелых капель. До Уайтхолла все еще оставалось около мили.

Теперь мы проезжали мимо Арундел-хауса с его высокими внушительными воротами, ныне пустовавшего. Его владелец Филипп Говард, граф Арундел, только что умер в Тауэре, где много лет сидел в заключении. Он и вся его семья обратились – или возвратились – в католицизм, и Филипп даже молился и заказал мессу за победу армады! Его назвали в честь Филиппа Испанского, его крестного, и Говард хранил ему верность. Когда-то он был милым мальчиком, и я запретила себе вспоминать его таким, каким он был в те времена, – жизнерадостным и веселым. Теперь католики называли его мучеником и направили в Рим прошение причислить его к лику святых. Но этот мальчик был далеко не святым. Спросите хотя бы у его жены, как он соблюдал шестую заповедь.

Следующим был Сомерсет-хаус, где прошлым летом умер Генри Кэри. Теперь там жил его сын Джордж, новый лорд Хансдон. С тех пор как не стало Генри, я больше там не бывала; без него это был совсем другой дом. Я очень надеялась, что Джордж сохранил роскошный сад, примыкавший к выходившей на реку стене дома, но подозревала, что он не слишком интересовался цветами и фонтанами. Прямо напротив находился овощной рынок, расположившийся на месте бывшего Конвента и теперь называвшийся Конвент-Гарден. Если Джорджу не хотелось самому выращивать фрукты и овощи, он мог покупать их там.

И новый порыв ветра. Мы пришпорили лошадей и во весь опор промчались мимо принадлежавшего Рэли Дарем-хауса, который стоял в глубине, почти у самой реки.

До Уайтхолла оставалось всего ничего. Мы были уже у перекрестка Чаринг-Кросс с его великолепным крестом Элеоноры, установленным на высоком восьмиконечном постаменте. Высокий и тонкий, он устремлялся ввысь, точно древняя стихотворная молитва. И здесь тоже сегодня не было ни души, зато все основание было облеплено бумажками. Я попросила моего гвардейца снять их, чтобы взглянуть, когда будет время. Мы свернули влево и очутились на территории Уайтхолла, въехав через ворота, к которым шла общественная дорога. Колокола расположенного неподалеку Вестминстерского аббатства тревожно звонили, возвещая о смерти Христа: девять ударов – мужчина, тридцать три – возраст[27]. Последний только отзвучал, когда мы вошли во дворец. И тут полил дождь.

Страстную субботу я провела в своих покоях, взаперти, как Христос в могиле, – если без обиняков. Для покаяния и отрезвления я разложила перед собой листовки и записки, снятые с крестов Элеоноры, и внимательнейшим образом все просмотрела. Те, в которых рекламировались товары, будь то честные и законные или нечестные и незаконные, меня не особенно заботили, хотя и были познавательными. Я узнала о ценовой войне между хлебными спекулянтами, а также о том, что в городе шла широкая торговля драгоценными камнями, «привезенными из последнего испанского похода», – что весьма наглядно объясняло, куда делась моя доля. У проституток в нынешнем сезоне модно было называться мифологическими именами. К услугам клиентов имелось множество Афродит, Венер и Андромед, а также, к удивлению моему, одна Медуза. А вот все то, что казалось Эссекса, было крайне тревожащим. Я обнаружила славословия его героизму, стихи, воспевавшие его приключения, баллады о его галантности, но самыми пугающими были заявления о том, что в его жилах течет королевская кровь, а в одном объявлении даже говорилось, что «он – самый достойный претендент на престолонаследие из всех живущих».

Еще одна записка, смявшаяся от многодневного пребывания под дождем и на солнце, провозглашала: «Упомянутый гр. Эссекс – гордый сын гр. Кембриджа и должен довершить начатое им. Вставайте!»

Я склонилась над ней и разгладила бумагу, чтобы удостовериться, что я ничего не путаю. Да, именно так в ней и говорилось. Выходит, они имели в виду Ричарда, графа Кембриджа, казненного за измену по приказу Генриха V, – прямого предка Роберта Деверё в седьмом колене.

Я знала родословные всех и каждого. Мы, Тюдоры, заучивали их едва ли не раньше, чем буквы, ибо они управляли нашими жизнями. Роберт Деверё числил своими предками Эдуарда I и Эдуарда II. Королевской крови в нем было хорошо если чайная ложка, однако она накладывала особый отпечаток на все, что бы он ни делал. В моих жилах текла кровь Йорков и Ланкастеров; в его же почти исключительно Йорков. Ни войны роз, ни давние-давние предки до сих пор не были забыты. Во время царствования моего отца были казнены многие из тех, в чьих жилах было побольше королевской крови, чем у Роберта Деверё, так что в конце концов не осталось никого, кто мог бы оспорить право Тюдоров на престол. Однако всегда находились и иные потомки, и дальние родственники, которые помнили о своем родстве. И это делало Эссекса опасным.

А теперь он не показывался на глаза, побуждая меня и дальше игнорировать его, пока он раздувал слухи и играл на людских чаяниях.

Я не стану ни призывать его к себе, ни сама к нему не поеду.

– Поиграл со мной – и хватит, теперь я буду с ним играть! – воскликнула я вслух. – Я сокрушу его гордыню, как мы сокрушаем опасные дома!

Я развернула очередной выцветший листок. «Вспомните Ричарда II, милорд. Посмотрите, как он сделал то, что должно. В театре, сейчас».

Ричард II. В театре. Где-то идет пьеса о свержении этого недалекого короля? Нужно разобраться. Кто ее поставил? И с какой целью?

Я радовалась Пасхе как долгожданному окончанию затянувшейся зимы с ее тревогами и заботами. И она не подвела меня. Она никогда не подводила, год за годом давая надежду на то, что все будет хорошо. Солнечный свет лился сквозь окна Королевской капеллы, омывая бело-золотое облачение архиепископа Уитгифта ослепительным небесным сиянием. На алтаре белели прекрасные и хрупкие лилии, символ чистоты в нашем несовершенном мире.

48. Летиция

Май 1597 года

До чего же нескончаемой и мрачной была эта зима! Каждый короткий день тянулся дольше летнего, ибо, когда на душе скребут кошки, час идет за десять. Политическая агитация, затеянная моим сыном, занимала меня, словно плачущий младенец, который требует внимания. Сколько бы лет ни было матери и ребенку, и потребность, и ответ на нее не изменяются ни с той, ни с другой стороны.

Он всю зиму жил уединенно, не показываясь при дворе. Двор, надо сказать, по нему не скучал; он никогда не пользовался там особенной популярностью. Они все ему завидовали. Королева до сих пор гневалась, вымещая на нем недовольство провалом – как она это видела – Кадисского похода. Народ же, напротив, восхищался беспримерной дерзостью этой миссии, да и король Филипп определенно был в бешенстве. Дух самого Дрейка наверняка рукоплескал смелости этого предприятия. Одна только королева держалась холодно, озабоченная исключительно пропавшими трофеями, а не славой, которую принес удар в самое сердце врага.

Поскольку королева отказывалась считать поход успешным, следующий логичный шаг – еще одно нападение на другую испанскую цель – не пользовался особенной поддержкой, по крайней мере в открытую. Тайный совет раскололся на тех, кто полагал, что военная политика Англии должна быть агрессивной, и сторонников оборонительной стратегии. Как и во всех других областях, Роберт и Сесилы придерживались противоположных взглядов. Королева была сторонницей позиции Сесилов, однако мы полагали, что ее возможно переубедить.

– Но если ты так и будешь прятаться, ничего не получится, – сказала я Роберту. – Как лидер партии войны, ты должен находиться в непосредственной близости от ее ушей.

Однако он упрямо гнул свою линию. Жене и детям, впрочем, его отсутствие при дворе, похоже, шло на пользу. Фрэнсис, неизменно тихая и уступчивая, оставалась все такой же невзрачной и незаметной. При взгляде на нее вспоминались слова апостола Павла о любви: «Любовь долго терпит, любовь все переносит». Наверное, в глазах такого мужчины, как мой сын, эти качества в жене были совершенно необходимы.

Она была хорошей матерью. Лучшей, чем я, и я восхищалась ею за это. Ее старшей дочери Элизабет сравнялось одиннадцать, и она унаследовала от отца Филипа Сидни удлиненное лицо и изящные руки, но не красоту; их с Робертом сыну, малышу Робу, минуло шесть. Он был мечтательным ребенком и предпочитал играть дома даже в солнечную погоду. Ездить верхом он не любил, но принуждал себя делать это, что свидетельствовало о его смелости, хотя и не о его сноровке.

До сих пор Роберт, казалось, был к ним равнодушен, однако за эти месяцы они завоевали его привязанность, и он проводил с ними много времени. Дети – бальзам на уязвленную гордость, они мерят другим мерилом, нежели весь мир. Под их восхищенными взглядами Роберт стал спокойнее.

Мне тоже нравилось проводить с ними время – это было общее с Робертом дело, не отягощенное грузом политики. В конце концов, это мои внуки. Я понимала, что мне следовало бы уделять им больше внимания, но обыкновенно дети меня не интересовали лет до четырнадцати. У меня была уже уйма внуков: шестеро от Пенелопы и трое от Дороти, и это не считая детей Роберта. Его покладистая бывшая Элизабет Саутвелл имела наглость назвать своего сына Уолтером Деверё, так что вместе с ним внуков у меня было в общей сложности одиннадцать. И Пенелопа, и Дороти снова были беременны. Плодовитость нашей семьи меня поражала.

Из всех детей только Элизабет Сидни была крестницей королевы. Ее и назвали в честь той. Я надеялась, что это будет означать особое внимание к ней со стороны королевы, однако после того, как Уолсингем умер, а Фрэнсис из вдовы Сидни превратилась в жену Роберта, королева перестала ее замечать. А Фрэнсис, по обыкновению нетребовательная, никак не попыталась изменить ситуацию.

Когда в жизни ничего не происходит, она кажется бесконечной. А потом этому резко приходит конец. Это произошло, когда Сесил и Рэли явились в Эссекс-хаус, чтобы встретиться с Робертом и выработать план совместных действий.

В нашу уединенную жизнь вдруг без предупреждения ворвался внешний мир, будто после долгой зимы распахнули ставни и в окна хлынул свежий воздух, разметав по углам пыль и паутину, и это стало для нас полнейшей неожиданностью. Странная была парочка – миниатюрный Сесил и широкоплечий Рэли. Но там, где сходятся политические интересы, люди становятся похожи друг на друга.

Роберт поначалу осторожничал, не очень понимая, стоит ли им доверять. Когда к тебе на поклон приходят враги, лучше не показывать им спину, поэтому он приветствовал их с преувеличенным радушием, которое граничило едва ли не с угодничеством. Разговаривали они с глазу на глаз; мне пришлось набраться терпения и ждать. Впрочем, все это время Саутгемптон доносил до нас обрывки новостей, и мы слышали, что раздражение неспособностью королевы хоть как-то определиться с политикой стопорило все планы. Разве сам Иисус не сказал: «Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет, а что сверх этого, то от лукавого»?[28] Ее величество не следовало Его заповедям.

Все трое удалились и решительно закрыли за собой дверь. Там они оставались несколько часов. Я послала им подносы с едой и фляги с нашим лучшим вином; вернулись они оттуда пустыми: блюда с горами объедков и опустошенные фляги. Наконец на пороге появились и сами мужчины, с видом довольным и приветливым. Это было столь же редкое зрелище, как и сближение Марса, Юпитера и Венеры, и я пожалела, что нет никакой возможности запечатлеть эту картину. Дублет Сесила был расстегнут, так что виднелась смятая сорочка; в улыбке Рэли не было ни намека на скепсис. Что же до Роберта, мой сын впервые за много месяцев выглядел по-настоящему счастливым.

Я попыталась скрыть свое любопытство.

– Надеюсь, закуски пришлись вам по вкусу? – поинтересовалась я, прекрасно зная, что пришлись.

– О, несомненно.

Рэли утер губы, как будто вспоминая их вкус. В глазах у него плясали озорные искорки, но я никак на них не отреагировала. Рискованные амурные похождения утратили для меня притягательность.

– Надо послать за Кристофером! – сказал Роберт. – Мы едем в театр, праздновать. Такой прекрасный день, и пьеса злободневная!

– А что там идет?

– «Ричард Второй», – отвечал Рэли. – Прямо как по заказу!

– Я не стал бы заходить так далеко, – предостерег Сесил. – Но посмотреть ее будет весьма поучительно.

– Она пользуется успехом? – спросила я.

Сама я в театре не была уже несколько месяцев.

– Огромным, – заверил Рэли. – Зрители валом валят. Кажется, она задела какую-то чувствительную струнку. Это история недальновидного короля, который теряет престол, и умного подданного, который свергает его.

– Не очень понимаю, в чем ее злободневность, – заметила я.

Вот уж в чем в чем, а в недальновидности Елизавету упрекнуть определенно было нельзя.

– Вы поймете, когда услышите слова, – сказал Роберт.

– О, ты ее читал? – спросила я.

– Да, у меня есть экземпляр. Каждое слово взывает к моему сердцу.

– И что же они говорят?

– Всего не перескажешь. – Он обернулся к остальным. – Как только прибудет Кристофер, выезжаем.

Кристофера я обнаружила во дворе, он осматривал свою лошадь. Его нельзя было назвать заядлым театралом, но я объяснила ему, что пьеса не простая, а имеет для этих людей особое значение, поэтому нам тоже следует с ней ознакомиться. Он послушно присоединился ко мне, и мы впятером выехали в театр.

Прибыли мы точно вовремя. К смятению моему, на афишах перед входом я увидела имя автора: Уильям Шекспир. Если бы Ричарду Топклиффу, печально известному своей жестокостью заплечных дел мастеру из Тауэра, велели наказать меня, он не смог бы придумать более изощренного способа. Мне не хотелось напоминаний о моем унижении.

Мы расселись. Кристофер потянулся и взял меня за руку.

– Давненько мы с вами не были в театре, – сказал он заботливо. – Я-то, конечно, не большой любитель, но если вам это доставляет удовольствие…

Началось представление. С первых же слов, произнесенных королем Ричардом – «Джон Гонт, почтенный возрастом Ланкастер»[29], – зрительный зал затих.

Тон короля, которого играл хрупкий актер с мелодичным голосом, сперва был повелительным, потом вкрадчивым, а под конец стал примирительным. Поэтому люди видели сходство между Елизаветой и Ричардом?

«Мы не для просьб, для власти рождены», – произнес король слова, которые приписывали Елизавете. Вскоре по ходу действия он, повинуясь капризу, на десять лет изгоняет из страны сына Гонта, Генри Болингброка, за «орлинокрылую гордость» и «небостяжательное честолюбье». Затем, повинуясь другому капризу, изменяет приговор с десяти лет на шесть.

Елизавета была известна своей нерешительностью в государственных вопросах, в особенности тех, что касались военного дела, за что ее очень не любили. Она постоянно то изменяла, то отменяла свои приказы, и, лишь очутившись в море, люди наконец освобождались от колебаний ее настроения. Да и в том, что касалось управления страной, она была ничуть не лучше; ее нежелание подписывать необходимые указы было поистине легендарным. Как правило, на каждый требовалось несколько подходов.

При виде актера, игравшего Болингброка, мне стало не по себе. Он был высокий, рыжеватый – и с квадратной окладистой бородой. Ричард принялся высмеивать его «учтивость с чернью». Передразнив походку Генри, он произнес:

– Как будто проникал он им в сердца с униженной любезностью, как ровня. – Он повернулся. – Как он поклоны расточал рабам, мастеровым – улыбкой мастерскою угодничал покорностью судьбе.

Он широко и фальшиво улыбнулся зрителям:

– Снял шляпу перед устричной торговкой. – Он сорвал с головы шляпу. – Двум возчикам, ему желавшим счастья, ответил реверансом.

Актер размашисто рухнул на одно колено:

– «Благодарю, друзья и земляки», как будто нашей Англии наследник и наших подданных надежда он.

Зрители уже успели заметить Роберта и, когда прозвучали эти строки, стали оборачиваться на него. Ничего более недвусмысленного и придумать было нельзя. Вместо того чтобы проигнорировать их, Роберт склонил голову. Глупец!

Действие пьесы меж тем благополучно продолжалось. «Уничиженный Ричард» был сперва низложен, затем убит. «Чтоб вырасти, той кровью полит я», – пожаловался Болингброк. В завершение пьесы он дал обет совершить паломничество в Святую землю, чтобы смыть со своих рук эту кровь. Однако корону с головы так и не снял.

Зрители разразились оглушительными аплодисментами. Затем распорядитель объявил, что судьба Болингброка будет раскрыта в последующих пьесах о последствии его деяний: кровавой Войне роз.

Нам, таким образом, предлагалось оплакать ужасы злодеяний, одновременно предвкушая кровавые и необратимые решения, которые неумолимо ведут к гибели. Таков уж театр.

Сходство Болингброка с Эссексом было несомненным. У меня появилось чувство, будто Уилл нас предал. Под нашим кровом у него была масса возможностей понаблюдать за характерными чертами и привычками Роберта и запечатлеть их. Теперь он наделил ими своего гротескного персонажа.

«Никогда нельзя доверять писателю, – предостерегал он меня. – Весь мир в нашей власти, и мы вольны переиначивать его в своих целях, как нам вздумается».

49

После театра Сесил и Рэли, весело распрощавшись, отправились по домам – один в Солсбери-хаус, другой в Дарем-хаус. По всей очевидности, невеселая тема пьесы ничуть не омрачила их настроения, – похоже, они были в таком восторге от своих новоявленных планов, что чувствовали себя неуязвимыми перед политическими угрозами. Я дождалась, когда мы наконец останемся за закрытыми дверями, чтобы спросить Роберта, что между ними произошло.

Он запустил шляпой в бюст императора Августа, на голову которого она и приземлилась, трепеща перьями.

– Сегодня удача сопутствует мне как в малом, так и в большом, – заявил он и опустился в кресло, явно довольный собой. – Мои политические противники пришли ко мне. Могли ли вы подумать, что такое случится?

Он потянулся к блюду, на котором всегда горкой лежали сухофрукты, выбрал инжирину и забросил ее в рот.

– Теперь у меня с ними общая цель – или, вернее будет сказать, три общих цели, которые переплетаются друг с другом. Объединив усилия, мы достигнем всех трех. Сесил желает успокоить дурное настроение королевы, отчасти вызванное нашим с Рэли неопределенным положением. Рэли хочет вернуть себе должность капитана Королевской гвардии, я же хочу получить добро на новую вылазку против испанцев в кадисском стиле. Если Сесил замолвит за нас словечко, мы можем преуспеть.

– Но Сесилу-то зачем вам помогать? Какой ему в этом прок? Он никогда ничего не делает просто так.

Роберт на некоторое время задумался.

– Пока правительство парализовано, ему самому никакое повышение не светит. Королева хочет – королева не хочет – королева хочет – время между тем идет, но ничего не происходит. Людям дела – вроде нас с Рэли, которые способны проломить эту запруду, – в последнее время при дворе не рады.

– А что случится, пока ты будешь в плавании? Ты забыл, что каждый раз, когда ты уезжаешь, Сесил получает очередную должность?

– Я помню об этом. Но, сидя здесь без дела, ничего не могу добиться. И, матушка, я умираю от желания вырваться отсюда! Если бы только я мог никогда не возвращаться!

– Как Дрейк? Он тоже всегда хотел вырваться и теперь лежит на дне океана у берегов Южной Америки.

– Возможно. Я сошел бы на берег в тропиках и остался там. Говорят, Азоры прекрасны – цепь островов в тысяче миль от Португалии. Райское место. Там человек может быть счастлив и…

Ну, началось.

– Вздор. Ты вовсе не тот тип человека. Этот индеец, которого Рэли привез из Гвианы, возможно, и был бы там счастлив. А ты – англичанин и валлиец во многих поколениях. Это твоя земля, на ней ты и должен расти.

– Расти и процветать… – Лицо его приняло мечтательное выражение, какое было у него ребенком в Чартли. – Но солнце, которое должно питать меня, само угасает. Или, наверное, мне следовало бы сказать «сама»?

– Что ты имеешь в виду?

– Я думаю, она понемногу ускользает. Девушки из ее покоев говорят, что она кладет вещи не на свои места и не всегда может вспомнить, кого как зовут. Она хромает и пытается скрыть хромоту.

– Кто это говорит?

– Элизабет Вернон. Она рассказывает Саутгемптону все, что подмечает.

– Или все, что воображает. Я уже который год слышу подобные толки.

– Матушка, она старуха.

– Ей всего шестьдесят с небольшим. Мой отец и в восемьдесят был крепок и бодр. Старый Бёрли еще держится, а ему тоже без малого восемьдесят.

– Она становится все более вздорной, нерешительной и докучливой.

– Она всегда была вздорной, нерешительной и докучливой. Тебе просто слишком мало лет, чтобы это помнить.

– Ты просто очень давно ее не видела. Если бы увидела, заметила бы разницу.

– Так добейся для меня аудиенции. Я – мать самого выдающегося ее подданного. Заставь ее принять меня.

– Я не могу заставить ее что-то сделать. И никто не может. В этом-то и беда.

– Тогда умасли ее. Пусти в ход свое обаяние. Она падка на такие вещи, а ты умеешь это делать, как никто другой.

– Теперь вы льстите мне, – сказал он. – В последнее время она утратила восприимчивость к моему обаянию.

– Когда вернешься из следующего похода, у тебя будет новый шанс завоевать ее благосклонность. Но… – Я покосилась на его бороду, с которой так и не смирилась. – Неужели сегодняшняя карикатура тебя не оскорбила? По-моему, со стороны Уилла это просто преступление.

– Он работает на публику, – пожал плечами Роберт. – Он знает, чего люди хотят, что у них в головах. Среди простого народа только обо мне и разговоров, вот он и вставил меня в свою пьесу.

Да что ж он такой непонятливый?

– Эта пьеса выставляет тебя интриганом, стремящимся угодить и нашим и вашим, – сказала я. – Низким человеком с дурными мотивами. Думаешь, до королевы это не дойдет? И не подтвердит ее самые худшие подозрения на твой счет?

Роберт рассмеялся:

– Пьеса есть пьеса. Они предназначены исключительно для развлечения и ничего не значат. – Он поднялся. – Поскольку это так вас беспокоит, хотите взглянуть на мой экземпляр?

В ту ночь в скудном желтом свете трех свечей я корпела над пьесой. Читалась она нелегко, но я была полна решимости. Вникнуть в каждое слово произведения, очерняющего моего сына, было моим материнским долгом.

Едва ли не все в ней указывало на него. Этого попросту невозможно было не замечать. К тому же там оказалась сцена, которой в спектакле не было. В ней Ричард отрекался от короны, передавая ее Болингброку. По всей очевидности, ее сочли слишком вызывающей, чтобы показывать зрителям.

Но почему королева должна решить, что мой сын стремится сместить ее? В пьесе король Ричард несправедливо изгнал Болингброка – не только от двора, но и из страны, – а также конфисковал его земли и имущество, тем самым дав тому повод восстать против него с оружием в руках. В случае Роберта дело обстояло ровно наоборот. Королева приблизила его к себе и осыпала подарками, которые, как отметил Бэкон, не соответствовали его заслугам. Она была для него источником благ. Роберт стоял под их низвергающимися каскадами и впитывал их сияющие капли.

Чем дальше я читала, тем больше кипятилась. Уилл написал все это специально, чтобы заронить в душу королевы подозрения против Роберта. Видит Бог, для этого ей требовалось всего ничего. Почему он ополчился против своего бывшего друга? И неужели он не понимал, что после королевы Роберт был самым могущественным врагом, какого только можно себе нажить?

Я читала, не в силах оторваться, пока небо в восточном окне не начало золотиться, сделав тусклые свечи ненужными. Порой из-за красоты слов я забывала об их яде, но запрещала себе поддаваться. То обстоятельство, что стихи намертво отпечатывались в памяти без малейших усилий с моей стороны, делало сопротивление затеей еще более безнадежной: они были как вещество, которое красит пальцы при малейшем прикосновении.

Я вся кипела от гнева, и этот гнев затмевал собой неимоверную усталость, камнем лежащую на дне моей души. В противном случае я никогда бы не отправилась к Уиллу, как только достаточно рассвело. У меня хватало ума не доверять подобных вещей бумаге, так что надо было идти к нему лично. Отдохнув и хорошенько все взвесив, я обуздала бы свои чувства и поступила так, как подсказывала мне осторожность: никуда не пошла бы.

Он жил в районе, носившем название Бишопсгейт. О, я следила за его перемещениями, не в силах заставить себя вычеркнуть из памяти сам факт его существования. Я даже знала, где он квартировал – в скромных меблированных комнатках над портняжной мастерской. Я похвалила себя за предусмотрительность, благодаря которой выведала эти сведения, как бы ненароком задавая правильные вопросы Саутгемптону и Роберту.

Накинув легкий летний плащ, у которого тем не менее имелся глубокий капюшон, я в сопровождении самого доверенного моего лакея двинулась по лондонским улицам. Носилки привлекли бы слишком много внимания, поэтому мне пришлось прокладывать себе дорогу сквозь толпы людей, выбирая самый короткий путь и при этом еще следя за тем, чтобы не ступить ненароком в лужу или в кучу отбросов. К несчастью, Бишопсгейт находился на другом конце города, а это означало необходимость пробираться через людный птичий и скотный рынок в Чипсайде и толкотню вокруг Королевской биржи. Наконец я очутилась на Бишопсгейт-стрит с ее лавками и тавернами. Оставалось отыскать нужный дом. Я так гордилась, что не сделала ни одной попытки найти его, но сейчас жалела, что не знаю, куда идти. Спрашивать у людей не хотелось, но пришлось. Вскоре я отыскала витрину: ничем не примечательная лавчонка, как тысячи других. Внутри склонились над ящичком с пуговицами портной с подмастерьем. Когда я вошла, они вскинули головы и принялись поедать глазами мой плащ. Однако, едва стоило спросить, где я могу найти мастера Шекспира, лица у обоих вытянулись. Они-то надеялись получить хорошие деньги за пошив другого плаща наподобие того, что был на мне. Наверху, на четвертом этаже.

Домишка был темный и тесный, как панцирь улитки. Когда я двинулась по лестнице, придерживая юбки, локти мои задевали стены по обе стороны. На площадке второго этажа сквозь крохотное мутное окошко еле пробивался свет. На третьем окна не было. На четвертом я разглядела сбоку дверь только потому, что под ней была щель.

Дверь была маленькая, узкая и некрашеная. И в таком месте он живет? Я собралась с духом и постучала, пока не передумала. Никто не ответил. Меня охватила дрожь облегчения. Мужество не изменило мне, я пришла, я постучала. Теперь можно с чистой совестью идти обратно.

Дверь распахнулась, и на пороге показался Уилл. Выражение его было непроницаемо, однако при виде меня он изменился в лице и взгляд его заметался, пытаясь разглядеть что-то у меня за спиной.

– Я одна, – заверила я.

Он некоторое время смотрел на меня, потом знаком пригласил проходить. Я двинулась следом за ним в убогую полутемную переднюю. Он сделал еще несколько шагов и опустился на скамью. Все так же ни слова не говоря, указал мне на стул со спинкой и подушкой: самое комфортабельное сиденье в его доме, вне всякого сомнения.

– Летиция, – произнес он наконец.

Это был вопрос, не приветствие.

– Твой «Ричард Второй»! – выпалила я.

Я с самого начала дам ему понять, что пришла по делу. Строго по делу.

– Он порочит Роберта! Я крайне обеспокоена этим. Зачем ты так поступил?

– Моя пьеса вовсе не про Роберта Деверё, – произнес он спокойно. – Она про короля, который правил двести лет назад.

– Почему тогда все думают иначе?

Он пожал плечами в той своей манере, которую я когда-то находила умилительной; сейчас же она привела меня в бешенство.

– Я не могу помешать людям думать так, как они думают, и видеть в моей пьесе то, что они хотят в ней увидеть. Я рассказал эту историю в той манере, в какой она пришла мне в голову, стараясь по возможности придерживаться фактов. Все эти люди давным-давно умерли, они не ходят по лондонским улицам и не сидят на троне. Ричард, если я ничего не путаю, покоится совсем недалеко отсюда, в Вестминстерском аббатстве, а Болингброк – в Кентерберийском соборе. Можете сходить к ним на могилы, если хотите убедиться в том, что их в самом деле давным-давно нет в живых.

– Нет, они каждый день оживают на сцене! И говорят вашими словами! Вы вернули их к жизни.

– Вы видели пьесу?

– Да, еще и прочитала, всю до последнего слова.

Его это явно обрадовало. Я видела, что его подмывает спросить меня, что я об этом думаю – как о пьесе.

– И?

– Что – и?

– Если бы вы смотрели ее без предубеждения, предположили бы, что она про Роберта?

– Да! Одной бороды уже хватило бы, чтобы догадаться!

– Летиция, я не давал актеру никаких указаний относительно бороды. Это его собственный выбор. А если бы он вооружился трезубцем, вы бы подумали, что это Посейдон? Если все ваши улики – борода, можете выбросить это из головы.

– Описание его как человека, который подлаживается к людям, чтобы заслужить их расположение, указывает на Роберта. Вы же знаете, что толпы повсюду превозносят его до небес и как это раздражает королеву.

– Это литературный прием. Мне нужен был какой-то конкретный поступок, чтобы убедить зрителей в том, что у Болингброка были планы сместить короля Ричарда еще до того, как его изгнали из страны. На сцене мы должны показывать, а не просто заявлять.

– Это вредит Роберту! Подпитывает худшие подозрения королевы в его адрес. После его возвращения из Кадиса он едва ли дождался благодарности от нее, зато простой народ ему рукоплещет.

– Да, я слышал. – Он немного помолчал. – Это не означает, что я вывел его в своей пьесе. Это всего лишь одна из целого цикла пьес, которые я пишу на эту тему.

– И о чем будет следующая?

– О Болингброке после того, как он стал королем, – ответил он. – Его беды только начинаются. Если можно так сказать о человеке, который давно мертв.

Он ухмыльнулся. Я против воли улыбнулась в ответ. Мне не хотелось отпускать свою злость. Так было проще.

– Когда ты сюда переехал? – спросила я.

– Несколько месяцев назад.

Я обвела глазами его жилище, и он перехватил мой взгляд:

– Согласен, обстановка тут довольно убогая. Графинь я у себя не принимаю, а мне самому много не надо. Я здесь бываю редко, а когда бываю, то пишу. В скромной обстановке пишется даже лучше. Ничто не отвлекает – ни гобелены, ни картины, ни накрытые столы. Идемте, я кое-что вам покажу.

Он поднялся и провел меня в еще более тесную комнатушку, вся обстановка которой состояла из письменного стола, кресла, лампы и сундука. Стол был завален бумагами; еще одна кипа громоздилась на полу. Сквозь окно, которое оказалось неожиданно большим, в комнатушку проникало достаточно света. Из него открывался вид на поля за Лондонской стеной и воротами Бишопсгейт и дорогу, уходящую на север.

– Сидя здесь, я вижу лишь то, что у меня в голове. – Он взял со стола исписанный лист бумаги и вгляделся в него. – Это вот продолжение истории Болингброка. После того, как тот стал королем Генрихом Четвертым.

Королевство Уилла было совсем крошечным, но в нем умещалось бескрайнее прошлое и богатое настоящее. В этой тесной каморке появились на свет произведения, которые увидели тысячи людей. Истинное чудо.

– Я рада, что ты счастлив, Уилл, – сказала я, хотя и не собиралась говорить ничего такого.

– Кто вам сказал, что я счастлив? – спросил он.

Я немедленно вспомнила про смерть его сына и почувствовала себя идиоткой.

– Я имею в виду, в творчестве, – поправилась я. – Ваши пьесы имеют огромный успех.

– Ну, по крайней мере, я жив. Сколько других драматургов мертвы – Грин, Марло, Кид. Или не в ладах с властями. Я в своем творчестве стараюсь представлять все точки зрения, чтобы никто не смог обвинить меня в том, что я придерживаюсь какой-то одной. – Он слабо улыбнулся. – Кроме вас, разумеется. И это прерогатива матери – защищать своего сына. Я не держу на вас зла за недопонимание.

Значит, теперь мы будем делать вид, что это было простое недопонимание. Прекрасно.

– Я слышала, что ты потерял сына, – сказала я. – Прими мои соболезнования.

– Спасибо. Его смерть стала для меня огромным ударом. И теперь я знаю, что никогда не оправлюсь. Он всегда будет жить в моей памяти, но жить больше никогда не будет.

Уилл наклонился, открыл сундучок с исписанными листками и принялся рыться в нем в поисках одного конкретного. Выудив его, он протянул его мне:

– Стихи – слабое утешение, но они дают горю голос. Это отрывок еще из одной пьесы, над которой я сейчас работаю, про короля Иоанна.

Я почувствовала себя странно польщенной возможностью прочитать слова до того, как их услышат со сцены зрители.

Мне горе заступило место сына:

В его кроватке спит, со мною ходит,

Глядит, как он, твердит его слова,

Напоминает милые движенья,

Собой его одежды заполняет[30].

– Ох, Уилл, – только и смогла вымолвить я («одежды» попали мне в самое сердце: вещи Уолтера до сих пор лежали в сундуке в его бывшей комнате). – Вы отправили нынешнее горе назад, в прошлое почти на четыреста лет.

– Это единственный способ с ним справиться, – отозвался он, забирая у меня листок. – Ну вот, теперь вы видели мою мастерскую. Она меньше, чем у какого-нибудь кузнеца или даже у портного с первого этажа. Но мне больше и не надо. Мне одному вполне хватает, а для семьи я только что купил большой дом в Стратфорде. Жаль – чтобы вспомнить о них, понадобилось то, что понадобилось.

Означало ли это, что он воссоединился с женой и теперь регулярно ее навещает? Спрашивать я не стала.

– Так что пусть вас не смущают эти тесные комнатушки. В другом месте у меня есть попросторнее. Разумеется, истинный христианин всегда скажет вам то же самое. – Он вздохнул (я отметила, что он постарел). – А вы? Чего на самом деле хочет Роберт?

Даже если бы я знала, говорить ему было небезопасно.

– Он хочет нанести испанцам еще один удар, но не может убедить королеву дать добро на новый поход. По правде говоря, на войне он чувствует себя лучше. Хитросплетения придворной жизни слишком сложны для него. – Я спохватилась, что мои слова прозвучали нелояльно. – Я имею в виду, что при дворе ему всегда приходится обуздывать свою натуру.

– Именно из этого источника я и черпаю большую часть материала для моих драм – скользкие булыжники придворных мостовых, где из-за одного неверного шага можно упасть и сломать себе шею. Я о том, как было сотни лет назад, разумеется. – Он помолчал. – Это про Роберта. А вы?

– О, жизнь идет своим чередом, – небрежно пожала я плечами. – Сегодня одно, завтра другое.

– И какое же это «одно» и «другое»?

– Я… я…

«Моя жизнь пуста, тосклива и бессмысленна. Развлечения на стороне утратили в моих глазах всякую привлекательность».

– Я рад, что вы счастливы, Летиция.

– Кто вам сказал, что я счастлива? – огрызнулась я его же словами.

Мы оба рассмеялись.

– Ну вот, я вас подловил, – сказал он.

Меня внезапно охватило чувство неловкости. В один миг находиться в этой комнатке стало невыносимо. Я демонстративно подхватила свой плащ и изобразила на лице улыбку фальшивую, как накладная борода актера в роли Болингброка.

– Всего тебе хорошего, Уилл, – сказала я и, торопливо выскочив за дверь, побежала по лестнице.

Он следом за мной не пошел.

50

После той встречи я удалилась в Уонстед, не желая больше выслушивать ни разговоры о том, что в «Ричарде II» в образе Болингброка выведен мой сын (несмотря на все заверения Уилла в обратном), ни наивные идеи Роберта о том, как его новая «дружба» с Сесилом и Рэли поможет ему вернуть расположение королевы.

Но он последовал за мной и в один прекрасный день свалился как снег на голову в своей обычной взбалмошной манере, чтобы доложить о том, что происходит в Лондоне.

– Роберт, прошу тебя, избавь меня от этих разговоров. Я уже сыта ими по горло. Здесь я могу делать вид, что ничего не происходит, что я нахожусь за тридевять земель от всего этого, в Москве… или еще где-нибудь. – Меня вдруг одолела подозрительность. – Или у вас какой-нибудь разлад с Фрэнсис?

Он принял возмущенный вид:

– Нет, разумеется, нет. Я просто тоже захотел отдохнуть от всего. Я вас не потревожу!

Видит Бог, отдых ему не помешал бы.

– Прекрасно, – сказала я.

– Я привез с собой только Мейрика, чтобы было кому мне прислуживать. Вам не придется обременять себя заботами.

Гелли Мейрик, его управляющий! Я всегда терпеть его не могла, еще с тех времен, как он прилепился к Роберту во времена их обучения в Кембридже. Он был гнусный тип, непредсказуемый валлиец, чье настоящее имя, Гвиллиам, с первого раза не мог выговорить никто. Он входил в число тех, кого Роберт имел глупость произвести в рыцари в Кадисе, и теперь гордо именовал себя сэром. Герб он выбрал самый что ни на есть странный, почему-то с дикобразами.

– Я ценю твою предусмотрительность, но, пожалуйста, не прячься от меня. Давай будем говорить только о приятных вещах. Давненько нам с тобой не представлялось такой возможности.

Я была бы очень рада для разнообразия пообщаться с ним без его всегдашней свиты, если не считать противного Мейрика. Здесь, в Уонстеде, легко быть выше назойливых слухов и бед королевства – растущей дороговизны, постоянного беспокойства о возможном нападении Испании (избавимся ли мы когда-нибудь от него вообще?), мыслей о скверном характере королевы и ее долголетии.

Ночь. Я всегда любила ночь, когда все стихало. С заходом солнца меня неизменно охватывало странное возбуждение, как будто жизнь начиналась лишь с наступлением темноты.

Я налила себе вина, вставила в подсвечники свежие свечи и приготовилась читать и думать, как вдруг в одно из окон соседней комнаты забарабанили. Это был резкий пугающий звук, не суливший ничего хорошего. Я отложила книгу и прислушалась. Может, просто ветка бьется в окно? Но ветра сегодня не было, да и веток в такой близости от наших окон тоже.

Тук-тук-тук! Стук повторился. Больше делать вид, что мне послышалось, было нельзя. Я поднялась. Роберт был в другом крыле здания, и позвать его, не пройдя мимо окна, я не могла. Я на цыпочках подобралась к двери в соседнюю комнату и осторожно выглянула из-за косяка.

Из окна на меня смотрело мертвенно-бледное, как у покойника, лицо. Я завизжала. Лицо исчезло, потом показалось вновь и замахало перед окном раздутыми бесформенными руками.

– Роберт! – закричала я. – Гелли!

Вот сейчас дюжему управляющему с его крепкими кулаками я была бы очень рада.

Вместо того чтобы скрыться, пришелец продолжал жалобно скрестись в окно своими жуткими руками, как будто рассчитывал, что я его впущу. Потом в соседнем окне появилась еще одна такая же рожа. Снаружи послышался какой-то шум; Роберт с Гелли выскочили из дома и налетели на этих двоих. Последовала громкая возня, затем все затихло. Я бросилась к окну и, распахнув его, высунулась наружу, чтобы посмотреть, что происходит.

Роберт и Гелли прижимали незваных гостей к земле, заломив руки им за спины.

– Ради всего святого! – закричал первый. – Руки, рукам больно!

– Вы кто такие? – осведомился Роберт.

– Гелли, ты меня что, не помнишь? – сказал второй. – А ты, Роберт?

– Я никогда в жизни тебя не видел! – отвечал Роберт, еще сильнее заламывая за спину руки пленника.

– Кембридж! – закричал тот, что был помоложе. – Я Роджер Эйлуорд! Ох, пожалуйста, не надо!

– Во имя Иисуса! – взмолился первый. – Сжальтесь! Спрячьте нас!

– Сперва признавайтесь, кто вы такие. Я не знаю никакого Роджера Эйлуорда, – сказал Роберт.

– Зато я знаю, – подал голос Гелли. – Он был надзирателем в колледже Святой Троицы. Состоял в канцелярии.

– Да! Да! – подтвердил Эйлуорд. – Клянусь вам!

– А ты? – обратился Роберт ко второму.

– Я Джон Джерард.

– Это невозможно. Ты нас что, за дураков держишь? Джерард сидит в Тауэре.

– Я сбежал.

– Не дури мне голову, – рассмеялся Роберт. – Это невозможно.

– Нет ничего невозможного. Отпустите меня, и я все вам расскажу.

– Что? Да если бы одиозный иезуит Джерард явился сюда – а это все-таки невозможно, – я не стал бы укрывать его. Это разрушило бы мою жизнь. Прятать у себя иезуита! Беглого заключенного! Ни за что на свете, даже ради спасения собственной жизни. Да это в конечном итоге и стоило бы мне жизни!

– Все, чего я прошу, – это позволить нам переночевать. До рассвета осталось всего пять часов. У нас есть где укрыться, но нам необходимо отдохнуть и оторваться от преследователей. Они думают, что мы пойдем на запад, так что нам нужно идти на восток.

Роберт и Гелли осторожно отпустили пленников. Те с трудом поднялись на ноги.

– Ведите их сюда, – велела я. – Быстро.

Меня трясло. Неужели это правда? Неужели сбежать из Тауэра возможно? И почему они обратились за помощью к нам, известной протестантской семье?

Беглецы на нетвердых ногах проковыляли в дом и упали в кресла. Слуг звать нельзя; придется мне самой идти на кухню и чего-нибудь им оттуда принести – сыра, эля, чего угодно.

Пока я ходила за едой, наши гости сняли плащи и теперь безмолвно озирались по сторонам. Руки у первого были так чудовищно изувечены, что он не мог удержать еду. Пришлось товарищу его кормить.

– За руки следует благодарить Топклиффа, – сказал он. – Меня несколько раз пытали, но я не сломался – в отличие от моих костей. Меня подвешивали за запястья и оставляли висеть так часами.

– Можете нам не верить, но мы просидели в Тауэре три года, – сказал Эйлуорд. – С пасхальных облав девяносто четвертого.

Я помнила эти облавы. Правительство тогда устроило повальные обыски в домах тех, кого подозревали в укрывательстве иезуитских миссионеров, и улов у них был богатый. Но самой крупной рыбой оказался знаменитый Джон Джерард, их глава. Многие годы подряд он успешно ускользал от них, скрываясь за личиной придворного, который любил охоту, карточные игры и модные наряды. Когда же он не прятался таким образом у всех на виду, то мог по многу дней жить в каких-то немыслимо тесных тайниках – к примеру, под каминной решеткой. В другой раз, когда в католический дом, где он укрывался, в пять утра неожиданно нагрянули с обыском, он несколько часов простоял в подземной сточной яме. Если кому-то и под силу было сбежать из Тауэра, то Джерарду. Но что, если это самозванец, подосланный, чтобы подстроить нам ловушку?

– Докажите, что вы тот, за кого себя выдаете, – сказал Роберт.

– Простите, но верительных грамот у меня при себе нет, – сокрушенно рассмеялся калека. – Могу показать только свои руки.

Он протянул их вперед. Зрелище было ужасающее.

– Это вполне мог сделать и ваш товарищ, – хмыкнул Гелли. – Если Топклифф не заклеймил вас, мы не можем быть уверены в том, что вы пострадали от его рук.

– Возможно, он и намеревался это сделать, но я не стал дожидаться, – сказал калека. – Поскольку вы нам не верите, что вполне резонно, но были настолько великодушны, чтобы накормить нас, мы пойдем дальше.

С этими словами он поднялся.

– Не так быстро, – остановил его Гелли. – Объясните-ка, каким образом вы выбрались из Тауэра, если вы оттуда выбрались.

– Это было просто, но не легко. Нас держали в Соляной башне – это одна из внешних башен, которая смотрит на ров со стороны реки. При помощи сочувствующего тюремщика нам удалось подать весточку друзьям, чтобы ждали нас на пристани.

– Да, но каким образом вы выбрались из Тауэра?

– Мы перебросили через ров тонкую веревку; наши друзья поймали ее и привязали к ней веревку потолще, которую мы дотянули до крыши. А потом мы на руках перебрались по ней через ров. Руки Джерарда едва выдержали. Это их и добило, – сказал Эйлуорд.

– Если нас до сих пор еще не хватились, то к утру уж точно хватятся, – добавил Джерард.

– Пускай остаются, – сказала я. – Я им верю.

– Благослови вас Господь, миледи. – Джерард упал обратно в кресло.

– Положите здесь тюфяки, им нужно поспать. – Пока Роберт с Гелли ходили за тюфяками, я сказала: – Я не принадлежу к вашей вере, но восхищаюсь вашим мужеством – и мужеством тех, кто до сих пор не отрекся от нее, хотя ваша страна всеми силами этому способствует.

Католики не могли заседать в парламенте и занимать никакие должности в университетах. Ни в каких правительственных кругах католиков тоже не было. Упорствовать в принадлежности к католической церкви означало лишить себя карьеры на общественном поприще.

– Это ради людей, к которым мы приходим служить, – сказал Джерард. – Кроме нас, у них нет никакой поддержки, поэтому мы с радостью рискуем жизнью, если это помогает им сохранить веру. Большие поместья дают некоторую безопасность, но им все равно нужны священники. В Каудрее, одном из наших оплотов, возникли трудности. Тамошний наследник придерживается более воинственной позиции и уже успел настроить против себя власти, что весьма прискорбно. До последнего времени там проводилось множество крещений.

– Я действительно был знаком и с Робертом, и с Гелли во времена их учебы в Кембридже, – сказал Эйлуорд. – И мне было известно, что оба они протестанты, но было известно и то, что… прошу меня простить… что в последнее время Роберт впал в немилость, так что я понадеялся, что мы можем рассчитывать укрыться здесь на какое-то время. Еще раз прошу меня простить за такие предположения, но нам больше попросту некуда идти.

– Мы и в самом деле протестантская семья, – улыбнулась я. – Мой отец был настолько убежденным протестантом, что даже уехал из Англии, когда королева Мария вернула ее в лоно католической церкви. Но сейчас… это не столько убеждение, сколько политическая необходимость.

Внезапно мне стало стыдно. Рядом с верой столь чистой – как и у моего отца, пусть даже они и были на противоположных концах спектра – я всегда чувствовала себя грязной и ущербной. Но многие ли из нас горят истинным религиозным пылом?

– Я рада, что вы здесь, – произнесла я просто. – Пожалуйста, отдыхайте и набирайтесь сил.

– Непременно, – сказал Джерард. – И обещаем, что покинем ваш гостеприимный кров еще до рассвета!

В его тихом голосе и мягком юморе крылось такое обаяние, что я поняла, как ему удалось завладеть сердцами стольких людей.

Верные своему слову, наши гости ушли еще до того, как я поднялась, оставив после себя аккуратно сложенные постели. На одной из подушек поблескивал медальон с образом какого-то святого. Я взяла его в руки с опаской, будто бы что-то ядовитое. Хотя в некотором смысле так и было. Я перевернула медальон. На обратной стороне была выбита святая Люсия.

Святая Люсия… Святая Люсия…Что я со своим равнодушным протестантизмом о ней знала? Была какая-то история, связанная с ее зрением, а еще ее день был самым коротким в году. Пожалуй, из нее вышла бы хорошая небесная покровительница для меня, поскольку я любила ночь. Жаль, у протестантов не было небесных покровителей. Надо, наверное, спросить у Кристофера. Его растили католиком. Возможно, он знает.

Я сжала медальон в кулаке. Это был их прощальный подарок, знак благодарности, единственное доказательство того, что они мне не померещились, и я это ценила.

– Ну что, ушли? – За спиной у меня стоял Роберт, глядя на сложенные постели. – Практически без следа. Слава Господу!

– Никогда в жизни не видела иезуита, – сказала я. – Мне говорили, что это демоны с рогами и копытами. А вместо того я обнаружила гуманного и умного человека.

– Говорят, сам дьявол способен прикидываться гуманным и умным, – пренебрежительно рассмеялся Роберт.

– Он наверняка умен и к тому же настолько хороший товарищ, что пуритане боятся конкуренции, – заметила я. – Впрочем, куда уж им с ним тягаться.

– И тем не менее я рад, что они ушли. Надеюсь, никто не свяжет их с нами. Мои враги при дворе будут просто счастливы использовать это против меня!

51. Елизавета

Август 1597 года

– Вы должны посмотреть эту пьесу вместе со мной, – сказала я Марджори с Кэтрин. – Я знаю, что вы не большие любительницы спектаклей, но мне нужно ваше мнение. А вот вы… – я обернулась к фрейлинам помоложе, – …наверняка получите удовольствие. Говорят, у актера, который играет Ричарда, очень мечтательный вид. Чтобы его лицо было под стать роли, так и должно быть.

Сегодня вечером «Слуги лорд-камергера» давали в Виндзоре нашумевшего «Ричарда II». В Лондоне только и разговоров было что о нем, и, хотя я отправила в театр наблюдателей, чтобы посмотрели спектакль и доложили мне все, я должна была увидеть пьесу своими глазами.

В отсутствие всех главных придворных задир и фанфаронов лето обещало быть легким и приятным. Ни Рэли, ни Блаунта, ни Эссекса. Однако с погодой нам снова не повезло: уже четвертое отвратительное лето подряд, четвертый неурожай. Теперь это казалось поистине сверхъестественным. Люди начинали отчаиваться, и по всей стране слышалось все больше и больше недовольных голосов. Осенью должен был вновь собраться парламент, чтобы попытаться найти решение проблемы или, если нам этого не удастся, организовать непосредственную помощь нуждающимся. Я старалась лишний раз никуда не выезжать из дворца и, чувствуя свою непопулярность и не желая ее подогревать, отменила традиционную летнюю поездку по стране.

«Ричард II» подлил масла в огонь. Пуритане в очередной раз попытались закрыть театры, и я была полна решимости не позволить им этого сделать. Но, по горькой иронии, именно благодаря тому, что я своей властью сохраняла театры, пьесы могли закладывать в головы моих подданных сомнительные идеи.

Ох уж эти пуритане, эта заноза в моем боку! Мне приходилось мириться с твердолобыми самодовольными пуританами, с одной стороны, и недобитыми католиками с их пронырливыми тайными священниками – с другой. Действия нового владельца Каудрея глубоко огорчали меня. Мой дорогой Энтони Браун скончался, передав титул в наследство внуку, который в открытую попирал все религиозные законы, точно подначивая меня выступить против него. На территории его поместья даже действовал маленький тайный монастырь. Я была вынуждена пойти на крайние меры, закрыв и капеллу, где они проводили католические обряды, и монастырь, который по моему приказу заколотили досками. Кто-то даже попытался поджечь его, словно хотел воплотить в жизнь предсказание Гая Фокса.

Сбежавшие из Тауэра иезуиты до сих пор гуляли где-то на свободе, творя свои гнусные дела.

Пуритане, со своей стороны, люто ненавидели театр, поскольку актеры притворялись теми, кем не являлись: мужчины переодевались женщинами, изображали Юлия Цезаря и так далее. Пуритане цитировали Священное Писание: «На женщине не должно быть мужской одежды, и мужчина не должен одеваться в женское платье, ибо мерзок пред Господом Богом твоим всякий, делающий сие»[31], – в доказательство того, что это кощунство. Священное Писание они знали назубок и могли найти стих буквально на любой случай – вот что бывает, когда невежды получают невозбранный доступ к Библии. Но, как не без основания заметил кто-то, пуритане добились запрета медвежьей травли вовсе не потому, что она причиняла страдания медведям, а потому, что она доставляла слишком большое удовольствие зрителям.

Рассевшись по местам в Большом зале, мы приготовились смотреть спектакль. Дождь барабанил по крыше над головой. Еще один летний день, которого нас лишили. Хорошо, нам было чем заняться во дворце.

Первым на сцену вышел красивый молодой актер, игравший Ричарда, заговорил он тоже первым:

– Джон Гонт, почтенный возрастом Ланкастер. – Он взмахнул рукой.

Далее перед нашими глазами стала разворачиваться история – история, которую любой Тюдор с детства знал наизусть. Она зародила нашу династию, послужив толчком к кровавой междоусобной войне, которая продлилась сто лет. А началось все с того, что король Ричард II был вынужден уступить корону своему кузену Генри Болингброку. Это деяние было чудовищным грехом. Как мог законный правитель, помазанник Божий, отречься от престола? Коронация – святое таинство, право на которое дает кровь, и акт помазания и коронования непреложен и нерушим. Как кто-то может отменить его?

Я предполагала, что пьеса будет посвящена именно этому вопросу, и в каком-то смысле не осталась разочарована. Король Ричард произносил со сцены такие слова:

Все воды моря бурного не смоют

Елей с помазанного короля;

Не свергнет человеческое слово

Наместника, поставленного Богом.

Однако другие утверждали, что король теряет право быть королем, если не заботится должным образом о своем королевстве; что король может совершить грех, навредив собственной стране. Это пугающе напоминало пуританскую доктрину.

Сам Ричард признался, что ему «придется королевство сдать в аренду», в то время как Джон Гонт сформулировал ту же мысль куда более прямолинейно, сказав: «Край славных душ, наш славный, славный край… – в аренду сдан, подобно жалкой ферме!» и «Ты – Англии помещик, не король».

Меня охватило огромное облегчение. Меня в подобном обвинить не мог никто. Меня критиковали за крохоборство, но лучше уж так, чем сдать собственную страну в заклад.

Король Ричард между тем отправился в Ирландию, а в его отсутствие недовольные им дворяне перешли на сторону Болингброка. Когда он возвратился, корона была уже почти потеряна. Однако он не просто отказался бороться за нее, а сам предложил отречься от престола даже прежде, чем Болингброк этого потребовал.

Так что ж король ваш должен делать? Сдаться?

Он сдастся. Должен быть низвергнут он?

Всему он подчинится. Королевский

Свой титул должен потерять? Бог с ним!

Что это за король такой? Даже моя сестра Мария, которую считали мягкотелой набожной женщиной, боролась за корону и вырвала ее у незаконной узурпаторши леди Джейн Грей.

Ричарда заключили в Тауэр, потом перевезли в замок Понтефракт, где он был убит после того, как Болингброк намекнул, что кто-то должен избавить его «от этого живого страха».

В пьесе Ричард представал никудышным королем, в то время как человек, узурпировавший его место, – хотя и злодеем, но сведущим в государственных делах. И тот и другой были моими предками. Мне нравилось думать, что от Ричарда мне досталась восприимчивость к прекрасному, а от Болингброка – практичность и здравый смысл, а не их слабости.

Пьеса показалась мне странно короткой. К тому же действие слишком быстро перескочило от кризиса к развязке.

– Что-то тут не так, – сказала я, что-то явно было пропущено.

Поднялся господин беспорядка Эдмунд Тилни:

– Из пьесы исключена сцена отречения. Я запретил играть ее.

– Но в тексте она есть? – уточнила я.

– Да, есть.

– И актерам об этом известно?

– Да.

– Я приказываю сыграть эту сцену здесь передо мной. Можете цензурировать ее для толпы, но мне предоставьте выносить суждения самостоятельно.

Актеры быстро собрались вновь и попросили отпустить их, чтобы они могли выучить текст.

Вскоре на сцене появился ведущий актер.

– Мы готовы, ваше величество, – с поклоном произнес он.

Местом действия этой сцены был Вестминстерский зал, использовавшийся для проведения как торжеств, так и судов над государственными преступниками. Там, к ее несчастью, судили и мою мать, и Томаса Мора. Если бы печальные судебные заседания имели вес, резные балки потолка прогнулись бы до земли, поцеловав каменный пол.

Болингброк готовился юридически принимать корону перед своими приспешниками, когда епископ Карлайла возразил и сказал, что необходимо присутствие Ричарда. Затем на сцене появился сам Ричард, и после продолжительного заламывания рук и разглагольствований его заставили передать корону Болингброку прямо в руки. Когда ему задали вопрос, добровольно ли он отрекается от престола, он начал мямлить и сперва сказал «да», потом «нет». Потом все же покорился со словами:

Итак, смотри, как я себя свергаю:

Сняв бремя с головы своей, его

Я отдаю со скипетром тяжелым,

Из сердца гордость сам я вырываю,

Слезами сам смываю свой елей,

Своей рукой я отдаю корону,

Священный сан с себя слагаю сам;

Я отвергаю знаки почитанья,

От блеска отрекаюсь и величья.

Эффект был ошеломительным. Формулы отречения от престола не существует, однако же мы только что ее прослушали. Один за другим король сбрасывал части своего королевского доспеха, пока не остался полностью беззащитен.

Но разве он мог это сделать? Разве он сам чуть раньше по ходу действия не сказал, что все воды бурного моря не могут смыть елея с помазанного короля? Если это было не под силу даже целому океану, что говорить о слезах?

На церемонии коронации я принесла торжественные клятвы, и ничто в мире не могло отменить их. Низверженный или убитый, государь все равно оставался помазанным государем. Мария Шотландская была королевой Шотландии все то время, что прожила в Англии, и ею взошла на эшафот.

А если пьеса убедит людей, что можно отменить коронацию? Она была опасная, а эта сцена – откровенно революционная, пусть даже описанные в ней события происходили двести лет назад.

– Идемте, дамы, – произнесла я, поднимаясь, и покрутила на пальце коронационный перстень, словно желая продемонстрировать окружающим, что он прочно сидит на своем месте.

Вскоре после этого я получила прошение об аудиенции от польского посланника. Поскольку при дворе царило затишье (чему я, впрочем, была рада), я подумала, что мои придворные – те, что не разъехались на лето по своим поместьям, – не прочь будут развлечься. Я пригласила его, и не на частную аудиенцию, а на парадный прием в присутственном зале, при участии всего двора и государственных чиновников.

Я питала слабость к польскому королю, поскольку на самом деле он был шведом, а одним из самых дорогих моему сердцу воспоминаний было до странности трогательное сватовство короля Эрика XIV Шведского – разумеется, еще до того, как тот сошел с ума. Его брат, элегантный и утонченный герцог Юхан, приехал свататься ко мне от имени брата. Как бы то ни было, сын герцога Юхана, который сейчас сидел на троне под именем Сигизмунда III Вазы, был избран. Его государство теперь было федерацией, что бы это ни значило. Поляки совершили этот переход двадцать с лишним лет назад, но совершенно очевидно было, что подобная аномалия не просуществует долго. Как можно избирать короля – в силу самой природы королевской власти, исследованной в «Ричарде II»? Король или королева – не просто человек, занимающий определенную должность, вроде шерифа, но правитель Божией милостью.

Стояла ужасающая духота, августовское небо хмурилось, готовое в любой миг разразиться ливнем. Сквозь косматую черноту туч время от времени прорывался зловещий рокот грома. Просачивавшийся сквозь окна зыбкий свет дрожащими пятнами ложился на пол.

Я стояла под парадным балдахином с Сесилом-старшим справа и Сесилом-младшим слева. Бёрли тяжело опирался на трость, но садиться отказывался; Роберт был облачен в свою самую пышную, самую торжественную мантию и по такому случаю надел даже шляпу. За ним с той же стороны стояли другие члены совета: Чарльз Говард, лорд-адмирал; Джордж Кэри, мой новый лорд-камергер; Томас Сэквилл, лорд Бакхерст; Уильям Ноллис; архиепископ Уитгифт. Их супруги выстроились вместе с остальными придворными по обе стороны длинного прохода, по которому должен был идти посланник. Я отметила среди них Фрэнсиса Бэкона и Джона Харингтона, юного Роберта Дадли, многочисленных братьев, сестер и кузенов Кэри и Ноллис, моих фрейлин и придворных дам. Это обещало быть занимательным – собрание без особого смысла.

Возвестили о прибытии посланника, и он по длинному проходу направился ко мне. Это был коренастый коротышка, с ног до головы облаченный в черное. Его бархатный камзол с высоким воротом был застегнут на все пуговицы, а с усыпанной драгоценными камнями золотой цепи свисал какой-то польский орден в форме звезды. Проходя мимо улыбающихся людей, он в ответ подергивал уголком плотно сжатых губ.

Приблизившись ко мне, он взял мою руку и клюнул ее этими сухими, точно пергамент, губами. Потом отступил назад, и я, усевшись на троне, приготовилась выслушать его.

Начал он c торжественного перечисления на латыни всех титулов своего господина:

– Sigismundus Tertius Dei gratia rex Poloniae, magnus dux Lithuaniae Russiae Prussiae Mascoviae Samogitiae Livoniaeque, necnon Suecorium Gothorum Vandalorumque hoeredicatrius rex.

Мой секретарь принялся старательно переводить:

– Сигизмунд Третий Ваза, Божиею милостью король Польский, великий князь Литовский, Русский, Прусский, Мазовецкий, Жмудский, Ливонский и прочий, а также наследный король шведов, готов и венедов.

Я одобрительно кивнула и сделала посланнику знак продолжать. Тот снова заговорил на латыни, но обращение его назвать учтивым было нельзя никак. C высокомерным видом он заявил: его король-де разгневан тем, что, несмотря на многочисленные вежливые просьбы прекратить чинить препоны их кораблям и купцам, торгующим с Испанией, мы продолжили наше возмутительное поведение, противоречащее всем международным законам и обычаям. Мы препятствуем свободной торговле и ущемляем суверенную власть других королей, что является недопустимым. Король Польский будет торговать с кем пожелает, будь то Испания или любое иное государство, и сим предупреждает королеву Англии, что, если та не положит конец подобному поведению, он принудит ее это сделать.

Воцарилась гробовая тишина. Подобное нарушение всех правил этикета и протокола между посланником и принимающим его государем было поистине неслыханным. Я открыла было рот, чтобы ответить, но сообразила, что он не говорит по-английски. Что ж, латынь так латынь, хотя в последний раз я говорила на ней много лет назад.

Меня переполнял гнев, но я выстроила свои мысли в упорядоченные колонны, подобные безупречно выученным солдатам, и бросила их вперед:

– Expectavi legationem, mihi vero querelam adduxisti.

«Я ждала посольства, вы же пришли ко мне с распрей».

Вид у него стал удивленный и раздраженный тем, что я ему ответила. А чего он ожидал, глупец? Думал, я не поняла его латынь?

– О, как глубоко я заблуждалась! – чеканила я. – Ваши верительные грамоты убедили меня, что вы посланник, в то время как вы оказались глашатаем. В жизни своей не слышала такой пламенной речи. Меня поражает столь неприкрытая дерзость в присутствии королевской особы, равно как я сомневаюсь в том, что, присутствуй в этом зале ваш король собственной персоной, он стал бы вести подобные речи.

Передаст ли он мою отповедь своему господину?

– Если же вам и впрямь было поручено вести речи такого рода – в чем я глубоко сомневаюсь, – причина, должно быть, кроется в следующем: поскольку ваш король молод и лишь недавно вступил на престол, не по праву крови, но по праву избрания, ему не так хорошо известен протокол ведения дипломатических переговоров с другими правителями, как он был бы известен человеку постарше.

Посланник стоял с самодовольным видом, а возможно, просто плохо улавливал мою быструю речь.

– Что же касается вас, наружность выдает в вас человека, прочитавшего множество книг, однако к книгам о правителях вы, должно быть, едва ли даже притронулись, ибо вы демонстрируете крайнее невежество относительно того, что прилично между правителями. Знайте же, что таков закон природы и наций: когда между правителями возникает враждебность, обе стороны могут на законных основаниях чинить препятствия приготовлениям противной стороны к войне, какого бы характера они ни были, а также предпринимать необходимые действия к тому, чтобы они не были употреблены упомянутым сторонам во вред.

Будет с него.

– Что же касается прочих вопросов, каковыми нам тут сейчас заниматься не к месту и недосуг, я распоряжусь, чтобы вас принял один из наших советников. Засим желаю вам всего наилучшего. – Я обернулась к придворным и произнесла: – Смерть Господня, милорды! Пришлось мне сегодня тряхнуть моими давнишними познаниями в латыни, которые от долгого простоя успели изрядно заржаветь.

Зал взорвался неистовыми аплодисментами, а посланник попятился. Путь, который ему предстояло проделать спиной вперед, был довольно длинным.

Если это представление являлось демонстрацией компетентности избранного короля, доказательство обратного было вопиющим.

С приближением вечера я пригласила гостей собраться в моих личных покоях, чтобы послушать музыкальное представление. Дождь все еще моросил, составляя монотонный аккомпанемент клавесину и лютням. После инцидента с польским посланником все пребывали в благодушном настроении, и Джон Харингтон принялся подначивать Фрэнсиса Бэкона, предлагая тому в течение пяти минут беседовать с ним исключительно на латыни.

– Наша королева с блеском продемонстрировала сегодня, что она способна это сделать, так чем мы хуже? – сказал он, подмигнув мне.

– Тут королеве нет равных, – отозвался Бэкон. – Пытаться состязаться с ней – только позориться. Давайте попробуем какой-нибудь другой язык. Предлагаю греческий.

– Не выкручивайтесь. Вы же знаете, что я не учил греческий.

– Зато я учил, – заявил Роберт Сесил.

И они заговорили по-гречески. Я прекрасно понимала каждое слово и, по правде говоря, с трудом удержалась от того, чтобы не исправить ошибку, которую Сесил допустил в одном из времен глагола.

Затем мы все приступили к трапезе, в которую каждый внес свой вклад: Чарльз Говард – изумительные груши, томленные в сладком вине, Бакхерст – шерри из Португалии, а Марджори Норрис – хмельной ирландский напиток под названием «уиски баа», которого каждый из нас попробовал буквально по глоточку, настолько он был крепким.

При упоминании Ирландии настроение наше омрачилось. Там по-прежнему было неспокойно; мятежники под руководством своего нового лидера О’Нила были настроены все так же враждебно, и число их росло. Сын Марджори Джон, по прозвищу Черный Джек, наш лучший солдат, не смог их усмирить, поссорился с Расселом, лорд-наместником, и попросил отозвать его. Его прошение было удовлетворено, но требовалось время, чтобы подыскать ему замену. Он же тем временем настаивал, чтобы его отпустили домой.

– Пусть это будет последний гостинец, который он пошлет нам из этой гнилой, забытой богом страны! – вырвалось у Марджори.

– Он очень скоро будет дома, – заверила я ее. – А пока давайте насладимся подарком в честь его прощания с Ирландией.

Мы все осторожно пригубили напиток. Мне показалось, будто я глотнула жидкого огня.

– Эта штука не для слабых духом! – воскликнула я.

Наконец-то настало время укладываться в постель. Карты сыграны, клавесин накрыт, лютни убраны. Повсюду на подносах липкие кубки и пустые фляги, свечи догорели. Теперь, когда дождь перестал, можно было наконец без опаски открыть окна и впустить внутрь свежий воздух.

Я уже переоделась в ночную рубашку и готовилась ложиться, когда в дверь опочивальни нерешительно постучали. Гвардеец открыл ее, и в щель просунулась рука с письмом.

– Это вам, ваше величество, – сказал гонец.

В опочивальню он входить благоразумно не стал, чтобы я могла прочитать письмо без посторонних глаз.

Оно не понравилось мне, едва я взяла его в руки, набрякшее от влаги, как будто отягощенное скверными вестями. А они наверняка были скверными, раз письмо доставили так поздно вечером, чтобы я узнала их до того, как рассветет. Там, разумеется, точно так же могли быть и добрые вести, которые не могли ждать. Но я так не думала.

Медленно распечатав письмо, я разложила его на столе, где горела свеча. По обеим сторонам от меня, точно ангелы-хранители, стояли Марджори и Кэтрин. Я почти ощущала невесомое прикосновение их ангельских крыльев.

«Сэр Джон Норрис скончался у меня на руках, – писал его брат Томас Норрис. – В ожидании дозволения уехать он…»

Я почувствовала себя так, будто прочитала что-то глубоко личное, не предназначенное для моих глаз. Я медленно повернулась к Марджори, но в таком положении мне была видна лишь ее резко очерченная челюсть.

– Моя дорогая Ворона, – произнесла я. – Это письмо вам, не мне.

Я протянула письмо и поднялась, уступая ей место в кресле.

Она прочла письмо и залилась слезами.

– Он умер, – всхлипнула она. – Мой отважный сын!

«И наш лучший солдат», – подумала я; потеря не только для нее, но и для всей Англии.

– Как это произошло? – спросила я.

– Он умер от гангрены, которая развилась из-за ранения в бедро.

– Как сэр Филип Сидни, – сказала Кэтрин.

– Будь проклята эта Ирландия! – прорыдала Марджори. – Я уже потеряла там одного сына! Моего старшего, Уильяма, а теперь и Джона! А Томас и Генри до сих пор там, на этой проклятой Богом земле! И Максимилиан погиб в Бретани!

– Вы вырастили шестерых сыновей, и всех шестерых солдатами, – сказала я. – Потерять троих – чудовищно. Но, боюсь, такова уж природа их профессии.

Я потянулась обнять ее, но она отвернулась.

– Они служили вам. По вашему приказу они отправились в Бретань и в Ирландию, и по вашему приказу они до сих пор там служат.

– По крайней мере, рядом с ним был брат, – произнесла Кэтрин нерешительно. – Он умер не один, в отличие от многих других.

– Благодарение Богу, все закончилось быстро, – сказала я (он не мучился почти месяц, как Сидни). – И как отметила Кэтрин, то, что с ним рядом все это время находился брат, наверняка стало огромным утешением. Для него, а теперь и для вас.

Я снова потянулась обнять ее, и на этот раз она не стала отворачиваться.

Выглянув из опочивальни, я сказала гонцу, что ответа сегодня не будет и чтобы он вернулся завтра утром, и увидела пустую бутылку из-под «уиски баа». Хорошо, что мы ее выпили. Я выкинула ее прочь. Одним напоминанием об умершем сыне меньше для Марджори.

52

Октябрь 1597 года

Все мои труды пошли прахом. Пожинать было нечего. Все посеянные мной семена – или так мне казалось – взошли чертополохом, смертями, бесславием. Урожай в прямом смысле этого слова сгнил на корню практически подчистую. Джек Норрис стал лишь одним из множества, кто лег в ирландскую землю, скошенный если не пулей или стрелой, то жестоким недугом, предательством или климатом. Наш морской поход против испанцев закончился военным и финансовым фиаско. Наследие Дрейка пошло по ветру, оставив нас уязвимыми для врагов. Бессмысленная, нет, хуже чем бессмысленная, – бестолковая и бездарная погоня за кораблями с американскими богатствами на Азорах закончилась пшиком не более впечатляющим, чем отсыревший фейерверк. Люди и корабли, снарядить которые стоило мне огромных денег, вернулись домой с позором. Звезда морской славы Англии закатилась.

Только у Рэли хватило духу предстать передо мной как ни в чем не бывало. Остальные предпочли спрятаться: Эссекс с Кристофером Блаунтом в деревне, Чарльз Блаунт – в своем лондонском доме. Рэли же, неизменно жизнерадостный, одним прекрасным октябрьским днем прибыл в Хэмптон-корт, чтобы преподнести мне «необыкновенный и драгоценнейший дар», как он это сформулировал.

Я совершала свою ежеутреннюю прогулку быстрым шагом по саду, злясь на ясную солнечную погоду. Значит, теперь, когда никакого толка от нее уже нет, она решила исправиться. Такая погода как нельзя лучше подходила для сбора урожая, но, когда собирать было нечего, казалась издевательством.

– Ох, ну что еще ему от меня надо? – вырвалось у меня, когда доложили, что Рэли явился с визитом.

Обернувшись, я увидела, что он направляется ко мне сквозь просвет в зеленой изгороди.

– Поприветствовать вас, моя прекрасная королева! – отозвался он, бросаясь ко мне.

– Тьфу!

Я с трудом удержалась, чтобы не отвернуться. Мне противно было на него смотреть, хотя, по правде говоря, он проявил куда больше соображения и изобретательности, чем его командир Эссекс. Зря я позволила Эссексу взять на себя командование. Он был совершенно не в состоянии работать с кем-то или соотносить свои планы с другими людьми.

– Неужто солнце отвернет от меня свой лик? – воскликнул Рэли, в несколько шагов очутившись рядом со мной. – О, не разбивайте мне сердце!

– Мой лик обращен вниз, на дно моих пустых сундуков, – сказала я (впрочем, ему не хуже моего было известно о плачевном состоянии наших финансов). – Что вы мне привезли, Уолтер?

– Даже скажи я, что золотую пирамиду инков или рубин из скипетра индейской принцессы, это не обрадовало бы вас так же сильно, как то, что я имею честь вам преподнести!

– Испытайте меня, – отвечала я. – Преподнесите сначала для сравнения первые два подарка.

Он улыбнулся своей лучезарной улыбкой, способной растопить даже солнце:

– Увы, у меня их нет. Я лишь рисую их своими словами.

– Так я и думала. Ну а что третий?

Рэли сделал знак своему слуге, и тот покатил по усыпанной гравием дорожке маленькую решетчатую тележку. Судя по тому, с каким напряжением он толкал ее, в ней лежало что-то тяжелое. Быть может, все-таки золотые слитки?

– Осторожно, осторожно, не торопись! – воскликнул Уолтер, когда тележка накренилась и едва не опрокинулась.

Он пришел слуге на помощь, и они вдвоем подкатили тележку ко мне.

Это оказалось что-то вроде клетки с решетчатой дверцей. Должно быть, в ней находилось какое-нибудь животное, возможно еще один броненосец. Но в этом не было ничего нового.

Я бочком подошла к клетке. Запаха не чувствовалось. Значит, зверь чистоплотный. Я постучала по клетке. Ответом мне была тишина. Ни лая, ни шипения. Немое животное. Я легонько толкнула клетку. Никакой реакции. Смирное животное.

– О, зубы Господни, что там такое? – воскликнула я. – Оно ничего не делает!

– Смотрите же! – воскликнул Рэли, поднимая дверцу клетки так, что внутрь хлынул свет.

Из клетки на меня немигающими круглыми глазами уставилась громадная серая голова. Она держалась на сморщенной шее, торчавшей из чего-то, напоминавшего гигантскую ракушку или панцирь.

– Давай, давай на выход, – сказал Уолтер, открывая дверцу с другого конца клетки и подталкивая странное существо сзади.

Животное даже не подумало подчиниться. Оно лишь безмолвно смотрело на меня.

– И это ваша добыча? – спросила я.

– Да, я захватил его на португальском корабле, возвращавшемся с Занзибара. Похоже, это животное было подарком тамошнего вождя.

– Почему вы не забрали вместо него гвоздику?

– Гвоздику к тому моменту давно уже выгрузили. В трюме не оставалось ничего, кроме ее восхитительного запаха.

– И этого создания.

Теперь оно зашевелилось и стало подниматься на массивных лапах, отчего панцирь ударился о крышу клетки.

– Моя красавица, – заворковал Рэли. – Давай, давай выходи.

Однако животное не могло выбраться из тележки, а Рэли со слугой даже вдвоем с трудом его подняли.

– Не сюда! – сказала я (как только они высадят это странное создание на землю, сдвинуть его с места будет невозможно). – Ему самое место в саду Нового Света.

Я повела их к огороженной площадке, которую отвела для растений, какие мне привозили из обеих Америк. На грядках рядками рос картофель – как сладкий, так и обыкновенный, табак (его широкие раскидистые листья занимали слишком много места, и я планировала пересадить его), юкки и мясистые кактусы с огромными шипами. А также растения с листьями, похожими на листья кувшинок, и желтыми и красными цветами. Были там ползучие лозы, на которых росли ярко-оранжевые ребристые шары, именуемые тыквами, а также высокие тонкие стебли, увенчанные продолговатыми, в короне зеленых листьев, золотыми початками, которые носили название «маис». Были еще кусты, на которых произрастали бобы. И ведь это только те растения, что способны выжить в нашем климате. Остальные погибли после первого же лета.

– Пусть все диковинки будут в одном месте, – сказала я.

Натужившись, мужчины подняли гигантское черепахообразное существо с тележки и опустили на землю меж двух грядок с картофельными кустами. Оно тут же втянуло голову в панцирь и немедленно стало похоже на серый валун.

– Гигантская черепаха? – воскликнула я.

– Да, мадам, только в отличие от тех черепах, что привычны нам, эта живет исключительно на суше.

– И долго она будет так сидеть? – поинтересовалась я.

– Может и несколько дней, – признался Уолтер. – Она, скорее всего, напугана и не вылезет из своего панциря, пока не освоится.

– Вы уверены, что это она, а не он?

– Так нам сказали португальцы. В любом случае ее зовут женским именем. Констанция. Это значит «постоянная».

Я покосилась на неподвижную тушу:

– Вижу, она соответствует своему имени.

– Каждый раз, глядя на нее…

– Я буду вспоминать вас, Уолтер. А теперь скажите, чем кормят это замечательное создание?

– Матросы сказали, что она способна долгое время обходиться без пищи, но на Занзибаре она ела траву и упавшие на землю плоды.

– Недорогая диета. Мы сделаем все от нас зависящее, чтобы утолить ее аппетит.

Констанция по-прежнему не шевелилась и не показывала головы. Я отвернулась от нее.

– Возможно, если мы не будем на нее смотреть… – Я отвела Рэли в сторону. – Ну, Уолтер, а теперь признавайтесь, зачем вы на самом деле сюда явились?

Мы удалились к пруду неподалеку.

– Вы, как всегда, проницательны. От вашего взгляда ничто не укроется.

Мы уселись на каменную скамью напротив настенного фонтана, который изрыгал из улыбающегося рта потоки воды.

– Не нужно никакой особенной проницательности, чтобы увидеть за подарком дарителя. Полагаю, вы хотите изложить мне свой взгляд на злополучную экспедицию?

– Этот поход… – заговорил он нерешительно, а затем: – Эссекс провалил его! Вы поставили его над всеми нами и приказали ничего не предпринимать без его согласия. Он воспользовался этим, чтобы вынудить нас бездействовать. Этот человек пренебрегает даже базовым правилом командующего, которое предписывает ему сообщать подчиненным об изменении планов. Из-за него мы потеряли Сан-Мигель. Я ждал в условленном месте, тем самым оповестив о нашем присутствии весь город и дав им возможность припрятать ценности и вооружиться. Зная, что меня ждет строгий выговор, если я сделаю что-нибудь без приказа Эссекса, я не мог предпринять никаких действий. В конце концов после трехдневного ожидания я решил высадиться с войсками на сушу и попытаться захватить хотя бы то, что осталось.

– А где все это время был лорд Эссекс?

– Ел, пил и веселился со своими людьми на другом конце острова. Да! Вместо того чтобы двинуться на гарнизон Сан-Мигеля с суши, как обещал, он остался в городе, обжираясь и прохлаждаясь.

– Неужели он не послал к вам ни одного гонца?

– Нет! А когда мы воссоединились, обвинил меня в измене за высадку «без разрешения», а его никчемные подпевалы, смазливые красавчики Саутгемптон и Кристофер Блаунт, хотели устроить трибунал и казнить меня прямо там.

– Ну, насколько я вижу, вы живы, – произнесла я шутливым тоном, хотя внутри все клокотало; мне не хотелось, чтобы он пересказывал потом кому-нибудь мои слова. – Что произошло?

– Я заставил себя извиниться перед ним, хотя виноват во всем был он, и только он. Я не собирался давать его сторонникам повод со мной разделаться, которого они так ждали.

Он наклонился вперед и, не будь я королевой, взял бы меня за плечи и притянул к себе для пущей драматичности. Однако у него хватило ума не делать этого.

– Моя дорогая Цинтия, моя луна, боюсь, Эссекс совершенно околдован этими мужчинами – этими мальчиками, – которыми себя окружает. Они накручивают его, забивают ему голову всяким вздором или, вернее, делают его таким же пустоголовым, как они сами.

– Я слышала, он держит у себя в Эссекс-хаусе целый рой таких.

Они были молоды, горячи и не имели ни каких-либо достижений, ни надежды на продвижение – взрывоопасная комбинация.

– «Рой» очень подходящее слово, потому что они как саранча – питаются его щедротами и исполняют роль его личной армии. Они отрезают его от возможности посоветоваться с другими людьми. Единственный разумный человек в доме – это его мать Летиция. Но он чем дальше, тем меньше ее слушает. То же самое относится и к Фрэнсису Бэкону. Остальные поют ему в уши песню, которую он хочет слышать, а он под нее пляшет.

Песня, которую поют другие… Это поистине песня сирены, что заманивает нас на скалы.

– Мне огорчительно это слышать, – произнесла я.

В описании Рэли Эссекс представал неуравновешенным человеком, которому совершенно задурили голову.

– А мне огорчительно это вам рассказывать. Но вы должны знать. Он, разумеется, изобразит все совершенно в ином свете.

– Всегда говорите мне правду без колебаний. Этот уговор был у нас с Бёрли с самого начала.

– «Гнев правителя погибелен», – процитировал Рэли предостережение, которое когда-то давно получил Томас Мор. – Опасно злить своего государя.

– Ко мне эта максима неприменима, – возразила я. – На тех двоих, герцога Норфолка и Марию Шотландскую, которых я вынуждена была приговорить к смертной казни, я никогда не гневалась, но была исполнена жалости. А те, на кого я сильнее всего гневалась, – из числа присутствующих – до сих пор живы и здоровы. Если бы разгневать меня означало навлечь на себя погибель, тогда вы, Лестер и польский посланник были бы мертвы. Даже Летиция Ноллис до сих пор преспокойно топчет землю – это она-то, эта волчица!

– Я все понял, моя Цинтия. В таком случае я всегда буду без колебаний говорить вам правду.

На следующее утро я обнаружила, что черепаха погубила половину растений в моем садике, вытоптав бобы, объев картофельные кусты и ободрав с тыквенных лоз листья. Констанция прошлась по саду, точно слон, и теперь спала сном младенца в уголке на солнышке.

Зловредное создание. Я подумывала даже приказать Рэли забрать ее себе в Шерборн, и пусть Бесс с ней возится. Но она была забавная, хотя и сеяла вокруг себя хаос, прямо как Эссекс и Рэли.

Парламент 1597 года был унылым мероприятием, призванным дать долгожданный ответ на нужду и волнения, преследовавшие страну. Лучшие умы нации собрались вместе, чтобы справиться с кризисом; как это обычно и случается, лучшие умы немедленно перессорились. Всеми владело чувство беспомощности и растерянности, поскольку проблемы были вызваны двумя вещами, власти над которыми у нас не было, – погодой и нашим прошлым, – и тем не менее мы не могли сидеть сложа руки и ждать, пока не поумнеем.

В итоге мы приняли серию законов о бедных – систему законодательных актов, призванных помочь беднякам и в то же самое время держать в узде их популяцию. Некоторые – как Фрэнсис Бэкон – заявляли, что землевладельцы, огораживавшие свои владения для выпаса овец и изгонявшие фермеров, вызывали нехватку пахотных земель, в которой и крылся корень проблемы, а его сторонники пытались обосновать необходимость ограничения или даже полного запрета огораживаний. Однако успеха они имели не больше, чем король Кнуд, повелевший приливу отступить. Процесс зашел уже слишком далеко, чтобы его можно было повернуть вспять. Тем не менее Бэкон пустил в ход все свое красноречие, живописуя мрачное будущее сельской местности, каковая, лишившись всех своих фермеров и крестьян, по его словам, обречена была повторить судьбу покинутой Трои, от которой не осталось ничего, кроме заросших бурьяном пустошей.

Разобравшись с пахотными землями – Бэкону удалось-таки протащить два билля, – парламент перешел к вопросам о попрошайках и честных бедняках, к каждому из которых требовался свой подход. К разряду попрошаек были отнесены побирающиеся ученые, псевдопотерпевшие кораблекрушение моряки, гадалки и предсказатели будущего, вожаки медведей, мнимые сборщики недоимок, незаконные работники, фальшивые нищие, а также актеры – за исключением тех, кто находился под покровительством знатных лиц. Всех их надлежало, предварительно выпоров, отправлять обратно в домашние приходы, где им и следовало оставаться впредь.

Если же кто-то из вышеуказанных лиц был к тому же агитатором или вожаком в среде низших классов, таких надлежало пожизненно высылать за пределы Англии, под страхом смертной казни запретив возвращаться. Таких же, кого выслать было некуда, можно было отправить на галеры, где им предстояло до скончания дней служить гребцами.

Что же до честных бедных, попрошайничество предполагалось заменить приходским пособием. Таковыми считались люди, неспособные работать по не зависящим от них причинам: слепые, хромые, старые, больные. Вдобавок приходам вменили в обязанность собирать деньги на строительные материалы для домов для неимущих. Их строительство должно было обеспечить рабочими местами тех бедных, кто был физически пригоден для этого труда, в то же самое время давая возможность детям освоить ремесло.

Новые законы были призваны положить конец попрошайничеству и бродяжничеству. Работали они или нет, попытка была благородная. Я не знала ни одной другой страны, где попытались бы сделать нечто похожее, и гордилась нашими усилиями.

Иисус сказал, что бедные всегда будут с нами, но Он не имел в виду, что не нужно им помогать. До сих пор помощь бедным означала, что один человек подает милостыню другому. Теперь в Англии мы заявили, что само правительство обязано оказывать вспомоществование бедным. Теперь недостаточно было просто бросить монетку в протянутую сиротой кружку. Каждая деревушка и каждое село должно было нести ответственность за проживавших на их территории бедняков.

Что же до негодяев, которые насмехались над бедностью, притворяясь нищими, чтобы получать подаяние, – таких следовало изобличать и искоренять.

Этими законами парламент мог гордиться.

Все это время Эссекс дулся у себя дома, отказываясь появляться как в палате лордов, так и на собраниях Тайного совета. В парламенте у него было человек тридцать приверженцев, которые выполняли его поручения, однако личным присутствием заседания он не удостаивал. Он был оскорблен тем, что я пожаловала лорд-адмиралу Чарльзу Говарду титул графа Ноттингема, и тем, что тот, будучи лорд-сенешалем, председательствовал в парламенте. Кроме того, Эссекса привела в ярость формулировка патента, которая превозносила Чарльза, воздавая ему должное за заслуги в сражении против армады в 1588 году, а также за участие в Кадисской миссии. Эссекс хоть сколько-нибудь значительную роль Говарда в Кадисском походе отрицал, считая единственным ее героем себя самого.

Он требовал от меня переформулировать патент таким образом, чтобы в нем не упоминалось о Кадисской миссии. Он намекал, что, если они с Говардом вынужденно окажутся рядом на публике, может случиться какая-нибудь «неприятность». Он призывал к поединку между ним и Говардом, ну или, в крайнем случае, между ним и одним из родственников Говарда, поскольку сам Говард, очевидно, был слишком стар, чтобы сражаться на равных.

Все эти его выходки были сейчас крайне некстати, поскольку Генрих IV Французский отправил своего посланника Андре Юро де Мэса прощупать, насколько изменились наши чувства к нему вследствие его обращения в католицизм и неспособности – или нежелания – вернуть нам огромные денежные ссуды. Генриху нравился Эссекс – как и всем, кто не знал его близко. Его отсутствие при дворе неминуемо вызвало бы вопросы. Мне нужно было найти способ умаслить этого несносного мальчишку, приманить его обратно ко двору, чтобы этих вопросов не возникло. А когда француз уедет, у меня будет достаточно времени, чтобы придумать, как с ним быть. Теперь я думала о нем исключительно как о проблеме, требующей решения; мое хорошее к нему отношение почти совсем истощилось. От него осталась лишь тоненькая пленочка, точно от кольца, с которого от небрежной носки облезло покрытие.

Кроме того, мне совершенно необходимо было произвести на него наилучшее впечатление, чтобы, когда де Мэс будет докладывать своему господину о состоянии дел, он мог рассказать ему, какой молодой и здоровой я выгляжу. Как назло, на лице у меня выскочил фурункул, который все никак не заживал, так что приходилось белиться гуще обычного, удвоив количество толченого мрамора и яичной скорлупы, чтобы добиться требуемой жемчужной белизны. Кэтрин помогала мне; она мастерски смешивала в нужных пропорциях пчелиный воск и киноварь, чтобы наложить на мои губы и щеки, и знала, какое количество воды необходимо, чтобы приготовить пасту для лица.

– Я должна выглядеть наилучшим образом, – сказала я, – чтобы французы отметили каждую мелочь.

Она пребывала в приподнятом состоянии духа; повышение мужа доставило ей огромное удовольствие, поскольку я жаловала очень мало титулов и крайне редко возвышала кого-либо без веской причины. Без сомнения, она полагала, что признание его заслуг слишком запоздало, но никогда не стала бы говорить об этом вслух.

– Говорят, французы любят женщин постарше, – заметила она.

– Такая репутация у них есть, – вздохнула я. – Вопрос в том, насколько постарше?

Я принялась поворачивать зеркало то так, то этак, разглядывая свое лицо при разном свете. Фурункул был надежно скрыт толстым слоем белил. В любом случае я намеревалась отвлечь внимание от своего лица при помощи испытанных уловок, таких как пышное одеяние и умопомрачительные драгоценности.

– Я думаю надеть сегодня итальянское платье. В любом французском они своим наметанным взглядом тут же отыщут изъяны; выбрав же наряд по последней итальянской моде, я получу похвалы своему вкусу.

Кэтрин помогла мне облачиться в платье из серебряного газа со вставками из золотого кружева, в котором я немедленно засверкала и заискрилась. Я приказала принести мне рубиновое и жемчужное ожерелья. Будучи незамужней женщиной, я имела право носить лифы с глубоким вырезом. Разумеется, я всегда прикрывала его драгоценностями.

Посланник был очарователен и галантен, впрочем других французы не присылали. Мы обсудили массу самых разных вещей. Я пыталась выведать, что именно думает Генрих, де Мэс пытался проделать в точности то же самое в отношении меня. Самым важным вопросом было заключение мирного договора между Францией и Испанией. Французы очень хотели бы, чтобы мы к нему присоединились, но разве мы могли это сделать? Король Филипп, несмотря на разгром одной армады за другой, продолжал их посылать. Да, наша недавняя политика нападений на испанцев на их территории должна была прекратиться – не по убеждению, но по причине их неэффективности. Однако это не означало, что мы можем позволить себе прекратить вооружаться на случай вторжения или начать доверять Испании.

Де Мэс, к раздражению моему, настойчиво допытывался, где же Эссекс. Я пыталась отделаться легкомысленными отговорками, одновременно совещаясь со старшим и младшим Сесилами о том, как бы залучить Эссекса ко двору до отъезда посланника.

– Мы не можем себе этого позволить, – сказала я, когда посланник удалился. – Вы со мной согласны?

Мне крайне редко удавалось увидеть, чтобы кивнули оба сразу. Роберт, Сесил-младший, по мере того как круг его обязанностей расширялся, становился все более и более лощеным и уверенным в себе. Бёрли, Сесил-старший, заметно сдал за те несколько недель, что я его не видела. Ум его оставался все таким же острым, но было совершенно ясно, что у шеи с каждым днем становится все меньше и меньше сил удерживать эту умную голову. Вся жизненная сила в их тандеме постепенно перетекала к сыну.

– Да, щенка нужно призвать к ноге, пока он не испортил всю охоту, – сказал Бёрли.

– Давайте подумаем, как можно заставить щенка подчиняться, – принялся размышлять вслух Роберт. – Разумеется, существуют наказания. Но он уже был наказан – немилостью и отдалением. Остается награда. Какой наградой мы можем его подкупить?

После непродолжительного раздумья он сам ответил на собственный вопрос.

– Нужно предложить ему что-то такое, что не будет вам ничего стоить, но потешит его тщеславие, – произнес он холодно.

Его совершенно бесстрастный тон и прямолинейная формулировка меня поразили.

– Что-то военное, коль скоро он придает этому такое значение, – вставил Бёрли.

– Мы могли бы предложить ему чин лорд-адмирала, – сказала я. – Говард будет счастлив уйти в отставку с этого поста.

– Нет, это будет воспринято как объедки со стола Говарда, – покачал головой Бёрли.

– Тогда, может, сделать его лордом – хранителем Большой печати? – предложила я.

– Этого недостаточно, – возразил Роберт. – Он любит пышные звания. Какие должности у нас сейчас не заняты? А как насчет… граф-маршала Англии?

– Ужасные ассоциации, – возразила я. – Она вакантна, потому что ее последнего носителя, герцога Норфолка, казнили за государственную измену.

– Его это не смутит, – отмахнулся Бёрли.

– Неужели он не сообразит, что, если пост пустовал на протяжении двадцати пяти лет, он едва ли имеет какое-то значение для функционирования государства? – спросила я.

– Для этого он слишком тщеславен, – заверил Роберт. – Его интересуют только внешние атрибуты, а не суть.

– Вы его не щадите, – заметила я.

– Когда ему было девять, он несколько месяцев жил у нас, – сказал Роберт. – За это время я успел неплохо его узнать. Взрослый мужчина, каким он стал, ничем не отличается от строптивого ребенка, привыкшего всецело полагаться для достижения успеха на свое обаяние и внешность.

В его голосе прозвучала нескрываемая горечь.

– Мой сын прав, – кивнул Бёрли. – Почему, вы думаете, мы никогда не горели желанием видеть его членом нашей семьи?

– Значит, быть ему граф-маршалом Англии, – постановила я.

Сесилы были правы: эта честь мне ровным счетом ничего не стоила. В каком-то смысле Эссекс уже и так воспринимался военным лидером королевства, так что, за исключением права идти в процессии перед графом Ноттингемом и формально считаться выше его по положению на официальных церемониях, эта должность ничего ему не давала. Не слишком высокая цена.

Как я и ожидала, Эссекс не принял награду немедленно и с благодарностью. Он придрался к формулировке патента. Когда я приняла его наедине, он не стал утруждать себя ни лестью, ни попытками угодить мне. Вместо этого принялся выставлять свои условия: формулировка патента должна быть такой-то и такой-то, а церемония вступления в должность должна состояться там-то и в такое-то время. А хочет ли он вернуться в Тайный совет, он еще не решил. Разве что, если… если я приму его мать при дворе.

Когда он высказал это требование, я в ответ лишь молча устремила на него взгляд. Руки его были скрещены на груди, лицо утопало в тени. Выражение лица было непроницаемо. Что за ним скрывалось? Вызов? Надежда? Нервозность?

– Если я приму вашу мать? – переспросила я.

– Да. Она жаждет примириться с вами. Мне тоже невыносимо мучительно видеть, как две женщины, которых я люблю, враждуют друг с другом.

– Две женщины, которых вы любите… ваша мать и ваша королева? А как же ваша жена? Кроме того, я думаю, кое-кто из моих придворных дам полагает, что вы и их любите… По крайней мере, вы дали им основания так считать.

– Мне следовало сказать «три женщины». Моя жена тоже опечалена тем, что вы так сурово относитесь к бабушке ее детей. В конце концов, она ваша кузина, – произнес он (вот теперь в его голосе прорезались вкрадчивые нотки). – Ваша кровная родственница. С годами у каждого из нас их остается все меньше и меньше. Зачем лишать себя общения с одной из горстки оставшихся?

Как он смеет говорить о моих годах и о том, что моих ровесников становится все меньше? Я с трудом удержалась, чтобы не дать ему пощечину. Вместо этого я сделала вид, что думаю над его словами.

«Все это ради Англии», – напомнила я себе.

– Да, она внучка моей тетки, – произнесла я, чтобы потянуть время, пока думаю.

Мне придется это сделать. Однако каким образом – решать мне.

– Что ж, отлично, – согласилась я.

Он бросился вперед, упал на одно колено и, схватив мою руку, принялся осыпать ее поцелуями:

– О, благодарю вас! Когда нам ждать приглашения?

– Как-нибудь после Нового года, – обронила я.

Самое глухое время, когда при дворе почти никого не оставалось.

– Но… – возразил было он, однако вовремя прикусил язык.

Он хотел, чтобы она появилась, пока здесь французы и двор искрится развлечениями.

«Не бывать этому никогда в жизни», – подумала я.

Я сделала ему знак подняться:

– Что же до вашего возвращения ко двору…

Оно только что состоялось.

53. Летиция

Ноябрь 1597 года

– Мы победили, – с гордостью в голосе произнес Роберт, скрестив руки на груди и выпятив подбородок. – Она капитулировала, сдалась целиком и полностью.

Он помахивал грамотой, в которой были перечислены условия его назначения граф-маршалом Англии. Роберт Сесил уведомил его, что окончательный патент, все честь по чести, на пергаменте, будет готов через несколько дней.

– Она никогда в жизни ни перед кем не капитулировала и не сдавалась. С чего это вдруг она сделала ради тебя то, к чему ее не удалось принудить даже Филиппу Испанскому?

Я взяла грамоту у него из рук и пробежала глазами. Выглядела она подозрительно невинно: Роберт Деверё, второй граф Эссекс, провозглашался граф-маршалом, верховным главнокомандующим королевства. Не знай я королеву слишком хорошо, я приняла бы назначение за чистую монету. С ней же всегда надо было держать ухо востро.

Он взял со стола еще одно письмо, которое только что доставили, и, сломав печать, торопливо прочел.

– Да, полная победа! Она ни в чем не может мне отказать!

Он протянул письмо мне, не в силах сдержать широкой торжествующей улыбки.

Я глазам своим не верила. Она согласилась принять меня при дворе. Я стала читать дальше. После праздников. Жаль, конечно. Но тут уж привередничать не приходится.

– Как тебе это удалось?! – подступилась я к нему с вопросами, но на ответ не стоило и надеяться.

– О, достаточно оказалось только заикнуться, – отмахнулся Роберт.

Я очень сильно сомневалась. Должно быть, за этим стояло что-то еще. Внезапно волна возбуждения, охватившая меня, схлынула.

– Что ж, спасибо, – произнесла я. – Это кажется совершенно невероятным. Прошло почти двадцать лет с тех пор, как я в последний раз появлялась при дворе.

– Раз уж она уступила, я вернусь в Тайный совет и ко двору. Насколько я понимаю, у них там в совете без меня полный разброд, а теперь наконец-то начнется работа. Я слышал, мое отсутствие очень им мешало.

Он принялся расхаживать по комнате – ни дать ни взять жеребенок, которому очень хочется вырваться из стойла и сбежать на волю.

– Это был поединок характеров, и я вышел из него победителем, – произнес он с изумлением в голосе.

– Возможно, она просто хочет, чтобы ты так считал, – заметила я.

Зная ее с самого детства, я помнила, что она не гнушается любой тактикой, лишь бы выйти из игры победительницей, включая и проигрыш на первом кону.

– Весь двор тоже будет так думать, – сказал он.

– Ей все равно, что будут думать люди, если это послужит ее целям.

– Этот титул служит моим целям! А Фрэнсис Бэкон еще советовал мне бросить военное дело. Мне не терпится увидеть его лицо, когда я покажу ему это. – Он пылко поцеловал грамоту. – Я – самый главный солдат во всей стране!

Я усилием воли обуздала дурные предчувствия.

«Ну почему, Летиция, – спросила я себя, – почему ты просто не можешь быть благодарна судьбе за то, что она тебе преподносит?»

Возвращение Роберта ко двору походило на триумфальное шествие какого-нибудь римского полководца. Он прогарцевал по лондонским улицам под приветственные крики толпы, доказав, что он по-прежнему народный любимец, а его отсутствие лишь распалило желание простых людей хоть одним глазком увидеть своего героя.

Я покривила бы душой, если бы стала утверждать, пусть даже самой себе, что при виде его, такого красивого и статного, и всех людей, его приветствующих, мое сердце не преисполнилось гордости. Когда мать впервые берет на руки дитя, разве она в этот миг втайне не представляет его взрослым мужчиной, снискавшим признание и славу? Удается это немногим. Но моему удалось.

Роберт вернулся ко двору в разгар празднеств в честь французского посольства, и домой он возвратился, переполненный впечатлениями от танцев, пиров и музыки. Королева, похоже, не поскупилась, чтобы развлечь своих французских гостей на славу. Роберт сказал, она даже сдула пыль со своих чар и пыталась обольстить мсье де Мэса, облачившись в платье с очень глубоким вырезом и обвешавшись жемчугами, чтобы выудить у него комплименты своей наружности и остроумию.

– Она даже как-то раз обронила, что никогда не была красавицей, но слыла таковой в юности, – со смехом поделился со мной Роберт наутро после раута. – И так многозначительно на него покосилась, что бедняге ничего не оставалось, кроме как заявить, что она и впрямь в свое время славилась красотой, да и по сей день остается ослепительной красавицей.

– Ему не следовало говорить «в свое время», – заметила я.

– Это пришлось ей не по вкусу, – признал он. – Впрочем, в какой-то момент она сама принялась подшучивать на тему своего возраста, сказав, что уже стоит одной ногой в могиле, а потом, когда он выразил обеспокоенность, укорила его, заявив: «Не думаю, что мне грозит столь скорая смерть! Я вовсе не так стара, как вам кажется, мсье посланник». Это привело его в страшное смущение.

– Как она и планировала.

– Она и впрямь выглядела соблазнительно, – сказал Роберт.

– Интересно, сколько времени ушло на то, чтобы придать ей такой вид? Наверное, не один час!

За моим смехом скрывался собственный опыт в этой области. С расстояния я все еще могла выглядеть как прежде, однако, чтобы добиться такого же эффекта при более близком рассмотрении, требовалось изрядно потрудиться.

В последующие дни и на протяжении всех рождественских праздников я наблюдала за блеском двора с расстояния, глядя на него глазами Роберта. Я давно уже довольствовалась этим, но теперь, когда знала, что очень скоро окажусь там, это было вдвойне мучительно. Большим чудом, чем это возвращение, для меня было бы разве что увидеть какую-нибудь историческую личность из далекого прошлого – короля Альфреда Великого или императора Константина. Я начала продумывать свой наряд, а также подарок, который ей преподнесу. Я была почти счастлива, что у меня на это столько времени. Нужно было попасть точно в цель.

Нельзя сказать, чтобы это известие как-то особенно обрадовало Кристофера, но ему никогда не доводилось попадать в опалу. Ему в последнее время, казалось, куда больше нравилось проводить время в компании своих товарищей по морским походам, нежели тосковать по двору. Кроме того, его беспокоило щекотливое положение Саутгемптона и Элизабет Вернон, которые собирались броситься королеве в ноги и просить дозволения пожениться, но ждали подходящего момента. Элизабет была беременна, и они так или иначе собирались обвенчаться, с ее разрешения или без. Только занятость королевы французским посольством не давала ее проницательному взгляду заметить состояние девушки, которое в самом скором времени должно было стать совершенно очевидным всем и каждому. Кристофер беспокоился о друге, опасаясь, как бы его не отправили в Тауэр. Все зависело от того, в каком настроении окажется королева. Впрочем, Саутгемптон никогда не входил в число ее фаворитов, так что ему едва ли грозило обвинение в «неверности», которым она клеймила всех своих воздыхателей, осмелившихся взглянуть на любую женщину, которая, в отличие от нее самой, была доступна. Так что, вероятно, худшее, что ждало эту парочку, – приступ монаршего неудовольствия и некоторое количество нелестных эпитетов.

Шпионской службе Энтони и Фрэнсиса Бэконов удалось перехватить и снять копии с отчетов, которые мсье де Мэс посылал своему королю. Они развлекли нас впечатлениями французского посланника о нашей королеве.

«И вот она говорит: „Увы и ах, вы, кому на своем веку довелось встречаться с таким множеством правителей, проделали весь этот путь, чтобы увидеть глупую старую женщину“», – прочитал Фрэнсис.

– Надеюсь, он не угодил в эту ловушку, – хмыкнул Роберт. – Правильный ответ – это засыпать ее комплиментами.

– Да, именно так он и поступил. А далее он замечает: «Когда кто-либо заводит речь о ее красоте, она отвечает, что никогда не была красавицей, хотя тридцать лет тому назад и слыла таковой». – Бэкон сделал паузу. – А теперь послушайте его комментарий королю: «Тем не менее она упоминает о своей красоте при каждой возможности».

Я фыркнула, а мужчины оглушительно расхохотались.

– Его объективная оценка ее внешности такова: «Она весьма старается сохранять достоинство, однако лицо ее выдает все признаки возраста: оно худое и длинное».

Я так давно не видела ее воочию, что подобное описание стало для меня неожиданностью. Двадцать лет – немалый срок, но, как и я, с расстояния она все еще выглядела как прежде.

– Далее он пишет, что англичане не согласятся заключить мир с Испанией…

– Разумеется, не согласимся! – взревел Роберт. – Это было бы полным безумием.

Фрэнсис вздохнул и продолжил чтение:

– Но даже он в итоге присоединяется к стану ее обожателей. «Невозможно найти другую женщину, которая обладала бы столь же живым умом и кипучей энергией. Нельзя сказать ей ничего такого, на что она немедленно не ответила бы со свойственной ей проницательностью. Она великая правительница, которая знает все».

Глориана, королева эльфов, оказывается, все еще не утратила своих чар.

Двенадцать дней Рождества подошли к концу, и потянулся промозглый и слякотный январь. Теперь, когда празднества остались позади, я могла наконец полностью отдаться размышлениям о том, какой бы подарок ей преподнести. Единственным подобающим случаю вариантом была какая-нибудь драгоценность. Ну почему Лестер оставил ей роскошное ожерелье из шестисот жемчужин, которое после его смерти должно было достаться мне? Она была изображена в нем едва ли не на всех своих портретах, явно им дорожила и носила с гордостью, как невеста. Так что жемчуг отпадал. К ней также перешло черное жемчужное ожерелье Марии Шотландской. Нет, никаких больше ей жемчугов.

Изумруды? Рубины? Сапфиры? У нее их и так было без счета. Яшма? Большая редкость. Но, скорее всего, мне не удастся раздобыть ее к сроку.

Я должна преподнести ей такую драгоценность, какой не было больше ни у кого. И никогда не будет. Что-то такое, от чего она ахнет, что привяжет ее ко мне. Но ни на что подобное у меня попросту не хватило бы денег. А все, на что хватило бы, не было в достаточной степени необыкновенным. Даже кроваво-красные рубины, таящие в глубине темный огонь, встречались при дворе на каждом шагу то на ожерельях, то в перстнях.

Мы происходили из одного рода. Возможно, я унаследовала что-то такое, что может показаться ей ценным? Мария Болейн… У меня было фамильное ожерелье с подвеской в виде буквы «Б». Она отдала его моей матери; после того как мать умерла, я оставила его у себя в память о ней, но ни разу не надевала.

Свою бабку Марию Болейн я не застала. Она умерла летом того же года, когда я появилась на свет, за несколько месяцев до моего рождения. Говорили, что я была очень похожа на нее как внешне, так и характером. Я знала, что она, как и я, после смерти своего первого мужа вышла за мужчину намного моложе, и это вызвало скандал – не потому, что он был моложе, а потому, что он был незнатен. Что ж, мне есть чем поделиться: первые два моих супруга были графами, а третий – простым дворянином, которого и в рыцари-то произвел мой второй муж.

А вот ее молодого мужа я помнила хорошо. Его звали Уильям Стаффорд. Он уехал вместе с нами в Женеву, когда мы вынуждены были бежать из Англии во времена царствования Марии Кровавой. Там он и умер – совсем незадолго до того, как стало можно вернуться. До чего же несчастливая жизнь была у всей моей семьи! Над нами словно висело какое-то проклятие. Лишь благодаря сыну нам выпал шанс войти в историю. Всем остальным предстояло кануть в забвение.

Я хранила бабкино ожерелье в крепком ларце с бронзовыми уголками. Его я не открывала уже много лет. Петли заклинило, и на мгновение шкатулка отказалась открываться. Я боялась ее сломать, но настойчиво тянула крышку вверх, пока та наконец не подалась. Внутри лежала подвеска в виде буквы «Б» с тремя свисавшими с нее продолговатыми жемчужинами на золотой цепочке. Я осторожно достала ее и некоторое время держала на ладони. Золото от времени не потемнело, а вот жемчуг слегка помутнел, лишился своего блеска. Прошло много лет с тех пор, как его в последний раз надевали. Кто-то, помню, сказал мне, что жемчуг необходимо носить на коже, чтобы не терял блеска, и что лучший способ сохранить его – велеть кухонной служанке надевать его во время работы. Это казалось верным способом его лишиться, так что я не стала даже пробовать. Но жемчужинам нужна была влага. Я решила натереть их оливковым маслом.

Ожерелье заключало в себе целый мир – рухнувшие надежды рода Болейн. Пусть и потускневшие, жемчужины стоили целое состояние. Я сказала, что не собираюсь дарить королеве жемчуг, но это были не простые жемчужины. Они несли в себе утраченный мир – мир, из которого вышли мы обе.

День шел за днем, а мы все ждали приглашения ко двору. Роберт уверял, что она скоро его пришлет; она планировала свое расписание всего на несколько дней вперед.

– Убийцы, – пояснил он. – Они не должны заранее знать, где она будет находиться.

Я тщательно выбрала наряд для предстоящего мероприятия. Я оденусь просто и скромно, а рыжие волосы, которые до сих пор были моей гордостью, аккуратно спрячу под чепец. Но самым важным вопросом было, какие слова я скажу. И в какой обстановке я их скажу. Она наверняка примет меня во время большой публичной церемонии, как делала со всеми, кого намеревалась официально признать. В присутственном зале, перед всем двором. Но что будет после? Она пригласит меня на ужин? Или усадит рядом с собой на музыкальном представлении, где мы с ней сможем поговорить без посторонних ушей?

Так что я ей скажу? Следует ли мне вернуться назад, в далекие годы нашей юности, когда мы обе были протестантками, которым грозила опасность? Когда-то мы дружили; я во всем брала с нее пример, восхищалась ею, моей старшей кузиной; хотела быть на нее похожей. Она всегда казалась такой уверенной в себе, такой рассудительной, такой сдержанной. Я никогда не видела, чтобы она допустила ошибку, сделала неверный шаг, будь то в игре или в речи. Потом, уже став старше, я возненавидела ее – как недостижимый идеал, дотянуться до которого мне было не дано. Я совершала промах за промахом, говорила, когда следовало промолчать, неверно истолковывала чужие мотивы, желала чего-то слишком страстно себе же во вред. У меня ушла целая жизнь, чтобы постичь то, что Елизавета, казалось, понимала от рождения. Но теперь, когда я, обессилев, пришла более или менее к тому же самому, я готова была заключить с ней мир. Да, даже склонить голову перед ней – как перед более мудрой, как перед победительницей.

Я скажу ей, как признательна снова быть принятой… как печальны были все эти годы в изгнании… как превосходно она выглядит… как сильно мне хотелось обнять мою дорогую кузину и снова войти в ее жизнь.

Прощения просить я у нее не стану, потому что не совершила ничего предосудительного – если не считать удара по ее самолюбию. Но эту тему лучше не затрагивать. А вот что мне очень хотелось бы сказать вслух – но, разумеется, это было совершенно невозможно, – так это то, что Лестер того не стоил. За годы, прошедшие с его смерти, мне стало совершенно очевидно, что он не оставил после себя ни памяти, ни наследия – что был он, что его не было. Даже его, казалось бы, друг Эдмунд Спенсер написал о нем:

Теперь он мертв, и где былая слава?

Величье все развеялось как дым,

Забыто некогда блистательное имя,

Теперь поэты пишут о других.

«Развеялось как дым»… Да, он совершенно изгладился из людской памяти и из истории. Он не представлял собой ровным счетом ничего, иначе не был бы забыт так быстро и так основательно. Даже кличку любимого пса память владельца хранит дольше, чем народная память хранила имя Лестера.

Он не может больше стоять между нами. Пусть покоится с миром.

Январь сменился февралем, а приглашения все не было. Все больше и больше нервничая, я расспрашивала Роберта о ее настроении и здоровье. Хорошо ли она себя чувствует? Выходит ли из своих покоев?

«Чувствует себя прекрасно», – был ответ. Ходит на спектакли и наслаждается ими. Регулярно играет на клавесине и танцует в компании придворных дам.

Может, он напомнит ей об обещании?

– Матушка, вы забыли, какой у нее характер? – рассмеялся Роберт. – Любое напоминание будет воспринято как упрек, а она такого не любит. В последнее время стало хуже, поскольку она на самом деле начала все забывать и очень болезненно к этому относится. В прошлом ее забывчивость была политикой, способом заставить людей плясать под ее дудку. Теперь же это реальность.

А вдруг она и в самом деле про меня забыла? Я на такое не рассчитывала.

– Ты хочешь сказать… У нее начинается старческое слабоумие?

– Очень избирательное, – сказал он. – С ней никогда ничего нельзя знать наверняка.

– А ты не можешь осторожно намекнуть?

– Это может быть опасно. Никому не хочется разгневать тирана.

– Полагаю, ты имеешь в виду общий принцип, а не то, что она – тиран?

– Кого в древности считали тираном? – пожал плечами Роберт. – Правителя, который ведет себя капризно и непредсказуемо, обладая при этом абсолютной властью. Она ведет себя так очень давно, оправдывая это принадлежностью к «слабому полу». Но тиран в юбке такой же тиран, как и тот, что носит бриджи.

– Очень советую тебе выбросить эти мысли из головы и снова полюбить ее, – сказала я. – Из политических соображений.

Наконец-то мне доставили приглашение. Графиню Лестер приглашали явиться в личные покои ее величества в Уайтхолле 28 февраля.

Я прижала письмо к груди. Вот оно, мое избавление, моя награда за годы терпеливого ожидания и за боль признания собственной роли в нашем отчуждении. На ум мне пришла фраза из Библии (что вбито в голову в детстве, не забывается никогда), которая в своей красоте была подобна ласке от Бога. «И воздам вам за те годы, которые пожирала саранча…»[32] Господь может повернуть время вспять, так сказал проповедник из Женевы.

Мое время повернется вспять, и мы с Елизаветой вновь станем юными кузинами.

Стоя в толпе придворных, которые с минуты на минуту ожидали ее появления из внутренних покоев, я беспокойно переминалась с ноги на ногу. Было десять утра, и в скором времени она должна была идти обедать, по пути пройдя мимо нас. Платье внезапно показалось мне слишком тесным; я почувствовала, что не могу вздохнуть. В толпе перешептывались. Она уже должна была показаться, однако время текло, но ничего не происходило. Потом гвардеец объявил, что ее величество не пойдет здесь; она вышла через другую дверь.

Она сделала это нарочно! Какая низость – пригласить меня на определенное время, а потом не появиться! У меня это в голове не укладывалось. Я была настолько оскорблена, потрясена и разочарована, что это невозможно было выразить никакими словами. Но куда важнее встал вопрос: как мне теперь быть?

Роберт предложил раздобыть мне приглашение на частный банкет, на котором она должна была присутствовать.

Приглашение на парадный обед, который давала богатая аристократка леди Шандос, было получено, и я направилась туда, снова облачившись в то, что про себя именовала нарядом скромности. Леди Шандос устроила мне пышный прием и усадила на одно из почетных мест.

Когда же приедет королева? Ее карета, по слухам, ждала у входа в королевские покои, готовая везти ее на прием.

Я ждала и ждала; оживленные голоса за столом мало-помалу звучали все утомленней и тише. Затем леди Шандос принесли записку: ее величество не приедет.

Уже дома, в безопасности Эссекс-хауса, я вцепилась в дублет Роберта. Мои сведенные отчаянием пальцы безостановочно теребили его.

– Что происходит? – воскликнула я. – Зачем она это делает?

– Эта женщина – воплощение непостоянства. И это распространяется на все области ее жизни, от внезапной перемены места обеда до отмены военных планов в самую последнюю минуту. Вы помните, сколько раз она отправляла меня куда-нибудь с миссией только ради того, чтобы отозвать, когда я был уже в пути? Я лично уже сбился со счета, поэтому всегда стараюсь как можно быстрее оказаться подальше от двора, пока она не передумала. Однажды она попыталась вернуть меня, когда мы в Плимуте ожидали посадки на корабли, чтобы плыть в Лиссабон. Она даже послала за мной вдогонку корабль!

– Едва ли это просто совпадение, – возразила я. – Уже второй раз!

– Второй раз? Для нее это ничто!

– Ты ее ненавидишь? – внезапно спросила я. – Твои слова так и сочатся ядом.

Он глубоко задумался над моим вопросом, как будто такая возможность никогда даже в голову ему не приходила.

– Ненавижу ли я ее? Ее – нет, а вот… то, во что она превращается, да. Голову у нее перекосило точно так же, как и туловище.

– Роберт! А вдруг кто-нибудь услышит? Думай, что говоришь!

– У нас тут нет шпионов, – отмахнулся он. – Я в этом уверен.

– Ты действительно считаешь, – я перешла на шепот, – что она угасает?

– Нет, не угасает, но все больше склонна вилять и исподтишка вставлять палки в колеса. Она все реже и реже действует прямо, вот что я имел в виду, когда сказал, что у нее перекосило голову.

– Если так, нужно придумать способ оказаться у нее на пути во время этих ее обходных маневров.

«А ведь это означало, что всякую надежду на возможность подлинного воссоединения душ можно оставить», – осознала я внезапно, и от этой мысли мне стало грустно.

– Мы подкараулим ее у выхода из личных покоев – «случайно наткнемся» на нее в галерее, ведущей в королевские апартаменты. Не забывайте, у меня есть туда доступ.

– Мне эта идея не нравится, – покачала я головой.

Едва ли в таком случае можно рассчитывать на то, что наша встреча будет приятной.

– Или так, или вообще никак, – пожал плечами он. – Она не оставила нам выбора. Теперь вам решать.

Терзаемая дурными предчувствиями, я тем не менее решила рискнуть. Все эти ухищрения ничего, кроме отвращения, у меня не вызывали, но элемент неожиданности мог сыграть мне на руку. Вдруг, захваченная врасплох, она отбросит враждебность? Не могла же она не помнить, что когда-то давно питала ко мне теплые чувства.

Мой наряд скромности успел уже слегка поизноситься, а ведь королева его ни разу еще не видела. При себе у меня было красиво упакованное болейновское ожерелье, которое я готовилась преподнести ей вместе с речью. «Ваше величество, я хочу передать вам эту вещь, которая когда-то принадлежала вашей тетке, моей бабушке, в знак связующих нас родственных уз». Ну, или что-нибудь в этом роде. Я не пыталась отрепетировать свои слова заранее, опасаясь, что это может убить всю спонтанность и искренность.

День был в самом разгаре, и королева должна была возвращаться в свои покои после обеда и каких-то собраний. Роберт знал, какой дорогой она обыкновенно шла из сада, чтобы не показываться в общих залах и на галерее. Он устроился перед одной из дверей и знаком велел мне встать прямо перед ней, и мы стали ждать. Поначалу при мысли о том, что она сделает, когда увидит нас, меня била дрожь. Потом тревога прошла, а на смену ей пришли раздумья о том, что мы будем делать, если окажется, что она снова обхитрила нас и вернулась в свои покои другим путем. Потом и они тоже прекратились, и я стала просто ждать, когда все закончится. Мне казалось, что я не могу уже больше этого выносить.

И ровно в этот миг я услышала голоса: по коридору к нам приближались несколько женщин. Потом из-за угла появилась королева в сопровождении двух фрейлин. При виде меня она остановилась в нерешительности, не зная, то ли продолжить путь, то ли развернуться и уйти. Впрочем, все эти колебания заняли у нее всего одно мгновение, так что заминка была практически незаметной. Расправив плечи и выпрямившись – куда делось перекошенное туловище, которое описывал Роберт? – она медленно двинулась к нам. Лицо ее не выражало ровным счетом ничего – ни удовольствия, ни неудовольствия.

Когда она подошла ближе, я увидела, что французский посланник был прав: лицо ее выдавало возраст. Я, впрочем, не назвала бы его старым. Осанка у нее была безупречная, а наряд – зеленое послеобеденное платье с золотистым воротником – шел ей и подчеркивал тонкую талию.

Роберт выскочил из-за двери, всех напугав. Фрейлин королевы я помнила с тех времен, когда сама еще была одной из них: Марджори Норрис, успевшая уже поседеть, и Кэтрин Кэри Говард, моя кузина. Они меня, судя по всему, тоже вспомнили, но не решались приветствовать, не зная, как поведет себя Елизавета.

– А, это вы, милорд Эссекс? – произнесла та. – В такой погожий день торчите внутри?

– Когда-то мои шаги звучали в этих коридорах по приказанию вашего величества, – произнес он с поклоном, целуя ее руку. – Одно ваше слово – и я примчусь к вам, чтобы скрасить ваше времяпрепровождение.

Она сделала ему знак подняться и устремила взгляд на меня с таким видом, будто впервые видела:

– А кого это вы привели с собой?

Ей это было прекрасно известно. Что она задумала?

– Мою дорогую матушку, которую вы обещали принять, – ответил он.

Прежде чем она успела что-либо возразить, я выступила вперед и опустилась в таком низком реверансе, что колено мое коснулось пола.

– Я самая верная подданная вашего величества.

Повисло молчание.

– Можете подняться, – наконец проронила она.

Я повиновалась и добавила:

– И ваша самая преданная кузина.

Я поцеловала ей руку и склонилась вперед, чтобы коснуться губами ее груди. Она в ответ сухо клюнула меня в щеку. Я протянула ей шкатулку:

– Я хотела бы преподнести вам это в знак любви между нашими семьями.

У меня хватило ума не сказать «между нами».

Она взяла шкатулку и, даже не открыв, собралась передать ее Марджори. Роберт перехватил ее со словами:

– Нет, вы и ваши дамы должны взглянуть на это. Редкостная вещь!

Он распахнул шкатулку и показал всем ожерелье с подвеской в виде буквы «Б», лежащее на бархатной подушечке.

– Оно принадлежало моей бабушке и вашей тетке, Марии Болейн, – сказала я. – Я всегда берегла его как зеницу ока, а теперь хочу преподнести вам.

Ее пронзительные черные глаза внимательно осмотрели ожерелье. Тонкие губы и в самом деле дрогнули в улыбке, или мне лишь показалось?

– У меня уже есть такое, – произнесла она. – В точности такое же, когда-то принадлежавшее моей матери.

С этими словами она обошла нас и двинулась дальше, оставив нас стоять в коридоре.

54. Елизавета

Май 1598 года

– Я тронута, – сказала я Джону Уитгифту, и это в самом деле было так.

Архиепископ молча кивнул, но по выражению его темных глаз я видела, как он доволен.

– Я очень надеялся, что ваше величество заглянет ко мне до того, как розы увянут.

– Мои или их? – поинтересовалась я, но, видя, что Джон принял мою шутку за чистую монету, поспешно добавила: – Ваши будут заново цвести каждый год.

Архиепископ Кентерберийский разбил в садике своего епископского дворца на берегу Темзы утопленный розарий, взяв за основу символ моего королевского дома и мой личный вкус. В центре сплетались алый и белый розовые кусты, поскольку даже искусные садовники архиепископа не смогли воссоздать эмблему Тюдоров, цветок с алыми и белыми лепестками. Вокруг он посадил множество эглантерий – мою любимую разновидность розы. Пространство между ними было засажено мускусными розами.

– Да у вас тут настоящий розовый рай, – сказала я.

Воздух вокруг был напоен неповторимым благоуханием, которое утренний дождь еще усилил. Ах, если бы пора цветения роз не была столь мимолетной! Их быстрое увядание торопит нас любоваться ими, пока они еще не утратили своей красоты.

– Когда мы отправимся на небеса, нас встретят далеко не одни только розы, – сказал он.

Небеса. Там меня теперь ждало великое множество людей; их было куда больше, чем оставалось на земле рядом со мной. Жизнь подобна песочным часам, в которых дорогие нам люди один за другим ускользают из верхней склянки, земли, в нижнюю – вечность. Последняя при этом беспрестанно пополняется, в то время как первая пустеет.

– Мне все равно нравится представлять небеса в виде сада, – сказала я. – Прошу вас, покажите мне остальные ваши цветы.

Зима в этом году выдалась суровая, и видеть цветы было вдвойне отрадно. Порой, когда в окна хлестал мокрый снег, я начинала думать, что тепло никогда уже не вернется. Но май оказался просто изумительным, точно старался искупить долгие холодные месяцы. Вслед за Джоном я двинулась по лесенке на галерею, тянувшуюся над длинной садовой террасой, которая отделяла сад от розария. Слева располагались четыре аккуратных прямоугольника из клумб, радовавших глаз пестрой мозаикой цветов; справа утопал в белопенном кружеве нежных лепестков фруктовый сад. Если приглядеться, можно было различить в этой торжествующей белизне разные оттенки, даже бледно-розовый.

– Какие деревья растут у вас в саду? – поинтересовалась я.

– Сливы – только они уже отцвели, – вишни, груши, яблони и абрикосы. Абрикосы совершенно прижились. Вы же знаете, какие они капризные.

Впервые их привезли к нам в Англию из Италии по приказу моего отца. Тогда считалось, что нежные саженцы никогда не примутся на суровой английской почве, однако же со временем неустанные усилия самых терпеливых и искусных садовников увенчались успехом.

Прогуливаясь по галерее и любуясь изящными цветами, ветвями деревьев в цвету и величественной излучиной реки, легко было представить мое королевство в виде такого вот залитого солнцем ухоженного сада. Однако же зима выдалась трудной не только с точки зрения погоды, но и в политическом плане. Неожиданно для всех умер лорд-лейтенант Ирландии лорд Бург, ненавистный командир Черного Джека Норриса, пав, как утверждали некоторые, жертвой яда. Мятежники, по слухам, подкупили внутренний круг английского командования, чтобы расправиться с его главой. Я назначила заместителей, которые временно взяли командование на себя, однако мои войска там остались без настоящего командира, и это скверно сказывалось на их боевом духе. Войско мятежников под предводительством О’Нила и О’Доннелла уверенно наступало, объединяя традиционно разрозненный Ольстер, что не предвещало ничего хорошего. Приходили даже вести, что на западе острова к ним присоединилась Грейс О’Мэлли. Я слишком долго не решалась отозвать жестокого Ричарда Бингема и теперь пожинала плоды своей нерешительности. Грейс ничуть не больше моего была склонна терпеть оскорбления или бездействие.

Ирландия. Я помнила, как мой отец впервые провозгласил себя королем Ирландии, официально объявив ее своим ленным владением после четырехсот лет английской оккупации. Мне тогда было восемь лет, и я никак не могла взять в толк, зачем он изменил свое титулование с лорда Ирландии на короля Ирландии. Я даже спросила об этом его самого, и он со смехом ответил: «Так аккуратнее, я теперь король всего – Англии, Франции, Уэльса и Ирландии, а раньше где-то был лордом, а где-то королем». Разумеется, истинная причина заключалась вовсе не в этом, и я была лишь немногим старше, когда узнала, что мой отец попытался укротить ирландцев, сделав их протестантами, однако, для того чтобы иметь право навязать им другую религию, он по закону должен был стать их королем. Его план, разумеется, провалился, и ирландцы так и остались католиками – опасным пятачком Южной Европы прямо на моем заднем дворе.

На протяжении моего царствования я в целях экономии старалась обойтись в Ирландии полумерами. Войско, которое я отправила туда, было минимально возможного размера, к тому же полномочия его были ограничены поддержанием мира в завоеванных с таким трудом английских районах острова и попытками приручить исконных ирландцев – через подкуп английскими титулами, насаждение английского права взамен ирландского и приучение их к нашим обычаям.

Из этого ничего не вышло. Ирландские вожди с готовностью принимали английские титулы, но от своих исконных при этом отказываться отнюдь не спешили. Внедрению английского права они ожесточенно сопротивлялись, а наши обычаи находили отвратительными. Нам удавалось удерживать Ирландию исключительно потому, что они так яростно воевали между собой, что не могли собрать войско, чтобы выступить против нас. По всей видимости, теперь, когда два ольстерских вождя объединились, такому положению вещей наступал конец.

Еще одна причина, по которой нам удавалось сохранять власть, заключалась в том, что наша армия была лучше обучена и снаряжена, а кроме того, в ней присутствовала иерархия командования. Ирландцы воевали с беспримерной отвагой, но логистика и стратегия всегда были их слабым местом. Этому тоже наступал конец. О’Нил постигал тонкости воинского дела на континенте, там же, где и молодые англичане.

Ну и что мне теперь делать? Продолжать ту же политику или увеличить наше присутствие на острове? Если бы не испанцы, «ирландская проблема» не стояла бы так остро.

– Пуритане снова мутят воду. Не могут они жить спокойно, вечно им нужно смущать честных людей…

Что он сказал? Я ни слова не услышала.

– Джон, простите, я отвлеклась.

– Пуритане возобновили свои нападки на меня, – пробурчал тот. – Позавчера, когда я шел в капеллу, шайка этих мерзавцев – я всегда с легкостью отличаю их по унылой одежде – набросилась на меня с криками: «Снимай это бабье тряпье!» Представьте себе только, оскорблять священническое одеяние! Дай им волю, они упразднили бы все церемонии, а духовенство заставили бы носить крестьянские штаны и молиться на вонючем скотном дворе!

– Некоторые из них и духовенство упразднили бы, – заметила я. – В обществе бродят опасные идеи. Сегодня они упразднят духовенство, а завтра королевскую власть. На скотном дворе все равны.

«Чудовищная мысль», – ужаснулась я.

– Но вы, мой черный супруг, – (так я в шутку прозвала его за старомодные одеяния и безбрачие), – верно служите церкви, блюдя ее дух и традиции.

Это лишало его непопулярности, но его высоколобая теология мне подходила. По правде говоря, люди не любили его не только за убеждения, но и за высокомерную манеру держаться. Возможно, высокородные прелаты прошлого переполнили таким поведением чашу народного терпения.

– У вас прекрасный банкетный павильон, – заметила я, останавливаясь, чтобы полюбоваться зданием.

Расположенное в дальнем конце фруктового сада, оно казалось баркой, плывущей по морю белых лепестков. Само словосочетание «банкетный павильон» вызывало у меня мысли о лете, поскольку они представляли собой хрупкие сооружения, где подавались только сладости, напитки и фрукты, в то время как музыканты играли нежную музыку.

– Его построил Кранмер, – отвечал Уитгифт, – вместе с остальными своими усовершенствованиями.

Кранмер. Человек, который был духовником моей матери и возвысился вместе с ней, заняв наивысшую религиозную должность в королевстве. Он был рядом в ее последний час, исповедовал и причащал ее. После смерти моего отца он дал обет в знак скорби не брить бороду. Когда во время царствования моей сестры Марии он взошел на костер, борода у него и впрямь была очень длинной. Теперь он жил не только в моей памяти, но и в словах «Книги общей молитвы».

– Он был тонким ценителем прекрасного, – сказала я, не углубляясь в подробности его биографии.

Однако, будучи жертвой оголтелого католицизма, Кранмер служил напоминанием о том, что пуритане были не единственной внутренней угрозой в стране.

– Как в слове, так и в служении, – добавил Уитгифт.

– Он принял мученическую смерть сорок с лишним лет назад, однако до сих пор находятся те, кто желает мне такой же судьбы, – сказала я. – Католики здесь, в Англии, возможно, и молчат, не имея более никакого политического веса, но их религиозные убеждения по-прежнему сильны, а испанцы делают все от них зависящее, чтобы вернуть им политическое влияние. Эти их миссионеры – скольких мы поймали? Сотни, а они все прибывают и прибывают.

Отец Джерард, бежавший из Тауэра, до сих пор оставался на свободе.

– Думаю, мы ловим примерно половину иезуитов, – произнес Уитгифт.

– Я оказалась между молотом и наковальней. Англиканская церковь слишком церемониальная для пуритан и слишком еретическая для католиков.

– У истины всегда будут враги, такова уж ее природа, – произнес он чопорно.

– Будьте тверды, будьте тверды. – Я похлопала его по щеке. – Я знаю, что могу положиться на вас, мой черный супруг.

Мы спустились с террасы и пошли по саду, стараясь не сходить с дорожки. Каждую клумбу опоясывал двойной ряд фиалок, окруженный кольцом турецкой гвоздики и примулы. В середине были посажены растения повыше – нарциссы, львиный зев, маки, наперстянки и мальвы.

– Как здоровье милорда Бёрли? – спросил Уитгифт, меняя тему.

– Неважно, – сказала я. – Это крайне меня печалит. Но он по-прежнему приходит на заседания совета – исключительно силою воли. И по-прежнему противостоит графу Эссексу и его партии войны. Несколько дней назад, когда Эссекс отстаивал необходимость снова напасть на Испанию, Бёрли отчитал его и процитировал пятьдесят пятый псалом: «Кровожадные и коварные не доживут и до половины дней своих».

– Какая сила духа! А что Эссекс?

– Разозлился и сказал, что он не коварен. Общий смысл предостережения от него ускользнул. В любом случае, поскольку я этого не желаю, больше никаких нападений на Испанию не будет. Это пустая трата денег, которые мы куда с большей пользой употребим на оборону нашей земли.

Эссекс мог сколько угодно шуметь и требовать, но решала, быть или не быть войне, только я одна.

Тени меж тем становились все длиннее. В те времена, когда у нас еще были монастыри, монахи готовились бы служить вечерню. Мне пора было уходить. Это место являло собой самое близкое подобие монастыря, доступное мне, – старый епископский дворец из красного кирпича, построенный пятьсот лет назад, когда Ламбет был всего лишь болотом, а камни Вестминстерского аббатства не успели еще потемнеть от времени.

Май мы проводили во дворце в Гринвиче, наиболее подходящем для весеннего времени. Я рада была уехать из продуваемого всеми ветрами Уайтхолла. Кроме того, последние дни моего там пребывания были омрачены неприятными воспоминаниями, и я хотела избавиться от них. Меня до сих пор передергивало от негодования, когда я возвращалась мыслями к встрече с Летицией Ноллис. Да, я согласилась принять ее – исключительно потому, что Эссекс поставил это условием своего возвращения ко двору. Но чем больше я думала, тем сильнее меня это возмущало. Я пожаловала ему титул граф-маршала, чего ему должно было быть достаточно. То, что он продолжил клянчить и торговаться, как на базаре, было отвратительно и сильно уронило его в моих глазах. Нам пришлось пойти на ухищрения, чтобы склонить его к мысли, будто он вышел победителем из поединка характеров, хотя он должен был бы понимать, что этот поединок ни в коем случае не следовало затевать. Подданные не могут бросать вызов своему государю.

А когда государь или государыня недвусмысленно выражает свою позицию, подданным следует принять ее к сведению, а не донимать его или ее своими требованиями. Но нет! Тупоголовый сыночек, подстрекаемый наглой мамашей, упорно продолжал преследовать меня, пока наконец не загнал в угол в коридоре моих же собственных покоев, словно затравленное животное. Если эти двое думали таким образом чего-то от меня добиться, это было весьма глупо с их стороны. Теперь я видела в ее несостоявшемся подарке, болейновском ожерелье, лишь дешевую попытку сыграть на моих родственных чувствах.

55

Июльский день был ясным и солнечным, и над цветочным бордюром под моим окном порхали бабочки. Один из гринвичских садовников создал то, что мы называли садом бабочек, высадив смесь растений, которые привлекали их, – розмарин, лаванду, вербену, таволгу и цветок с очаровательным названием «козлобородник». Я любила, высунувшись из окна, смотреть на них, хотя в полдень, когда солнце стояло в зените, везде царило полное затишье, и даже бабочки отдыхали.

День был слишком хорош, чтобы сидеть в четырех стенах, но на заседании совета предстояло решить вопрос исключительной важности: найти подходящую кандидатуру, способную заменить лорда Бурга на посту лорд-лейтенанта Ирландии. Давным-давно пора было определиться с тем, какую политику мы будем проводить там впредь. Пока мы укрывались на наших заставах, О’Нил превращался в короля Ирландии. В данный момент он пытался взять измором наш форт у Желтого Брода, близ Ольстера.

Способных людей, которых можно было назначить на эту должность, насчитывалось не так и много. После длительных размышлений я остановилась на кандидатуре сэра Уильяма Ноллиса. Звезд с неба он не хватал, но был опытным, толковым и верным. Сегодня я намеревалась объявить о своем решении.

В зал гуськом потянулись советники в самых легких своих рубахах и бриджах, без плащей и шляп. Я надеялась, что быстро покончу с делами и отпущу всех наслаждаться прекрасной погодой. Присутствовал только самый ближний круг: Сесил-младший, Эссекс, адмирал Говард, архиепископ Уитгифт, старый лорд Бакхерст и молодой лорд Хансдон.

Я поприветствовала всех и перешла к назначению сэра Уильяма Ноллиса, начав с перечисления всех его предыдущих должностей и заслуг. Советники согласно кивали.

Внезапно Эссекс поднялся и произнес:

– С вашего позволения, ваше величество, должен вам возразить. Мой дядя – неподходящая кандидатура на этот пост. Я предлагаю назначить вместо него сэра Джорджа Кэрью. Он обладает опытом в Ирландии, служил там в различном качестве и куда лучше подходит на эту должность.

Это возражение меня удивило. Тем не менее я произнесла:

– Кто-нибудь хочет прокомментировать?

Поднялся Роберт Сесил:

– Совершенно очевидно, что милорд Эссекс желает отослать Кэрью подальше от двора, чтобы уменьшить его влияние. Он боится конкуренции и с радостью уничтожил бы всю оппозицию.

– Что за вздор! – высокомерно вскинулся Эссекс. – С чего мне бояться какого-то Кэрью?

– С того, что он только что вернулся вместе со мной из Франции, куда мы ездили с посольством к королю Генриху Четвертому, и становится все более и более влиятельным. Вы пытаетесь подрезать ему крылья, пока он не взлетел еще выше.

– Что вы такое говорите? Должность лорд-лейтенанта Ирландии куда значительнее, чем второе лицо во французском посольстве. В посольстве, которое, замечу, ничего не добилось. Французы намерены заключить мир с Испанией, оставив нас противостоять Филиппу в одиночку. С таким же успехом вы могли вообще никуда не ездить.

– Вам прекрасно известно, что Ирландия – кладбище честолюбивых устремлений. Она перемолола не одного человека. Отправиться туда все равно что спуститься в Аид – оттуда не возвращаются, а если и возвращаются, то бледной тенью самих себя. Вы хотите отправить туда Кэрью, чтобы его все забыли и он не мог составить вам никакой конкуренции.

– Как вы смеете оскорблять моего отца? Он один из тех, кто погиб в Ирландии, как вам прекрасно известно.

– Джентльмены, – вмешался адмирал Говард, тоже поднимаясь на ноги. – Прошу вас, не горячитесь.

– Довольно препирательств, – оборвала их я. – Они все равно ни к чему не приведут. Я решила, что следующим лорд-лейтенантом будет сэр Уильям Ноллис.

– Вы делаете ошибку. Это неразумный выбор. – Эссекс вызывающе выпятил подбородок.

– Милорд… – попытался было утихомирить Эссекса Уитгифт, яростно грозя пальцем.

– Я этого так не оставлю! – произнес Эссекс, сверкая глазами. – Я не позволю насмехаться надо мной и принижать меня! Я этого не потерплю!

Он неожиданно повернулся спиной ко мне.

За все годы моего правления ничего подобного не случалось ни разу. Чтобы подданный повысил голос на свою государыню, а потом повернулся к ней спиной?! Мой взгляд уперся в эту широкую спину. Плечи его находились на уровне моих глаз, поскольку он был на голову меня выше. Крупный мужчина, его спина выглядела неприступно, как запертая дверь.

– Убирайтесь к дьяволу! – рявкнула я, чувствуя, как меня захлестывает гнев, и отвесила ему размашистую оплеуху. – Проваливайте отсюда! Вам самое место на виселице!

Он вихрем обернулся и схватился за рукоять шпаги, намереваясь замахнуться на меня. Говард, мгновенно сообразивший, что происходит, вклинился между нами и стиснул его пальцы, сжимавшие эфес, чтобы помешать Эссексу исполнить свое намерение, которое немедленно привело бы к обвинению в государственной измене.

– Я не могу и не стану мириться с подобным оскорблением и не потерпел бы такого даже от руки вашего отца! – воскликнул он, пятясь назад с безумным взглядом.

– Будь на моем месте мой отец, вы не вышли бы из этого зала свободным человеком, – отчеканила я ледяным тоном, как обычно, когда бываю в ярости. – У него вы из-за этого стола отправились бы прямиком в Тауэр. И у меня вы тоже тут долго не задержитесь. Что же до оскорбления, я вас не оскорбляла, я отклонила ваше предложение. Едва ли это можно считать поводом для измены.

– Будь проклят этот зал. Будь проклят тот день, когда я появился на свет, о чем я сожалею и заставлю сожалеть всех остальных.

Он выскочил за дверь, и до нас донесся топот его ног по лестнице, который, впрочем, быстро затих.

На мгновение в зале воцарилась полная тишина. Потом один из гвардейцев спросил:

– Ваше величество, прикажете догнать и арестовать его?

Я быстро обдумала положение. Такое поведение требовало если не обвинить Эссекса в измене, то хотя бы отправить в тюрьму. Но я покачала головой:

– Не трогайте его.

Скорее всего, он сейчас сбежит обратно в Уонстед, сляжет в постель, будет дуться и изображать из себя больного. Мне сообщат, что он при смерти.

Полуденное солнце било в окно, и горячий воздух, напоенный терпким запахом пыли и поникших листьев, окутывал нас плотной пеленой. Советники оставались кто где был – одни сидели, другие стояли.

– Можете идти, джентльмены, – сказала я. – Но пусть все произошедшее останется в этом зале.

После этого день в моих глазах лишился всей своей прелести. Безмятежность того, что святые именовали блаженным полуденным часом, дала трещину. Направляясь по травянистой лужайке к реке, я едва слышала крики круживших в небе чаек и чибисов. Впереди покачивались на воде, праздно стоя на якоре в ожидании новых приказов, несколько кораблей с высокими мачтами.

Подданный прилюдно бросил мне вызов и угрожал оружием. Мало того, он намекал, что я не настоящая правительница, что я стою меньше в силу моего пола. «И не потерпел бы такого даже от руки вашего отца» – так он сказал. Иными словами, он готов был вытерпеть больше от короля, чем от королевы. Королева в его понимании была ниже короля. Он поставил под сомнение самые устои моей власти.

Очутившись в уединении моих личных покоев, я поведала Кэтрин о том, что произошло утром на заседании совета. Муж все равно рассказал бы ей об этом. Если бы не молниеносные действия адмирала, все могло бы обернуться совершенно иначе. Меня до сих пор начинало колотить при мысли об этом. Мой голос во время рассказа дрожал. Чем больше я об этом думала, тем серьезнее выглядела проблема, в отличие от прочих вещей, которые обыкновенно в перспективе начинают казаться незначительными.

– У меня до сих пор перед глазами стоит его рука на эфесе шпаги и рука Чарльза поверх нее, – произнесла я шепотом. – Мне кажется, это была шпага его отца. Или Сидни.

Пухлое и обыкновенно безмятежное лицо Кэтрин застыло в похожей на маску гримасе.

– Какая разница, чья это была шпага? – произнесла она рассудительно. – Значение имеет то, что он намеревался сделать. Что это, по вашему мнению, было?

– Я не знаю. Не исключено, что он просто замахнулся бы, да и все, как на сцене. А может, он и в самом деле хотел причинить мне зло. Он был в такой ярости, что с него вполне сталось бы сделать это, совершенно не задумываясь. Но как бы то ни было, поступив так в присутствии совета, он тем самым прилюдно бросил мне вызов.

– Что побудило его к этому? Он сидел спокойно, а потом вдруг взял и вскочил? Или кто-нибудь что-то сказал?

– Из вас вышел бы отличный следователь, Кэтрин. Да, давайте воспроизведем события с самого начала. Я надрала ему уши за то, что он повернулся ко мне спиной.

– Как провинившемуся мальчишке? Так, значит, в его понимании вы его оскорбили?

– Он действительно заявил, что я его оскорбила, – призналась я.

Она через всю комнату подошла к окну и распахнула ставни. Самая жаркая пора дня миновала, и воздух уже понемногу остывал. В комнате сразу стало не так душно. Кэтрин налила летнего вина – разбавленного водой и приправленного мятой – и протянула мне изящный стеклянный кубок. Она знала, чем меня успокоить.

– Да уж, это в высшей степени странная ситуация. Вы спрашиваете, какой подданный так дерзко накинулся бы на свою государыню, да еще и прилюдно. Красноречивый вопрос. Но у него нет ответа, который не принимал бы во внимание другой вопрос: какому другому подданному вы позволили бы себе прилюдно дать оплеуху?

– Я дала оплеуху этой негодяйке Бесс Трокмортон, – сказала я, – за ее лживость и нахальство. И поступила бы точно так же с Элизабет Вернон, не будь ее связь с Саутгемптоном сама по себе уже достаточным наказанием. Он попросил у меня дозволения жениться на ней, и я ему отказала. Тогда он попросил дозволения уехать за границу. Но потом тайком вернулся домой, чтобы жениться на ней – при пособничестве Эссекса, не могу не заметить. Эссекс бросает мне вызов на каждом шагу.

– Я не имею в виду ваших фрейлин в уединении ваших личных покоев, я имею в виду высокопоставленных сановников на публике, – сказала она.

– Однажды я запустила в Уолсингема туфлей, – вспомнила я.

– И промахнулись.

– Сознательно. Не хотела бы – не промахнулась бы.

– Туфля – одно дело, скорее даже нечто комичное, а оплеуха – совершенно иное.

Мне не нравилось, к чему она клонит. Ее слова задевали меня за живое. Однако я не могла позволить себе не прислушаться к ним.

– Вы считаете, я вела себя с ним неестественно? – спросила я.

– Все так считают, хотя я знаю, что между вами не произошло ничего предосудительного.

– А что говорят люди?

– Что вы с ним любовники, – отвечала она.

– Про нас с Лестером болтали то же самое, – заметила я. – Это была неправда.

– У вас с Эссексом слишком большая разница в возрасте. Это подогревает слухи.

Мне в голову вдруг пришла чудовищная мысль.

– Возможно… он сам некоторым образом в это верит. Он считает, что я влюблена в него и мечтаю стать его любовницей, – прошептала я.

В ту ночь в Дрейтон-Бассетте… Его измышления чуть было не оказались правдой.

– Не исключено, – согласилась Кэтрин. – И все ваши раздоры, когда он притворяется больным, а вы ему потакаете, лишь подтверждают эти его иллюзии.

Больше никогда. Как я могла быть так слепа и так глупа?

Для себя я раз и навсегда закрыла эту возможность. Я выкорчую его из того особого места в моем сердце, куда так опрометчиво впустила. Как Джон Нокс ниспровергал со своих пьедесталов в нишах идолопоклоннические статуи святых в церквях, так и я поступлю с молодым графом. Прочь из той щелочки, которая защищала его! Прочь, наземь, к обычным людям! Пусть при безжалостном свете дня отчетливо увидит, где находится и из какого теста сделан.

56

Ирландский нарыв продолжал нагнаиваться. В конце концов я сделала Уильяма Ноллиса лорд-наместником в Ирландии – рангом пониже лорд-лейтенанта. Эта высокая должность по-прежнему пустовала, и на сей раз ее должен был занять человек сильный и решительный, кто-то, кто наводил бы на ирландцев трепет. Такого у меня на примете не было, а назначать очередного слабака в ожидании, когда появится подходящий кандидат, я не собиралась. Для решения ирландской проблемы требовался кто-то вроде моего отца или, осмелюсь сказать, герцога Пармы – кто-то хладнокровный и безжалостный.

А пока что мы держались как могли. Форт на реке Блэкуотер в Ольстере все еще был в английских руках, но запасы провизии там подходили к концу, так что О’Нил мог без труда взять его измором. Хотя удерживать форт было непросто, мы не могли позволить себе сдать его, поэтому я намеревалась в ближайшее время отправить обоз с провиантом из расположенного неподалеку города Арма.

Тайный совет продолжал заседать, хотя и без двух своих полярных столпов – Бёрли и Эссекса. Последнего я не намерена была допускать ко двору до тех пор, пока он хотя бы не извинится. Что же касается Бёрли, он стал уже настолько плох, что никуда не выходил из своего лондонского дома на Стрэнде. В последний раз он присутствовал на том самом достопамятном заседании, где из его уст прозвучал псалом о том, что людей воинственных ждет преждевременная смерть.

И тем не менее я оказалась совершенно не готова к новости, которую Роберт Сесил принес мне в конце июля. Попросив меня о частной аудиенции, он сообщил, что его отец не может уже даже сидеть в постели.

– Нет! Когда я в последний раз его видела…

Как он мог так сильно сдать за столь короткий срок?

– Простите, ваше величество, но в его ситуации месяц – это очень много. Он стремительно угасает. – Роберт перевел дух. – Я просто хотел поставить вас в известность. Сам отец из ложной скромности скрывал бы это от вас до последнего.

– Я сейчас соберусь, и поедем вместе, – сказала я.

Собираясь, я не могла позволить себе думать о немыслимом. Я поеду к нему. Мы поговорим. Я пришлю моего личного врача. Он поможет. Возможно, ему придется в конце концов отойти от дел. Бедняга, он пытался, а я ему не позволила. Но теперь все, что угодно. Что угодно, лишь бы он оставался с нами. Мне так нужен был человек, такой как он, кто мог меня выслушать и дать мудрый совет.

Выслушать. Я против воли улыбнулась. В последнее время он стал слышать так плохо, что приходилось кричать. Он определенно заслужил отдых. И, освобожденный от обязанностей, снова окрепнет и расцветет. Ему ведь только семьдесят восемь. Хансдон прожил дольше.

– Идемте, – сказала я Роберту.

Меня внезапно охватило ощущение срочности.

Как и многие при дворе, Бёрли сохранял за собой свое лондонское жилище. Его неприметный домик, не имевший даже выхода к реке, располагался на Стрэнде. Учитывая ранг и положение хозяина, дом был поразительно скромным. Когда я навещала его в прошлом, это всегда бывало в его великолепных загородных поместьях, Теобальдс-хаусе и Бёрли-хаусе. И в самом деле, единственным, что интересовало его помимо политики, было строительство Бёрли-хауса и его меблировка – проект, который затянулся на многие годы.

В доме было темно, ставни закрыты, чтобы защититься от шума и пыли, и от этого внутри возникало странное ощущение – как в гробу. Слуги проводили нас наверх, в комнату, где лежал старый министр.

Я оказалась совершенно не готова увидеть на кровати истаявший призрак. Это была тень того хрупкого, но неукротимого духом человека, который присутствовал на том достопамятном совете, – тень настолько бесплотная, что очертания тела едва угадывались под одеялом.

Я чуть было не охнула от неожиданности, но вовремя прикусила язык, перехватив взгляд Роберта. Он внимательно наблюдал за моей реакцией, надеясь, что у меня не вырвется какое-нибудь неосторожное восклицание. Однако неосторожные восклицания были роскошью, которую я никогда себе не позволяла и не собиралась начинать сейчас.

– Ну что же вы, Уильям? – произнесла я бодрым тоном, подойдя к нему. – Нужно как можно скорее поставить вас на ноги!

С этими словами я наклонилась к нему и поцеловала в щеку. Его яркие глаза, пленники на сморщенном лице, безмолвно впились в меня взглядом.

О чем он думал при виде меня, здоровой и способной свободно передвигаться? О том, что сам лишен такой возможности? Или это, пусть лишь на краткий миг, восстанавливало для него утраченную связь с внешним миром?

– Бульон из дичи, который вы прислали, Роберт, пришелся ему по вкусу, но он так слаб, что не смог даже сесть, чтобы поесть, – сказал один из слуг.

– Подогрейте, – велела я. – Я сама вас покормлю.

Теперь в его глазах вспыхнула тревога. Он протестующе замычал.

– Какие лекарства вы принимаете? – спросила я.

Слуга послушно принес шкатулку со множеством разнообразных бутылочек и флакончиков. Я по одному вытащила и осмотрела каждый.

– Я пришлю вам другие, – пообещала я Бёрли.

Они ему помогут. Они просто обязаны помочь.

Принесли подогретый бульон. Миска была приятно теплой на ощупь.

– Пахнет вкусно, – одобрительно кивнула я, понюхав содержимое. – Он придаст вам сил.

Слуга бережно приподнял хозяина и, усадив в постели, со всех сторон подпер подушками. Старик не мог даже сидеть прямо, он немедленно начал заваливаться набок. И тогда я все поняла. Силы покинули его, все до последней капли. Их невозможно было вернуть, они иссякли навсегда.

Пытаясь унять дрожь в руках, я зачерпнула ложку бульона и поднесла к его губам. Совсем немного. У него не было сил проглотить. Я очень старалась не трястись, но один раз моя рука все-таки дрогнула, и бульон пролился на одеяло.

Он ел, чтобы сделать мне приятное, как всю жизнь старался исполнять мои поручения. Он был мостиком, связывавшим меня с моим прошлым, столпом моего царствования, фундаментом, благодаря которому было возможно все остальное. Все это просто не могло закончиться.

– Постарайтесь, Уильям, – попросила я. – Без вас и мне жить незачем.

Если он умрет, вместе с ним умрет и часть меня. Оценить, насколько эта часть большая и важная, возможно будет только после того, как это случится.

На глазах у него выступили слезы.

– Вы для меня альфа и омега всех вещей. – Я всхлипнула, как будто его слезы дали мне разрешение пролить мои.

Его рука скользнула по одеялу – у него не было сил поднять ее, только протянуть – и он, нащупав мои пальцы, сжал их.

– Спасибо, – прошелестел он.

На следующее утро Роберт Сесил привез мне письмо.

– Отец надиктовал его после вашего ухода. Это будет его последнее письмо. Невозможно выразить словами, как много значил для него ваш визит, но даже вам не под силу отсрочить неизбежное.

– Я послала ему лекарства, – беспомощно произнесла я.

– Понимание, от кого они, для него лучшее лекарство, – сказал Роберт.

Я вскрыла письмо. Это было отцовское наставление Роберту.

Прошу тебя всенепременно передать Ее Величеству, каковая, хотя ей и не довелось стать матерью, явила себя как заботливая сиделка, накормив меня своею собственной царственной рукой, что несказанная доброта ее превосходит мои возможности заслужить ее и что, ежели силы мои вернутся ко мне настолько, что я смогу кормить себя сам, я надеюсь еще послужить ей здесь, на земле. Если же нет, то надеюсь на небесах быть верным слугой ей и церкви Господней.

P. S. Служи Господу, служа королеве, ибо любая иная служба поистине рабство у дьявола.

Письмо, при всей своей легкости, показалось мне тяжелым, как бревно.

«Его последнее письмо». У меня уже было одно с нацарапанной на нем нетвердой рукой скорбной пометкой. Теперь их будет два.

Когда начали опускаться сумерки, я молча сидела в своих покоях. Последние солнечные лучи вызолачивали каждую неровность и шероховатость на стене. Солнце заходит даже летом. Мне больно было смотреть на закат, зная, что завершается последний день Бёрли на земле. Пока хотя бы краешек светила оставался над горизонтом, этот последний день был еще не окончен. У меня на глазах солнечные лучи, ласкавшие резные рамы картин и светильники, угасли, и комната погрузилась в темноту.

Никогда еще я не чувствовала себя более одинокой и более покинутой. Люди из моей юности уходили один за другим.

Тех, чья кончина оставила в самом моем существе глубокие незаживающие раны, немного, очень немного. Бёрли один из них. А еще моя мать Анна Болейн.

Острее всего мне не хватало ее не в детстве, а позже. С каждым годом, по мере того как во мне росло это понимание, зияющая пустота на ее месте разверзалась все шире, пока в конце концов мое сиротство едва не поглотило меня. Эта пустота никуда не делась даже сегодня, когда, если бы она до сих пор была жива, ей был бы девяносто один год. Но мертвые не стареют, а ребенок, выросший без матери, навсегда остается ребенком, даже если ей шестьдесят четыре и она – королева.

А потом, когда одиннадцать лет спустя умер мой отец, я стала круглой сиротой. Что ж. Мы продолжаем жить. Мы продолжаем жить потому, что так надо, и потому, что эта дорога ведет только в одну сторону, и по ней не вернешься назад, чтобы найти тех людей – людей, которые покинули нас, как дезертир покидает свой пост. Я понимаю, что говорить так по отношению к ним несправедливо, но ощущается это именно так.

Бёрли, как ты мог меня покинуть?

После смерти великого человека жизнь всегда замирает. Дворец, казалось, застыл, словно во власти какого-то заклятия. Солнце стояло высоко, все в природе пребывало в беспрестанном кипучем движении – пчелы с гудением перелетали с цветка на цветок, чайки парили в вышине над широкой рекой, садовники подстригали колючие изгороди, – но внутри, в стенах дворца, было темно и глухо.

Я должна действовать. Это я нахожусь в вязком ватном коконе оглушенности, это я замерла и заледенела. Нужно делать свои первые шаги без Бёрли. Но они, по крайней мере, касались его. Нужно распорядиться относительно его похорон.

Я хотела, чтобы они были как можно более пышными. Бёрли называли отцом страны как простые люди, так и его товарищи по Тайному совету, и он определенно заслужил такие проводы.

На церемонии в Вестминстерском аббатстве присутствовало пятьсот скорбящих, облаченных в черные траурные одеяния. Я надеялась, что Роберт Сесил нашел в этом хоть какое-то утешение. Меня все это не утешало.

57

Прошло две недели, и к апатии и печали, овладевшими мной после смерти Бёрли, теперь примешивалась летняя истома. С тех пор мне с трудом удавалось заставить себя проглотить что-то более существенное, нежели несколько ложек бульона – вроде того, каким я кормила его тогда. Аппетита не было, так что вечером мои дамы приказали принести в мои покои только фрукты, сыр и хлеб.

Когда я вошла, Марджори с Кэтрин уже ждали – терпеливо, не проявляя никаких признаков беспокойства. Я предвидела еще один тихий вечер за чтением и шитьем, пока не буду готова погрузиться в милосердный сон. Снаружи доносились приглушенные звуки ночных тварей – стрекот сверчков, кваканье лягушек и уханье сов. Теперь, когда мы отдыхали, настало их время. Дневная жара спала, и снаружи веяло благословенной прохладой.

– Волшебная пора, – произнесла Марджори, стоя у окна. – Благоуханный бальзам Галаада.

Но тут с галереи донеслись шаги – кто-то быстро бежал в нашу сторону. Дробь шагов в своей настойчивости напоминала стук дятла. Я поднялась, вся подобравшись, как охотничья собака.

В следующий миг дверь моей комнаты распахнулась и гвардеец впустил Роберта Сесила, всего в черном. Первой моей мыслью было, что сегодня не могло случиться ничего страшного, поскольку все самое страшное уже случилось много дней назад. Разве это не значило, что теперь можно ничего не бояться?

– Прошу прощения, – выдохнул он, падая на колени.

Плащ черным пятном распростерся на полу вокруг него.

– Нет, это я прошу прощения, – сказала я. – Ибо никакие государственные дела не должны мешать вашему отдыху в такое время.

– Помешать мне могут лишь государственные дела исключительной важности, и это дело крайне важное и срочное. Крайне! – Он поднялся и протянул мне депешу, сложенную в несколько раз и помятую. – О, прочтите. Как будто мало вам горя!

Это было уведомление о крупном военном поражении в Ирландии от руки О’Нила. Мой маршал сэр Генри Багенал во главе четырех тысяч пехотинцев и трехсот человек кавалерии отправился на выручку форту Блэкуотер, нашему главному опорному пункту, защищавшему подступы к Дублину и южной части острова, которую О’Нил пытался взять измором. Они угодили в засаду близ Желтого Брода. Багенал был убит, как и тысяча триста его людей; еще семьсот дезертировали. Английская армия была разгромлена, английские поселенцы по всей Ирландии спасались бегством. Наши чиновники в Дублине вынуждены были униженно умолять О’Нила о перемирии.

– О’Нил там царь и бог, – сказал Сесил. – Они трепещут перед ним. Он диктует им свои правила.

– Никогда! – воскликнула я (как могли мои власти так низко пасть?). – Клянусь честью, этот ирландский отщепенец не возьмет надо мной верх!

– Давайте оценим, во что нам это обойдется, прежде чем делать какие-либо заявления, – предложил Сесил. – Цена, скорее всего, будет очень высока. Мы до сих пор так и не нашли способ подчинить себе Ирландию. И далеко не в последнюю очередь потому, что никто – ни солдаты, ни чиновники – не горит желанием туда ехать. Это дело неблагодарное и напрасное.

– До сих пор так и было. Но признаюсь, что я никогда не давала себе труда заняться «ирландским вопросом», как некоторые его называют, по-настоящему. – Я сузила глаза, будто готовилась вступить на арену. – Но как только я за него возьмусь, найду решение.

С этими словами я отпустила его, распорядившись сделать несколько копий депеши и с утра первым же делом созвать Тайный совет.

Хью О’Нил. Я помнила его по тем временам, когда он жил в Англии почетным заложником в семье Лестера. Мы приветствовали пребывание здесь высокородных ирландцев, полагая, что так они переймут наши обычаи. Какие же глупцы! Так они лишь лучше изучили наши слабые места.

Хью родился примерно в тот год, когда я взошла на престол. Знала я его в раннем отрочестве; когда ему было пятнадцать, он вернулся в Ирландию. Невысокого росточка, коренастый, темноволосый и большеголовый, он обладал не по возрасту непринужденными манерами. Происходил он из одного из самых древних ирландских кланов, и со временем ему предстояло стать следующим вождем О’Нилов, хотя ирландцы, в отличие от нас, не придерживались строгого принципа первородства. В вопросах наследования престола у них всегда царила некоторая неразбериха, оставляя место интриге, которая нередко разрешалась при помощи весьма своевременного убийства или мятежа.

Он в совершенстве изучил как наш язык, так и наши обычаи; говорил, как уроженец Лондона, а по возвращении в Ирландию помог подавить – сражаясь бок о бок с английскими войсками – восстание в Манстере, поднятое одним из кланов. За это я пожаловала ему титул графа Тайрона. Однако никогда не было до конца ясно, на чьей он стороне. Он вступил в сношения с испанцами и попросил у них помощи. А теперь еще эта победа у Желтого Брода. Такого разгрома английская армия не знала с тех времен, когда почти сорок лет назад потеряла Кале. Моя сестра Мария тогда сказала: «Если вы вскроете мое сердце, то найдете выбитое на нем „Кале“». Я не могла допустить, чтобы на моем было выбито «Ирландия»!

Мне вспомнилось, как Лестер обнял юного О’Нила за плечи со словами: «Он славный парнишка» – и взъерошил ему волосы. Хью тогда вскинул на него глаза (с его небольшим росточком он почти на всех смотрел снизу вверх) и бесхитростно улыбнулся. Змееныш, пригретый на нашей груди! Кажется, примерно таким же жестом он обнимал за плечи и юного Эссекса. Еще один славный парнишка, выросший и ставший опасным. Тень этих двоих омрачала память Лестера, как будто их имена были чем-то вроде яда.

Утром собрался спешно созванный Тайный совет, и я сообщила им о катастрофе. Все были ошарашены, как и я.

– Мы получили новые сведения, – сказал Сесил, раздавая бумаги. – Тридцать офицеров были убиты при Желтом Броде, это не считая потерь лошадей и пушек. Окрыленные победой, ирландцы восстали и в других провинциях и захватили английские поселения. Наши люди ищут спасения в Дублине, но тамошний гарнизон численностью всего в пятьсот человек едва ли сможет их защитить. Они садятся на первые подвернувшиеся корабли и плывут сюда, бросая свои поселения. Судя по всему, мы потеряем всю Ирландию. А если им на подмогу придут испанцы, мы никогда ее не вернем.

– Где они сейчас? – спросил Джордж Кэри.

– Повстанцы поджигали и грабили все в трех милях от стен Дублина; они могут взять его со дня на день.

– Расскажите им, как наши храбрые власти пытались решить проблему, – велела я.

Пока я ночью лежала без сна, мысли об этом довели меня до белого каления.

– Они послали О’Нилу предложение заключить перемирие, – доложил Сесил.

– Какая изящная формулировка!. Вы хотите сказать, что они умоляли его. – Я обвела взглядом собравшихся. – Да, мы умоляли этого человека! Мои собственные ставленники, мои наместники, лорд-судьи умоляли! Клянусь, я не допущу, чтобы о королеве Англии, которая не дрогнула перед мощью Испании, говорили, что она склонила колени перед этим неотесанным выскочкой, этим ирландским смутьяном! Я не потерплю такого позора и Англию тоже позорить не позволю!

– И как же нам тогда быть? – уныло спросил лорд Кобэм, лорд-смотритель Пяти портов.

Я ушам своим не могла поверить:

– Мы должны завоевать их. Мы должны в конце-то концов послать в Ирландию достаточно войск.

– Но… где мы возьмем деньги? Парламент уже и так проголосовал за двойную субсидию. Этого хватит только на то, чтобы покрыть прошлые долги, – сказал Бакхерст.

– А армия? – воскликнул Кобэм. – Туда же никто не хочет. Там нет ни одного способного военачальника. Наши войска не могут действовать там, на этих болотах и диких пустошах. Ирландцы не сражаются в открытую, как настоящие армии, они нападают исподтишка и снова растворяются в тумане. Из-за дождей гниет все – провиант, боеприпасы, оружие, даже документы и обмундирование! Людей косит болотная лихорадка. Ирландцы питаются тем, что дает им земля, – или даже вообще ничего не едят! Нам же приходится везти весь провиант с собой. А где нам его брать? Четыре неурожайных года поставили нашу страну на грань голода. Нам уже и так приходится импортировать хлеб из Дании и Данцига.

– Вы еще не выдохлись, Кобэм? – осведомилась я.

Я была расстроена. Он говорил правду. Но это не отменяло того факта, что нам нужно сражаться в Ирландии.

– Будь на месте Ноя вы, ковчег никогда бы не построили. – Я обвела взглядом охваченные паникой лица. – Завтра мы соберемся снова. Составьте предварительную смету, а также опишите стратегию набора рекрутов и снабжения армии провиантом. Никакие отговорки не принимаются.

Я развернулась и вышла из зала.

Где граф Эссекс? Хватит с меня его дутья и притворных болезней. Я потребую, чтобы он явился ко мне, и лучше бы ему не задерживаться. Я натравлю выкормышей Лестера друг на друга, и посмотрим, кто кого!

Весь месяц, что прошел с его попытки замахнуться на меня шпагой, я ждала, что он попытается как-то объясниться. Он должен быть мне благодарен, что гуляет на свободе, а не сидит в Тауэре. Вместо этого он писал мне возмущенные письма, как будто я должна была перед ним извиниться.

Невыносимое зло, каковое Вы причинили и мне, и себе, не только нарушило все законы приязни, но и было совершено противу чести Вашего пола. Я не могу думать, что Ваши мысли настолько низки, но Вы наказываете себя за то, сколь мало я для Вас значу. Но я желаю, что бы ни случилось в будущем, чтобы не было Вашему Величеству прощения, чтобы Вы знали, что лишь Вы тому причиной, а весь мир поражался последствиями. Я никогда не был гордецом, покуда Ваше Величество не вознамерились меня унизить.

А теперь отчаяние мое будет таким же, какой была моя любовь, без раскаяния. Желаю Вашему Величеству всех благ и радостей мира, и да не постигнет Вас никакого иного наказания за то зло, что Вы причинили мне, нежели верность того, кого Вы оттолкнули, и низость тех, кто по-прежнему приближен к Вам.

Он вел себя как дитя, и это его послание было бы смехотворным, не будь он так опасен. Сама его способность переиначивать события, придумывая им такое толкование, которое никогда не могло бы прийти в голову ни одному здравомыслящему человеку, казалась пугающей. В сочетании с подлинной властью эта способность была убийственной. Властью он пока не обладал, однако его умение выдумывать и открещиваться от любой ответственности было поистине впечатляющим. Я больше не могла относиться к нему без настороженности. А эта настороженность, приправленная ноткой страха, требовала держать ухо востро.

58

Не зря все же говорят, что утро вечера мудренее. Заседание совета, назначенное на вторую половину дня, обещало быть невеселым, но до него оставалось всего несколько часов. Я была удивлена, когда сэр Томас Эджертон, лорд – хранитель Большой печати, попросил у меня аудиенции. Он должен был присутствовать на этом заседании. Неужели его дело не могло ждать?

Он был славным и честным служакой, и если попросил принять его, то уж точно не ради каких-нибудь пустяков. Я пригласила его проходить. Он вошел в зал, и в это мгновение в окно потянуло сеном, словно его соломенно-желтые волосы принесли запах с собой. Он был одним из тех немногочисленных взрослых, кто, несмотря на почтенный возраст, оставался светловолосым, как дитя.

– Граф Эссекс вам не писал? – спросил он, опускаясь на колени.

– Нет, ни слова. А что? Я вызвала его на заседание совета и рассчитываю увидеть там.

– Я так и думал, – сказал он. – Я получил от него меморандум касательно ирландского кризиса. Я в недвусмысленных выражениях сообщил ему, что он должен присутствовать на заседании. В ответ он прислал мне вот это.

Он протянул мне лист бумаги с длинным перечнем пунктов.

– Я не просила список, я просила, чтобы он явился лично. – Я бросила листок на стол.

– Он не приедет, – сказал Эджертон. – Он считает, что вы сперва должны обдумать его идеи, изложенные в этом списке, и только тогда он явится.

– Боже правый! – воскликнула я. – Он смеет не подчиняться моим приказам?

– Он считает себя обиженным.

Эджертон вскинул руки, как будто защищаясь от удара. Он что, подумал, что я и ему дам оплеуху?

– Да он не в своем уме! – закричала я.

– Если хотите понять, что делается у него в голове, прочтите это письмо. Оно адресовано мне. Думаю, показать его вам не будет предательством нашей дружбы. Если человек пишет что-то черным по белому, он должен быть готов к тому, что его слова прочитают и другие. Утаи я его содержание от вас, это было бы предательством по отношению к вам.

Он достал еще одно письмо, куда более длинное.

Снедаемая дурным предчувствием, я взяла его и принялась читать.

Будь у моей страны нужда во мне, Ее Величество не принудила бы меня вести частную жизнь. Я никогда не смогу служить ей как злодей или как раб. Когда мне причиняют жесточайшую несправедливость, разве религия велит мне подавать в суд? Я не могу признать ни себя виновным, ни обвинение, брошенное мне в лицо, справедливым.

Что, разве не могут правители ошибаться? Разве не могут подданные быть неправедно обвинены? Нет уж, нет уж, никогда я не подпишусь под такими принципами. Со мной обошлись дурно, и я это чувствую.

Сначала шпага, теперь это. Он отказывался мне подчиняться. Что это, если не измена?

– Мне нужно подумать, – произнесла я, тщательно подбирая слова. – Спасибо, что показали письмо.

Возвращаясь в личные покои, я чувствовала себя одержимой. Марджори с Кэтрин встретили меня встревоженными взглядами.

– Кто-то умер? – спросила Кэтрин.

Ее мягкий голос казался еще более успокоительным, чем обычно.

– Да, – отозвалась я.

– Ох, кто? – всполошилась Марджори, которой не раз доводилось получать вести о внезапной смерти близких.

«Моя безопасность, – хотелось мне ответить. – Безоговорочная любовь моих близких».

– В Ирландии множество жертв, – пробормотала я, не желая открывать свое сердце даже ей.

Мне нужно было дать чувствам улечься. Никогда не стоит сгоряча говорить то, о чем потом можешь пожалеть.

Марджори склонила голову набок и устремила на меня проницательный взгляд.

– Это не новость, – произнесла она. – Едва ли лорд-хранитель примчался сюда в спешке, чтобы рассказать вам то, что вы и так знаете.

– Это все Эссекс, – догадалась Кэтрин. – Этот несносный мальчишка снова что-то натворил.

– Почему вы так решили?

– Только он способен до такой степени вывести вас из себя, – пожала она плечами. – Как меня мои дети.

– О, дело далеко не только в этом, – возразила я. – Он ведь не мой ребенок.

Он был кем-то существенно большим и в то же самое время существенно меньшим.

– Вы ведете себя с ним весьма непоследовательно, как и всегда, – сказала Кэтрин. – Как мать, я знаю, что это сбивает детей с толку. Они должны понимать, чего ожидать.

– Кэтрин права, – кивнула Марджори. – Воспитание куда больше похоже на натаскивание легавых, чем нам хотелось бы это признавать. Свисток или хлопок должны всегда означать что-то одно, и ничего более. Вы же подавали Эссексу уйму противоречивых сигналов. Неудивительно, что он вертится, как флюгер.

– Я осыпала его признанием и подарками. Если кто-то и был непоследователен, то это он. Он постоянно хотел большего и чувствовал себя недооцененным.

Ее наблюдения не соответствовали действительности.

– Что легко достается, то и ценится недорого, – пожала плечами Марджори. – Вы же знаете эту поговорку. Ему никогда не приходилось добывать награды, вот он и не видит никакой связи между ними и своими усилиями или заслугами.

Я ушам своим не верила:

– Если вы это видели, то почему молчали? Я поручила Бёрли доносить до меня правду, и он ее до меня доносил. А вы видели, но ничего не говорили?

– Дела государственные – совсем не то, что дела сердечные. И потом, вы королева. Мы ваши подруги, близкие подруги, но между нами пропасть. «Между нами и вами утверждена великая пропасть»[33], как сказано в Библии.

– Там так сказано про рай и ад! Это совсем не то же самое, что между королевой и ее подругой или подданным.

– Вам с ваших высот, возможно, так кажется. Нам же, тем, кто находится внизу, порой очень сложно преодолеть эту пропасть.

Я, разумеется, это знала, но считала, что эти две во многом исключение из общего правила. Теперь же я видела, что это не так. Ох, чего же еще я все это время не замечала?

– Екклесиаст говорит: «Где слово царя, там и власть; и кто скажет ему: „Что ты делаешь?“», – процитировала Кэтрин. – Простите меня, дорогой друг, но вы также и моя королева. Друг всегда высказывает свое мнение, подданному же в этом отказано. Я в первую очередь ваша подданная и лишь во вторую – подруга. Иного вы не потерпели бы.

Истинно так, но это было жестокое правило.

– Так скажите же мне сейчас, и скажите как подруга: что вы думаете о ситуации с Эссексом? Прошлого уже не вернешь. Если ваши легавые не были должным образом обучены, однако все равно остаются хорошими собаками, как вы поступаете? Вы же не можете снова сделать их щенками.

– Вы должны немедленно призвать их к ноге. Вопреки тому, что утверждает пословица, – сказала Марджори.

«Боже мой, какая же это уже по счету за сегодняшний день?»

– Старую собаку можно научить новым трюкам. Поверьте мне, понимая, что выбора нет, она распрекрасно меняет свое поведение.

– Встретьтесь с ним, – подхватила Кэтрин. – Говорите исключительно о насущных делах. Обращайтесь с ним как с государственным мужем, и, возможно, он поведет себя как таковой.

– Прекратите обращаться с ним как с комнатной собачонкой, которую то ласкают, то скидывают на пол, – поддержала Марджори. – Это унизительно.

– Когда он начинает кусаться, я спихиваю его с коленей.

– Так не надо его вообще туда сажать, – сказала Марджори. – Нечего ему там делать.

Я перевела взгляд с невыразительного, с крупными чертами лица Марджори на круглое, почти детское личико Кэтрин, испытывая невыразимую благодарность судьбе за этих двух друзей.

– Что ж, вы высказались прямо и откровенно и донесли до меня кое-какие вещи, которые следовало бы донести давным-давно. Теперь я понимаю, что принципы обучения щенков можно прекрасно применять и ко двору. – Я сменила шутливый тон на серьезный. – Мои дорогие подруги, не лишайте меня больше вашей мудрости.

Советники стояли вокруг стола, очень прямые, словно облаченные в доспехи. Я предложила им садиться, и они уселись, все так же скованно. Мне казалось, я слышу, как скрипят у них суставы. Присутствовали все, кто был в состоянии, – за исключением Эссекса. Явился даже его дядя сэр Уильям Ноллис, только что прибывший с мятежного острова.

– Прежде чем мы все перегрыземся, точно свора гончих псов, я хотела бы услышать сводку о состоянии дел в Ирландии. Сэр Уильям, вы только что оттуда. Расскажите нам все без утайки. Можете начать издалека, если считаете, что это необходимо для полноты картины.

Об отсутствии Эссекса я говорить вслух не собиралась.

Ноллис, обыкновенно веселый и жизнерадостный, сегодня выглядел бледным и осунувшимся. На фоне бледных щек его странная трехцветная борода – белая у корней, рыжая в середине и каштановая внизу – бросалась в глаза еще сильнее.

– Для начала позвольте сказать, что я сделал все от меня зависящее, но ситуация неуправляемая. Эти бешеные ирландцы разбушевались, точно поток, вышедший из берегов. – Он издал нервный смешок. – Разумеется, в дождливой Ирландии ручьи вечно норовят переполниться.

– Мы знаем, что Ольстер восстал, а что остальные области? – спросил Бакхерст, усаживаясь еще прямее.

– Все бурлит, – сказал Ноллис. – Наши наместники в Манстере и Лейнстере не могут защитить поселенцев. Там сейчас полное безвластие. На западе Коннахт, как всегда, доставляет нам неприятности. О’Мэлли и Бёрк разве что не плясали от радости при виде нашего поражения.

Грейс О’Мэлли. Как это ни странно, я бы сейчас обрадовалась возможности с ней поговорить. Интересно, какую роль она играла в этом восстании, если вообще играла? Впрочем, она заявила бы, что это никакое не восстание, а борьба за права коренных жителей.

– Ирландия задешево не сдастся, но чего она стоит? – спросил молодой лорд Кобэм, почесывая голову.

– До сих пор она стоила не слишком многого, – сказал адмирал Говард. – Она была так далека от главных проблем Европы, что с тем же успехом могла находиться в Африке. Но когда в восьмидесятых туда хлынули иезуиты, все изменилось. Внезапно она встала на сторону католиков и продалась Испании.

– В таком случае мы принимаем как данность, что наша политика управления поселениями с минимальным военным присутствием провалилась, – произнесла я. – Вторая данность – возрождение католицизма в Ирландии означает, что теперь мы имеем католическое присутствие в области, которая была оплотом протестантизма на севере, и союзника нашего величайшего врага, Испании. Возможно, как бы ни было ужасно это восстание, оно вынуждает нас принять меры до того, как Испания нанесет удар.

– Откуда мы возьмем войско, способное сделать то, что требуется? – спросил Ноллис.

– Мы прекратили рейды на заморские территории, – отвечала я. – Нам не придется больше на них тратиться.

Политика Эссекса закончилась столь же катастрофическим провалом, что и политика в отношении Ирландии.

– Да и в Нидерландах наши обязательства подходят к концу, – добавила я.

– Кроме прямых военных расходов, у нас есть и иные проблемы: ужасное качество вербовки и нечистоплотные чиновники, которые за нее отвечают, – вставил Эджертон, лорд – хранитель Большой печати. – Они обкрадывают ваше величество, прикарманивают средства, выделенные на экипировку и вооружение, набирают непригодных к службе людей, половина из которых потом не объявляется.

– Если хотите увидеть подобных людей в действии, Фальстаф даст вам представление.

– Фальстаф хотя бы является на службу, – заметил Эджертон. – В реальной жизни фальстафы даже близко не подходят к полю боя.

– Минуло четыре неурожайных года подряд, – подал голос архиепископ Уитгифт. – В соответствии с указаниями вашего величества я велел священникам сообщать о тех, кто утаивает зерно и потом перепродает его втридорога, а в своих проповедях говорить, что лучше добровольно соблюдать пост, а сэкономленные деньги отдавать бедным. До меня доходят сведения, что на севере людям приходится ездить за двадцать миль, чтобы купить хлеба. Где мы возьмем провиант, чтобы прокормить большую армию? Нам ведь придется снабжать ее. В Ирландии ничего нет.

– Ирландцы сами питаются мхом и камышами, – сказал Кобэм.

За столом послышались смешки.

– И кто возглавит эту армию? – вставил Кэри. – Никому не удалось добиться успеха. Тут нужен великий воин, благородный человек, способный повести людей за собой и наводить на ирландцев трепет, а не какой-нибудь прощелыга вроде Фальстафа.

– Где нам взять такого человека? – вопросил Эджертон.

Пустое кресло Эссекса сердито смотрело на нас.

59. Летиция

Сентябрь 1598 года

Из комнаты Роберта послышался дикий смех. Он разнесся по галерее, похожий на гвалт стаи взбудораженных попугаев. Он уже который день не вставал с постели, задернув полог и отказываясь от любой еды. От предложений позвать врача тоже отказывался, утверждая, что это лихорадка, посланная ему Господом, и ничто ее не излечит. Его жена топталась под дверью, но, если не считать робких попыток время от времени постучаться, войти не отваживалась.

Утром гонец привез ему какую-то депешу – просунул под дверь и уехал. А теперь вот это. Чудовищный смех безумца. Я должна была увидеть, что там происходит. Если дверь окажется заперта, я прикажу ее взломать.

Однако дверь открылась без малейших усилий с моей стороны. Смех был таким громким, что у меня заболели уши. Полуденное солнце било в окно, заливая комнату слепящим светом.

Где он, в постели? Щурясь, я подошла к кровати и отдернула полог, но за ним никого не оказалось. Смех вдруг оборвался так же внезапно, как и начался, как будто в комнату пробрался вурдалак, а потом сбежал. Я обернулась, давая глазам привыкнуть к разнице между слепящим светом и полутемными альковами. Потом я увидела вытянутые ноги, длинные и белые, похожие на корни, выдернутые из земли. Ступни оставались на солнце, в то время как все остальное скрывалось в темноте.

– Что, матушка, пришли навестить сына?

Голос его казался бесплотным, отстраненным, слабым – возможно, из-за хриплого смеха, который я только что слышала.

– Я встревожилась, – сказала я, щурясь, чтобы разглядеть его.

Ночная рубаха на нем была расстегнута на груди и засалена, завязки болтались. Он развалился в кресле кривобокой бесформенной кучей, словно у него не было позвоночника. Я склонилась над ним – ни пивом, ни вином от него не пахло.

– Я совершенно трезв, – усмехнулся он. – Можете не принюхиваться.

Убедившись, что он не пьян, не в истерике и не собирается умирать, я испытала неизмеримое облегчение.

– Над чем ты смеялся? – спросила я, как будто это был самый обычный разговор, как будто он не скрывался от всех много дней подряд, вне себя от злости на королеву.

– Ха-ха-ха! – снова захохотал Роберт (я испугалась, что его смех опять перейдет в вой гиены). – Он мертв. Мертв! Старый поганец мертв!

– О ком ты? – спросила я. – Кто мертв?

– Ф… Ф… Филипп! – выдавил он, брызгая слюной в попытке подавить рвущийся наружу неукротимый хохот. – Ну, помните, король Испании. Или как там Рэли его называл – король фиг и апельсинов?

Он махнул рукой на валявшееся на полу письмо:

– Столько лет он не давал нам покоя, столько лет темной тенью стоял за всеми нашими действиями, а потом – ррраз! – и нет его. – Он потянулся за кубком, стоявшим на подоконнике, и одним глотком осушил его. – Не так быстро, нет чтобы умереть, ему понадобилось пятьдесят дней. У него даже гроб стоял в комнате наготове. Его сколотили из остатков одного из кораблей армады.

Он икнул.

– Пятьдесят дней – это случилось еще до того, как я впал в немилость к королеве. Уже давно!

– От чего он умер?

Я наклонилась и, взяв письмо, быстро пробежала его глазами, но об этом там не говорилось.

– Бог его знает, но смерть его была ужасной. Говорят, он долго мучился. Какая-то дрянь в челюсти пожирала его. Забавно получилось – его съела собственная челюсть.

– Ему был семьдесят один год, – заметила я. – Один за другим они покидают нас, эти дубы, что поддерживали своды нашего мира.

Елизавета была всего на шесть лет моложе. Наступал и ее черед.

– Помню, как он прибыл в Англию, чтобы жениться на Марии Тюдор. Я видела, как он ехал со своей свитой; мальчишки забрасывали его мусором. Он даже тогда не пользовался у нас популярностью – испанец, да еще и католик. Но в свои без малого тридцать он был привлекательным мужчиной, чье сватовство льстило засидевшейся в старых девах принцессе, которая была старше его более чем на десять лет. Она влюбилась в него как кошка. Смотреть на это без смеха было невозможно.

Не потому ли Елизавета решила, что не станет делать ничего подобного? Во всяком случае, отпечаток на нее эта история наложила совершенно определенно. И научила не доверять вероломным мужчинам, когда благочестивый зять начал делать ей авансы, рассчитывая жениться на ней после смерти ее болезненной сестры, чтобы не упустить Англию.

– Ну, теперь на посмешище себя выставляет Елизавета, – фыркнул Роберт, оживляясь.

– В каком смысле?

– Одевается, как девственница, и рядится во все эти декольтированные платья, выставляя на всеобщее обозрение свою старую сморщенную грудь.

– Я думала, она и в самом деле девственница.

– Да-да, разумеется… но в том случае, когда наше положение предписывает одеваться определенным образом, однако мы давным-давно его переросли, нужно понимать, как это выглядит. Считается, что большинство девственниц молоды и, как следствие, все эти распущенные волосы и глубокие вырезы им льстят. А когда так одевается старуха, она выглядит как ведьма.

– Роберт! Следи за языком.

– Мне плевать. У меня никакого положения нет. Я никто. Могу говорить все, что мне заблагорассудится.

– Ты настоящий болван, – сказала я. – Закрой рот. Поди оденься. И веди себя, как подобает человеку твоего положения. Когда самый знаменитый дворянин во всей стране сидит в темноте в ночной рубашке, это куда смехотворнее, чем все, что делает стареющая королева. Она всегда королева. А в тебе сейчас от графа нет ровным счетом ничего.

Пристыженный, через час он вышел из комнаты – одетый как полагается, собранный и бодрый на вид. Я отправила его подкрепиться, а сама осталась сидеть, потрясенная его неосторожными словами. Он уже и так сделал непоправимый шаг, едва не переступил черту. Попытка поднять руку на королеву, опрометчивое сравнение ее с отцом – и заявление, что она не чета тому и заслуживает меньшего уважения, – а также категорический отказ извиняться поставили его карьеру, если не жизнь, под угрозу. Как Елизавета вполне справедливо ему напомнила, будь на ее месте папаша, Роберт не вышел бы из того зала свободным человеком. А теперь она ждала с его стороны какого-то жеста раскаяния. А он упорно отказывался сделать даже самый крошечный шажок ей навстречу, рассылая всем прочим возмущенные письма (которые, без сомнения, тут же оказывались у нее на столе) и не являясь на заседания совета – даже на экстренные, посвященные разгрому в Ирландии. Величайшее военное поражение, которое Англия потерпела там за всю свою историю, а он, когда пришел час принимать решения, попросту самоустранился.

Королева. Я все еще не оправилась от оскорбления, которое она мне нанесла, пренебрежительно отвергнув меня и мой подарок, когда я по ее приглашению явилась ко двору. Это была тщательно срежиссированная злонамеренная драма, призванная меня унизить. Скверная даже для нее. Что ж. Я больше никогда ее не увижу, разве что издали. Но если мой сын все еще хочет сколотить состояние, он должен ей угождать. Возможно, его враждебность питалась обидой за меня, но упорствовать было слишком опасно. Королева могла таить злобу, мы же не могли себе этого позволить. Роберту необходимо во что бы то ни стало с ней помириться.

Последующие несколько дней прошли достаточно однообразно. Роберт понемногу приходил в себя умственно и физически. После очередного такого приступа ему всегда требовалось время на восстановление. Он так и не объяснил, почему известие о смерти Филиппа так его развеселило, – не исключено, что теперь он и сам этого не помнил. Однако Энтони Бэкон поведал нам о последних днях испанского короля, и ничего смешного в них не было.

Печально было видеть, как человек, чье здоровье неуклонно ухудшалось, описывает мучения товарища по несчастью. Сам Энтони, еще более ослабевший и нервный, страдал внезапными приступами дрожи и сердцебиения. Когда они начинались, он дергался, покрывался испариной и вцеплялся в подлокотник кресла. Его брат Фрэнсис в последнее время нечасто удостаивал нас визитом; Роберт воспринимал его советы с таким нескрываемым пренебрежением, что его бывший друг предпочел отдалиться от него.

– Филипп довольно долго мучился, – сказал Энтони. – У него, судя по всему, был рак, и все его тело было покрыто язвами. По меньшей мере последние пятьдесят дней своей жизни он уже не вставал с постели и постоянно размышлял о разгроме его последней армады. Он боялся, что это конец его английского предприятия, которое одно имело для него значение. Он ощущал особую ответственность за английских католиков; это была единственная причина, по которой он женился на Марии Тюдор. А теперь он их подвел.

– Должно быть, Филипп считал, что Господь отвернулся от него, – предположила я.

– По-видимому, – согласился Энтони. – Он не сводил глаз с гроба, который приказал принести в свои покои. Вы знали, что он владел мощами более чем семисот святых? И все они ничем ему не помогли.

– Печально.

Мне представился прикованный к постели старик, с ног до головы покрытый омерзительными зловонными язвами и день за днем созерцающий собственный гроб. Под конец у него не осталось ни единого зуба, и всю еду для него приходилось перетирать в кашу.

– Прежде чем вы начнете его жалеть, позвольте мне поведать о том, что этот мерзавец сделал. – Энтони возвысил голос, собравшись с силами. – Перед смертью он надиктовал письмо О’Нилу, в котором поздравлял его с блестящей победой при Желтом Броде и предлагал поддержку. Приветствуя врага королевы, он передавал свой меч следующему поколению.

– Пусть горит в аду!

Каковы бы ни были мои чувства к Елизавете как к женщине и кузине, она была королевой моей страны, и оскорбить ее означало оскорбить Англию.

– Вместе с локтями, языками и костяшками всех своих святых, – кивнул Энтони. – Я слышал, он владел квадратным дюймом кожи освежеванного святого Варфоломея и глазом святой Люции.

– Папский вздор! Пусть гниет вместе со всем этим добром. Его небось и похоронили, закопав в эти украденные части тел.

– Его наследнику Филиппу Третьему всего двадцать, и он, кажется, далеко не так религиозен. Он, скорее всего, распродаст все эти мощи, чтобы выручить за них деньги.

– Не вздумайте ничего у него покупать! – предупредила я.

Впрочем, в Англии спрос на мощи едва ли был сколько-нибудь значительным.

– Даже и не знаю, я всегда мечтал заполучить кусочек настоящего креста. Впрочем, флакончик молока Святой Девы меня тоже вполне удовлетворил бы. – Энтони расхохотался и тут же мучительно закашлялся.

– Я советовала бы вам обратить внимание на святого Власия, – в тон ему заметила я. – Он способствует исцелению от болезней горла.

В комнату с озадаченным видом вошел Роберт.

– Над чем это вы смеетесь? – поинтересовался он.

– Да все над Филиппом, – отозвалась я. – Энтони рассказывал о его коллекции святых – вернее будет сказать, их частей.

– Кошмарное хобби, – поежился Роберт.

Его собственная набожность, время от время неожиданно находившая на него, была протестантского толка, унаследованная, скорее всего, от моего отца.

– Я получил от моих шпионов сведения о последних часах жизни Филиппа, – пояснил Энтони.

– Без сомнения, он испустил дух, как подобает истому католику, – сказал Роберт. – Наверняка дело не обошлось без видения.

– И впрямь не обошлось. Оно было в ирландском плаще, с длинными волосами и издало кровожадный клич. Филипп отправил его сражаться с нами.

– Призрака?! Он призвал на помощь призрака?

– Если бы! Это видение было вполне живое и носило имя О’Нил. Филипп дал ему свое предсмертное благословение. Сказал, что победа при Желтом Броде была великим подвигом, и напутствовал его идти и сражаться дальше – за испанский счет.

Роберт спал с лица. Теперь оно было таким же бледным, как и в те дни, когда он прятался от солнца в своей комнате.

– Он это сделал? – пробормотал он.

– Если и были сомнения в том, что ирландцы действуют не в одиночку, теперь у нас есть все доказательства, – кивнул Энтони. – Ирландия действует от имени Испании, и она одержала над нами безоговорочную победу.

Роберт сокрушенно вздохнул, как будто вспоминая все положенные там жизни, включая жизнь его отца. Впервые на моей памяти он не нашелся что сказать.

На следующее утро спозаранку принесли приказ из Гринвичского дворца. Ее величество требовала присутствия графа Эссекса при дворе под угрозой серьезного наказания, если тот не повинуется.

60. Елизавета

Сентябрь 1598 года

Огоньки свечей мерцали в унисон. Едва стоило одной вспыхнуть ярче, как другая тотчас же следовала ее примеру, точно соревнуясь, кто лучше озарит лицо Филиппа. Ему бы это понравилось. Он счел бы это знаком свыше. На этом миниатюрном портрете, который он послал моей сестре в подарок в честь их помолвки, он выглядел юным и миловидным. Я видела, как она жадно смотрела на него, прежде чем смогла увидеть нареченного лично. На портрете губы у него, казалось, готовы были вот-вот дрогнуть в улыбке, намекая на пылкую натуру, однако намек этот так и не оправдался. После ее смерти я оставила портрет у себя; он напоминал мне о том, что злокозненный враг, плетущий интриги против меня и желающий мне смерти, когда-то был в Англии моим другом и что никто из нас не чудовище целиком и полностью.

А теперь он был мертв. Без сомнения, свечи сейчас горели по всей Испании – и в крохотных церквушках, и в величественном дворце Эскориал, где Филипп провел свои последние годы. В Перу и Панаме о его смерти пока не знают, но в следующем году поминальные мессы по нему будут служить и там. Эти погребальные службы будут идти и идти, эхом разносясь по всему миру.

Я должна была испытывать ликование или хотя бы облегчение. Вместо этого я чувствовала себя обнаженной. Потеря заклятого врага, как ни странно, оказалась чем-то сродни потере верного друга: и тот и другой определяли меня. Сперва Бёрли, теперь Филипп. Оба оставили после себя сыновей, продолжателей своего дела, но отец – не сын.

Разведка донесла о предсмертном письме Филиппа О’Нилу. Болезненно было расставаться с иллюзией о том, что в свои последние минуты мы становимся лучше и выше, чем были при жизни, и что даже самый ничтожный человек на краткий миг может вознестись на вершины великодушия и благородства. Филипп ненавидел меня и Англию до последнего вздоха.

«А ведь когда-то и ты был юным, – подумала я, снова устремляя взгляд на портрет. – Но единственным, что до последнего напоминало о юношеском пыле, стала твоя жгучая ненависть: злоба, которой дышало твое старое сморщенное лицо.

Наша дуэль продолжается, мой старый брат. Она продолжается, потому что так захотел ты».

На заседание, хвала Господу, явились все до единого, включая Эссекса. Я отправила этому своенравному щенку такой приказ, который даже он не осмелился проигнорировать. Они мрачно сидели вокруг полированного стола – весь Тайный совет, начиная с дряхлого Уитгифта и заканчивая новоиспеченным лордом Кобэмом. После поражения при Желтом Броде из Ирландии хлынул не только поток плохих новостей, но и поток поселенцев, спасавшихся бегством. Эдмунду Спенсеру едва удалось выбраться из пылающего дома; он вернулся в Англию, радуясь, что уцелел, и теперь один за другим слагал стихи, воссоздающие ужасы – пожары, грабежи, резню, – свидетелем которых стал в Ирландии.

Сегодня мы сделаем решительный шаг вперед и возьмем на себя командование кораблем. Мы не будем больше плыть по воле волн, в противном случае обречем себя разбиться о скалы Ирландии, как разбилась армада.

Взгляды советников, сидевших за длинным, впору для монастырской трапезной, столом, были с надеждой обращены на меня. Эссекс в одиночестве сидел в дальнем торце, напротив меня, словно мой антипод. Я сделала ему знак придвинуться поближе, к остальным советникам. Он насупился, но пересел к Кэри, лишь бы не оказаться в одном ряду со своими врагами – Сесилом, адмиралом Говардом и Кобэмом.

– Джентльмены, со стороны может показаться, что мы с вами тут кого-то хороним, – сказала я. – Единственный, кто умер, – это Филипп, и я не думаю, что кто-то из присутствующих оплакивает его смерть. Ваше высокопреосвященство, полагаю, вам уместно будет предварить это судьбоносное заседание молитвой.

Кустистые черные брови архиепископа взлетели вверх, однако же он звучным голосом прочитал молитву.

– Аминь, – хором отозвались все.

– Роберт Сесил, – произнесла я, – как первый секретарь, изложите доступные нам варианты.

Он поднялся, прижимая к груди документы, которые подготовил, – не потому, что знал, что ему придется делать доклад, но с целью упорядочить свои мысли. Я побилась бы об заклад, что все башмаки в его гардеробе – натертые ваксой и безупречно подбитые – были расставлены по временам года.

– Итак, – произнес он, кивнув всем. – У нас имеется всего три возможных варианта. Первый – уйти и оставить Ирландию ирландцам. Второй – тянуть время и делать необходимый минимум для того, чтобы удержать ее. И третий – бросить туда все имеющиеся в нашем распоряжении силы и полностью подчинить себе. Первый вариант был бы соблазнительным, если бы не испанцы. Здравый смысл диктует нам избавляться от того, что причиняет нам неудобства, – если только кто-то не ждет этого, чтобы обратить против нас. Второй вариант уже был испробован и потерпел неудачу. Таким образом, остается только третий.

– К сожалению моему, я вынуждена подтвердить вашу правоту, – сказала я, – так что мы собрались здесь сегодня, чтобы решить, каким образом его осуществить, а не чтобы обсудить, нужно или не нужно это делать. Кость брошена – и брошена она испанцами, а не нами.

– Все это замечательно, но как мы это сделаем? – спросил Эджертон, лорд – хранитель Большой печати.

– Деньги, деньги. На это нужны деньги, которых у нас нет, – пожаловался Бакхерст.

– Придется просить у парламента, – сказал лорд Кобэм, – а мы только что его созывали. Следующий собирать слишком рано. Они не будут настроены раскошелиться.

– Мы пока так и не получили субсидии, за которые проголосовал последний созыв, – заметил адмирал Говард. – А в такие тревожные времена, как теперь, не грех им собраться снова.

– Времена всегда тревожные. Сколько еще я смогу перекладывать это бремя на плечи моего народа, вытягивая из него деньги на основании моей тревоги? – вслух задалась вопросом я. – Но все это чистая правда, а не мои выдумки.

– При отсутствии человека, способного возглавить поход, не помогут даже все деньги мира, – заметил Джон Герберт, второй секретарь (он редко присутствовал на заседаниях совета, но хранил у себя все протоколы). – Нам нужен военачальник. Гений военного дела.

– Возможно, нам удастся уговорить колдунью из Аэндора вызвать дух Цезаря? – пошутил Уитгифт. – Все наши талантливые полководцы мертвы.

– Должен же кто-то возглавить наши войска. Призрак не может вести их в бой.

– Ирландия обеспечила нас десятками призраков военачальников, – воскликнул Эссекс. – Включая моего отца!

– На сей раз все должно быть по-иному, – сказал сидевший рядом Кэри. – На сей раз командовать должен человек, который не позволит Ирландии себя сломить, но сам сломит Ирландию. Человек, который сможет набрать и повести за собой людей. Кто-то, чье назначение само по себе будет заявлением.

– Но где же нам взять такого человека? – спросил Герберт за всех.

Каждый знал, что во всем королевстве всего один человек подходил под это описание. Всего один человек одновременно имел достаточно высокое происхождение и был военачальником. Всего один человек, чье назначение с восторгом поддержал бы весь народ. Выбора не было.

Эссекс вскочил на ноги. Голос его прерывался, как будто доносился из-под воды.

– «И услышал я голос Господа, говорящего: кого Мне послать? И кто пойдет для нас? И я сказал: вот я, пошли меня»[34]. Пошлите меня! – Он бросился ко мне и упал ниц. – Я призван! Я призван!

Несколько секунд никто не произносил ни звука и даже не шевелился.

– Вы уверены? – спросила я наконец.

– «И услышал я голос Господа, говорящего…»

– Вы и впрямь его слышали или просто цитируете Библию?

Эссекс вскинул голову, точно капризный ребенок, глядя из-под челки, которая упала ему на глаза.

– Господь говорит с нами словами Священного Писания, – сказал он.

– Это слова доброго пуританина. Но католики правы, когда предостерегают, что Священное Писание можно истолковать разными способами, и дьявол пользуется нашими слабостями, чтобы обманом склонить нас к ложному толкованию. Поднимитесь. Не нужно цитировать пророка Исаию, чтобы доказать, что вы годитесь на эту роль. То, что вы участвовали в заморских военных операциях, куда более убедительно.

Он встал на четвереньки, потом выпрямился, не сводя с меня глаз. Лицо его было непроницаемо.

– Кажется, эта должность ваша, – произнесла я. – Смилуйся над вами Господь. И над Англией!

Я сидела в темноте. Не то чтобы по собственному желанию, просто, пока я неподвижно сидела в кресле в моих личных покоях, наступили сперва сумерки, а потом и полная темнота. Мне принесли ужин, но я отослала его обратно: есть мне совершенно не хотелось.

Мне пришлось назначить его на эту должность. Другого выбора не было. Англия была слаба на суше на протяжении многих лет, но так слаба, как сейчас, не бывала никогда. Наш запас военачальников истощился. Однако же у Эссекса было то, чего не было у тех неудавшихся военачальников: личная причина желать отомстить ирландцам. Ирландия лишила его отца, сошедшего в могилу до срока. Мне оставалось лишь молиться, чтобы в этом горниле безвыходности он каким-то образом превратил свой дремлющий потенциал в достойное действие.

Я ничем не лучше испанцев – мне не на что больше полагаться, кроме молитв. Как там, по слухам, сказал Филипп, спуская на воду первую армаду? «В твердой надежде на чудо?» Моя надежда даже твердой не была. Как бы то ни было, для них никакого чуда не случилось. Совсем безрассудно было считать, что нам повезет больше?

Назавтра был день моего рождения. Мне исполнялось шестьдесят пять. Было ли тут чему радоваться? Испытывать благодарность – да, но уж точно не трубить об этом во всеуслышание. Я не собиралась устраивать никаких официальных торжеств, приуроченных к этой дате, понимая, что напоминать всем о своем возрасте не слишком мудро с политической точки зрения. Тем не менее Марджори с Кэтрин припасли для меня подарочки, выбранные с их всегдашней продуманностью. Марджори преподнесла мне настойку на луговых травах из Райкота. Всего один глоток перенес меня на летние поля этого очаровательного края. Кэтрин же втайне вышила игольницу, символизирующую нашу с ней родственную связь. Мы с ней были двумя цветками на очень зеленом и очень вьющемся стебле. Ее цветок располагался под моим, ступенью ниже на генеалогической лестнице, но узор был настолько затейливым, что асимметрия радовала глаз.

– Я – третье поколение вниз от Томаса и Элизабет Болейн, а вы – всего лишь второе, – сказала она.

– Я помню их совсем смутно, – вздохнула я. – Они умерли, когда мне было пять или шесть. Почти сразу же после… после моей матери. Ваша бабка Мария пережила их всех, но все равно прожила недостаточно долго, чтобы вы ее застали.

– У нас в семье долго не живут, – сказала Кэтрин.

– Какая глупость! Мне сейчас шестьдесят пять. Моя мать умерла не своей смертью. Томас дожил до шестидесяти двух, а Элизабет до пятидесяти восьми.

Надо же, как хорошо я знала все эти подробности.

– И все равно получается, что вы уже старше их всех.

– Тихо! – рассмеялась я, потом мой смех затих. – Вы правы. Я благодарна за каждый новый день.

– По сравнению со мной вы обе сущие девчонки, – фыркнула Марджори. – Мне-то уже без малого восемьдесят. Я хорошо помню чету Болейн и короля Генриха видела еще молодым мужчиной. Такое не забывается. Он был ослепителен, сиял, как солнце…

Марджори умолкла на полуслове.

– Я не чувствую себя старой, – сказала она. – Но тело ежедневно напоминает мне о возрасте.

Видя ее, как я, каждый день, сложно было заметить изменения, к тому же я помнила ее такой, какой она была много лет назад, и тот давнишний образ затмевал нынешний. Однако невозможно было отрицать, что она постарела, пусть даже ей и удавалось сохранять силу и бодрость.

– Может, вы хотели бы уйти на покой? – неожиданно для себя спросила я. – Я слишком долго не отпускала моего дорогого Бёрли и поклялась, что не повторю такой ошибки. Требовать от человека службы, когда он не хочет больше служить, неуважительно и не по-дружески.

– Когда я буду готова, я скажу вам об этом без утайки, – пообещала она. – Мы с Генри в ближайшее время, возможно, будем перебираться в Райкот.

Вскоре, несмотря на мое нежелание привлекать внимание к этой дате, в присутственный зал начали приносить подарки. Все тайные советники что-нибудь прислали, и каждый подарок причудливым образом отражал характер дарителя. Сесил прислал небольшой портрет своего отца, Уитгифт – Псалтырь четырнадцатого века, Бакхерст – книгу своих юношеских стихов, лорд Кобэм – карту Пяти портов, как и подобало их хранителю. Эти подарочки были куда более милыми, чем формальные подношения, которые я получила к Новому году. Потом, к изумлению моему, принесли шкатулку от Эдмунда Спенсера. В ней оказался длинный свиток с родословной короля Артура и моего происхождения от него.

– Неужели он вытащил ее из своего горящего замка в Ирландии? – поразилась я.

Забавные все-таки люди эти поэты. Впрочем, настоящий поэт первым делом бросился бы спасать из огня свои стихи, ведь написать что-то в точности так же по новой невозможно.

– Он тут недалеко, – сказал мой церемониймейстер. – Принес эту шкатулку рано утром.

Спенсер наверняка понимал, что в силу его глубокого знания Ирландии – он прожил там большую часть своей взрослой жизни – ему придется выступить перед советом. Я решила пригласить его к себе, чтобы поблагодарить за подарок и расспросить с глазу на глаз, прежде чем он выступит перед всеми.

Эссекс никакого подарка не прислал, как и его мать. Впрочем, после приема, какой я оказала ей в нашу последнюю встречу, это было бы чистым безумием с ее стороны. Однако самый неожиданный подарок пришел из Уэльса, от моей крестницы, нареченной мною Елизаветой. Это был ящичек с медом и печеньем, к которому прилагалось письмо. В нем она желала мне всего наилучшего и спрашивала, нельзя ли ей приехать ко двору, чтобы получше выучить английский. «А также повидаться с Вами, моя прекраснейшая крестная», – писала она.

Ее подарок необыкновенно меня порадовал. Здесь, в этом зале старения и политики, милое дитя было бы проблеском невинности, которую мы все утратили. И я была тронута, что она не забыла меня и нашла в себе достаточно храбрости, чтобы испытать меня и посмотреть, может ли вырасти что-то из того, что зародилось между нами в Уэльсе.

Мой свеженазначенный капитан Королевской гвардии Рэли гордо провел ко мне своего друга Эдмунда Спенсера. За ними, хотя его я не приглашала, шествовал индеец Персиваль, в придворных одеждах и с высоко поднятой головой. Между двумя столь высокими и крепкими спутниками Спенсер казался хилым и каким-то ссохшимся. Впрочем, едва ли это было удивительно, учитывая все то, что ему довелось пережить. Хотя ему было всего-то сорок пять или сорок шесть, двигался он нерешительно, как пожилой человек.

– Прошу, садитесь, – велела я.

Держать его на ногах больше необходимого я не собиралась. Сама я опустилась в кресло рядом и сделала знак принести закуски и напитки на случай, если он захочет подкрепиться.

– Вы ужасно настрадались, – сказала я. – И ваша страна скорбит вместе с вами.

Его взгляд заметался по всей комнате, точно пугливый зверек, которому страшно остановиться.

– Благодарю вас, – произнес он слабым голосом.

– Можете поведать мне о том, что вы видели в Ирландии?

– Осмелюсь сказать, лучше не надо, ваше величество, – горячо замотал головой Рэли. – Избавьте его от тягостной необходимости переживать все это снова.

Спенсер благодарно кивнул.

– Его замок в Килколмане, в графстве Корк, подожгли мятежники; его маленький сын и жена погибли в огне, – взял слово Рэли. – Сам едва успел выскочить, когда на нем уже загорелись волосы. Ему пришлось бродить по полям, кишевшим повстанцами, чтобы отыскать своего коня, а потом мчаться куда глаза глядят в темноте. Лишь когда рассвело и дорога стала различима, он смог направиться в безопасное место. За спиной дымились руины его дома.

– Я оглянулся всего один раз и больше не смог себя заставить, – произнес Спенсер. – Но эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами.

– Повстанцы увидели его и бросились в погоню, но, поскольку лошадей у них не было, поймать не смогли. По пути к нашему гарнизону он стал свидетелем разорения, творившегося по всей стране. Все уничтожено. Все, что мы взращивали годами, уничтожено за одну ночь.

– Уничтожено, все уничтожено, – безотрадным эхом повторил Спенсер.

– Теперь вам ничто не угрожает, – заверил его Рэли.

Персиваль потянулся, чтобы ободряюще коснуться его плеча, но Спенсер дернулся от его прикосновения.

– Не трогайте меня! – закричал он.

Мне очень хотелось расспросить про Ирландию поподробнее, но это было бы жестоко по отношению к нему.

– Благодарю вас за подарок ко дню моего рождения, – произнесла я. – Получить подтверждение моего происхождения от короля Артура, да еще в столь неоспоримых подробностях, было очень приятно.

Спенсер сидел с каменным лицом.

– А после публикации всех шести книг «Королевы фей» я имела удовольствие прочитать ее медленно и внимательно, и я поражена вашим гением.

Это была не лесть; Спенсер создал поистине блестящее произведение. И посвятил его королеве, чтобы жить «в вечности ее славы».

– Однако же в том, что касается Ирландии, – мягко сказал Рэли Спенсеру, – полагаю, лекарство ей вы выписали еще несколько лет назад.

– О да, да. – Он кивнул Персивалю, и тот достал шкатулку размером с рукопись. – Оно здесь. Я знаю, что необходимо сделать. Теперь я, как никогда, убежден, что это ответ.

С трудом поднявшись на ноги, он дрожащими руками протянул мне шкатулку.

Я открыла ее и увидела заголовок: «Соображения относительно текущего состояния государства Ирландия».

– Это сейчас очень нам пригодится, – заверила я.

Впрочем, это сочинение, по всей очевидности, было написано ранее – бедняга, чьи недавние наблюдения пришлись бы нам сейчас как нельзя кстати, едва ли способен был держать перо.

– Единственный способ править Ирландией – это уничтожить ее, а затем выстроить заново, по нашему образу и подобию, – воскликнул он. – Сжечь ее дотла! Довершить то, что они начали! Лишь отменив все их законы, выкорчевав с корнем все следы их языка, обычаев и кланов, мы сможем превратить ее в настоящую страну!

Это показало себя уродливое лицо насилия: порожденное насилием, которое он сам пережил, оно окрашивало в свои цвета все его слова и действия.

Бессмысленное насилие было чудовищно вне зависимости от того, кто его творил и кто от него страдал. Никто из нас не мог бы утверждать, что не испытал бы тех же чувств, став свидетелем убийства собственной семьи, но видеть, как тонкий и нежный поэт на глазах превращается в мстительного убийцу, было невероятно. Если пережитое смогло так искорежить его, пусть даже только в мыслях, оно могло искорежить кого угодно. Ох, во что же превратились жители Ирландии – с обеих сторон?

– Я прочитаю вашу рукопись, – пообещала я Спенсеру. – А теперь, Рэли, позвольте мне рассказать, как поживает ваша Констанция, черепаха, которую вы мне подарили. Зимой она впала в оцепенение, и для того, чтобы перенести ее в сарай, понадобилось четыре человека: она ужасно тяжелая, а за панцирь нигде невозможно ухватиться. Однако с наступлением весны она ожила и теперь как ни в чем не бывало разгуливает по саду Хэмптон-корта. Мне кажется, она тоскует в одиночестве. Можете привезти ей компанию?

– При условии, что мне будет позволено отправиться туда, где обитает ее племя, – сказал Рэли. – Как только вы дадите мне разрешение, я тотчас же отправлюсь в путь. Что скажешь, Персиваль?

– Я готов, – отвечал тот.

Мы все немного посмеялись, и Рэли с Персивалем повели Спенсера к выходу.

61. Летиция

Октябрь 1598 года

За окном кружил в танце золотой вихрь облетевшей листвы. Октябрь в этом году начался медово-желтой чередой теплых погожих дней. Урожай вновь выдался скудный, сделав осень похожей на ослепительную, но бесплодную красавицу. И тем не менее это не мешало любоваться стерильной красотой этого времени года, гулять по вымощенным кирпичом садовым дорожкам и получать удовольствие от прогулки.

Эссекс-хаус теперь превратился в центр подготовки к Ирландскому походу. Меня бросало в дрожь при одной мысли об этом. Королева по известной только ей причине решила отдать судьбу Англии в руки моего сына. Когда в тот злосчастный день у него вырвалось: «Голову у нее перекосило точно так же, как и туловище», я тут же шикнула на него. Шпионами могут быть даже пташки небесные. Однако эта фраза с тех пор не шла у меня из головы. Я не могла отделаться от мысли, что, возможно, ум начинал ее подводить. Ей было уже шестьдесят пять, и вела она себя самым непредсказуемым образом. В этом году она пропустила свою ежегодную летнюю поездку; официальной причиной была смерть Бёрли, но я подозревала, что это лишь предлог, в то время как на самом деле причина заключалась в том, что столь дальние путешествия были ей уже не под силу.

Я не могла не признать, что реакция ее на поражение у Желтого Брода и восстание была нехарактерно решительной. Но ни один Тюдор ни за что не смирился бы с поражением и мятежом, и кровь продиктовала ей горделивый ответ. Возможно, все дело в том, что, когда ее войска оказались не способны противостоять какому-то «ирландскому дикарю, только что вышедшему из леса», как она его называла, королева восприняла это как личное оскорбление и с поразительной скоростью приняла решение подавить Ирландию, поставив Роберта командовать армией.

Ему предстояло отправиться туда, откуда не вернулся его отец. В место, ставшее кладбищем множества английских военачальников. Его непосредственный предшественник, лорд Бург, скончался только в прошлом году – как утверждали некоторые, в результате отравления. Если вас не прикончат предательство и ирландская малярия, дело довершит яд.

На сей раз армия обещала быть огромной – самой многочисленной из всех, которые когда-либо отправлялись в Ирландию. Речь шла о шестнадцати тысячах пехотинцев и тысяче трехстах кавалеристах. И всеми ими должен был командовать мой сын, чьи познания в искусстве ведения сухопутной войны были в лучшем случае поверхностными. Единственный раз он в одиночку командовал сухопутной операцией во Франции, семь лет тому назад. Никаких результатов та кампания не принесла, если не считать гибели его брата, моего младшего сына Уолтера. Роберт стал военачальником исключительно благодаря своему горячему желанию, продемонстрировав тем самым, что, если очень сильно чего-то хотеть, можно в конце концов добиться желаемого. Однако одного желания далеко не достаточно, чтобы преуспеть.

Роберт мог увлечь людей, но вести их за собой не умел. Такова была печальная правда. На успех он мог рассчитывать только в том случае, если ему будет сопутствовать удача. Но разве сам Цезарь не говорил, что своим победам в битвах во многом обязан удаче? Его везение даже вошло в поговорки.

О дух Цезаря, поделись им с моим сыном!

Пока все эти мысли крутились в голове, я завернула за угол и вспугнула стаю сорок, сварливо пререкавшихся друг с другом на куче прелой листвы. Испуганно загомонив, они вспорхнули в воздух. Одна… две… три… Всего их оказалось семь.

Одна – горькие слезы,

Две – мечты и грезы,

Три – свадьбу играть,

Четыре – младенца качать,

Пять – ждет тебя рай,

Шесть – спустишься в ад,

Семь – угодишь в гости к дьяволу,

Не вернешься назад.

Я быстро скрестила большие пальцы, чтобы отогнать неудачу. В гости к дьяволу – это про Ирландию.

Я поспешила уйти оттуда, где увидела семерых сорок, и вскоре до меня донесся щебет человеческих голосов, очень напоминавший сорочий. Это была Фрэнсис, которая шла под руку с беременной Элизабет Вернон, опальной женой Саутгемптона. Та нашла прибежище под нашим кровом, как будто и без нее у королевы было мало причин таить на нас злобу. Узнав о том, что эти двое вопреки ее запрету все-таки поженились, ее величество пришла в такую ярость, что приказала бросить Саутгемптона в тюрьму Флит. Там он в настоящее время и томился, а Роберт приносил ему вести о состоянии жены.

«Ох уж эта королева, – подумала я с горечью. – Все мы узники ее прихотей и предрассудков».

Я поприветствовала ту, что теперь была графиней Саутгемптон, нравилось это королеве или нет. Она с ее томными глазами и крутыми кудрями считалась при дворе первой красавицей, теперь же ее хорошенькое личико было одутловатым – сказывались последние месяцы беременности, а также слезы и переживания. Живот ее под платьем выдавался вперед, как парус, наполненный ветром.

– Это мальчик! – сообщила мне Фрэнсис. – Мы только что подвесили над ее животом обручальное кольцо на нитке, и оно закачалось вперед-назад. Значит, там мальчик!

Я улыбнулась. Я проделывала то же самое со всеми моими детьми, но в трех случаях из пяти обручальное кольцо ошиблось.

– Это замечательно! – сказала я.

Вид у Элизабет был такой измученный, что ей, без сомнения, было уже все равно, кто у нее родится, лишь бы поскорее. Я мысленно порадовалась, что для меня пора деторождения давным-давно осталась в прошлом; во всем этом определенно не было ничего приятного. Порадовалась я и тому, что у меня хватило ума никому не рассказывать о нашей с Саутгемптоном былой связи. Роберт страшно гордился тем, что все про всех знает, однако же об этой моей маленькой эскападе ему было неизвестно. И про Уилла он тоже ничего не знал.

Саутгемптон был искусным любовником. Я на миг задалась вопросом, демонстрировал ли он все свои умения Элизабет. По моему опыту, с женщинами, которых уважают, мужчины ведут себя совершенно иным образом. Конечно, она целых три года была его любовницей до меня. А, ладно, лучше не задумываться о таких вещах.

– К родам уже все готово, – сообщила Фрэнсис. – Повитуха ждет, колыбелька застелена.

– Пусть все пройдет как можно легче, – пожелала я.

Я оставила сад позади и направилась к шлюзу. Мне не хотелось возвращаться в дом, где вечно околачивалась уйма мужчин. Роберт собрал вокруг себя огромную свиту прихлебателей, многие из коих были скользкими и неприятными типами – людьми, которые не преуспели ни при дворе, ни где-либо еще и теперь искали способ без особых усилий разбогатеть. Все это были младшие сыновья поместных дворян; авантюристы, вложившие все свои деньги в пиратские предприятия и разорившиеся; выброшенные на обочину жизни религиозные фанатики с обеих сторон; честолюбивые ученые, не нашедшие должностей под стать своим достоинствам, а также безработные солдаты. И весь этот сброд толпами слонялся по Эссекс-хаусу.

Темза, широкая и плоская, поблескивала в лучах солнца, и я попросила наших лодочников куда-нибудь меня отвезти.

– Куда, графиня? – спросил старший.

– Да никуда, – пожала плечами я. – Туда-сюда.

– Начинается прилив, под мост соваться боязно, – сказал тот. – Но туда и обратно мы вас прокатим.

В эту пору года Лондон был краше всего. Лодочники на реке пребывали в приподнятом настроении, махали друг другу руками и соревновались, кто кого перегонит. Королевские лебеди покачивались на волнах – белоснежные пятна на воде[35]. В этом году их было так много! Смотрители этой весной, должно быть, работали без отдыха, кольцуя новых лебедят. Я пропустила день, когда они сгоняли всех птиц в кучу, чтобы пересчитать и окольцевать. Это было сразу же после того, как королева унизительно обошлась со мной у себя во дворце, и у меня не было никакого желания наблюдать, как к перечню ее имущества добавляются новые существа.

Впрочем, сегодня я ей лебедей не поминала. Она снова обратила свой благосклонный взор на род Деверё и взяла Роберта под крылышко. Он получил еще один шанс.

Не доходя до опор моста, между которыми опасно бурлила вода, мы развернулись и поплыли обратно. За Челси городская застройка начала редеть, а затем и вовсе осталась позади, и вдоль берегов появились плакучие ивы и камыши. Вскоре мы миновали излучину, и на южном берегу показались домишки Барн-Элмса – родной деревушки Фрэнсис, места, где умер старый Уолсингем.

Фрэнсис. Счастлива ли она с Робертом? Любит ли его? А он ее? Я совершенно ее не понимала. Она была из той породы людей, которые всегда кажутся довольными, чьи мысли и переживания никогда не видны. Кто-то однажды мне шепнул – уж не Кристофер ли? – что, возможно, Роберт выбрал ее потому, что она была полной моей противоположностью. Что, выросший с матерью, которая вся была драма и ураган, он хотел тихую жену, не предъявлявшей бы ему никаких требований. Что ж, он ее получил.

Еще одна длинная петля реки – и мы поравнялись с Сайон-хаусом на северном берегу. Особняк располагался достаточно далеко от берега, так что разглядеть его за деревьями было непросто. Теперь тут жила моя Дороти, новоиспеченная графиня Нортумберленд. Не так давно она вышла за чудаковатого графа-колдуна и приобщилась к его странному образу жизни, вынужденная терпеть мужа, который развлекался алхимическими экспериментами в обществе типов вроде Джона Ди и Томаса Хэрриота, курил табак и наблюдал за звездами. Все мои дети выбрали себе в спутники жизни крайне своеобразных людей.

Любовник моей дочери Пенелопы был не таким странным, как законные супруги остальных детей. Чарльз Блаунт производил впечатление человека совершенно здравомыслящего, если закрыть глаза на их с Пенелопой скандальный роман. У них уже был сын, которого они назвали Маунтджоем. Тем временем законного мужа Пенелопы, лорда Рича, подобное положение дел, похоже, нимало не смущало, и он даже частенько с ними обедал.

От солнечных бликов на воде у меня зарябило в глазах. Я готова была возвращаться и приказала лодочникам плыть обратно в Эссекс-хаус. Бросив прощальный взгляд на Сайон-хаус, возвышавшийся на берегу, точно часовой, я вздохнула. Если подобной жизни Дороти для себя хотела, кто я такая, чтобы подвергать сомнению ее выбор?

К этому времени в доме обычно собиралось еще больше народу. Чем ближе к вечеру, тем активнее они прибывали, а мы должны были всех кормить. Роберт считался великим человеком, а у любого великого человека всегда масса сторонников, которых он должен привечать. Но это было ему не по карману, поэтому мы по уши погрязли в долгах, и долги эти продолжали расти. Вот пусть все эти люди отправляются вместе с ним в Ирландию на обеспечении королевы, а не на нашем!

После ужина – в очередной раз не оставив ни крошки, точно стая голодных ворон, – наши гости переместились туда, где ночевали, и оставили нас в подобии уединения. Теперь в комнатах были только члены нашей семьи да Эдмунд Спенсер, который временно жил у нас. Он был слишком травмирован, чтобы в одиночестве вернуться в свой дом в Пертворте, и мы надеялись, что сможем отогреть его под нашим кровом. Он заставил себя пойти к королеве, хотя на это у него ушли все душевные силы. Но вскоре ему предстояло предстать перед Тайным советом, и это неминуемо станет пыткой. Он практически не спал, а когда все-таки засыпал, его преследовали кошмары. Он дрожал в своей комнате от холода, потому что не мог выносить вида горящего камина. Языки пламени, треск дров – все это вызывало у него приступы ужаса. Чтобы согреться, он кутался в меха и одеяла; по правде говоря, холода еще даже не наступили, но он был так худ и находился в таком угнетенном состоянии духа, что постоянно мерз.

Мы пробовали бульон, теплое вино, супы – все, что угодно, лишь бы согреть его изнутри. Ирландский виски, разумеется, справился бы с этой задачей лучше всего, но он начинал кричать от одного запаха.

– Тогда мы будем пить только старый добрый подогретый сомерсетский сидр, – заверила я его.

Из-за неурожая сидра в этом году вышло не так чтобы много, но все наши запасы были в полном его распоряжении. Если ему понравится, я куплю еще за любые деньги.

– Мм… да. – Он подозрительно понюхал напиток, словно пытаясь убедиться, что в нем нет ни намека на запах Ирландии, потом принялся с жадностью пить.

Осушив стакан, он откинулся на спинку кресла и провел языком по тонким губам. И лишь после этого, охватив комнату взглядом, заметил сундуки и кучи одежды.

– Вы собираетесь, – прокомментировал он.

– В меру собственного разумения, – сказал Роберт. – Но с благодарностью выслушаю все, что вы можете рассказать, чтобы помочь в приготовлениях. Я-то там никогда не бывал.

– Значит, Господь был к вам милосерден, – отозвался Спенсер. – Самое главное – возьмите с собой непромокаемую одежду, как будто собираетесь в плавание. Там повсюду такая сырость, что одежда гниет прямо на плечах.

Роберт кивнул, запоминая.

– Берите вдвое больше артиллерии, чем кажется необходимым. Она там самым загадочным образом улетучивается. Большая часть ирландских вооружений была у нас украдена. А то, что не улетучивается, безнадежно отсыревает – порох не загорается, ржавчина разъедает оружие. Захватите с собой хорошую стаю котов-мышеловов, чтобы охраняли запасы зерна. Хотя, конечно, змеи подошли бы лучше.

– Я думал, святой Патрик избавил Ирландию от змей.

– Тогда надо завезти их туда и выпустить, чтобы весь этот проклятый остров ими кишел!

– Расскажите в двух словах о территориальном делении острова, – попросил Роберт. – Я знаю, что вы были в Манстере, на юге.

– Да, мы с Рэли и еще многие получили земли, конфискованные после восстания Десмонда. Но нужно помнить, что восстание может разгореться где угодно. Безопасных мест нет. Если представить Ирландию в виде овального циферблата, то верхняя его часть – между десятью и двумя часами – это Ольстер. Нам так и не удалось навести там порядок и насадить хотя бы видимость английских законов. Оттуда родом и сам О’Нил, и его союзник Хью О’Доннелл. Дальше, в районе примерно трех часов, находится английский оплот – или лучше будет сказать, островок? – в Дублине и Пейле. Они рядом с Ольстером, но до сих пор там было безопаснее всего. Под ними, в графстве Лейнстер, у нас раньше были плантации, но теперь все они в руках ирландцев. Еще дальше на юг, между пятью и семью часами, находится Манстер, где также живут наши английские поселенцы. На западе, в районе девяти часов, лежит графство Коннахт, в котором нам тоже так и не удалось навести порядок; эту территорию контролируют кланы О’Мэлли и Бёрк.

– Та пиратка, О’Мэлли, – подхватил Роберт. – Я помню, как она приезжала ко двору. Обещала сражаться на стороне Англии.

– Ну, теперь вы сами видите, как ирландцы держат свои обещания, – сказал Спенсер. – Они рассчитывали, что Англия выполнит определенные договоренности – к примеру, уберет Ричарда Бингема. Елизавета отозвала его, но потом прислала обратно. Грейс О’Мэлли на этот нехитрый фокус не купилась и сочла, что свободна от своей клятвы. Да и кто бы ее упрекнул?

– Она же совсем старуха! – воскликнул Роберт. – Даже старше королевы! Вы хотите сказать, что она представляет для нас какую-то угрозу?

– Пираты не стареют, – сказал Спенсер. – По крайней мере, так мне говорили. Я не хотел бы сойтись с ней в бою. Она командует большим флотом, который спит и видит, как бы нам навредить.

– Я не планирую сражаться на море, – сказал Роберт.

– Она может оказать содействие испанцам, которые если и прибудут, то только морем.

– Будь решающее слово за мной, я выбрал бы море. Но условия войны диктует королева. Воевать придется на суше.

– Кого вы назначите на командные должности? – спросил Спенсер.

– Я хочу, чтобы кавалерией командовал Саутгемптон, если королева согласится освободить его, – сказал он. – А вы, Кристофер, станете маршалом армии и членом совета.

– А Рэли? – спросил тот, явно не ожидавший столь высокого назначения и обрадованный.

– Нет. Он глава Королевской гвардии и хочет оставаться здесь, поближе к королевской юбке.

– А может, у него просто хватает ума держаться подальше от этого болота? Он ведь почти двадцать лет отдал Ирландии.

– Он убивал там направо и налево, не зная жалости.

– Кажется, ничего особенно хорошего он там не сделал, – заметил Кристофер. – Кто-кто, а он на собственном опыте знает, насколько это гиблая затея.

– На этот раз мы не должны довольствоваться полумерами, как прежде. Теперь цель нашей кампании заключается в том, чтобы завоевать весь остров раз и навсегда.

– Желаю удачи, – сказал Спенсер. – Вы взялись за невыполнимую задачу. Никому и никогда еще не удавалось покорить Ирландию и никому не удастся.

Роберт распрямился:

– Не бывает невыполнимых задач, бывает недостаточно людей и недостаточно денег. А на сей раз их будет достаточно. Шестнадцать тысяч солдат! Тринадцать сотен кавалерии! Ирландцы боятся кавалерии, они будут трястись от одного ее вида.

– Ни разу в жизни не видел, чтобы ирландцы тряслись, разве что от этой их болотной лихорадки, – заметил Спенсер. – Вы будете единственным командующим? Вы вольны принимать любые решения?

– Да, насколько мне известно. Надо мной никого не будет.

– За исключением королевы, – напомнила я. – Она верховный главнокомандующий.

– Пф! Она ничего не смыслит в военном деле. Да и откуда ей? Даже на поле боя ни разу не была. Будем надеяться, она со своими указаниями не помешает нам сделать то, что должно.

– Она платит, и она захочет, чтобы последнее слово было за ней, – покачала я головой.

– Уверен, на сей раз она прислушается к тем, кто разбирается в военном деле, – сказал Роберт. – Она захочет победить.

– У нее свои соображения, – возразил Кристофер. – И нельзя сказать, чтобы они всегда были неправильными.

– Она вечно осторожничает, а в этом деле осторожничать – значит проиграть, – отрезал Роберт.

– Не стоит с самого начала настраивать ее против себя, – предостерег его Кристофер (и когда он успел стать таким рассудительным?). – К примеру, назначая Саутгемптона. Королева этого не позволит; она его не любит и не доверяет ему. Она посадила его в тюрьму! Так что не тратьте попусту пули, если можно так выразиться. Не надо гладить ее против шерсти.

– Не многовато ли клише?

– Клише нередко оказываются правдивы, – заметил Кристофер. – Не злите ее. Вам же хуже будет.

– Мне нужна свобода выбирать себе офицеров.

– Кого угодно, за исключением Саутгемптона. Неразумно назначать кандидата, который сидит в тюрьме за оскорбление королевы.

– Но я хочу его, и никого другого, – уперся Роберт.

– Научись умерять свои желания, – посоветовала я.

– Это не так-то просто.

О, я это прекрасно знала. «Научись умерять свои желания». Я попыталась последовать своему же совету и даже до некоторой степени преуспела. Я давным-давно отучилась чего-то хотеть от Саутгемптона. Теперь я видела в нем исключительно мужа Элизабет Вернон и друга моего сына. А вот с Уиллом Шекспиром дело обстояло сложнее. Больше всего мне хотелось поговорить с ним, выслушать его мнение о том, что предстояло Роберту. Казалось, он знал обо всем, что происходит вокруг. Но вместо этого я вынуждена была догадываться о его соображениях по его пьесам.

Они не давали мне его забыть. Люди говорили о нем; даже королева приглашала показать ей драмы. Ей так понравилась пьеса, одним из второстепенных героев которой был сэр Джон Фальстаф, что она попросила написать еще одну, где он был бы главным героем, и он сочинил «Виндзорских проказниц», которых показали в Виндзоре во время церемонии посвящения в кавалеры ордена Подвязки. В некотором смысле он был такой же публичной фигурой, как и сама королева, пусть и скрывался за своими героями. Можно сказать, что и сэр Джон Фальстаф был публичной фигурой, и Шейлок, и Ромео, в то время как их создатель старался держаться в тени.

Разговор потихоньку сошел на нет. Спенсер зевал; ему определенно нужно было отдохнуть. Роберт явно рвался из четырех стен на волю. Я предпочла бы, чтобы он провел вечер в обществе жены, вместо того чтобы ехать куда-то на ночь глядя, но я давно была ему не указ.

Мы с мужем удалились в свою опочивальню. Готовясь ложиться, Кристофер переодевался в ночную рубашку.

– Очень надеюсь, что Роберт не успеет настроить против себя королеву еще до своего отъезда, – сказал он.

– Спасибо, что попытались его урезонить, – вздохнула я.

– Вам сейчас тяжело. Я же знаю, вы предпочли бы, чтобы он остался здесь, в безопасности. Но его, похоже, опасность только раззадоривает.

– Вы прекрасно меня знаете, муж мой, – сказала я.

Я была тронута тем, что он понимает мои материнские чувства, ведь у него самого детей не было. Я подошла и обняла его. Это было приятно; я неизменно находила в его близости утешение. Я прижалась к нему, и во мне вдруг всколыхнулись нежность и желание. Давненько я не испытывала ни к кому этих чувств.

Он поцеловал меня, напомнив о том, что когда-то было для меня таким желанным. Как бы мне хотелось, чтобы все это вернулось – и влечение, и жар в крови.

«Летиция, – сказала я себе, – он все это время был рядом. Это ты отдалилась от него. Тебе теперь и делать первый шаг, чтобы вернуть его – его и радости брачной постели. Это твое право – даже церковь проповедует это. Разве в брачных обетах не говорится „Телом своим поклоняюсь тебе?“ И под этим имеется в виду отнюдь не вознесение молитв на коленях!»

– Идемте, мой маршал, – прошептала я.

Обращаться к нему так было восхитительно.

62. Елизавета

Январь 1599 года

По случаю Двенадцатой ночи факелы в Уайтхолле пылали ярче и выше обычного. Мы отпраздновали Рождество со всем возможным размахом, отодвигая пугающие мысли об ирландцах в зимнюю темноту. Я призвала всех придворных присоединиться к празднествам в любой из этих двенадцати рождественских дней, но в особенности в последний, кульминационный день торжеств.

Сегодня было все: праздничный стол не с одним, а с целыми тремя жареными лебедями; Рэли, исполняющий роль господина беспорядка; целый сонм певцов и музыкантов, а также продолжение «Генриха IV», новая пьеса, представляющая миру Фальстафа.

– Эта пьеса не такая увлекательная, как первая часть, – наклонившись ко мне, прошептал Эссекс. – Все интересные герои, вроде Горячей Шпоры, убиты, а принц Хэл жеманничает, как девица.

Вопреки сильному желанию, я не могла сказать, что первая часть пьесы была искрометной и полной жизни, в то время как вторая крутилась вокруг упадка, болезни и возраста – тем, от которых я старалась держаться подальше. В какой-то момент Фальстафа даже упрекнули в том, что борода у него седая, ноги тощие, живот толстый, голос хриплый, подбородок двойной, а ум половинный и что все отличительные черты старости уже наложили на него свой отпечаток. Вместо этого я произнесла:

– Быть может, вам бы пошло на пользу, если бы вы водили компанию с такими женоподобными товарищами, а не с теми, кого выбираете в друзья сейчас.

Саутгемптон до сих пор сидел в тюрьме, а его изгнанная от двора жена нашла прибежище в доме Эссекса. Она только что произвела на свет дочь. Другие его столь же никчемные друзья, графы Ратленд и Сассекс, были немногим лучше Фальстафа.

При этом никто из нас ни словом не обмолвился о выходе в свет книги, озаглавленной «Жизнь и царствование Генриха IV», за авторством Джона Хейуорда. Название ее могло ввести в заблуждение, поскольку посвящена она была отречению Ричарда II, и в посвящении Хейуорд сравнивал Болингброка с Эссексом. За это Хейуорду предстояло предстать перед Звездной палатой[36], но к чему было говорить об этом сейчас, в Двенадцатую ночь?

По другую руку от меня сидела Юрвен Бетан. По моему приглашению она приехала из Уэльса, чтобы провести со мной Рождество, и то восхищение, с которым она взирала на все вокруг, стало для меня огромным праздничным удовольствием. Впервые увидеть все это наверняка неописуемо. Юрвен была немногословна, но глаза ее сияли.

Ей исполнилось одиннадцать – тот возраст, когда из розовощекой девчушки она должна была вот-вот превратиться в стройную девушку. Как я ее и просила, она называла меня крестной Елизаветой и, похоже, была вполне довольна, не считая это поразительной честью, как на ее месте счел бы ребенок кого-нибудь из моих придворных. В пору тяжких государственных забот и растущей телесной немощи она была для меня как апрель.

Поскольку она приходилась Эссексу дальней родственницей, он поначалу пытался заявлять на нее свои права, но я пресекла его попытки вклиниться между нами. Мне не хотелось, чтобы единственный глоток свежего воздуха в моей жизни отравили придворными интригами или честолюбием.

У меня было больше сотни крестников, и забавы ради многих я пригласила съехаться во дворец и познакомиться с Юрвен. Среди них были как люди среднего возраста, вроде Джона Харингтона, так и совсем дети, как двенадцатилетняя племянница Кэтрин. Юрвен всем им очень понравилась, они ласкали ее и не желали от себя отпускать.

В завершение пьесы на сцену вышел актер со словами:

– Наш скромный автор продолжит свое повествование, в котором появятся как сэр Джон, так и прекрасная Екатерина Французская, и где, насколько мне известно, сэр Джон умрет от горячки. – Он поклонился. – Язык у меня заплетается от усталости, как и ноги, я желаю вам доброй ночи и опускаюсь перед вами на колени, чтобы помолиться за королеву.

Он встал на колени, и я поднялась в знак благодарности:

– Господа, вы славно меня позабавили. Буду ждать новых приключений сэра Джона во Франции. Засим доброй ночи.

Теперь начинались танцы. Сцену освободили, актеры убрали свои пожитки, и их места заняли музыканты. Оплывшие свечи заменили свежими, и в зале сразу стало заметно светлее.

Эссекс с преувеличенно учтивым поклоном обратился к Юрвен:

– Кузина, вы позволите пригласить вас на танец?

Хотя девочка никогда прежде не танцевала, она оказалась на редкость способной ученицей. Глаза ее сверкали от удовольствия. Вскоре к паре присоединились все остальные, и зал заполнился танцорами, медленно и церемонно исполнявшими танцевальные па. Жена Эссекса в одиночестве сидела в сторонке. Она была на раннем сроке беременности и явно чувствовала себя не лучшим образом, прижимая руку к животу.

Потом танцы станут более оживленными, сейчас же бал правили дети и люди постарше.

Когда Юрвен, старый лорд Бакхерст, сэр Генри Норрис и им подобные отправились отдыхать, мы с Эссексом наконец смогли потанцевать. Это была гальярда, танец, который когда-то я исполняла превосходно. Он включал в себя изрядное количество прыжков и выпадов и требовал сильных ног и умения держать равновесие. Я по-прежнему могла танцевать его, но взмокла гораздо быстрее, чем когда-то.

– Даже столько времени спустя мы все еще прекрасно танцуем вместе, – заметила я, когда мы проходили друг мимо друга.

Он ответил мне изумленным взглядом:

– «Все еще»? Я сказал бы «всегда».

– Всегда или не всегда, это зависит от вас, – сказала я. – Я исключительно постоянна. Это вы ветреник.

Праздники остались позади, украшения и прочие принадлежности – маски, посохи, единороги из папье-маше, занавеси для пьес – господин беспорядка увез на тележке на хранение в Кларкенуэлл-Грин, и мы вернулись к повседневной жизни. В ней пышные костюмы были неуместны, и скромно одетый Эссекс встретился со строго одетой мной в моих покоях. Пришло время поговорить об Ирландии.

– Как скоро, по вашим расчетам, вы будете готовы? – спросила я.

– Чтобы набрать людей, нужно время, – пожал он плечами. – Как и чтобы раздобыть провиант, в особенности сейчас, в зимнюю пору, и…

– Я не просила вас оправдываться, я попросила назвать мне сроки.

Мне не хотелось быть с ним резкой, но обсудить надо было очень многое.

– В марте, – сказал он. – Я буду готов в марте. Но расходы… У меня возникли затруднения…

– Вы и так по уши в долгах перед короной, несмотря на монополию на сладкие вина и все ваши земли. И вы хотите одолжить еще?

– Если бы вы могли пожаловать мне должность главы палаты феодальных сборов, которая освободилась после смерти Бёрли…

– Весьма прибыльная должность. Я пока не решила, как ею распорядиться. Эссекс, вам знаком библейский стих о том, что, чтобы претендовать на доверие в крупных вопросах, необходимо сперва доказать, что ты его заслуживаешь в мелочах? Ваши бесконечные, все возрастающие требования денег на покрытие расходов свидетельствуют о вашем неумении разумно и экономно ими распоряжаться, что едва ли вызывает желание выделять вам новые суммы.

– На мне лежит огромная ответственность, – возразил он. – Не могу же я целиком и полностью взять на себя финансирование войны. Рано или поздно это должно стать ответственностью государства.

– Государство и так ответственно. Я распродаю земли короны. Не говорите мне, что войну финансирую не я!

– Я не это имел в виду. Я имел в виду лишь, что рано или поздно…

– Я не стану требовать у вас вернуть те десять тысяч фунтов, что вы мне должны. Пока не стану. Это поможет?

– Да, определенно.

– Прекрасно. Но в конце концов вам все-таки придется их выплатить. Я не прощаю вам долг, я всего лишь даю отсрочку.

– Ваше величество прощает что бы то ни было крайне редко.

– Вы заметили? Так зарубите это себе на носу.

Вот и пришло время высказать вслух то, что мне было известно. На самом деле, давным-давно пора было это сделать. Я поднялась, отдавая себе отчет в том, что рядом со мной он производит впечатление великана. Не важно.

– Вы повели себя по отношению ко мне перед Тайным советом как изменник. Вы знаете, что я имею в виду. Я также наслышана об оскорбительных замечаниях в мой адрес, которые вы позволяли себе как в разговорах, так и в письмах и которые можно расценить как изменнические. За моей спиной вы насмехались надо мной, ставили под сомнение мои качества и принижали меня. Если вы считали, что ваши слова никогда не дойдут до моих ушей, вы крайне наивны.

Его лицо напоминало маску наподобие одной из тех, в которых он так недавно появлялся на рождественских празднествах. Он молча смотрел на меня.

– Так вот, позвольте мне кое-что сказать вам, и слушайте внимательно, потому что повторять я не стану. Я проглотила оскорбления, направленные против меня лично. Но предупреждаю вас, в тот миг, когда вы хоть слово скажете против моей власти, вам придется иметь дело с законом, и мои чувства не будут играть при этом никакой роли. Вы вступаете на зыбкую почву.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – произнес он.

– А я думаю, что прекрасно понимаете. Я не хотела казнить Марию Шотландскую. Но этого требовал закон. Она посягнула на мою власть.

Роберт издал нервный смешок:

– Если недалекие люди усматривают какое-то сходство между мной и Болингброком или развешивают плакаты о моем происхождении, при чем тут я? Разве справедливо наказывать меня за их действия?

– Нет, но вас пока что никто и не наказывал. Я не о том, что говорят и делают другие, а лишь о том, что говорите и делаете вы. – Я почти чувствовала, как лихорадочно мечутся сейчас за щелочками его суженных глаз мысли. – Ладно, довольно об этом. Мы друг друга поняли. Теперь что касается ваших назначенцев в Ирландию. Кто у вас на примете?

Довольный, что опасная тема осталась позади, он широко улыбнулся:

– Я предлагаю назначить маршалом армии и членом Ирландского государственного совета моего отчима сэра Кристофера Блаунта.

– А разве у него есть необходимый опыт?

Муж этой потаскухи Летиции! Я подозревала, что если у него и был какой-то опыт, то исключительно в наставлении рогов Лестеру.

– Он хороший солдат. Возглавлял колонну сухопутных войск в Кадисе и Фару и хорошо зарекомендовал себя в Азорском походе. Ему под сорок, возраст, с одной стороны, достаточно солидный, чтобы обладать авторитетом у подчиненных, а с другой стороны, достаточно молодой, чтобы плечом к плечу сражаться рядом с ними на поле боя. И хотя я не могу быть в этом точно уверен, сдается мне, что он оказывал кое-какие услуги Уолсингему. Он воспитывался в католической вере и был вхож в их круги, что делало его ценным осведомителем. Но, разумеется, он не может говорить об этом вслух.

– Нет, – отрезала я. – Нет, он неподходящая кандидатура.

– А мне кажется, самая что ни на есть подходящая, – нахмурился Эссекс. – И я лично видел его в деле.

– А я не видела, вы ведь это хотите сказать? Нет, меня там не было. Но для того, чтобы это понимать, вовсе не обязательно где-то находиться. Он может служить в чине офицера, и не более. И в Ирландском совете тоже нет.

– Как скажете. – Слова его выражали покорность, а вот тон отнюдь нет. – Я предлагаю Генри Ризли, графа Саутгемптона, на должность моего шталмейстера, командующего кавалерией.

– Нет, – отрезала я. – И полагаю, причины обсуждать излишне. Мы оба их знаем.

– Вы не доверяете моему мнению, – возмутился он.

– Собственному я доверяю больше. Я должна думать о нуждах Англии, а не о ваших.

– Что ж, давайте в таком случае обсудим условия моей службы, раз уж вы так мало мне верите, – произнес он с вызовом. – Что входит в мои обязанности, каковы мои ограничения – за исключением невозможности самостоятельно подбирать себе офицеров?

– Ага, именно такое отношение я и имела в виду. Вы разговариваете со мной оскорбительным тоном, но я, в силу моего доброго к вам отношения и наших родственных связей, закрою на это глаза. – Я помолчала, чтобы придать своим словам больше веса. – Я готова предоставить вам самые широкие полномочия. Вы будете исполнять обязанности вице-короля Ирландии. Это означает, что вы будете иметь право провозглашать и казнить изменников, посвящать в рыцари, набирать войска, даровать помилования за моей Большой печатью, равно как и все прочие королевские права, кроме права чеканить монету.

Впервые за все время разговора на его лице расплылась искренняя улыбка.

– Благодарю вас, ваше величество.

– Однако вы должны управлять через Государственный совет Ирландии, а не единолично. Вы должны подчиняться их решениям. И предупреждаю вас: никакого больше рыцарства за красивые глаза. Вы ввели эту порочную практику, и я намерена положить ей конец. Это обесценивает рыцарское звание и делает сэрами всяких прощелыг. Пусть оно достанется тем, кто честно заслужит его в Ирландии отвагой и доблестью в бою.

– Я подчиняюсь вашему решению и условиям, – произнес он.

Тут я должна была бы приказать принести нам напитки и закуски и позвать кого-нибудь поиграть на клавесине в ознаменование нашего соглашения. Однако мне хотелось поскорее покончить со всеми делами.

– Я думаю, численность самой армии должна составить тысяч примерно шестнадцать плюс еще тысяча триста кавалерии. Самая крупная армия за все время моего правления. Я поставлю вас во главе шести тысяч пехотинцев. Что же касается остальных десяти, пять из них необходимо отправить в качестве подкрепления в Дублин и Пейл, две расквартировать в Коннахте и еще три послать на юг, в Лейнстер и Манстер.

– Я буду командовать только шестью тысячами?

– Для ваших целей этого предостаточно. Более многочисленной армии будет сложнее дойти до Ольстера. Местность там болотистая и неровная, изобилующая бродами и узкими местами. А вам надлежит отправиться именно в Ольстер, причем нигде не задерживаясь. Высадитесь, выгрузите провиант и выступайте маршем. Выследите О’Нила. Это будет ваша миссия.

– Он будет нас поджидать.

– Ну разумеется, он будет поджидать! О том, чтобы застать его врасплох, в данном случае и речи не идет. Он знает, что мы должны переправить армию и провиант морем, но может подготовиться только до определенной степени. Атакуйте его при первой же возможности, пока ваши люди и лошади еще не будут измотаны, а провиант не оскудеет. Ирландия высосет из них все соки, так что действуйте без промедления.

«Эта баба вообразила себя генералом, – без сомнения, думал Эссекс. – А на самом деле она всего лишь старуха, которая никогда не бывала даже в Шотландии, не говоря уж об Ирландии. Она ни разу в жизни не видела ни мятежника, ни боевых действий. Да она ни одного корабля армады не видела собственными глазами!»

– Да, мадам, – произнес он.

Я много читала о битвах как современности, так и древних времен и многому научилась о войне. Но знания были еще и у меня в крови – у дочери Генриха VIII, у потомка Вильгельма Завоевателя, а прежде него и самого короля Артура! На поле боя я чувствовала бы себя как рыба в воде и действовала бы по наитию.

Вот теперь настало время подкрепиться. С делами было покончено, я откровенно и без утайки с ним поговорила.

Эссекс сидел, непринужденно откинувшись на спинку кресла. Оставив все неприятные темы позади, я испытывала облегчение. Если его полномочия и не были так широки, как ему хотелось бы, они, скорее всего, все же превзошли его ожидания.

Пока мы ждали, когда принесут напитки и закуски, прибыл гонец с просьбой позволить ему переговорить с Эссексом. Я приказала ему говорить.

– Эдмунд Спенсер умер, – произнес он просто. – Испустил дух практически сразу после вашего отъезда, милорд.

Эссекс сам побледнел, как дух. А потом сделал нечто очень странное для протестанта. Он перекрестился.

– Ирландия его доконала! – воскликнул он.

63. Летиция

Январь 1599 года

Еще с утра дела у него, казалось, шли неплохо. Проходя мимо его комнаты, я увидела, что он сидит на скамье, накинув на сгорбленные плечи одеяло и потягивая подогретый эль. При виде меня он вскинул голову и задумчиво улыбнулся.

– Эссекс утром отправился в Уайтхолл на встречу с королевой, – сказала я. – Когда вернется, мы узнаем, какая судьба ему уготована.

– Пусть его судьба будет благоприятной, а Ирландии – нет, – отозвался Спенсер.

Стоял лютый холод, а влажность лишь делала его еще более невыносимым. Сразу же после Рождества Лондон завалило снегом, и теперь подоконники, ступени и голые корни деревьев покрывала ледяная корка. 13 января, День святого Илария, по традиции самый холодный день в году, изо всех сил пытался оправдать свою репутацию. Я очень переживала, что Спенсер не выносит вида пламени у себя в комнате, ибо огонь был единственным способом обогреться.

Роберт уехал встретиться с королевой и наконец-то откровенно поговорить о его назначении. Я умоляла его сохранять хладнокровие и следить за языком. Оставалось только молиться, чтобы он последовал моему совету.

Я попросила Фрэнсис присоединиться ко мне в моих покоях, где мы бы вместе занялись вышиванием, чтобы успокоить нервы. Я терпеть не могла шитья, но оно, как ничто иное, унимало беспокойство. Я редко виделась с Фрэнсис и ругала себя за это, но она была такая тихая, что про нее легче легкого было забыть. Я радовалась, что она снова в положении. Кроме Роберта-младшего, который появился на свет вскоре после свадьбы, детей у них не было. Возможно, он охладел к ней, но им нужны были еще дети. Нынешнюю беременность она носила тяжело, и я заверила ее, что это предвещает легкое материнство.

– Дитя, которое в утробе не дает тебе никакой жизни, потом не доставляет никаких хлопот. Вот Элизабет Вернон, та все девять месяцев горя не знала, зато теперь девчонка у нее вопит все ночи напролет и к тому же, – (позволительно ли мне так выражаться?), – похожа на обезьянку.

Фрэнсис против воли прыснула.

– И правда похожа, – согласилась она. – А ведь ее родители оба такие красавцы.

Мы принялись обсуждать другие вещи, главным образом сплетни: кто с кем спит, моды и прочее в том же духе. Всякую бессодержательную ерунду, чтобы убить время. Фрэнсис удивила меня жгучим интересом к подобным вещам и поразительной памятью на даты, имена и подробности. Возможно, она была вовсе не такой чопорной, как я о ней думала, или, как и многие серые мышки, компенсировала отсутствие событий в собственной жизни наблюдением за жизнью других. В конце концов, она была дочерью создателя шпионской сети, которая некогда опутывала всю Европу.

– Пойду позову Спенсера присоединиться к нам, – сказала я, когда мы обсудили все назревающие романы и разводы.

Пора было поговорить о чем-нибудь более возвышенном.

Однако, войдя в его комнату, я обнаружила, что он ничком лежит на полу. Щека его покоилась на каменной плите, сухие камыши частично прикрывали рот[37]. Они были совершенно неподвижны.

Я осторожно повернула его голову и поднесла руку к ноздрям, но ничего не почувствовала. Его шляпа с перьями висела на спинке стула; я поспешно выдернула одно и поднесла к его носу, но ни одна пушинка даже не шелохнулась. Он был мертв.

Я коснулась его руки – она была холодной, но, с другой стороны, руки у него постоянно были холодными. Бедный, бедный Спенсер! Как же будет горевать Роберт!

Его смерть потрясла, но не удивила меня. Он приехал к нам в дом живым мертвецом, сохранявшим лишь внешнее подобие жизни.

– Прощай, друг, – прошептала я. – Как же рано ты нас покидаешь.

Ему было всего сорок шесть.

Торжественные похороны человека, носившего гордое звание величайшего из живущих поэтов Англии, должны были состояться через три дня. Ему предстояло упокоиться в южном трансепте Вестминстерского аббатства, подле нашего величайшего поэта всех времен, как среди живых, так и среди мертвых, Чосера. Все расходы оплачивал Роберт. В горе и суматохе приготовлений к похоронам ему некогда было рассказать о разговоре с королевой, он лишь заверил меня, что все прошло хорошо и он получил практически все, на что рассчитывал.

Шестнадцатое января было ненастным, мокрый снег хлестал в лицо, а тучи нависали над Лондоном так низко, что едва не задевали крыши. Верхушки изгородей и флюгеры искрились крошечными кристаллами инея. К счастью, до Вестминстерского аббатства было недалеко, и гроб могли перенести туда на руках, вместо того чтобы везти на погребальной барже, поскольку в Темзе плавали ледышки, напоминавшие о недавних заморозках.

Это были похороны поэта – как солдату устраивают военные похороны. Только вместо маршей, труб и барабанов его к месту упокоения провожали товарищи по писательскому цеху. Они уже сложили элегии и стихи, которые намеревались прочитать над его могилой.

Скорбящие заняли места в аббатстве. Мое место располагалось неподалеку от могилы; я видела, что главный неф потихоньку заполняется людьми. Спенсером восхищалось больше людей, чем он полагал.

Королева приезжать не собиралась, но она никогда не присутствовала на похоронах. Она не явилась проститься ни с сэром Филипом Сидни, ни с лордом Бёрли. По всей видимости, исключений она не намеревалась делать ни для кого. Наверное, на своем веку она потеряла уже стольких, что не могла выносить напоминаний об этом.

Серые камни аббатства, казалось, вытягивали холод из воздуха и накапливали его, если такое вообще возможно. Внутри было холоднее, чем снаружи, и я слышала, как с колонны за алтарем капает вода Стикса. Повсюду вокруг на надгробиях, точно на тюфяках, спали вечным сном изваяния давным-давно почивших рыцарей и дам.

В дальнем конце нефа распахнулись высокие двери, и показалась похоронная процессия. Гроб понесли по проходу. Даже носильщики были писателями. Я узнала красное мясистое лицо Бенда Джонсона и благородные лица Фрэнсиса Бомона и Джона Флетчера. Среди присутствующих были и Бен Чапмен, а с другой стороны, последний справа, шел Уилл Шекспир. Проходя мимо, он случайно взглянул прямо на меня. Я не смогла заставить себя отвести глаза; потом он прошел вперед, и я видела лишь его затылок в черной шляпе.

За гробоносцами последовали колонны других писателей. Я узнала Николаса Бретона и Генри Констебля – который писал сонеты, посвященные моей внучке, но на самом деле ее матери, Пенелопе, – Майкла Дрейтона, Джона Донна (молодого секретаря Эджертона, который баловался стихами), Томаса Деккера и Томаса Кэмпиона. Но среди них шли и множество других, чьи лица были мне незнакомы. Медленно-медленно, покачиваясь на ходу, двойная черная процессия достигла места, где теперь на помосте покоился гроб. Плита пола была снята. Надгробие Чосера, расположенное рядом, не тронули, и его склепа было не видно. Значит, они со Спенсером будут лежать бок о бок, но их гробы не будут соприкасаться. Гроб с телом Спенсера опустили в могилу.

– Сим предаем мы земле бренные останки сэра Эдмунда Спенсера, – нараспев произнес священник, однако, вместо того чтобы перейти к обычной погребальной службе, он произнес: – Его товарищи произнесут над гробом прощальные речи.

Первый сказал просто:

– Здесь лежит король поэтов своего времени, чей божественный дух не нуждается в иных свидетелях, кроме произведений, которые он оставил после себя.

Затем вперед вышел второй со словами:

– Здесь, рядом с Чосером, покоится Спенсер, равный ему как в таланте, так и в посмертии.

Третий, чье лицо под черным капюшоном было неразличимо, произнес:

– Покуда ты был жив, жила и английская поэзия, теперь же, когда ты мертв, как не бояться, что и она тоже умрет.

Что-то звякнуло, потом раздался глухой стук. Произнося надгробную речь, каждый бросал в могилу свиток со своим стихотворением, а затем перо. Так служители короны переламывают пополам и выбрасывают свои белые жезлы, символ должности, когда умирает государь.

Затем пришел черед прославленных поэтов по очереди читать наспех сочиненные панегирики. Большинство из них, как и следовало ожидать, были проходными. Те же, что имели какую-то художественную ценность, скорее всего, были написаны заранее и лежали в ожидании подходящего повода.

Джон Донн выступил вперед и звучным голосом, который был слышен даже в задних рядах, принялся читать:

– Смерть, не гордись, когда тебя зовут могучей, грозной. Жалкие слова![38]

Завершалось стихотворение выводом, что сама смерть должна умереть. Однако слова – не факты. Спенсер был мертв, и ничто в мире не могло этого изменить.

К разверстой могиле подошел Уилл. Я ожидала услышать высокопарный панегирик, изобилующий отсылками к классике. Но я ошибалась.

– В смерти лучше всего простота. Довольно будет песни. Младенцу нужна колыбельная, а покойнику – нежная мелодия, которая отогнала бы запах разложения. – Он откашлялся. – Слушай же меня, Эдмунд.

Для тебя не страшен зной,

Вьюги зимние и снег,

Ты окончил путь земной

И обрел покой навек.

Дева с пламенем в очах

Или трубочист – все прах.

Закончил он такими словами:

Спи среди цветов и трав,

Память вечную снискав[39].

Затем он бросил стихотворение в могилу и поверх швырнул перо.

Следом за ним вышел Томас Кэмпион. Он некоторое время перебирал листки, потом наконец сделал выбор:

Безгрешный человек,

В чьем сердце места нет

Для нечестивых дел

И всяческих сует.

Отринув рой забот,

Чины и барыши,

Он к мудрым небесам

Возвел глаза души.

Молитва друг ему,

А доброта – доход.

А жизнь – кратчайший путь,

Что к Господу ведет[40].

«Жизнь – кратчайший путь, что к Господу ведет». Мне не нужен был кратчайший путь. Жизнь предлагала слишком много радостей, чтобы добровольно от них отказываться прежде срока.

Гроб с горой свитков и перьев засыпали землей и поверх положили могильную плиту. Спенсер обрел свой вечный покой.

Как и подобало организатору похорон, Роберт устроил поминки в Эссекс-хаусе. В зале расставили столы с поминальными блюдами, пирогами и напитками. Мы также выставили подогретый эль и вино, чтобы отогнать холод, до костей проморозивший всех, кто пришел проститься со Спенсером в неотапливаемое аббатство. В огромном камине пылал огонь, призванный развеять зимнюю стужу, но обогревал он только тех, кто стоял прямо перед ним.

Здесь были все, кроме королевы. Я с огромным удовольствием осознала, что, хотя при дворе появляться мне было запрещено, весь двор приехал ко мне. Присутствовали даже политические противники Роберта из Тайного совета: Сесил, Рэли, адмирал Говард, Кобэм. Сегодня все переступили через свои противоречия, чтобы отдать дань уважения Спенсеру. Были тут и Эджертон со своим секретарем Донном, который пожинал лавры за стихотворение «Смерть»; и старый лорд Бакхерст с неизменной тростью, рвущийся поговорить с начинающими поэтами; и молодой Джордж Кэри, Хансдон, расхаживал среди гостей – хотя в свои шестьдесят молодым он был разве что в сравнении с отцом-долгожителем.

В зал набилось столько народу, что мало-помалу потеплело, и камин стал не нужен. Кроме того, меня начал раздражать шум. Я заметила, что на поминках люди обыкновенно говорят громче обычного, едят больше обычного и даже напиваются сильнее обычного, как будто пытаясь таким образом сбить со следа призрак смерти.

– У меня была строчка получше, – произнес мне на ухо чей-то голос. – Но это всего одна строчка, а не стихотворение.

Уилл. Он снял черный траурный плащ и остался в повседневной одежде. Я смотрела на него и видела просто мужчину за тридцать с довольно приятным лицом. Как тот, кто когда-то был твоим любовником, снова превращается в обычного знакомого? Это произошло. Это произошло потому, что я не цеплялась за воспоминания о нем, не пыталась возродить прошлое хотя бы в своих мыслях. Оно умерло, как Спенсер.

– И что же это была за строчка? Мне нужно ее услышать, так сильно меня страшит смерть.

Знакомый, который когда-то был чем-то большим, занимает в твоей жизни странное место, где ни одно признание не выходит за рамки приличий. Обыкновенная сдержанность кажется излишней.

– Мне вдруг пришло на ум, что смерть подобна суровому стражу порядка, – сказал он. – Моя строчка звучит так: «Но смерть, свирепый страж, хватает быстро»[41].

Поначалу эта фраза показалась мне простой и самоочевидной. Потом я задумалась о значении каждого слова. «Свирепый». Жестокий, безжалостный. «Страж». Человек, который стережет кого-то по приказу старшего по званию. «Хватает». Двойное значение. «Схватить» может означать «удерживать». А может – «взять под арест». Мне представился непреклонный тюремщик в мундире, стерегущий своих пленников, которые лишились надежды на освобождение.

Да, именно такова была смерть. Неумолимый страж, берущий под арест. Вот только не было ни судьи, ни тюрьмы, ни приговора, ни закона. Она сама исполняла все эти роли.

– Я почти почувствовала на себе ее ледяную руку. – Я схватилась за шею.

– Смерть всюду вокруг, – пожал он плечами. – Мы просто ее не видим.

– Благодаря вашим словам я ее увидела. Для меня теперь у смерти всегда будет лицо – и мундир.

– Надеюсь, вы ее узнаете. Она вовсе не обязана принимать такое обличье. Если помните, французский палач, обезглавивший Анну Болейн, обманом вынудил ее посмотреть в другую сторону, чтобы она не увидела летящий на нее меч. – Уилл отряхнулся, как будто отгонял от себя смерть. – Но давайте лучше поговорим о жизни. Я слышал, милорд Эссекс поведет войско в Ирландию? Пусть все пройдет благополучно.

– Благодарю вас. Его судьба зависит от исхода этой кампании. Но расскажите, что с вашим театром? Я слышала, его разобрали из-за тяжбы по поводу права на землю?

– Все верно. Мы увезли доски, чтобы потом построить театр заново в Саутуарке, вне пределов городской юрисдикции.

– Значит, никаких больше медвежьих ям и петушиных боев, – заметила я.

– Есть же и другие театры, – отвечал он слегка раздраженным тоном. – Людям надо как-то развлекаться. Желания никуда не исчезают только потому, что властям было бы куда удобнее, чтобы их не существовало.

Я вдруг поймала себя на том, что стена, которую я возвела в своем сердце, рассыпалась, и меня затопили воспоминания. Звук его голоса, то, как естественно мне казалось стоять и разговаривать с ним, – все это выбило почву у меня из-под ног.

– О чем будет ваша следующая пьеса? – спросила я.

– Терпеть не могу этот вопрос, – сказал он. – Вернее даже будет сказать, ненавижу.

– Извините, – виноватым тоном произнесла я. – Я спросила просто…

– Из вежливости, ничего дурного не имея в виду. Все так делают. Нам всем то и дело задают такие вежливые вопросы. И я сам сделал то же самое, когда спросил про Эссекса и Ирландию. И нам приходится учиться так же вежливо отговариваться в ответ на эти вопросы. Надеюсь, когда-нибудь у нас достанет сил не задавать их, а также храбрости отказываться на них отвечать.

Я почувствовала себя школяром, которого отшлепал учитель.

– В таком случае я отказываюсь быть вежливой. Если хотите рассказать, над чем сейчас работаете, я с удовольствием вас выслушаю и буду предвкушать постановку. В противном случае я терпеливо подожду и посмотрю ее, когда она пойдет в театре. Будет сюрприз.

– Сюрприза не будет, – усмехнулся он. – В конце второй части «Генриха Четвертого» я пообещал написать продолжение про царствование Генриха Пятого.

– Я не видела «Генриха Четвертого».

– Жаль.

– Вас или меня?

– Обоих. Меня – потому что я не могу поговорить с вами о ней. А вас – потому что надеюсь, что она бы вам понравилась.

Мне не хотелось обсуждать с ним его пьесы. О них я могла поговорить с кем угодно. Мне хотелось узнать, чем он занят, где живет, живы ли до сих пор его дочери, часто ли он наведывается в Стратфорд. Он казался каким-то другим, лишившимся доброй части иллюзий, более сосредоточенным на том, как заработать. Игривость покинула его, оставив после себя осмотрительность.

К нам присоединился Кристофер, положив конец тому, что могло перерасти в паузу. В молчание.

– Кажется, Саутгемптона в ближайшее время освободят из тюрьмы Флит, – торжествующе произнес он. – Я знаю, что вы первым будете его встречать.

– Я буду стоять на выходе, – сказал Уилл.

– Кстати, а над чем вы сейчас работаете? – поинтересовался Кристофер.

Был всего лишь конец марта, но дни стояли по-летнему теплые. Армия готовилась выступать, и Роберт должен был в ближайшее время выйти из Лондона и направиться на север, в Честер, где его войскам предстояло погрузиться на корабли и переправиться в Ирландию. Я безмерно им гордилась и в то же время так беспокоилась, что согласилась бы на то, чтобы он хоть до скончания века сидел в Эссекс-хаусе, экипируясь, собирая провиант и планируя кампанию. Кристофер тоже ехал с ним, и за него я испытывала те же гордость и беспокойство с одной лишь разницей: его личная судьба влияла только на его родных, тогда как судьба Роберта была делом политическим и влияла не только на его семью, но и на двор и на все королевство в целом.

Торжественный сбор был объявлен в начале Стрэнда; Роберт скакал впереди на своем огромном гнедом жеребце. Дворяне, подчиненные ему, ехали следом. День выдался погожим, и небо было по-летнему синим. До чего же статным и красивым он выглядел в седле! Толпа разразилась криками: «Храни ваше сиятельство Господь!», «С Богом!» и «За честь Англии!» – и он в ответ сорвал с головы шляпу. Толпы сопровождали армию на протяжении четырех миль, не переставая восторженно кричать, – во всяком случае, так мне рассказали. Мы с Фрэнсис вернулись в Эссекс-хаус после того, как она подняла семилетнего Роберта-младшего на руки, чтобы тот мог увидеть отца, приговаривая:

– Твой отец едет спасать Ирландию!

Едва успели мы войти, как небо потемнело, будто ведьма приказала скрыть солнце. Над городом послышались раскаты грома. Потом разверзлись хляби небесные, и на землю обрушился ливень с градом, но только над Ислингтоном, едва Роберт с Кристофером и армией туда вступили. Разумеется, люди немедленно приняли это за предзнаменование – дурное.

– Он начнет хорошо, а закончит во мраке и воде, – перешептывались они.

Глядя в окно на мглу, которая так и не расщедрилась на дождь для нас, я снова и снова напоминала себе обо всех тех причинах, по которым Роберт согласился на это поручение. Он изложил их лаконично и доходчиво в письме Саутгемптону.

«Я отправляюсь в Ирландию. Так безоговорочно повелела королева. Того горячо требует совет. А я связан своей репутацией».

А теперь он уехал, к добру или к худу, и Кристофер вместе с ним. Саутгемптон, которого только что освободили из тюрьмы, должен был в скором времени последовать за ним.

Из четверки друзей в Лондоне оставался только Уилл. Верный своему слову, он закончил пьесу о Генрихе V и, к моей радости и изумлению, завуалированно упомянул в ней Роберта, сравнив его с самим великим Цезарем! В прологе хор произносил: «Когда бы полководец королевы вернулся из похода в добрый час – и чем скорее, тем нам всем отрадней! – мятеж ирландский поразив мечом…» При этих словах публика разражалась восторженными криками. На Роберта были возложены надежды всей нации.

64. Елизавета

Март 1599 года

Из окон Уайтхолла я наблюдала, как Эссекс и его войска маршируют мимо, ослепительные в своих приметных желто-коричневых мундирах. Если бы победу в войне присуждали за роскошь мундиров, у ирландцев не было бы ни единого шанса. Да уж, что-что, а зажечь людей он умел. Те, кто никогда в жизни не поехали бы в Ирландию, присоединялись к нему отчасти из-за возможных наград, которые он, как всем было широко известно, раздавал (слишком уж) щедрой рукой, а отчасти ради того, чтобы разделить с ним славу, которой, как они были убеждены, он неминуемо овеет себя в этом походе. Колонна за колонной проходили они по Стрэнду, высоко подняв голову в шляпах с развевающимися перьями, прежде чем повернуть на север, на дорогу, ведущую из Лондона в Честер. Солнце играло на серебряной отделке седел, богато изукрашенных уздечках, и на память невольно приходила библейская фраза «грозная, как полки со знаменами».

Толпы людей бежали вдоль дороги, крича: «Храни ваше сиятельство Господь!» и «К вящей славе Господней!». То же самое они кричали, когда я ехала к своим войскам во время нападения армады. Но это было десять с лишним лет назад, теперь же они уповали на Эссекса.

Вдали недовольно заворчал гром, у нас же по-прежнему светило солнце. Я стояла у окна, безмолвно глядя, как уходит моя армия. Потом нам рассказали, что хляби небесные разверзлись и обрушили на них дождь вперемешку с градом, едва они ступили за пределы лондонских стен. Дурное предзнаменование? Были те, кто утверждал, что это так.

Теперь нам оставалось только ждать. Ждать, когда войска переправятся через море, высадятся и доберутся до Дублина. Там лорды-прокуроры принесут Эссексу клятву верности и вручат ему церемониальный государственный меч. Лишь тогда начнется настоящее дело, пойдет отсчет кампании.

Эссекс должен был выступить на север и сразиться с О’Нилом, как только соберет все войско. Сидеть здесь сложа руки в ожидании вестей будет сложно. Никогда я не чувствовала себя более беспомощной.

Наступила Пасха, а с ней и английская весна во всем своем великолепии – нарциссы, луговой сердечник, фиалки и ландыши. И, несмотря на обстановку, невозможно было не любоваться этой красотой, возвратившейся после долгого отсутствия. Она, как бальзам, укрощала мою раздражительность.

Однако вскоре стало известно, что граф Ратленд, которому я категорически запретила присоединяться к армии Эссекса, тайком уехал в Ирландию. А Эссекс вместо того, чтобы отослать его обратно, встретил с распростертыми объятиями и поставил во главе полка пехоты, попутно произведя в рыцари. Вдобавок, едва получив в рамках своей миссии право раздавать должности, он назначил Саутгемптона своим шталмейстером. Я немедля распорядилась отменить все эти назначения и приказала Ратленду вернуться домой. Что же до Саутгемптона, я повелела снять его с должности.

Неприкрытый вызов, который Эссекс бросил моей власти, так встревожил меня, что я потеряла сон. Я запретила Эссексу это делать, глядя ему прямо в глаза, однако же он все равно ослушался, будто счел, что вдалеке от меня больше не обязан подчиняться приказам. И что мне было делать? Отозвать его я не могла; нужно было бороться с О’Нилом. Придется использовать одного непокорного подданного, чтобы усмирить другого. Но как только мятеж подавят, надо будет приструнить Эссекса.

Те, кто остался в Англии, были более сговорчивы. В их число входили Роберт Сесил, Чарльз Блаунт, Уолтер Рэли и адмирал Говард. Трое последних в свое время враждовали между собой, но, отказавшись ехать в Ирландию, остались среди немногих, кто был способен защитить меня в случае, если Эссекс предпримет нечто, угрожающее моей власти. Мне очень не нравилось думать об этом, но ни один Тюдор, закрывший глаза на возможное предательство, не удержался на троне.

Я приказала, чтобы напыщенное посвящение Эссексу в «Истории жизни и правления Генриха IV» за авторством Хейуорда, в котором тот заявлял «Вы поистине великий человек – как в деяниях настоящего, так и в надеждах на будущее», было вырвано из оставшихся экземпляров книги. Я также пожаловала должность главы палаты феодальных сборов Роберту Сесилу. Он ее заслужил; он распорядится ею с толком. Пусть Эссекс беснуется сколько влезет, когда по возвращении обнаружит, что она уплыла у него из-под носа.

Необходимости заниматься повседневными делами никто не отменяет даже в пору озабоченности судьбоносными материями. Ученые мужи заметили, что, едва овдовев, женщина тут же бросается разбираться с какими-то бытовыми мелочами, будь то покосившаяся дверца шкафа или неаккуратно завязанный мешок с мукой, в то время как еще не успевшее остыть тело ее мужа лежит в соседней комнате. Со мной все обстояло в точности так же. В то время как в Ирландии все висело на волоске, я играла на клавесине, посещала концерты, катала малышку Юрвен на барке, чтобы показать ей Лондон с воды, а также инвентаризировала свой гардероб.

Я никогда не выбрасывала платья, хотя нередко отдавала их фрейлинам. Поскольку размеры мои со дня восхождения на престол ни на йоту не изменились, все мои наряды по-прежнему были мне впору. Но далеко не все я могла бы носить теперь, ибо фасоны были уже не по возрасту. Делать из них священные реликвии мне не хотелось, поэтому я подарила их ошеломленной Юрвен.

– Вы уверены? – спросила Марджори. – Я помню день, когда вы впервые надели на прогулку к реке вон то, из зеленого бархата.

– Уверена. – Я обняла Юрвен. – Это платье для юной девушки, а я уже далеко не юна.

– Крестная, вы чересчур щедры, – сказала девочка. – Куда я буду носить его у нас в Уэльсе?

– Оно не имеет никакой ценности, – солгала я. – Носи его по утрам, когда встает солнце, и каждое утро будешь просыпаться, ощущая себя особенной безо всякой причины. Носи его на прогулки и на ужины и вспоминай обо мне.

Однако же у меня все равно оставалось примерно три тысячи платьев.

– Их хватит почти на десять лет, даже если каждый день надевать новое, – сказала я.

Возможно, мне стоило задаться такой целью. Быть может, благодаря ей я проживу еще десять лет. Мне доводилось слышать о подобных вещах, когда люди ставили себе целью завершить какое-то дело, прежде чем умереть. Я серьезно об этом задумывалась – не ради того, чтобы отсрочить кончину, просто потому, что мне хотелось надеть каждое платье еще раз, пока я не… пока я еще могла.

Я взглянула на горы платьев. Мой горизонт изменился. Я никогда не думала о том, что делаю или надеваю в последний раз. Нет! И теперь не стану так думать!

Между тем из Ирландии мало-помалу начинали приходить новости, и они были скверными. Шокирующими. Несколько гонцов прибыли с сообщениями о блестящих победах Эссекса. Однако никаких побед не было. Он взял кое-какие территории на юге и западе Ирландии, вместо того чтобы двигаться на север, в Ольстер. Ирландский совет убедил его, что идти на север слишком рано, что там еще недостаточно травы для прокорма лошадей. Скот, который планировалось использовать в качестве провианта, весь находился в Южной Ирландии, и согнать его не удалось, поскольку эта область была в руках мятежников; к тому же после зимы животные не успели еще нагулять жир. Следовательно, прежде чем идти на О’Нила, нужно было отвоевать южные территории.

Таковы были их доводы. Я подозревала, что некоторые из тех, кто уже долгое время состоял в совете, оказались в этом вопросе не вполне бескорыстны. У них у всех были там имения! А Эссекс слушал их, поскольку его вполне устраивало не бросаться с места в карьер в войне с О’Нилом.

Он с его людьми прошли маршем через Лейнстер до Манстера, по пути делая многочисленные тщетные попытки вступить в бой с неприятелем. Однако же по большей части их встречали как героев в мелких городках, где они не получили ничего, кроме бессмысленных церемоний. Единственная его победа, если ее можно так назвать, заключалась в том, что они выбили из замка Кэйр жалкую кучку засевших там мятежников. Тем временем его офицер сэр Генри Харингтон потерпел поражение в графстве Уиклоу, причем половина его войска дезертировала, а войско губернатора Коннахта, Коньерса Клиффорда, разгромили, его же самого казнили самым бесчеловечным образом, отрубив голову и послав ее принцу Донегола. Это было поражение почти столь же сокрушительное, как и то, что мы потерпели у Желтого Брода, – наши потери составили три тысячи солдат.

Был уже июль, и войско Эссекса таяло, точно слепленное из снега. Болезни и дезертирство выкашивали полки. От изначального количества пехотинцев осталось всего три с половиной тысячи, от кавалерии – три сотни. И у него хватило наглости потребовать еще две тысячи солдат!

Возможно, когда-то я и испытывала подобную ярость. Я этого не исключаю. Но я не помню, чтобы когда-то так злилась. Этот самовлюбленный болван, ободравший всю страну как липку ради подготовки к походу, проигрывал войну, не успев даже ее толком начать!

Ох, как же, должно быть, сейчас смеялся О’Нил! Какие баллады сочиняли по приказу Хью О’Доннелла! Как принц Донегола пил за голову Клиффорда, выставленную в Главном зале замка. Как потешались над Англией и ее королевой от залива Лох-Фойл на севере до Кинсейла на юге! Чтобы я, одержавшая верх над Филиппом и всей мощью Испании, теперь стала игрушкой в руках диких ирландцев и одного из моих строптивых подданных!

Какую же бессильную ярость я испытывала, не будучи в состоянии сделать ничего, кроме как стискивать кулаки и проклинать их всех в сотнях миль от меня!

Были, разумеется, еще письма. Единственный способ связаться с ними, хотя и мучительно медленный, и неэффективный. Я изливала в них все свое презрение и негодование. Склонившись над письменным столом и водрузив на переносицу очки (без которых я теперь не могла читать, хотя мне и не нравилось это признавать), я яростно стискивала в дрожащих пальцах перо.

Я славилась своими «ответами без ответа», увертками, к которым прибегала, чтобы одновременно завуалировать смысл своих слов и в то же время донести их до своего корреспондента. Но не сейчас. Я кропотливо подбирала достаточно резкие и откровенные слова, чтобы без обиняков выразить то, что думала.

Никаких велеречивых приветствий. Вместо этого:

От Ее Величества лорд-лейтенанту

В то время как глаза всех иностранных правителей устремлены на наши действия, а наши подданные, чье благо – единственная наша забота, стонут под гнетом расходов на эту войну, мы не слишком довольны тем, чего Вам за это время удалось достичь.

Ибо что может быть более вопиюще, чем то, что за два месяца Вашего похода Вы не вступили в сражение ни с одним крупным мятежником, против которого стоило посылать тысячу наших солдат? Вы с презрением отнеслись бы к любому, кто стал бы похваляться блестящей победой, отбив столь скромный замок, как Кэйр, у горстки ирландских голодранцев. И это обладая всеми пушками и амуницией, каковые имеются в Вашем распоряжении! Если бы Вы только знали и могли слышать, как О’Нил перед всем миром похвалялся поражениями Ваших полков, смертями Ваших командиров и потерями среди Ваших офицеров! Но стоит ли всему этому удивляться, когда Вы доверили стратегию и полки неопытным юнцам, которые жаждут славы, но представления не имеют о сражениях? Будьте уверены, руки у нас не связаны, и мы отменим все эти назначения и лишим недостойных высоких должностей, коими Вы их пожаловали вопреки нашим категорическим приказаниям.

Ваше письмо возмутило нас. Вы нянчитесь со своими бедами – что Вы разгромлены, что бедная Ирландия страдает из-за Вас, – упуская из виду то обстоятельство, что Вы сами и являетесь причиной этих бед.

И когда мы вспоминаем, сколь значительная часть года уже позади, сколько времени потеряно впустую, сколько всего зависит от одной-единственной вещи – от победы над О’Нилом, без чего все прочие наши достижения в Ирландии все равно что след от лодки на воде, мы настрого приказываем Вам, в соответствии с Вашим долгом перед нами, со всей скоростью двигаться на север. Вы должны раз и навсегда выкорчевать корень, из которого по всей стране распространились ростки предательства. В противном случае у нас будут веские основания пожалеть о том, что мы доверили эту задачу Вам, а мир осудит нас за то, что мы взялись за предприятие без должной предусмотрительности.

Хотя прежде мы даровали Вам право вернуться в Англию, не испрашивая предварительно нашего дозволения – при условии, что в Ирландии будет спокойно, а Вы назначите надлежащих лиц исполнять Ваши обязанности, – настоящим мы лишаем Вас такого права. Ни при каких обстоятельствах Вы не можете вернуться до тех пор, покуда мы не дадим нового разрешения, каковое не будет Вам даровано до тех пор, пока Вы не предпримете операцию на севере.

Гринвичский дворец, 19 июля 1599 года

Это было не все. Я привожу этот текст по памяти, в конспективном виде. Но, думаю, основную его суть я изложила. Я отправила его самой быстрой почтой, какая только имелась в распоряжении простых смертных.

Я была непреклонна в том, что он ни под каким предлогом не должен возвращаться, чтобы снова красоваться тут перед чернью, пока не выполнит мои приказы. Всю свою жизнь он был дезертиром. На сей раз я не позволю ему покинуть свой пост.

Тем временем мы в Англии наслаждались изумительной летней погодой. Все дожди, видимо, шли в Ирландии, потому что нас лето радовало погожими деньками и долгожданным теплом. После четырех неурожайных лет подряд, когда все посевы сгнивали на корню, мы наконец-то получили передышку. В королевских садах буйно цвели цветы – мальвы и кентерберийские колокольчики вымахали выше моей головы, густые заросли самшита радовали глаз глянцевитыми новыми листьями, стебельки лаванды колыхались на ласковом летнем ветру. По Темзе туда-сюда плавали лодки под развевающимися флагами, а по берегам фланировали толпы прогуливающихся. На лужайках лучники практиковались в стрельбе по мишеням, а сокольники тренировали своих птиц.

– Последнее лето этого столетия, – произнесла Марджори.

Мы неспешно шли вдоль берега в Гринвиче, в то время как гвардейцы следовали за нами несколько поодаль. Ко мне подбежала ватага ребятишек, и я поприветствовала их. Те, что были постарше, поглядывали издали, не решаясь подойти, но я поманила к себе заводилу и поговорила с каждым. В вышине над нашими головами пушистые белые облака плыли куда-то бесцельно, точно детвора, выпущенная из школы.

– Непривычно будет писать «тысяча шестьсот» вместо «тысяча пятьсот», – сказала запыхавшаяся Кэтрин (ей с ее короткими ногами приходилось делать больше шагов, чтобы поспевать за нами). – Мое перо обладает собственной волей.

– Странно думать, что вот-вот наступят одна тысяча шестисотые. Я и не предполагала, что когда-нибудь доживу до этого времени, – произнесла Марджори. – Жить долго означает вкусить от древа познания добра и зла. Сомнительное счастье?

Умиротворенные, мы в сумерках вернулись во дворец, где наш покой разлетелся вдребезги. Гонец доставил письмо для Марджори, прямиком из Ирландии. Исполненная дурных предчувствий, она взяла его. Вести из Ирландии никогда не предвещают ничего хорошего. Прежде чем вскрыть письмо, она опустилась в кресло. Потом медленно и осторожно сломала печать и быстро прочла.

Листок спланировал на пол, и она невидящими глазами уставилась куда-то в пустоту перед собой. Она не произнесла ни слова, как любой человек, раздавленный невыносимым горем. Ее рука безвольно повисла, пальцы застыли над письмом.

Я наклонилась и подняла его. Она не сделала попытки возразить. Казалось, она и в самом деле меня не видит.

Я скользнула взглядом по тексту. Без очков читать было трудно, и все же я поняла главное: Томас Норрис, губернатор Манстера, и его брат Генри оба погибли. Оба были ранены 16 августа. Томас умер быстро, Генри же пережил ампутацию и протянул еще пять дней. Томас умер на руках у Генри.

Шестеро сыновей, шестеро солдат, пятеро из которых теперь были мертвы. Четверых из них забрала Ирландия.

Марджори недвижимо поникла в кресле. Я сделала Кэтрин знак помочь мне переместить ее куда-нибудь, где она могла бы прилечь. Мы вдвоем отвели ее ко мне в опочивальню и уложили на мою постель. Там она могла оставаться, сколько понадобится.

Всего один сын остался у нее теперь. Я распоряжусь, чтобы его отправили из Нидерландов обратно домой. Это все, что я могла сделать. И снова я оказалась бессильна там, где силы были всего нужнее. Древо познания добра и зла. Поистине горек был его плод.

65

Теперь война вторглась в мои покои, сразив Марджори. После сна в моей постели она проснулась другой женщиной – робкой и нерешительной там, где прежде уверенно стояла на ногах; молчаливой и замкнутой там, где высказывалась откровенно. Даже голос изменился. На смену заразительному смеху и зычному тембру пришел тихий бесстрастный тон. Говорят, от горя люди в одночасье седеют. Это, разумеется, невозможно, поскольку концы волос не способны менять цвет. Однако в ту ночь в ее волосах появилась белоснежная, точно лебединое крыло, прядь, и по мере того, как волосы отрастали, седины становилось все больше.

Сэр Генри приехал из загородного поместья, чтобы быть с ней. Он тоже резко сдал. Впервые на моей памяти он выглядел тем, кем и являлся, – дряхлым стариком. В свои семьдесят пять он сохранял силу и бодрость духа, но ни того ни другого в нем больше не было. Он почти волочил ноги, а когда обнял жену, они поникли в объятиях друг друга, поддерживаемые общей трагедией.

– Заберите ее домой, Генри, – сказала я. – Заберите ее домой.

Я надеялась, что она оправится, но, прощаясь с ними, ощущала неумолимую окончательность – как будто где-то лязгнула тяжелая дверь. Я не смогла даже сказать моей дорогой подруге «до свидания», потому что ее больше не было, а ее место заняла сломленная незнакомка.

Исполнять обязанности с тяжелым сердцем обыкновенно нелегко, но перипетии заседаний совета и войны спасали меня, поскольку в эти часы мне некогда было думать ни о себе, ни о моей дорогой Вороне. Мне приходилось сосредотачивать все мысли на нашем отчаянном положении за границей. До меня доходили сведения, что Филипп III, новый испанский король, горел желанием продолжить борьбу с Англией, причем с куда большим рвением, нежели его снедаемый жестоким недугом престарелый отец. Он снаряжал еще одну армаду (Боже правый, откуда у них столько древесины, пригодной для кораблестроения?), которая должна была сначала нанести удар по нашим берегам, а затем высадиться в Ирландии. Тем важнее было взять Ирландию под свой контроль, и быстро.

Впрочем, в Ирландии ничего быстро не делалось, кроме отговорок. Мне сообщили, что Эссекс до сих пор так и не выдвинулся на север.

– Дыхание Господне, если этот болван не подчинится и не пойдет на север, я прикажу его повесить! – воскликнула я на заседании совета.

– Ирландия – одно сплошное болото, во всех смыслах, – сказал Сесил. – Она засасывает всю репутацию, честь и волю к действию.

– До меня дошли сведения, что он произвел в рыцари восемьдесят одного человека! – бушевала я. – Восемьдесят одного, и это после того, как я настрого запретила ему посвящать кого попало! Ирландцы смеются: «Он наделал больше рыцарей, чем убил мятежников!» Не было никаких сражений, ничего такого, где можно было заслужить рыцарское достоинство! Эссекс дает его любому, кто нацепил на себя шпагу! Даже моего крестника Джона Харингтона произвели в рыцари, а тот пока ничем себя не проявил. Лучше бы уж я сама наградила его за изобретение Аякса! От этой штуки и то больше толку!

– Успокойтесь, ваше величество, – сказал адмирал Говард. – Вы можете отменить все, что он сделал.

– Но я не могу отменить урон нашей репутации, который Эссекс нанес своими действиями!

Кроме адмирала, в Англии оставались еще Рэли и Чарльз Блаунт, на которых тоже можно было рассчитывать в случае, если Испания попытается нанести очередной удар. Блаунт был подающим надежды военачальником. Поразительно, что Эссекс наложил вето на мою идею поставить его во главе Ирландской кампании на том основании, что тот-де слишком неопытен, слишком незнатного происхождения и слишком «увлечен чтением книг». Недостающим опытом способный человек очень скоро обзаводится в деле, пуля не делает никакого различия между графом и йоменом, а изучение боевой тактики Цезаря еще никому не вредило.

– Нет, это придется сделать Эссексу.

Думать о том, что судьба Англии в его гнусных ручонках, было невыносимо.

И как будто для того, чтобы омрачить наши надежды на будущее, явилась толпа незваных гостей и никак не желала убираться. Я имею в виду уйму старческих болячек и немощей, которые я упорно отказывалась признавать и изо всех сил скрывала. Я уже упоминала, что теперь для чтения мне требовались очки. Без них буквы расплывались и превращались в дрожащие закорючки. Однако я держала их в маленьком кисете и вытаскивала исключительно в случае необходимости – и никогда в присутствии иностранных посланников.

Люди прагматичные, вроде моей Кэтрин, убеждали меня не падать духом, напоминая о том, что великие, жившие в эпоху до изобретения очков, вынуждены были обходиться без них.

– Если бы Цицерона не казнили, он очень скоро сам наложил бы на себя руки, лишившись возможности читать, – сказала она.

– Значит, ему повезло, что его жизнь оборвалась прежде срока? – спросила я.

– Можно смотреть на это и так, – отозвалась она. – А Марк Антоний, тот, должно быть, под конец жизни практически ослеп.

Я рассмеялась, представив себе Марка Антония, передвигающегося на ощупь, как крот.

– Он все равно почти ничего не читал, Кэтрин, – сказала я. – И да, я радуюсь своему костылю, как радуется любой калека, но собственная хромота выводит меня из себя.

– Скажите спасибо, что вы на самом деле не хромаете. Вы превосходно ездите верхом, охотитесь и танцуете. Куда лучше, чем…

– Чем другие люди моего возраста? Вы это хотели сказать?

– Ну, да.

Она принялась разглядывать свои туфли.

Ага. Значит, никто, даже Кэтрин, не подозревал о ноющей боли в лодыжке, которая мучила меня уже которую неделю и ни в какую не желала проходить. Мне казалось, что я прихрамываю, но я изо всех сил старалась передвигаться проворно.

И внешность, внешность. Мне доводилось слышать небылицы, будто я велела вынести из моих покоев все зеркала и после определенного возраста никогда больше не видела своего отражения. Должно быть, они начали циркулировать, потому что я избавилась от неудачных портретов (злые языки называли их реалистичными). Скрывать свои слабости от других разумно, но лишь глупец прячет их от самого себя. С пугающей отчетливостью я видела, что краски моего лица давным-давно поблекли, а тени, которые в молодости были всего лишь следом бессонной ночи, прочно обосновались во впадинах под глазами и никуда не девались, как бы хорошо я ни отдохнула. О, я видела и изо всех сил старалась скрыть все это при помощи смеси смолотого в мельчайшую пыль жемчуга с тальком и фальшивых роз из сердоликовой пудры на щеках. Мои волосы, некогда вызывающе золотисто-рыжего цвета, поблекли, как и щеки, превратившись в бледную тень своей прежней красы, поэтому я никогда не появлялась на публике без парика, а их у меня было великое множество, уложенных на самый разный манер.

И другие вещи тревожили меня, скрыть их было уже не так просто. Я все сильнее и сильнее ощущала бег времени. Оно текло мимо все стремительнее, и я понимала, что не поспеваю за ним; что я устарела. Голоса из палаты общин требовали принять законодательство, которое было предложено не мной и посягало на мою прерогативу. В некоторых странах возникло убеждение, что они вовсе не нуждаются в наследственном монархе с королевской кровью, а могут попросту каждый раз выбирать какого-нибудь простолюдина, который будет служить в этом качестве (взять для примера хоть Польшу!). Религиозные секты заявляли, что никакие священники не нужны, или высказывали прочие странные идеи о том, что каждый человек сам себе священник, а некоторые даже отрицали триединство Бога. Географические открытия растягивали карту нашего мира, точно лоскуток кожи, – Северо-Восточный проход в левом верхнем углу, пролив Дрейка в левом нижнем, Московия в правом верхнем, Ост-Индия в правом нижнем. Англия должна была играть роль в каждом из этих мест, но как? Мы не могли справиться даже с Ирландией у нас под носом.

Я обнаружила за собой повышенное внимание к тому, что другие считают признаками старости. Склонность клевать носом в дневное время. Обыкновение зайти в комнату и мучительно вспоминать, зачем пришел. Ностальгия по золотым дням былого и ворчанье о том, как все ухудшилось с тех пор – и манеры молодежи, и мастерство ремесленников, и нравственный облик женщин. Даже будучи с этим совершенно согласна, я не высказывалась вслух.

Однажды я наткнулась на письмо, в котором кто-то писал, что «отказ от дальних путешествий многие отмечают как признак старости», и сердце упало, потому как в последние несколько лет мои летние поездки по стране стали казаться мне слишком долгими и утомительными. Вот и в этом году я подумывала остаться на посту и наблюдать за происходящим, но тут решила, что все-таки отправлюсь в поездку, и не в обычную, а в расширенную. Возможно, будет неплохо снова поехать к людям, тем самым людям, которые все славили Эссекса, и напомнить, кто ими правит и как выглядит их государыня. Я поеду на юг, я побываю в приморских графствах, которым грозит опасность с моря, – чтобы не упускать из внимания угрозу и быть готовой вовремя отреагировать.

Единственное послабление, которое я себе позволю, – и его нельзя будет списать на возраст, – возьму с собой меньше свиты. Многие мужчины в Ирландии, придворных дам мне в последнее время прислуживает меньше, и Марджори моя больше не со мной. С точки зрения логистики такое путешествие будет проще, поскольку мы сможем останавливаться в домах поменьше и быстрее перемещаться между ними.

Согласно моему плану я должна была отправиться из Лондона в Суррей, а оттуда на восток, в Кент. Это позволяло произвести инспекцию оборонительных сооружений Пяти портов – Сэндвича, Дувра, Гастингса, Хайта и Ромни – в той части побережья, где Ла-Манш у́же всего, а также укреплений, которые мой отец построил в Диле и Уолмере, когда нам угрожали французы.

Выехали мы в погожий день на исходе августа. Количество подвод в моем обозе сократили на три четверти, и мы медленно покатили по Лондонскому мосту под приветственные возгласы толпы. Люди кричали с таким воодушевлением, что я не могла поверить, что этими же губами они выкрикивали имя Эссекса. Мы миновали Большие Каменные ворота, место, где на кольях, точно на иголках дикобраза, торчали головы предателей. Их уже невозможно было опознать.

Очутившись за воротами, мы поехали по широкой дороге, которая служила главной улицей Саутуарка. По ней попадали в Лондон все пешие и конные путники, направлявшиеся с юга, и она всегда была запружена телегами, лошадьми, отарами овец и людьми, хотя сегодня ради нас путь расчистили.

Мы медленно ехали по улице, когда к нам подскочил мальчишка с плакатом. Держа его над головой, он закричал:

– «Юлий Цезарь»! «Юлий Цезарь»! Приходите и смотрите в театре «Глобус»!

Я остановилась и подозвала его к себе:

– Скажи мне, мальчик, кто написал эту пьесу?

– Один из их труппы, Уилл Шекспир, – отвечал тот. – Она совсем новая, только вышла. Заезжайте, посмотрите!

– Может быть, на обратном пути.

Он наверняка прекрасно знал, что я никогда не появляюсь в публичных театрах, но в том, чтобы спросить, не готов ли человек попробовать что-то новое, не было ничего плохого.

– Неужто Шекспир оставил в покое нашу славную историю? – спросила я.

Последняя его пьеса была о короле Генрихе V. Возможно, он почувствовал, что опасно подбираться ближе к современности. Надо будет попросить раздобыть мне экземпляр «Генриха V». Мне хотелось просмотреть ее на предмет всяческих намеков. Я знала, что в ней упоминался как вероломный предок графа Кембриджа, так и сам Эссекс.

Покинув окрестности «Глобуса», мы продолжили путь на юг по главной торговой улице Саутуарка мимо лотков, расположенных по обе ее стороны. Я с радостью отмечала, что корзины торговцев до краев полны яблоками, капустой, луком-пореем, морковью, грушами, сыром и яйцами. Наконец-то небеса улыбнулись моей стране и после нескольких тощих лет поистине библейского масштаба ниспослали ей изобилие. Эта мысль согревала не меньше, чем солнечные лучи, льющиеся на мою голову.

Дальше по дороге располагалась больница Святого Фомы, которую в прежние времена держали монахи и монахини, а теперь обычные врачи. Там помогали бедным, бездомным и недужным. После роспуска монастырей появилось множество опасений по части того, что станет с благотворительными заведениями, которые остались после них. Однако пятьдесят лет спустя большая их часть продолжала свою деятельность, подхваченную кем-то еще.

Мы не успели еще удалиться от реки, и пейзаж вокруг был поистине идиллическим. Бескрайние поля и рощи, живописные домишки утопали в зелени и создавали ощущение, будто мы перенеслись на противоположный конец света от Лондона, хотя башни Тауэра на другом берегу по-прежнему были хорошо видны. Тут, на просторе, вдали от городских стен, я наконец понемногу перестала ощущать себя пленницей. Мы планировали добраться до Кройдона, там погостить несколько дней в особняке сэра Фрэнсиса Кэрью в деревушке Беддингтон, а следующую продолжительную остановку на пути к побережью сделать уже в Нонсаче.

Особняк у сэра Фрэнсиса был средних размеров, и я радовалась тому, что моя урезанная свита могла там разместиться. Меня сопровождали моя дорогая Кэтрин, разумеется; моя старая подруга Хелена, с которой мы виделись непростительно редко; Юрвен (я все никак не могла заставить себя отослать ее домой) и Рэли с верным Персивалем. Муж Кэтрин, адмирал Говард, планировал на несколько дней присоединиться к нам в Нонсаче. Поездка обещала стать настолько веселой, насколько это вообще было возможно по нынешним временам.

Сэр Фрэнсис Кэрью, закоренелый холостяк, слыл чудаком. Не большим, наверное, чем королева-девственница, но это встречается так нечасто, что рождает комментарии. Поскольку мы с ним находились примерно в одном возрасте, маловероятно было, чтобы кто-то из нас сменил статус. Большую часть своей жизни он был верным, но ничем не выдающимся придворным, выполнял мои мелкие поручения и держался в стороне от партий и политики, хотя и приходился родственником Трокмортонам, а значит, через Бесс – и самому Рэли.

Цокот конских копыт предупредил хозяина о нашем приближении, и он приказал своим слугам, облаченным в красно-черные ливреи, выстроиться вдоль подъездной дорожки и приветствовать нас. Сам он ждал перед входом с распростертыми объятиями, точно радушный отец. При виде нас он бухнулся наземь, низко опустив свою седую голову.

– Встаньте, сэр Фрэнсис, – сказала я. – Мы рады быть здесь и вкусить вашего гостеприимства.

– Это я рад принимать вас под своим кровом, ваше величество, – произнес он, поднимаясь, и его загорелое дочерна лицо расплылось в широкой улыбке. – Мой дом в полном вашем распоряжении на любой срок, какой вы захотите с нами провести.

Это был вопрос, хотя и дипломатично заданный.

– Как ни жаль, я не смогу задержаться более чем на три дня, – сообщила я (незачем ни томить его в неизвестности, ни вынуждать делать ненужные запасы). – Но на эти три дня мы все можем здесь остаться, к нашему взаимному удовольствию.

– Воистину так, – согласился он.

Рэли он приветствовал восклицанием: «Племянничек!» – и хлопком по спине. На Персиваля пристально смотрел до тех пор, пока Рэли не представил того. Потом он торжественно поклонился Кэтрин и Хелене, после чего с преувеличенной вежливостью отвесил поклон Юрвен со словами:

– А вы, значит, крестница королевы. Вы очень похожи на нее в вашем возрасте. Вас можно принять за родственниц.

Юрвен зарделась и потупилась.

Окинув взглядом длинную вереницу наших повозок, он распорядился, чтобы их завели к сараям в дальнем конце парка и там разгрузили.

– Хотя, думаю, у меня есть все, что нужно для вашего комфорта, – добавил он. – Прежде чем распаковывать тюки с подвод, испытайте то, что мы можем вам предложить.

Я всегда настаивала на сне в своей постели, но, возможно, сегодня стоило попробовать обойтись без нее. В конце концов, разве упрямая закоснелость в своих привычках не признак старости? Я должна сопротивляться.

– Хорошо, но вы подвергаете себя опасности. Мы можем присвоить ваши вещи, если они слишком сильно нам понравятся! – пошутила я.

Покои, которые он отвел мне и моим фрейлинам, никем не использовались. Ничто не намекало на то, что он только освободил комнату от следов своего присутствия. Она была просторной и выходила окнами на огромный сад за домом. Посередине возвышалась великолепная кровать, до такой степени заваленная перинами, одеялами и подушками, что напоминала женщину на сносях. Балдахин изнутри украшала затейливая резьба, а полог был из затканного золотом зеленого гобелена. По тонкости работы он хотя и уступал моему, но ненамного. Для Хелены, Кэтрин и Юрвен были приготовлены обычные постели. Я порадовалась, что им не придется спать на раскладных койках.

Позаботился наш гостеприимный хозяин и о письменном столе с запасом чернил, перьев, воска и писчей бумаги. Еще один стол, инкрустированный черным деревом, стоял в ожидании бутылей и кувшинов с напитками. В укромной примыкающей комнатке имелось все необходимое для мытья и туалета.

Некоторое время спустя он пригласил нас прогуляться по саду.

– Лучше всего гулять в саду в сумерках, а в эту пору года сумерки длинные, – сказал он.

– Сэр Фрэнсис, – произнесла я, – нам очень понравились наши покои.

Он улыбнулся. У этого человека была самая располагающая улыбка из всех, кого я знала, – она исходила изнутри.

– Я сразу подготовил их для вас, – признался он. – И это стоило того, чтобы ждать.

Мы спускались по лестнице, и он внимательно наблюдал за мной – опасался, как бы я не споткнулась?

– Все ваше царствование они ждали вас под названием «Покои королевы».

– И они все это время пустовали?

– Нет, я разрешал другим ими пользоваться, зная, что явление вашего сиятельного величества сожжет все прочие следы, как солнце сжигает туман. Но после вас я никому больше не разрешу ступить в покои, дабы не осквернить их.

Я испугалась, что он и в самом деле намеревался так поступить, – с таким серьезным видом он это произнес.

– Меня не так-то легко осквернить, сэр Фрэнсис, – заверила я его. – Жаль, если такая прекрасная комната будет простаивать зря.

– Можно ли сказать про святилище, что оно простаивает зря? – озадаченным тоном спросил он.

Мы дошли до нижнего этажа, и я решила не углубляться дальше в эту тему. Хочет он устроить святилище – пусть устраивает. Оставалось только надеяться, что после нашего отъезда он не придет в комнату с банкой, чтобы поймать в нее воздух, которым я дышала, как паписты делали со Святой Девой. Я оглянулась. Мои фрейлины изо всех сил старались не смеяться, хотя я видела, что это дается им с большим трудом.

Мы вышли в сад. Последние лучи заходящего солнца все еще расчерчивали усыпанную гравием дорожку в обрамлении самшитовых кустов, окрашивая их нежным закатным золотом. Откуда-то издалека доносилось негромкое журчание фонтана. Послышался хруст гравия: к нам присоединились Рэли с неизменным Персивалем.

– Когда я только начал приводить сад в порядок – он пришел в полное разорение за то время, что за имение шла тяжба, – я мыслил очень шаблонно. Это были пятидесятые годы, да я и сам не то чтобы следил за модой. Отсюда эта узловая планировка, которая навевает зевоту. И растения тоже не блистали оригинальностью: карликовый самшит, тис и лаванда.

Я окинула посадки взглядом. Его правда. Все было настолько предсказуемо, что можно даже не смотреть на остальные растения.

– Но… – Он обернулся и устремил на меня взгляд. – Мой родственник Уолтер открыл передо мной новые горизонты. Идемте!

Он повел нас к выходу из аккуратного, словно по линейке расчерченного садика по направлению к аллее деревьев по плечо высотой, напоминавших выстроившихся в шеренгу солдат. Ветвями они походили на груши или вишни, однако листья были более зелеными и глянцевитыми.

– Я в шутку называл короля Испании королем апельсинов и фиг, – улыбнулся Рэли. – Теперь он утратил первую часть этого титула и остался только королем фиг. Ибо скоро ваше величество будет королевой апельсинов, а также яблок, груш, слив и абрикосов.

Он взял листок и с силой его потер:

– Это апельсиновое дерево, и оно прекрасно прижилось на английской почве – стараниями сэра Фрэнсиса. Я привез из Кадисского похода несколько семечек апельсина и убедил посадить их. Это было три года тому назад, и благодаря его изобретению, – он указал на ряд шатров на колесиках, – они смогли пережить наши зимы.

– Когда холодает, я укрываю деревца этими передвижными пологами, – пояснил Фрэнсис. – Благодаря им они укоренились и выросли. Через несколько лет, Бог даст, начнут цвести и приносить эти восхитительные оранжевые плоды.

– Мои подданные невероятно изобретательны, – сказала я. – Но апельсины в Англии? Кто бы подумал, что такое возможно!

– Я надеюсь, вы вернетесь, когда придет время снимать первый урожай.

– Почту за честь.

Но сколько лет на это уйдет? Буду ли я тогда в силах путешествовать? И еще одна, запретная, мысль: буду ли я тогда вообще жива?

– Есть и еще одно изобретение, – сказал Рэли. – Но представлять его вам должен наш хозяин.

– Завтра, все завтра, – замахал руками тот. – На сегодня довольно чудес.

Я согласилась. Солнце уже село, и мягкие подбрюшья облаков окрасились розовым золотом. Я готова была ложиться спать.

Наши покои были в точности такими удобными, какими показались на первый взгляд. Я устало позволила Хелене разоблачить меня и переодеть в ночную рубаху, а также водрузить на голову чепец. Низкий расписной потолок создавал ощущение безопасности и уюта. На столиках горело несколько свечей; в неподвижном воздухе пламя их не дрожало.

– Отсюда рукой подать до замка Хивер, – внезапно произнесла Кэтрин. – Вы там когда-нибудь бывали?

Замок Хивер. Родовое гнездо Болейнов, дом Марии и Анны Болейн.

– Нет, не бывала, – призналась я.

– Может, съездим завтра вместе? – предложила она. – Я видела его всего однажды, снаружи, еще ребенком. Семья там тогда уже не жила.

Ну разумеется, не жила. Мои бабка и дед умерли почти сразу же вслед за моей матерью, и замок перешел в собственность короны. Некоторое время в нем жила Анна Клевская. После он нашел новых владельцев.

– Даже не знаю.

Я не была уверена, что смогу это вынести. И в то же самое время мне отчаянно хотелось увидеть место, где прошла юность моей матери – в те времена, когда она еще не познала мир. Совершить сентиментальное путешествие, вернуться в прошлое… еще один признак старости. Сложить головоломку прошлого, имеющую значение только для того, чья собственная жизнь подходит к концу.

– Но если для вас это важно… – добавила я.

– Да, для меня это важно. Я никогда не видела свою бабку Марию; она умерла еще до моего рождения, вдали от своей прошлой жизни, в Восточном Эссексе. Кажется, вся семья была так растеряна и разбросана, что с тех пор мы так и не смогли снова собраться вместе. Теперь мы наконец можем вернуться. Вдвоем. Взявшись за руки, мы наконец похороним призраков прошлого.

Если бы только это было возможно. Они не знали покоя, эти духи, отрезанные от всего конечного. Что сталось со старым замком? Зарос деревьями и стоял в дремучей чаще, как зачарованные замки в сказках? Только плющ рос там с тех пор, как род Болейн перестал существовать? Ров пересох? Что мы там найдем?

Внучка Марии Болейн ничем не напоминала свою обольстительную бабку; во всяком случае, я, сколько ни вглядывалась, ничего такого не замечала. Возможно, адмирал Говард не согласился бы со мной. Что же до меня, говорят, я унаследовала глаза моей матери, темные и испытующие. Наши предки продолжают жить в нас, взывая к нам со своей территории, бросая нам вызов: осмелимся мы или нет встретиться с ними на их почве?

– Прекрасно, – сказала я. – Мы немного изменим маршрут. Хивер отсюда всего милях в двадцати, нам более-менее по пути.

При мысли об этом личном паломничестве меня охватила легкая дрожь страха пополам с возбуждением.

66

День выдался изумительный, теплый и солнечный. Сэр Фрэнсис передал нам, что на первую половину дня ничего не планировал, так что мы вольны распоряжаться своим временем, как нам заблагорассудится. Во второй же половине он собирался устроить банкет в саду.

– Дамы, одеваемся как селянки, – скомандовала я. – Никаких воротников, никаких корсетов, ничего темного и такого, что можно изорвать о колючие кусты, – ну, или что-то, что изорвать не жалко.

Сегодня я чувствовала себя легкомысленной девчонкой, словно была не королевой, а деревенской изгнанницей, как в детстве, когда жила в Хатфилде, Хансдоне, Элтеме и Вудстоке и могла беспрепятственно бродить по лугам. Сегодня мне не хотелось даже охотиться – охота казалась слишком организованной, слишком формальной. Вместо этого мы решили пешком пройтись по берегу реки Уондл, а потом углубиться в чащу оленьего парка. Я натянула крепкие сапоги из оленьей кожи и широкополую шляпу от солнца, взяла в руку посох и велела всем следовать за мной.

Поначалу Хелена и Юрвен шли рядом, с легкостью поспевая за мной. Хелене было уже пятьдесят, но благодаря выносливой шведской породе она по-прежнему сохраняла стройность осанки, свежий цвет лица и живость. Я похвалила ее здоровье.

– Даже прожив столько лет в Англии, – ответила она, – я следую правилу, которому научила меня в Швеции моя матушка: быстрая прогулка перед завтраком добавляет десять лет жизни.

– Я тоже большая поборница прогулок перед завтраком, – сказала я. – Посланникам приходится подождать, но без утреннего моциона я не я. А выходить к ним, не собрав в кучку мозги, я не осмеливаюсь.

– Сомневаюсь, чтобы ваши мозги хоть когда-нибудь были не при вас, – улыбнулась Хелена.

– Ну, вам пару раз доводилось видеть меня в состоянии затмения, – напомнила я ей.

Она служила мне так долго, что превратилась уже практически в родственницу. Овдовев, она вскоре вышла замуж за одного из моих кузенов по линии Болейнов, Томаса Горджеса. Их старшая дочь Элизабет тоже была моей крестницей.

– Вы не взяли с собой Элизабет? – спросила я. – Давненько я не видела вашу дочь, мою тезку.

– Взяла, а как же, – отозвалась Хелена. – Она осталась в поместье, в обществе молодых людей.

– Ну вся в мать, – поддразнила я. – Пошлите-ка за ней. Хочу познакомить двух моих крестниц.

Обернувшись к Юрвен, я сказала:

– Я же говорила, что у меня масса крестниц и крестников, и со всеми я поддерживаю связь.

Через несколько минут, с шумом продираясь сквозь кусты вдоль дороги, нас нагнала дочь Хелены. Резко остановившись, она сделала книксен. Шляпа тут же съехала ей на лицо.

– Ваше величество, – выдохнула она.

Она была полной противоположностью своей утонченной статной матери. Единственное, что было у них общего, – это блестящие золотистые волосы.

– Моя Элизабет, – сказала я. – Давненько я не имела удовольствия тебя видеть. Твоя крестная жаждет больше внимания, в противном случае она чувствует себя заброшенной. Вот, познакомься со своей крестной сестрой Юрвен. Она из Уэльса.

Юрвен улыбнулась и кивнула. Элизабет обняла ее за плечи.

– Ты говоришь по-английски? – спросила она.

– Я учусь…

И они зашагали рядышком по тропинке.

– Прямо как мы когда-то, – вздохнула Хелена.

– Хорошая смена нам подрастает, – сказала я. – Вам следует почаще приезжать ко двору, чтобы я могла получше познакомиться со всеми вашими детьми. Когда мы в Ричмонде, вам до нас рукой подать.

Я пожаловала Хелене и ее мужу старый королевский особняк Шин неподалеку от Ричмондского дворца.

Тропка с милю или две бежала вдоль берега реки, повторяя все ее излучины и вплотную подступая к заросшим тростником отмелям, кишевшим птицами. Отсюда стены поместья Беддингтон казались насыщенно-красными, крыши блестели, флюгеры, вращаясь, сверкали на солнце.

Вскоре мы углубились в чащу оленьего парка; дубы и ясени смыкали над нашими головами кроны, образуя зеленый шатер. Полевые цветы уже отцвели, и лишь кустарники радовали глаз зеленью. Некоторые были усыпаны ягодами. Под ногами шныряла лесная живность, бросавшаяся наутек при нашем приближении. Мы безотчетно понижали голоса, чтобы не нарушать благоговейную, точно под сводами собора, тишину леса.

Внезапно я поняла, что рядом со мной кто-то есть; я ощутила на шее чье-то дыхание. Резко повернув голову, я обнаружила всего в нескольких дюймах от моего лица Персиваля. Сердце у меня сначала резко забилось, потом оборвалось.

– Что, умеет он передвигаться бесшумно? – спросил Рэли, подойдя ко мне с другой стороны. – Туземцы в Америке учатся этому с самых юных лет. Они способны подкрасться к животному так тихо, что оно не успевает даже убежать.

– Ребра. Ступни, – сказал Персиваль, поднимая ногу.

Он развернул ее боком и показал, как беззвучно передвигается на ребрах ступней.

– Лучше всего проделывать это в мягкой обуви или босиком, – сказал Рэли.

Мне любопытно было бы посмотреть, как Персиваль охотится. Интересно, как индейцы загоняли оленя или кролика? И того и другого могло спугнуть малейшее движение, поэтому мы использовали загонщиков, которые поднимали их и гнали нам навстречу или просто вслепую. Но чтобы поймать их в одиночку, да еще и без лошади – просто поразительно!

– Вас тянет туда. Половина вашего сердца осталась в Америке. – (Выражение лица Рэли подсказало мне, что я не ошиблась.) – Но мы не можем вас отпустить. Времена неподходящие.

– Я знаю, – отозвался он.

– Думаете, в Ирландии от ваших владений что-нибудь осталось? – спросила я.

– Нет, не осталось, – отозвался он. – Я практически в этом уверен.

– Вы жили там и знаете ирландцев лучше многих. По вашему мнению, есть способ с ними справиться?

– Только крайние меры. Полное уничтожение. Залить все кровью. По-другому они не понимают.

– Вы хотите сказать, что они непобедимы? Что их невозможно завоевать?

– Завоевать можно кого угодно, – пожал плечами он. – Непобедимых не бывает. Все зависит от того, сколько народу вы готовы ради этого положить. Какую цену готовы заплатить.

Былая удаль исчезла, выветрилась из него. Красивое лицо избороздили морщины, в волосах пробивалась ранняя седина. Он повзрослел, мой мореплаватель.

– Как поживает Бесс? – неожиданно для себя самой спросила я.

Губы его тронула тень той былой улыбки.

– У нее все хорошо, ваше величество.

– А Уолтер-младший?

– Ему шесть, и уже моряк! Когда-нибудь он будет сражаться во флоте вашего величества!

– Если он проявит себя, я произведу его в рыцари, – пообещала я (пришло время забыть мою неприязнь к Бесс, все это произошло много лет назад). – Хорошие моряки мне всегда будут нужны.

Мы вышли из леса на большую поляну, где оленей, вспугнутых из укрытий, можно было легко загнать. Солнечные блики плясали на волнующихся луговых травах, но лучи падали почти отвесно, а это значило, что время подходило к полудню, и нам пора было возвращаться в особняк.

Когда мы пришли, Фрэнсис радушно нас приветствовал:

– Только раз в десятилетие, нет, раз в жизни боги даруют нам такую прекрасную погоду. Даже сам Соломон со всей его мудростью и Август со всей его славой не могли бы повелеть дню быть таким изумительным! О ваше величество, какая же огромная честь для меня иметь возможность принимать вас в гостях и разделить этот день с вами!

Он повел нас мимо дома в сад, где в теньке уже были установлены столы, тянувшиеся почти от одного его края до другого. Для меня было приготовлено почетное место, вместо богатых гобеленов украшенное полевыми цветами. Рядом на столе ждала корона из тех же цветов.

– Я надеялся, что вы отложите свою корону и наденете вместо нее эту, как королева фей, председательствующая на нашем скромном пиру.

Синие васильки, лиловые колокольчики и зеленые аквилегии были сплетены в венок. Я со смехом водрузила его на голову. Но я не могла не думать о том, что юной Юрвен или Элизабет Горджес он подошел бы куда больше.

По обеим сторонам от меня, поблизости от Фрэнсиса, сидели мои приближенные. Рэли, мой официальный телохранитель, находился ко мне ближе всех. По другую руку примостилась моя ближайшая родственница, Кэтрин. Я ценила наше тайное решение вместе, как потомки двух сестер, отыскать родовое гнездо Болейнов. Я протянула руку и быстро пожала ее пальцы, словно говоря: «Я не забыла».

Мы сидели в яблоневом саду; самые жгучие лучи солнца не могли пробиться сквозь листву, но на столе все же играла золотистая солнечная рябь. Над головами качались гнувшиеся под тяжестью сочных яблок ветви, овевая нас терпким запахом нагретой солнцем осенней листвы.

– У меня тут первый отжим! – сказал Фрэнсис, поднимая кувшин. – Молодой сидр. Сейчас он куда больше похож на яблочный сок, но все равно вкусный.

Лакеи наполнили наши кубки. Пенистая мутно-бурая жидкость пахла раздавленными фруктами.

– Сэр Фрэнсис скромничает, – заявил Рэли, поднявшись на ноги. – Он никому об этом не рассказывает, но он страстный садовод и много экспериментирует с самыми разнообразными растениями. С апельсинами, например. У него также растут несколько сортов груш – ранние, которые созревают к исходу июня, «водянистые», истекающие соком, а также груши-дички, из терпкого сока которых делают грушевый сидр. Он прививает побеги разных сортов к одному подвою, чтобы как можно точнее оценить урожайность. И это далеко не все жемчужины его сада. Невозможно даже упомнить, сколько их. Меня очень интересуют растения из других стран, и он любезно согласился попытаться вырастить некоторые из них, чтобы посмотреть, как они будут приживаться на английской почве.

– Любимое дело никогда не бывает в тягость, – сказал Фрэнсис. – Мне в удовольствие возиться в саду.

– Воистину, сам Господь прогуливался по саду и находил в том утешение. Это было еще до того, как появились шипы, сорняки и колючки, – сказала я. – Сэр Уолтер прав. Может, хвалиться своими достижениями и не пристало, но нет никакого стыда в том, чтобы похвалить достижения ближнего. Мой отец по праву носит звание отца современного английского садоводства, ибо в тот год, когда я появилась на свет, он послал своего садовника на континент, чтобы тот привез самые лучшие новые сорта яблок, груш и вишен, поскольку за время войн наши сады захирели. Он завел в Тейнеме образцовую ферму, и сорта, прижившиеся там, впоследствии разослали по всей Англии. Если сегодня Кент и Суррей славятся своими садами и поставляют нам большую часть овощей и фруктов, то только благодаря прозорливости и усилиям доброго короля Генриха Восьмого.

Я обвела взглядом собравшихся за столом:

– Все знают, что он основал Королевский флот, церковь Англии и Королевский колледж хирургов, но многим ли известно о его вкладе в английское сельское хозяйство?

– Так выпьем же за короля! – провозгласил Фрэнсис, и все мы так и поступили.

– Ему понравился бы наш пир, – сказала я. – Прекрасный английский воздух, прекрасная английская еда и прекрасные английские люди. Он высоко все это ценил.

Фрэнсис расстарался на славу. Все на столе было поймано, выращено или изготовлено в его поместье. Были тут кролики и оленина из его охотничьих угодий; ягненок, еще вчера пасшийся на его лугах; рыба и водоплавающая дичь из его реки; хлеб, испеченный из пшеницы с его полей. Только вино было импортным, да и то он признался, что не так давно разбил виноградник, чтобы делать английское вино.

– Это, пожалуй, будет победа над французами почище, чем при Азенкуре, – заметила Хелена.

День был идеальным – почти. Обед был идеальным – почти. Я высказала эти мысли вслух.

– Что же ваше величество изменили бы?

– Я перенесла бы этот день на шесть недель назад, в начало июля. В этом обеде мне недостает вишен, моих любимых ягод.

– Это неудивительно, ведь вишня – символ девственности, – сказал Фрэнсис. – Здесь, в Суррее, она созревает в самый разгар нашего быстротечного лета.

– Вишня созревает как раз во время летних празднеств и ярмарок, и даже поэты используют ее как иносказание, описывая мимолетную пору радости в нашей жизни. Разве Чосер не уподобил весь мир празднику сбора вишни, который так стремительно проходит? – спросил Рэли.

– Но повлиять на смену времен года не под силу даже такому искуснику, как сэр Фрэнсис, – заметила Кэтрин. – Что упущено, то упущено. Придется нам приехать в следующем году, и приехать в подходящее время.

– Где ее величество, там всегда подходящее время, ибо она сама суть время, и ему должно склоняться перед нею как верному ее подданному, – заявил Фрэнсис.

Он быстро кивнул, и его лакеи куда-то исчезли. Вскоре они вернулись с крытыми серебряными мисками и хрустящими белоснежными салфетками и принялись одну за другой расставлять их перед нами. Наконец Фрэнсис приказал открыть ту, что стояла передо мной. Лакей снял серебряную крышку, и под ней обнаружилась горка крупных сочных спелых вишен.

Я поразилась, каких вершин достигли венецианские стеклодувы в искусстве имитации. Мне доводилось слышать об их мастерстве, способном ввести в заблуждение даже саму природу.

– А эти ягоды останутся жить в вечности, – засмеялась я. – Благодарю вас, добрый Фрэнсис.

– Напротив, ваше величество. Они очень скоро испортятся. Они настоящие!

Это было невозможно.

– Неужто в вашем саду произрастает волшебное дерево, которое плодоносит на исходе лета?

– Нет, – покачал он головой. – У меня растет только самый обычный кентский сорт, который созревает в начале июля. Он перед вами.

Я осторожно взяла одну вишенку. Она оказалась даже не холодной. Он не держал ее во льду (хотя какая вишня могла сохраниться в течение шести недель даже во льду?). Кожица у нее была гладкая и глянцевая, а мякоть твердая. Я откусила кусочек, и рот мой наполнился ароматным соком.

– Она настоящая! – воскликнула я изумленно.

Все за столом тоже попробовали вишни.

– И снова, восхвалять достижения других не зазорно, – сказал Рэли. – Мой добрый друг Фрэнсис укрыл вишневое дерево мешковиной, чтобы лишенные солнечного света ягоды не созрели в обычное время. Мешковину он поливал водой, чтобы уберечь их от жары. Укрытые от прямых солнечных лучей, вишни продолжали расти, пока не стали намного крупнее обычного. А потом, за неделю до визита вашего величества, он снял покров и позволил солнцу довести их до совершенства. Он – самый изобретательный садовник из всех, кто когда-либо жил на этой земле.

– Сняв мешковину с дерева, мне оставалось только молиться, чтобы ваше величество не передумали ехать, – признался Фрэнсис.

Мне доводилось получать в подарок редчайшие драгоценные камни, оправленные в изысканнейшие ожерелья и подвески. Мне дарили экзотические растения и диковинных заморских зверей. Мне посвящали стихи и поэмы. Но этот простой земной подарок растрогал меня до слез.

– Столь изумительного дара я не получала еще никогда в жизни, – сказала я. – Благодарю вас, сэр Фрэнсис.

Мы просидели под яблонями до самых сумерек, слушая юных музыкантов, которые расхаживали между рядами и развлекали нас игрой на инструментах и пением. Когда мы наконец вернулись, в доме уже горели лампы, благодаря чему он светился изнутри, точно фонарь. Мы все расположились в длинной галерее, и музыкальный вечер продолжился. У сэра Фрэнсиса было два клавесина, и я уселась за один из них и заиграла, наслаждаясь ощущением хрупких клавиш под пальцами. У инструмента был насыщенный бархатистый звук. Сквозь открытые окна доносилось хмельное благоухание ночных цветов, а над садовой оградой силилась выкатиться на темное небо запоздалая луна. Тихая английская деревня. Тихий английский рай.

Назавтра нам предстояло ехать на охоту, и с утра сэр Фрэнсис занялся собаками и загонщиками. Когда из Лондона приехал адмирал Говард, дома его не было.

На дорожке перед домом захрустел гравий, и Кэтрин, узнавшая мужа по шагам, выбежала ему навстречу. Такая преданность друг другу у давних супругов всегда меня трогала. Седовласый Чарльз едва ли мог заставить биться быстрее сердца множества женщин, но они ему были и не нужны, ему нужна была одна-единственная.

– Сэр Фрэнсис нас тут всячески привечал и развлекал, – сказала мужу Кэтрин. – Я уж думала, вы никогда не приедете! На сегодня у нас запланирована охота – а завтра мы с королевой поедем в Хивер. Тут так замечательно!

Она схватила мужа за руки и почти втащила на крыльцо.

– Добро пожаловать, Чарльз, – приветствовала я. – Теперь Кэтрин сможет насладиться пребыванием тут в полной мере.

Он опустился передо мной на одно колено:

– Боюсь, ваше пребывание придется прервать, а моему не суждено будет начаться. – Он поднялся. – Скверные новости. Испанский флот выдвинулся в нашем направлении.

Солнечные лучи по-прежнему ласкали мое лицо, но тепла я не чувствовала.

– Этого я и боялась.

Я не успела произвести инспекцию прибрежных городков, но теперь слишком поздно. Нужно возвращаться в Лондон.

– Не выйдет у нас с вами в этот раз добраться до замка Хивер, моя дорогая, – обернулась я к Кэтрин.

Я вдруг пожалела, что не взяла тогда у Летиции ожерелье Марии Болейн. Я могла бы отдать его сейчас Кэтрин, другой ее внучке, в качестве утешения и зарока.

– Но мы непременно туда поедем. Я обещаю это вам настолько твердо, насколько судьба позволит королеве строить планы на грядущий год.

Моя идиллия закончилась.

67

Все бежало в обратную сторону. Обратно до Саутуарка, через Саутуарк, мимо все тех же торговцев и тех же объявлений о спектаклях, мимо театров и медвежьих ям – только на сей раз наслаждаться созерцанием окрестностей нам было недосуг, мы страшно спешили. Глядя на обращенные ко мне лица и приветственно вскинутые руки, я ощущала себя щитом между ними и бедой. Они взирали на меня с доверием, убежденные в том, что под моим покровительством им ничего не грозит. Я была их защитой, как и на протяжении всех этих сорока лет. Я не подведу их и сейчас.

Совет уже ждал, готовый действовать. Я обвела взглядом собравшихся: Роберт Сесил, узколицый, с немигающим взглядом. Генри Брук, лорд Кобэм, с непокорной копной вьющихся мелким бесом волос, готовой в любой миг вырваться из-под шляпы. Джордж Кэри, своими темными глазами похожий на испанца. Старые рабочие лошадки: лорд Бакхерст, Уильям Ноллис, архиепископ Уитгифт, притихшие в ожидании моих слов.

– Я приехала незамедлительно. По пути я не заметила никаких волнений или действий, но это было на значительном расстоянии от побережья. Что говорят донесения?

Адмирал Говард поднялся.

– Донесение, которое я привез ее величеству, получено сутки назад. Получали ли вы какие-нибудь новости с тех пор? – спросил он у Сесила.

– Никаких, милорд. С тех пор как флот две недели тому назад видели у северного побережья Испании, мы ничего о нем не слышали. Возможно, он уже прилично продвинулся вдоль берегов Франции. – Предвосхищая мой вопрос, Сесил добавил: – Мы отдали приказ собирать прибрежное ополчение и готовить маяки. Мы ждем вашего решения относительно отправки кораблей.

– Я бы отправил несколько курсировать вдоль западного побережья.

– Да, армада, скорее всего, попытается пристать у берегов Ирландии, – согласился Кэри.

– Меня больше волнует возможное нападение из Ирландии, – сказал Сесил.

Уильям Ноллис покачал головой, отчего его знаменитая трехцветная борода затряслась:

– Из Ирландии? Думаете, О’Нил может на нас напасть? Или эта Грейс О’Мэлли?

– Человек, о котором я думаю, носит то же имя, что и я, но куда более высокий титул. Он полон недовольства и стоит во главе большой армии. Я всегда был уверен, что он отправился в Ирландию вовсе не затем, чтобы подавить ирландцев, а ради того, чтобы вернуть себе милость королевы. А поскольку Ирландская кампания пошла не так, как планировалось, он может попытаться навязать королеве свою волю иным способом.

Эссекс. Сесил высказал мою потаенную мысль.

– Мы запретили ему возвращаться, – произнесла я. – Мы лишили его этой привилегии. Он не может вернуться до тех пор, пока не выполнит свою задачу.

– Когда он подчинялся приказам, которые не доставляли ему удовольствия? – поинтересовался Кобэм.

И Кобэм, и Сесил были врагами Эссекса. Кобэм стал таковым, когда я пожаловала должность командующего Пятью портами ему, а не клянчившему ее Эссексу. Об этом необходимо было помнить. Но отмахиваться от их слов тоже не следовало.

– Чарльз Блаунт, новый лорд Маунтджой, тоже считает, что мы должны держать ухо востро и принять меры предосторожности, – сказал Сесил.

Маунтджой был самым опытным солдатом из тех, что остались защищать Англию. К его словам стоило прислушаться.

– Считайте, что мы предупреждены, – произнесла я.

Нервы у меня были на пределе. День проходил за днем, а никаких вестей ни о продвижении испанцев, ни из Ирландии все не было и не было.

Наконец кое-что произошло, однако это вовсе не то, в ожидании чего мы мучительно вглядывались в горизонт. Вместо того чтобы послать письмо, Эссекс отправил к нам своего секретаря Генри Каффа.

Мне уже доводилось прежде встречаться с Каффом. Когда-то тот преподавал греческий язык в Оксфорде и в один из моих официальных визитов приветствовал меня поэмой собственного сочинения. Тогда его благородная внешность и красноречие произвели на меня впечатление; я полагала, что он далеко пойдет. Однако в какой-то момент он оставил науку и связал судьбу с политикой. Узнав об этом, я опечалилась. Как и многим другим, жизнь ученых мужей казалась мне окруженной неким ореолом, который, вероятно, существовал исключительно в нашем воображении.

– Ваше величество, – произнес он, опускаясь на одно колено. – Мне была поручена великая честь передать вам послание графа.

Он протянул мне шкатулку.

Я взяла ее и знаком приказала ему подняться. Внутри оказалось донесение от Эссекса. Я быстро прочла его, скользя взглядом по шелухе ничего не значащих формальных фраз и красивостей и жадно поглощая суть. Его армия сильно обескровлена. Он потерял много людей. Однако, несмотря на все это, он, подчиняясь моему приказу, направляется на север, чтобы сразиться с О’Нилом.

«В этот самый миг, – писал Эссекс, – я готовлюсь вскочить в седло и клянусь Вам сделать все, что велит мне долг и позволит Господь».

– Значит, он наконец-то выдвинулся? – спросила я Каффа. – Его войско действительно выступило?

Кафф кивнул.

– И где он планирует вступить в бой с О’Нилом?

– Наша разведка доносит, что тот сейчас неподалеку от Навана. Мы отправимся туда и дадим ему бой.

– А относительно численности его армии ваша разведка что-нибудь доносит?

– Ее довольно сложно оценить. Ирландская армия, в отличие от нашей, величина непостоянная. Она все время меняет очертания и размеры, то уменьшаясь, то увеличиваясь в зависимости от погоды и настроения. Но мы считаем, что в ней примерно шесть тысяч человек.

Вдвое больше, чем у нас!

– Ясно.

– Но один несгибаемый англичанин стоит пятерых…

– Избавьте меня от этой высокопарной чуши, Кафф. Вы прекрасно понимаете, что это пустая болтовня. Вы же умный человек. Давайте сойдемся на том, что я не глупее вашего. Значит, граф попусту растратил все свое преимущество и силы и теперь выдвигается навстречу врагу, будучи заведомо его слабее.

– Это слишком мрачная оценка, ваше величество.

– Так переубедите меня.

Он вывалил на меня целый ворох отговорок – рекомендации Ирландского совета, нездоровый климат, вероломство наших союзников.

– Пфф, – фыркнула я.

Он рассмеялся.

– Сейчас все наши прошлые ошибки уже не важны, – сказал Кафф. – Важно то, чем окончится противостояние графа и О’Нила.

Это была чистая правда.

– Очень надеюсь, у Эссекса хватит ума не вызывать его на поединок.

Любимое – и бессмысленное – предложение Эссекса.

– О’Нил на двадцать лет старше, – заметил Кафф. – Возможно, это не такая уж и плохая стратегия.

– Пфф, – снова фыркнула я. – Можно подумать, он поставит на кон свое королевство. Да, он старше и к тому же исключительно хитер. Даже одержи Эссекс победу, О’Нил не признал бы ее. Он только притворился бы, чтобы выиграть время. Нет, я категорически запрещаю подобные вещи.

– Как скажете, ваше величество, – повиновался он с совершенно несчастным видом.

Такова дилемма умного человека, вынужденного служить и оправдывать того, кто и в подметки ему не годится.

– Я напишу указания для вашего хозяина.

Как ему, должно быть, неприятно было слышать эту фразу и сознавать ее правдивость.

– Но я очень рассчитываю на то, что вы донесете их до него со всей убедительностью, какую я использовала в разговоре с вами. – Я сделала глубокий вдох. – А теперь давайте поговорим о других вещах. Вас, сэр, я прекрасно помню по Оксфорду. Что побудило вас оставить научные изыскания и отправиться искать лучшей доли под началом графа Эссекса?

– Даже ученым нужно что-то есть, ваше величество, – сказал он. – Служба у графа открывала передо мной лучшие практические перспективы.

Он распрямился. В его позе еще угадывались остатки былой горделивости.

– Практические – да, – согласилась я. – Но есть же и нечто большее. Есть же мир за пределами этого.

– Вы имеете в виду рай? Он слишком далеко.

– Нет, я имею в виду землю. Репутацию. Труды, которые останутся жить после вас. Политика же – дым; он скоро развеется, и никто о нем даже не вспомнит.

– Высшие сферы и того и другого приносят бессмертие, – сказал он. – Но, не обладая талантами, которые могли бы вознести меня на вершины, ни того ни другого, я предпочитаю связать свою судьбу с тем поприщем, что лучше оплачивается.

– Вы Макиавелли.

– Нет, всего лишь прагматик. Многие вынуждены отказываться от высшего призвания ради того, чтобы обеспечить себя хлебом насущным.

«Вам этого не понять», – читалось в его словах.

– Необходимость есть необходимость, – согласилась я. – А выживание – первейшая необходимость для каждого из нас.

– К несчастью, так и есть. Такова печальная правда.

Я пристально посмотрела на него. На этого молодого человека, который свернул с пути, для какого подходил более всего. Его внимательные зеленые глаза, его высокий рост, его живой ум – все это выдавало незаурядное обаяние и таланты. Однако же всему этому суждено было остаться никем не оцененным и не замеченным и быть бездарно растраченным на службе у графа.

И снова потянулись нескончаемые дни ожидания. Они крались мимо на цыпочках, точно, как и мы все, затаили дыхание. Эссекс выступил на север. В этот самый миг там, далеко, что-то происходило, но я не могла знать что.

Прибыл капитан Лоусон. В отличие от Каффа, он явился потный и грубый. И вести, которые он привез, были под стать: вместо того чтобы вступить в бой с О’Нилом и победить, Эссекс, добравшись до севера и выследив неуловимого мятежника, тайно встретился с ним и заключил договор, который, по сути, означал предательство интересов Англии.

– Опишите, что произошло, – велела я этому Лоусону.

– Он встретился с О’Нилом посреди реки Лаган, прямо в воде, между двумя армиями, собравшимися у брода Беллаклинт. Сначала Эссекс вызвал его на дуэль, но ирландец не принял вызова. Тогда он пригласил его на переговоры на нейтральной территории, где они могли бы обсудить их позиции. Ирландская армия стояла за холмами, вне зоны видимости, так что оценить ее размеры мы не могли. Эссекс встретился с О’Нилом, а после объявил, что они заключили перемирие, которое гарантирует мир и должно продлеваться каждые шесть недель. Согласно условиям, ирландцы сохраняют за собой все завоеванные ими к тому моменту территории, а англичане обещают не учреждать новых гарнизонов.

– Все это происходило без свидетелей? Эти двое разговаривали наедине?

– Совершенно верно, ваше величество.

– Измена! – вскричала я. – Вести тайные переговоры с мятежником, без свидетелей, вопреки моему недвусмысленному приказу разговаривать с ним исключительно в том случае, если он предложит безоговорочную капитуляцию или будет умолять сохранить ему жизнь! А Эссекс, вдобавок ко всему, еще и заключил с ним перемирие на условиях, целиком и полностью выгодных ирландцам? Да это же не что иное, как поражение! Оставить за ними все завоеванные территории! Отказаться от новых фортов! Перемирие, продлеваемое каждые шесть недель, позволяет им протянуть время до высадки испанцев, чтобы объединить с ними силы.

Боже правый! Меня предали. Англию предали. Это был полный разгром.

Удар был настолько чудовищным, что я задохнулась. В жертву были принесены не только деньги и люди, но и будущее. Ирландия уплыла у нас из рук! Враг, мятежник, у нашей задней двери, готов распахнуть ее перед испанцами.

Извинившись, я скрылась в своих покоях и попыталась взять себя в руки.

«Прекрати дрожать. Думай».

Я закрыла глаза и приказала себе успокоиться. Так прошло несколько минут. Наконец я нашла в себе силы вернуться к гонцу.

– Я напишу графу, – произнесла я. – А вы доставите письмо ему в собственные руки как можно быстрее, нигде не останавливайтесь.

С этими словами я удалилась и села за письмо. Оно было датировано 17 сентября 1599 года. Я выражала ему свой гнев и глубокое недоверие. «Довериться этому предателю под присягой все равно что довериться дьяволу в его религии». В этом заключалась суть. Я приказывала ему давить на О’Нила. Я отказывалась подтвердить все условия, о которых он с ним договорился. Я объявляла их все не имеющими законной силы.

Я писала, охваченная такой яростью, что собственные слова даже не откладывались у меня в памяти – так не откладываются слова в памяти жертвы, выкрикивающей их в адрес нападающего, – и не подозревала о том, что он никогда их не прочтет.

Я сунула письмо в руки Лоусону, и тут вдруг у меня внезапно возник вопрос:

– Когда состоялись эти незаконные переговоры?

– Седьмого сентября, ваше величество.

Каким-то непостижимым образом я знала это. Мой шестьдесят шестой день рождения. Доводилось ли кому-либо из монархов получать дар более гнусный?

– Десять дней назад! – воскликнула я. – Десять дней! Отправляйтесь в путь сегодня же вечером и доставьте ему мои приказания. Вы должны быть там через три-четыре дня.

– К вашим услугам, – произнес он.

Мои покои внезапно показались мне клеткой. Широкая лужайка в Гринвиче словно бы уменьшилась в размерах и превратилась в тюремный двор. Вид на Темзу напоминал о том, что на ее глади в любой миг могут показаться испанские корабли. Я решила, что буду ждать новостей в безопасном отдалении от Лондона, в более уединенном и защищенном дворце. Я переберусь в Нонсач, расположенный к югу от города и окруженный лесистыми холмами.

Я в спешке выехала из Гринвича, захватив с собой лишь небольшую охрану. В качестве советников я взяла Сесила, Кэри и Ноллиса. Остальные должны были оставаться в Лондоне в ожидании новостей, готовые оповестить нас.

И снова на юг через Лондонский мост, через Саутуарк, а оттуда в Суррей. Только на этот раз мы поехали не на восток, а на запад, в направлении Беддингтона. Последние сентябрьские деньки выдались на редкость погожими, вызывая в памяти все те эпитеты, к которым так любили прибегать поэты, описывая осень: «золотой», «багряный», «благодатный», «обнажающийся», «листопадный», «спелый». Ослепительная желтая листва была повсюду – на ветвях деревьев, в воздухе, на земле. Воздух казался густым и бархатным, словно мы глядели на солнце сквозь прозрачный янтарь, в котором навеки застыли листочки, насекомые и соринки. Весна обладает нежной и хрупкой красотой, лето навевает дремотную истому, осень же настойчиво шепчет, взывая к душе. Не медли. Спеши снять свой урожай.

В Нонсаче пахло затхлостью и запустением. Я не была здесь несколько месяцев. Мой отец всегда ликовал, распахивая окна, чтобы впустить свежий воздух и вернуть комнаты к жизни. Что он делал бы сейчас? Жизнерадостно смеялся во весь голос? Или был бы слишком угнетен бременем государственных забот, чтобы, по обыкновению своему, шумно радоваться?

Здесь я предавалась иллюзии удаленности от насущных вопросов войны. В этих пустых, избавленных от всего лишнего залах я пыталась проникнуть в суть положения страны, отбросив все наносное. Ирландия. Мы не могли позволить себе потерять ее. Эссекс повел себя, по самым милосердным оценкам, как полный болван. Или… продал английские интересы врагу в обмен на тайное обещание какой-то награды. В чем заключалась правда?

Я не хотела думать про него худшее. Только тираны спешат сделать выводы и осуждают без доказательств. Я подожду и посмотрю, что он ответит на мое письмо. И подчинится ли. Это было испытание, наивысшее испытание его верности.

Лишь Кэтрин и Хелена сопровождали меня. Дорогую Юрвен я в целях безопасности отослала обратно домой. Если что-нибудь начнется, лучше ей быть подальше от Лондона. В валлийской глуши никаких волнений не случалось со времен моего деда. Уезжая, она плакала; плакала и я – так мне не хотелось расставаться с нею. От Марджори из Оксфордшира не было никаких вестей, и я была рада, что она избавлена хотя бы от этих тревог.

Тихие здешние вечера были как бальзам на мою душу. Мы рано ложились, предварительно угостившись свежим сидром из окрестных садов.

Про ранний отход ко сну следует рассказать отдельно. Здесь, в Нонсаче, я вела поистине монашескую жизнь, укладываясь в постель в то время, когда при дворе еще вовсю танцевала бы или сидела за карточным столом. Я оставляла окна открытыми, чтобы впустить напоенный прохладой ночной воздух, и он успокаивал нас, точно говоря: «Так будет вечно. Времена года будут сменять друг друга, Англия же никуда не денется».

В предпоследний день сентября я проснулась медленно и естественно. Никто меня не будил, не тряс за плечо, не шептал настойчиво на ухо. Нет, я насладилась роскошью и привилегией – в жизни монарха редкими – встать, когда захочу, и никуда не торопиться.

Голова со сна была исключительно мутная. Я кое-как поднялась с постели и попросила принести лохань с теплой водой, чтобы попарить в ней ноги – и проснуться. Лохань принесли в мою опочивальню; я осторожно подошла к ней и встала в воду обеими ногами. Тепло начало медленно подниматься от ступней выше, но муть в голове не спешила рассеиваться. Нужно было как-то привести мысли в порядок. Делать это очень не хотелось. Думать предстояло исключительно о проблемах.

Сложив руки и сгорбившись, я сидела с опущенными в деревянную лохань ногами. Подол ночной рубахи задрала, чтобы не замочить. Ясности в мыслях не прибавлялось. Я, наверное, даже несколько чисел в столбик не смогла бы сложить. Я потрясла головой, как будто это помогло бы мне проснуться.

Внезапно дверь распахнулась и передо мной возник граф Эссекс. Он ворвался в мои покои и бухнулся передо мной на колени. Грязь облепляла его с ног до головы.

Мое отупение точно рукой сняло. Теперь каждой частицей моего тела овладел страх.

– Ваше величество, – выговорил он дрожащим голосом.

Я сидела в ночной рубахе, опустив босые ноги в лохань с горячей водой, лишенная всех атрибутов королевского величия. Где стража? Как он прорвался в мою опочивальню?

На мгновение я утратила дар речи. Он передо мной, в то время как должен находиться в Ирландии. Я запретила ему возвращаться.

– Я должен изложить вам мое дело, – сказал он. – Мои недруги при дворе настроили вас против меня.

Я сидела перед ним почти обнаженная, без одежды, без охраны, не понимая, что происходит за стенами дворца, целиком и полностью в его власти. Он окружил дворец своей армией? Он привел ее из Ирландии сюда, все три тысячи человек? Почему меня не предупредили из Лондона? Неужели он одержал верх над всеми королевскими частями? Мне необходимо было выиграть время.

– И в чем же заключается ваше дело? – спросила я непринужденно, словно все это происходило в зале советов.

Я вытащила ноги из лохани, и Кэтрин их обтерла.

Мой парик был в уборной, как и моя одежда. Есть такие, кто в поисках простых ответов утверждает, что, застав меня неприбранной, Эссекс получил надо мной преимущество, которого я так никогда ему и не простила. Это вздор. У меня есть гордость, и я не желаю выставлять свои слабости напоказ перед всем миром, но мне не пришло даже в голову стесняться своих редеющих волос и полураздетого состояния. Единственное, что меня волновало, – я окружена? Он контролирует положение?

– Сесил… мои недруги в совете. Они хотят уничтожить меня и готовы пойти на все, лишь бы подорвать мою репутацию. Я знаю, что в мое отсутствие они были заняты тем, что добивались должностей и очерняли мои действия в ваших глазах.

Я поднялась с таким видом, будто была не в ночной рубахе и полотенце, а в полном королевском облачении.

– Почему вы не на посту? – спросила я. – И почему вернулись, несмотря на наш недвусмысленный запрет? Не хотите же вы сказать, что пренебрегли своим долгом ради того, чтобы устроить дрязги из-за каких-то пустяков?

Он устремил на меня свой знаменитый жгучий взгляд, который неизменно заставлял таять мое сердце. Таких прекрасных и убедительных глаз не было больше ни у кого.

– Я дала вам поручение. Я возложила на вас важнейшую задачу. Я запретила вам возвращаться до тех пор, пока она не будет выполнена. Почему вы здесь?

Он опустился на одно колено и взял меня за руку:

– Чтобы увидеть вас, моя блистательнейшая повелительница.

– Это вполне могло подождать до тех пор, пока вы не выполните поручение вашей повелительницы.

Мой голос прозвучал резко и визгливо. Нужно было взять себя в руки. Кто сейчас там, за дверью? Его войска расправились с моей стражей? Я теперь в его власти? Я его пленница?

«Тяни время, – сказала я себе. – Заговаривай ему зубы. Убаюкивай его внимание. Ты уже проделывала такое с другими. Придется повторить еще раз».

Я распрямилась в своей ночной рубашке, приняв как можно более царственную позу.

– Мне нужно вам все объяснить. В письмах всего не напишешь, – сказал он.

– Вы получили мое последнее письмо от семнадцатого сентября?

– Нет, я уехал раньше.

– Ясно.

Все, что там было написано, не имело больше никакого значения. Оно могло бы что-то изменить лишь в том случае, если бы было прочитано, пока он еще исполнял свои обязанности.

Он, главнокомандующий английскими войсками в Ирландии, покинул свой пост. Дезертир. Предатель.

– Что ваше величество хотели сказать мне? – спросил он с надеждой в голосе.

Я улыбнулась ему. Оставалось лишь надеяться, что, несмотря на отсутствие на мне королевских одеяний, мое слово еще что-то значило. Это зависело от того, кто находился в чьей власти – я в его или он в моей. Наступал момент истины.

– Давайте поговорим позже? Предлагаю встретиться через два часа за обедом. Вы пока приведете себя в порядок, а я оденусь. Добро пожаловать ко двору, милорд.

Этот болван поклонился и вышел из моей опочивальни.

Как только он скрылся, я бросилась к двери и позвала стражу:

– Как он сюда попал? Вы что, уснули?

Пятеро стражников, понурившись, поспешили на мой зов.

– Он проскользнул мимо нас. При нем не было охраны, и он выглядел неопасным.

– Выглядел неопасным? – переспросила я. – Да он опаснее гадюки! У тех тоже нет охраны. Что там снаружи? С ним кто-нибудь есть?

Стражники вскоре вернулись, качая головой.

– Армии нет. Только несколько сторонников. Человек двадцать от силы.

Нам ничто не угрожало. Теперь он был в моей власти. И на мою милость он больше мог не рассчитывать. Наконец-то он исчерпал ее всю, без остатка.

68

Всего через два часа он должен был вернуться. Времени у меня было в обрез.

– Кэтрин, Хелена, вы сами все слышали. А теперь мне понадобится ваша помощь. Не отходите от меня ни на шаг. И помогите мне одеться, быстрее.

Они принесли мне белье из тончайшего батиста и нижние юбки, потом через голову натянули на меня дневное платье. После этого гладко зачесали мне волосы и водрузили на голову парик. Лицо у меня было такое бледное, что для того, чтобы я снова стала похожа на живого человека, одного рыжего парика было мало.

– Несите сюда румяна, – приказала я. – И помаду для губ. Да не трогайте вы пудру, ради бога, я и без нее сейчас белее мела!

Затем настал черед драгоценностей – жгут из золота и сапфиров, жемчуг в уши, бриллианты в волосы. Я должна выглядеть как всегда, ничего необычного.

– Скорее, скорее, – поторапливала я фрейлин.

Когда с приготовлениями было покончено, я не удосужилась даже бросить на себя взгляд в зеркало. Вместо этого послала за Сесилом, Кэри и Ноллисом. Все трое явились, веселые и расслабленные. Однако при виде меня улыбки сползли с их лиц.

– Эссекс здесь! – прошипела я.

– Но это невозможно, – сказал Уильям Ноллис. – Еще четыре дня тому назад он был в Ирландии.

– А сейчас он здесь!

– Где именно? Его что, видели в окрестностях Честера? – спросил Роберт Сесил. – Я знал, что он попытается вернуться, поэтому мы отправили туда корабли. Почему они его не задержали?

– Да, его видели, и не где-нибудь, а прямо здесь, в моих покоях! – Я указала на грязный след сапога на полу. – Он стоял на этом самом месте, весь в грязи и палых листьях!

Все трое хором ахнули, как актеры в комическом спектакле. Но это был шок, ничего смешного.

– Здесь, в ваших покоях?! А стражники что же? Вы были совершенно безоружны? Никакой защиты?

– Никого, кроме меня и моих придворных дам. Что же до стражников, толку от них оказалось не больше, чем от бумажного меча. Единственное, что было в моем распоряжении, – это слова.

– И ваше королевское достоинство, – заметил Джордж Кэри.

– Мои мозги сослужили мне куда лучшую службу, – фыркнула я. – К моему королевскому достоинству он отнесся безо всякого почтения.

Это было самое пугающее во всем происшествии. Он не питал никакого уважения ни ко мне лично, ни к моему сану.

– Кто его сопровождал? – спросил Сесил.

– Когда он ворвался, я решила, что он привел армию, чтобы сместить меня. Но мои стражники сказали, что при нем было от силы человек двадцать. Возможно, армия идет следом, а это всего лишь авангард.

– Где он сейчас? Как вы от него отделались?

– Полагаю, он занял какую-нибудь из пустующих комнат здесь, в Нонсаче. И он должен вернуться в полдень для разговора. Я сказала, что после мы вместе пообедаем.

– Я пошлю за остальными членами совета и попрошу их захватить с собой достаточно гвардейцев, чтобы обезвредили его приспешников, – сказал Кэри. – Мы должны поймать его в ловушку.

– Я отвлеку его разговором, пока не прибудет помощь. Он настолько глуп, что убедить его в том, будто я рада видеть его при дворе, не составит никакого труда.

– Зачем же он вообще сюда явился, если не ради того, чтобы занять престол? – зловещим тоном спросил Ноллис.

– Чтобы спасти меня от злых советников, которые, по его мнению, настроили меня против него, разумеется. Он даже не догадывается – для него это слишком сложно, – что злой советник, который настраивает меня против него, – это не кто иной, как он сам.

– Тогда мы пойдем готовиться, чтобы оказать ему достойный прием, – сказал Ноллис мрачно. – Соответствующий его высокому положению.

– Среди его спутников есть кто-нибудь, заслуживающий упоминания? – спросил Кэри.

– Мои стражники опознали графа Саутгемптона, Ратленда, Бедфорда, лорда Рича и сэра Кристофера Блаунта. – Я глубоко вздохнула. – Снова этот Саутгемптон, вечно от него одни неприятности! И эти никчемные графы Ратленд и Бедфорд. И муженек Летиции. Кучка бесполезного сброда.

– Ни один человек с характером не последовал бы за ним, ваше величество. Он привлекает только прожигателей жизни и смутьянов, – сказал Сесил.

– Простые люди его обожают, – возразила я.

– Потому что незнакомы с ним близко. При дворе им восхищаются одни только отбросы.

– Он уже скоро вернется! Давайте уходите и расставляйте ловушку. Наживкой придется быть мне. Я заманю его и усыплю внимание.

Советники поспешно покинули комнату.

– Кэтрин, у вас выдающаяся память, – сказала я. – Постарайтесь запомнить все, что будет происходить между мной и Эссексом, чтобы потом изложить на допросе.

– У вашего величества у самих превосходная память, – заметила Кэтрин.

– В таком важном деле на воспоминания кого-то одного полагаться нельзя. А вы, Хелена, наблюдайте за его лицом – вы всегда были прекрасной физиогномисткой.

– Я полагаю, мы и так успели прекрасно изучить его характер, – отозвалась та.

– У него множество личин. Я прошу вас внимательно наблюдать за тем, в какую из них он будет рядиться, когда вернется.

Я собиралась как ни в чем не бывало провести с ним время до обеда. Потом к нам присоединятся все остальные. А к тому времени, когда обед подойдет к концу, подоспеет помощь из Лондона. Моя осада будет окончена.

В дверь громко постучали. На сей раз глава моей стражи объявил по всем правилам:

– Граф Эссекс к ее королевскому величеству!

– Просите.

Стражник отступил в сторону, и в зал вошел Эссекс. Одежда на нем была та же самая, но он смыл грязь с лица и рук и расчесал волосы и бороду. Он упал на колени и едва не подъехал ко мне по полу:

– Прошу простить мне мой испорченный наряд, но я так торопился предстать перед вами, что не захватил с собой совсем ничего, даже смену одежды. Все мои мысли были заняты тем, чтобы добраться сюда.

Я легонько взмахнула рукой, делая ему знак подняться.

– Вы не меняли эту одежду… сколько дней?

– Я покинул Ирландию двадцать четвертого сентября. Сегодня двадцать восьмое.

Меня так и подмывало сказать: «Три недели спустя после ваших переговоров с О’Нилом. Чем вы занимались все это время?» Но я лишь бросила в сторону Кэтрин и Хелены многозначительный взгляд.

– Вы, должно быть, очень устали, милорд. Разве что сам Меркурий мог преодолеть такое расстояние за столь короткое время.

– Если я ненадолго стал богом, то лишь для того, чтобы примчаться к ногам величайшей богини, королевы фей, и служить ей.

– Вам нужно подкрепиться. Тут у меня добрый английский сидр, свежие кентские яблоки и сыр из Девона. После полугода на ирландской еде вы наконец сможете насладиться вкусом родины. Прошу, отведайте.

Одна из служанок налила в стакан сидр и протянула ему, другая принесла поднос с нарезанными яблоками и сыром. Эссекс залпом проглотил напиток и набросился на еду, как изголодавшийся пес. Мы с моими придворными дамами вежливо стояли рядом, ни к чему не притрагиваясь.

– А теперь скажите мне, мой дорогой Роберт, что побудило вас примчаться именно сейчас? Что вас так встревожило?

Эти приторные слова едва не застряли у меня в горле.

Он промокнул губы салфеткой и вздохнул:

– Получив ваше последнее письмо, такое холодное и жестокое, я понял, что оно не могло быть написано целиком и полностью вами.

– Что навело вас на эту мысль?

– Едкие выпады. Чего стоит одно только это предложение: «Мы знаем, что вы не настолько скудоумны, чтобы не понимать, что весь мир видит, как бездарно растрачивается время». И это: «Мы, таким образом, должны сообщить Вам, что оправданием тому не может служить ни неведение, ни нехватка средств, ибо Вы получили все, о чем просили. Вы вольны были сами выбирать время, Вы имели полную свободу действия и полномочия куда более широкие, нежели те, коими кто-либо когда-либо пользовался или должен был пользоваться».

– Мне жаль, что мои слова вас задели. Возможно, я не до конца понимала, как нелегко вам приходится, – произнесла я делано сочувственным тоном.

– И все равно, подобное жестокосердие никогда не было свойственно моей августейшей покровительнице. Они продиктовали это письмо. Это их тон!

– И кого же именно вы, дорогой мой, подразумеваете под «ними»?

– Тайный совет! И конкретно Сесила! Это он плетет интриги, чтобы опорочить меня. И с марта, когда я уехал, у него была масса возможностей заронить в вашу душу черное семя подозрения в мой адрес. Пока я рисковал жизнью ради Англии, он здесь строил козни, катаясь как сыр в масле. Он, как паук, плетет свои сети, чтобы поймать в них очередную невинную жертву. Да он со своим горбом даже выглядит как паук!

Это было уже слишком.

– Нет у него никакого горба, – отрезала я. – И он никогда в жизни не оговаривал невинного человека, как вы оговорили доктора Лопеса!

Его лицо омрачилось, а глаза на мгновение сузились.

– Вот вам и еще одно доказательство моих слов. Этот человек совершенно заморочил вам голову. Но, – он взмахнул рукой, – тем правильнее я поступил, когда поспешил сюда, чтобы переговорить с вами лично. В последнем письме говорилось: «Мы ждем от Вас соображений касательно того, на что Вы намерены употребить остаток года, – как, где и каким числом воевать, – каковые должны быть изложены в письменном виде и со всей возможной быстротой отправлены нам сюда, ибо Вам хорошо известно, как высоко я ценю верную службу». А в конце вы написали вот что: «Засим, в ожидании Вашего ответа, мы заканчиваем это письмо в нашем дворце в Нонсаче, на сорок первом году нашего царствования, одна тысяча пятьсот девяносто девятый год». Вот вам ваш ответ, ваше влиятельнейшее величество, во плоти.

– Я вижу.

– Это слишком сложно, чтобы можно было объяснить все в письме. Вы вправе ожидать от меня полного отчета в моих действиях, но на то, чтобы изложить все соображения в письменном виде, у меня ушли бы месяцы. Я готов объяснить вам все прямо сейчас.

И он принялся долго и нудно оправдываться. Он ужасно страдал. Его ввели в заблуждение. Условия в Ирландии оказались поистине нечеловеческими. Дома же между тем его усилия никто не оценил по достоинству. А ведь он вынудил О’Нила заключить блестящее соглашение. Перемирие!

– Вас послали туда не перемирие заключить, а одержать победу. Не для того я тратила деньги на эту огромную армию, самую многочисленную за все время моего правления, чтобы удовольствоваться перемирием!

Он немедленно ощетинился. Но я была попросту не в состоянии молча выслушивать весь вздор, который он нес.

– Что ж, время покажет, долго ли продержится ваше перемирие, – сухо произнесла я, взяв себя в руки. – А покамест, вы уже знаете, кто у вас родился, – сын или дочь?

Я знала, что Фрэнсис была в положении.

– Нет… нет… я еще не был дома. Я направился прямиком сюда, к вам. Вы… вы для меня превыше всего в жизни.

– Весьма трогательно, но лучше не говорите об этом жене.

– Она знает. Не знать этого невозможно!

– Надеюсь, роды прошли благополучно. Вы же в курсе, что ее дочь от сэра Филипа Сидни – моя крестница. Она теперь, должно быть, уже совсем девушка.

– Ей четырнадцать, ваше величество.

– Волшебный возраст.

– Зависит от обстоятельств.

Ну да. Мне исполнилось четырнадцать в тот год, когда умер мой отец, и в тот день рождения волшебства в мой жизни было маловато.

– Вы правы. Но я надеюсь, что жизнь Элизабет Сидни исполнена множества радостей, и в их числе появление на свет маленького братика или сестрички.

К счастью, я увидела, что стрелки настольных часов показывают почти полдень. Пытка закончилась. Потом часы во дворе начали бить.

– Обед, ваше величество! – в ту же секунду доложил лакей.

Я широко улыбнулась Эссексу:

– Идемте, милорд?

Столы были накрыты в караульном зале. Замысловатую процедуру подготовки моего места с участием пробовальщиков и церемониальных жезлов уже провели. Яда в еде не обнаружили. Я пригласила спутников Эссекса присоединиться. Он решил, что я сделала это из вежливости, на самом же деле я просто хотела, чтобы они были под присмотром. Теперь за столом восседали крупнейшие должники Англии: Роджер Мэннерс, граф Ратленд; Эдвард Рассел, граф Бедфорд; Генри Ризли, граф Саутгемптон. Все они успели в свое время изрядно покутить и покуролесить, а также покартежничать как по всей Европе, так и дома. Но больше всех меня занимал Кристофер Блаунт. Я наблюдала за ним, стараясь по возможности не привлекать к себе внимания. Каким человеком надо быть, чтобы довольствоваться подчиненным положением при собственном пасынке? Он служил под командованием Эссекса в Кадисе, беспрекословно исполнял его приказы на Азорах, а теперь с готовностью отправился за ним сперва в Ирландию, а потом обратно, прямо в глаз бури, если можно так выразиться. Да, если уж на то пошло, кем надо быть, чтобы по доброй воле жениться на Летиции? Эта мегера наверняка превратила его жизнь в ад. Он был привлекательным мужчиной, если смуглая кожа и широкие плечи в вашем вкусе. Как и его предшественнику Лестеру, Блаунту вполне подошло бы прозвище Цыган. Летиции, по всей видимости, нравился подобный типаж. Впрочем, она вообще была крайне неразборчива.

В дальнем конце стола сидели прочие верные сторонники Эссекса. Я заметила Генри Каффа, и еще несколько лиц показались мне знакомыми. Должно быть, я мельком видела их при дворе, но никто из них не был настолько талантлив, чтобы удостоиться какой-либо должности.

Придворные, которые сопровождали меня в Нонсач, принялись жадно выспрашивать у Эссекса и его товарищей подробности Ирландской кампании, как будто слушали о героических деяниях времен Троянской войны.

Сесил, Ноллис и Хансдон, сидевшие рядышком, ели молча, лишь время от времени косясь на незваных гостей. Общий разговор меж тем становился все более и более оживленным, и моя сравнительная неразговорчивость не привлекала ничьего внимания.

– До чего же приятно снова почувствовать вкус английского мяса! – воскликнул Саутгемптон. – То, что называют бараниной в Ирландии, куда больше похоже на вываренный армейский сапог!

– А то, что они называют хлебом, – на твердую доску от гроба!

– А то, что они называют элем, – на лошадиную мочу!

И все они оглушительно расхохотались над собственными шутками. Все это время я прислушивалась, ожидая уловить цокот копыт, который свидетельствовал бы о том, что подоспела подмога из Лондона.

– А с Хью О’Нилом вы встречались? – спросила одна из моих младших фрейлин. – Какой он из себя? Красивый? Грозный?

Эссекс отклонился на спинку стула и вскинул подбородок, словно задумавшись над ответом.

– Он похож на матерого зверя в шрамах. Косматый, как медведь. Но говорит сладко, и этого его ирландского обаяния у него не отнимешь. Грозный? По нему и не скажешь, сколько народу он поубивал.

– А дочь свою вы бы за него выдали? – хихикнула фрейлина.

– Нет, моя дочь выйдет за Роджера, – сказал Эссекс, кивая на Ратленда. – И будем мы с ним свойственники!

– Вы имеете в виду вашу падчерицу, Элизабет Сидни? – вмешалась я в разговор. – Ей же еще и пятнадцати нет! Почему же вы, милорд, утаили это от меня, когда мы с вами о ней беседовали?

– Я… дело пока не улажено до конца, вот я и подумал, что объявлять об этом во всеуслышание преждевременно.

– И впрямь преждевременно. Она еще совсем дитя. – Я вперила взгляд в Ратленда. – Если вы думаете поправить свои дела женитьбой на дочери богатого человека, то вы избрали не ту цель. У дочери должника, вышедшей замуж за другого должника, никогда не будет средств к существованию.

Эссекс, чье затруднительное финансовое положение я только что сделала общим достоянием, покраснел, но сдержался и ничего не сказал. А что еще ему оставалось? Всеми своими доходами он был обязан моей щедрости, а если ему их не хватало, винить в этом он мог лишь себя.

– Весело, весело, – сказал Блаунт. – Тому, кто женится ради денег, они достаются тяжелее всего.

– А тому, кто женится по любви, через год, скорее всего, захочется поменяться с ним местами, – со смехом заявил Бедфорд.

– Что бы сказали поэты? – спросила одна из дам. – Вы обижаете их, принижая любовь.

– Поэты такие же продажные существа, как и все мы. В противном случае они не торговали бы своими книгами у собора Cвятого Павла.

За всеми этими пустопорожними разговорами обед наконец завершился. Я поднялась и вышла из зала. Проходя по галерее, я увидела, что оба внутренних дворика по-прежнему пустынны.

Я удалилась к себе в покои якобы для послеобеденного отдыха, однако за закрытыми дверями принялась расхаживать туда-сюда. С каждым часом все очевиднее становилось, что Эссекс не привел с собой ни свою армию, ни даже ее часть. На протяжении всего обеда он пил со своими товарищами и купался во внимании со стороны тех, кто остался дома и кто, как он считал, ему завидовал. Он получил свою награду. Что ж, теперь я снова призову его к себе и устрою выволочку.

Он явился без промедления, сияя улыбкой. Но время улыбок закончилось. Я засыпала его острыми вопросами и потребовала прямых ответов. Почему он провалил миссию в Ирландии? Он что, с самого начала не собирался исполнять мои приказы, когда уезжал? А если собирался, почему вместо моих распоряжений слушал рекомендации Ирландского совета? Почему вопреки моему недвусмысленному запрету возвращаться покинул свой пост и пренебрег всеми своими полномочиями?

Явно ошеломленный, он принялся лепетать, что отношение моего величества к ее Роберту так резко переменилось.

– Того Роберта, которого я знала, больше нет, – отрезала я. – Тот Роберт, который клялся мне в любви как к государыне и кузине, никогда не предал бы моего доверия. А теперь отвечайте на мои обвинения.

Вся краска сперва отхлынула от его лица, потом горячей волной прихлынула обратно.

– Я навеки ваш Роберт. Но мне не нравится подобное обращение.

– Хочется вам того или нет, придется объясниться или иметь дело с последствиями. Нравится вам или не нравится то, что я делаю, никого не волнует. Моя привилегия как королевской особы – делать то, что я считаю нужным, а ваше дело – повиноваться.

Я отбросила притворную учтивость и даже не пыталась скрыть отвращение, которое испытывала.

– Я… у меня и в мыслях не было не повиноваться. Я… Это все тамошние условия! Это они заставили меня изменить планы! Все, что мы планировали здесь, в Англии, в реальности оказалось совершенно иным!

– Ба! Чем шестнадцать тысяч солдат на ирландской земле отличаются от шестнадцати тысяч солдат на английской? Вы ищете неубедительные оправдания, в то время как причина неудачи кроется в вас самом. Я знала, что, несмотря на все ваши титулы, регалии и попытки пускать пыль в глаза, вы не подходите для выполнения этой задачи. Ноллис справился бы с ней куда лучше вашего. И Маунтджой. И вообще кто угодно!

– Кто угодно? Кто угодно?! – Он сорвался на крик. – Я не потерплю такого оскорбления!

– Здесь я решаю, что вы потерпите, а что нет. Провалив Ирландский поход, вы лишились власти над собственной персоной. Ступайте, сэр. За вами пришлют позднее, чтобы потребовать ответа на эти вопросы, и, клянусь Богом, вы на них ответите!

Его рука дернулась, как будто он готов был меня ударить, но на этот раз у него хватило ума сдержаться. Вместо этого он поднялся и чопорно поклонился:

– Если моя королева приказывает, мой долг повиноваться.

– Вы уяснили эту истину слишком поздно, чтобы это вам помогло.

Грудь неожиданно пронзило острой болью, которая распространилась до плеч, а потом и по всему моему существу. Я вдруг с абсолютной ясностью увидела, что он собой представляет: человек, не обладавший ни одним из тех качеств, какими я его наделяла, – чьи смазливая внешность и бахвальство какое-то время позволяли ему вводить меня в заблуждение. Но всему этому пришел конец. Дверь за ним закрылась. Прахом пошла не только Ирландская кампания.

69

В тот вечер по моей просьбе три члена Тайного совета несколько часов допрашивали Эссекса. В ответ он повторял свои отговорки и самооправдания. Их это все не убедило, а, напротив, заставило исполниться глубоких подозрений относительно его мотивов. В одиннадцать часов вечера они послали мне рекомендацию арестовать его. Я распорядилась запереть его в комнате. Тем временем из Лондона наконец прибыли солдаты и стража.

Желая Кэтрин с Хеленой спокойной ночи, я понимала, что моя ночь спокойной не будет. За время между рассветом и полуночью пейзаж моего двора целиком и полностью изменился – и изменился чудовищным образом. У меня на руках были незаконченная война, обезглавленная армия и пустое место за столом в Тайном совете.

Я не могла отделаться от мысли, что отчасти ответственна за то, во что превратился Эссекс. Это был человек незаурядного обаяния и таланта. Они затуманили мне разум. Как недальновидный родитель, я ласкала его, а на непослушание смотрела сквозь пальцы. А если и наказывала, то не всерьез, ненадолго, так что он очень скоро забывал об этом. И вот теперь, подобно норовистому коню, он сорвался с привязи.

Остальные члены Тайного совета прибыли на следующее утро, проведя почти всю ночь в дороге. Узнав, что Эссекс находится под домашним арестом, и изучив записи с его предварительного допроса, они приказали привести его на формальное слушание.

В зале, где когда-то охотники похвалялись своими подвигами под дубовыми балками высокого потолка, граф Эссекс c непокрытой головой предстал перед всеми восемью своими бывшими товарищами по Тайному совету. Ему было предъявлено шесть обвинений.

Первое – в том, что он демонстративно не подчинился указаниям королевы, категорически запрещавшим ему возвращаться в Англию.

Второе – в том, что многие его донесения из Ирландии были чересчур самоуверенными.

Третье – в том, что, оказавшись в Ирландии, он пренебрег инструкциями относительно своей миссии и действовал самочинно.

Четвертое – в том, что его внезапный отъезд из Ирландии был безответственным и опасным в свете положения дел.

Пятое – в том, что он грубо нарушил протокол, вломившись в покои ее величества.

Шестое – в том, что он злоупотребил своей привилегией посвящения в рыцари в Ирландии и присвоил рыцарские звания недостойным.

Слушание длилось пять часов. И всего пятнадцать минут у них ушло на то, чтобы принять решение, которое они записали и послали мне.

Граф Эссекс был признан виновным во всех шести обвинениях. Его объяснения нашли неудовлетворительными. Все ожидали моего вердикта.

Следующий день был воскресным. Архиепископ Уитгифт отслужил утреню, и я была рада возможности отвлечься. После службы я пообедала без посторонних у себя в покоях и попросила Кэтрин с Хеленой сопроводить меня на прогулку.

Мы вышли из дворца и двинулись через внутренний дворик с его блестящими золотыми панелями в обрамлении лепнины цвета слоновой кости, чувствуя на себе взгляды исполинских статуй моего отца и брата, которые взирали на все это великолепие с высоты.

«Как бы вы поступили? – мысленно обратилась я к ним. – Отец, позволил бы ты Эссексу так возвыситься? Эдуард, радуйся, что ты умер так рано и не успел увидеть предательства».

Стоял изумительный осенний день – ради того, чтобы любоваться такими днями, и был выстроен Нонсач. Золотые листья кружились в воздухе вокруг нас. Некоторые приземлялись на искусно подстриженные кустарники, точно знаки отличия, – желтые на фоне зеленых мундиров. Миновав парадные лужайки, мы зашагали в направлении рощи Дианы с ее тенистыми тропками. Статуя стояла на своем месте, кремово-белая на фоне листвы, по колено в бушующей воде. Скрестив руки, она пыталась прикрыться от взора незадачливого Актеона. Случайно наткнувшись на нее, нагую, он должен был умереть.

– Прекрасная статуя, – заметила как-то Марджори, когда мы с ней, прогуливаясь по этим дорожкам, взглянули на мраморную Диану одновременно, – но эта история всегда вызывала у меня отторжение. Мужчина увидел ее обнаженной. Он не хотел этого. Почему нужно его за это убивать?

Тогда ее вопрос показался мне логичным. Но теперь я знала ответ.

Потому что смертным не дозволено смотреть на небожителей? Потому что мужчина, нарушая уединение принимающей ванну женщины, тем самым оскорбляет ее, пусть и помимо своей воли?

В глазах мраморного Актеона застыли ужас и растерянность. Он едва ли понимал, чем провинился. В глазах Эссекса, когда он ворвался в мои покои, не было ни намека на подобную неуверенность. Он держался так, будто имел полное право там находиться. Вот в чем заключалось его преступление и его наглость.

Я знала, пойдут слухи, и люди скажут, будто мной двигало уязвленное тщеславие, ведь он видел меня без королевских регалий, видел мою уязвимую человеческую суть, а этого моя гордость вынести не могла.

Это неправда. Но откуда им знать? Чтобы это понимать, нужно быть королевой или богиней. Мы – не простые смертные. Я взглянула Диане в глаза – в глаза, которые три года назад казались мне бессердечными. Сейчас же я видела в них смесь жалости и гнева, но никак не бессердечие. В них крылось ужасное знание богов о том, что они всегда стоят особняком.

«Диана, теперь я тебя понимаю, – подумала я. – Только, в отличие от тебя, я не стану обрекать человека на гибель даже за столь вопиющее нарушение регламента».

Я говорила Эссексу, что он может оскорблять меня как человека, но не как монаршую особу. Мои скипетр и корона должны оставаться неприкосновенными и вне всяких посягательств. Наказания он заслуживает за это, а не за то, что увидел меня принимающей ванну.

На обратном пути я заметила Фрэнсиса Бэкона, который прогуливался меж искусно подстриженных в виде животных кустов, внимательно их разглядывая. При нашем приближении он вскинул глаза и поклонился:

– Я приехал просить вашего разрешения переговорить с графом Эссексом, но мне сказали, что вы вышли. Я решил скоротать время, разглядывая эти игрушки.

– Уверена, вы имеете относительно них свое мнение, – заметила я. – Как и по любому другому вопросу.

– Разумеется, – отозвался он. – Вы можете ознакомиться с ним в моем эссе о садах.

– Так вы рассчитываете продать побольше своих книг? – пошутила Хелена.

– Вам, леди Нортгемптон, я буду рад экземпляр подарить.

– Я ценю вашу щедрость, сэр, – сказала она. – Тем, кто зарабатывает на жизнь писательством, она редко свойственна.

– По какому вопросу вы хотите получить разрешение переговорить с Эссексом? – спросила я.

– До меня дошли вести о его преждевременном возвращении. Хотя я и не состою в Тайном совете, – Бэкон устремил на меня взгляд и сделал многозначительную паузу, – я приехал сюда вместе с ними. Когда-то я давал Эссексу советы. Полагаю, и теперь, в час нужды, мой совет может ему пригодиться.

– Едва ли вы чем-то ему поможете. Он и прежде-то не прислушивался к добрым советам, а теперь и подавно.

– Позвольте мне в таком случае навестить его как друга, выразить ему свое сочувствие.

– Я вынуждена настаивать на присутствии свидетеля. Если бы этот болван разговаривал с О’Нилом при свидетелях, половины бед не было бы вовсе.

– Разумеется. Я не собираюсь помогать ему бежать.

– Если он только попытается, наказание будет более жестоким. Шутки кончены.

– Звучит так, ваше величество, будто для него кончено вообще все.

– Я пока еще ничего не решила. Тайный совет посовещался и вынес рекомендацию арестовать его. Сегодня воскресенье, день отдохновения, и я отдыхаю от принятия решений. Ступайте к нему. Подбодрите, если сможете.

– Благодарю вас, – поклонился Бэкон.

– Не у всех есть такие хорошие друзья, как вы. В этом смысле ему повезло.

– А про подстриженные кустарники-то он так ничего и не сказал, – заметила Хелена, когда Бэкон удалился.

– Насколько я помню, он их не одобряет, – ответила я. – В своем эссе он пишет, что они годятся разве что для детей.

– Так вот почему они так популярны среди придворных, – пошутила Кэтрин.

Когда мы пересекали двор, из дверей вышел Джон Харингтон. При виде нас он остановился как вкопанный и разыграл небольшой приветственный спектакль.

– Как, этот болван и вас сюда притащил? – воскликнула я. – Прямиком из Ирландии?

Харингтон увязался туда за Эссексом и был произведен там в рыцари. А теперь, по всей видимости, последовал за ним и домой. Он упал на колени и склонил голову. Я потянула его за ремень со словами:

– Клянусь Сыном Божьим, крестник, я не королева. Этот человек выше меня!

– Нет, нет, ваше величество! Это не так!

– Опять же, клянусь Сыном Божьим, все ваши солдаты были ленивыми никчемными бездельниками, а Эссекс хуже всех, потому что впустую потратил ваше время и нашу армию.

– Мы столкнулись с прорвой трудностей и напастей, свойственных исключительно Ирландии…

– Вы все сговорились, что ли, хором петь эту песенку?

Он вскинул на меня глаза:

– Нет, не судите меня заодно с ним. Я вел дневник о моей роли в кампании, и, как оказалось, не зря.

– Так дайте мне этот дневник, позвольте прочесть его.

– Он у меня дома, не здесь.

– Тогда отправляйтесь домой и ждите, когда за вами пришлют.

– Меня просить дважды не надо, ваше величество, – сказал он, поднявшись, – честное слово.

И он бросился прочь так стремительно, что Кэтрин с Хеленой расхохотались.

– Улепетывает, будто за ним ирландцы гонятся, – хихикнула Кэтрин.

Наутро мне предстояло вынести вердикт. Разумный, а не продиктованный мстительностью или желанием наказать. Мне следовало изолировать Эссекса от всего остального мира, этого театра, который был его погибелью. Изолировать, но не лишить жизни. Возможно, насильственный отдых вернет ему разум. В глубине души я все еще не утратила надежды, что он не совсем пропащий.

Ранним утром следующего дня я созвала Тайный совет. Они с нервозным видом стояли навытяжку в ожидании моего вердикта.

– Мы приняли решение относительно графа Эссекса, – произнесла я. – Вы удивлены? Нас обвиняют в безволии и нерешительности, но сложные вопросы требуют времени на обдумывание, а мы не любим необратимых мер. Засим имею удовольствие объявить, что граф Эссекс будет перевезен в Йорк-хаус, где ему надлежит находиться под домашним арестом под надзором Томаса Эджертона, лорда – хранителя Большой печати. В Эссекс-хаус он не вернется. Ему дозволяется иметь при себе двоих слуг. Покидать дом ему воспрещается, даже ради прогулки в саду, равно как и принимать посетителей.

Все взгляды обратились на Эджертона. Тот запустил пальцы в шевелюру, как будто это могло развеять его сомнения.

– Как будет угодно вашему величеству, – только и произнес он.

Все остальные смотрели на него с жалостью.

– Один из наших придворных, граф Вустер, прибыл сюда в карете. Он может одолжить ее для перевозки Эссекса в Лондон. Мы хотим, чтобы занавески были задернуты и Эссекса никто не мог увидеть. Вы, – я кивнула Бакхерсту, адмиралу и Сесилу, – поедете следом и по прибытии препроводите Эссекса в его новое жилище и обустроите его.

– А как же его жена, дети и мать? – спросил Кобэм.

– Мы поручаем лорду Хансдону оповестить их об обвинении, заключении совета и нашем решении.

– Но неужели же они не смогут повидаться с ним хотя бы раз? Он не видел их с самого отъезда в Ирландию, – подал голос его дядя Ноллис.

– Это было его решение. Он должен усвоить, что у действий бывают последствия. Если мы проявим к нему снисхождение, он не сделает никаких выводов.

Любому другому человеку на его месте я разрешила бы повидаться с родными, но Эссекс неминуемо истолковал бы эту уступку неверно.

– Увезите его, милорды. Увезите его.

70. Летиция

Октябрь 1599 года

– Кто это к нам ломится? – крикнула я.

Такие вещи пугали меня, словно зов из ада. Громкий стук в дверь никогда не сулил ничего хорошего. Он всегда означал неприятности.

– Да откройте же кто-нибудь дверь! – рявкнула я, стоя на лестничной площадке.

С тех пор как уехал мой сын, слуги совершенно разленились и отбились от рук. Одна из горничных Фрэнсис бросилась к двери. Куда запропастились лакеи? Никчемные бездельники! Горничная потянула дверь, и я увидела на пороге хорошо одетого мужчину. Я поняла, что придется спуститься.

Я немедленно узнала его. Это был Джордж Кэри, лорд Хансдон, родственник королевы и мой.

– Кузен, – произнесла я. – Добро пожаловать. Прошу вас, проходите.

– Благодарю. – Он переступил через порог, снимая шляпу.

Но я не могла сдерживаться, не могла ждать.

– Мой сын! – воскликнула я. – Что с ним? Он жив?

От него вот уже несколько недель не было никаких вестей.

– Он цел и невредим, – нерешительно улыбнулся Кэри. – Вам нечего бояться.

– В этой Ирландии повсюду подстерегают опасности. О, слава богу, он цел и невредим!

– Он больше не в Ирландии, – сказал Кэри. – Он вернулся в Англию.

До меня не сразу дошел смысл его слов.

– В Англию?! Но куда? И почему?

– Что касается первого, он высадился с корабля и направился прямиком к королеве в Нонсач. Что же до второго – это большой вопрос. Настолько большой, что его поместили под арест, и в настоящее время он находится в Йорк-хаусе под надзором лорда – хранителя Большой печати Томаса Эджертона.

– Мы должны сейчас же к нему поехать!

– Мадам, вы не можете этого сделать. Мне поручено передать вам, что условия его ареста крайне строгие. Ему не разрешается выходить из дома. И принимать посетителей тоже не разрешается.

– Совсем никаких?

– Совсем никаких.

– Но его жена! Его новорожденная дочь!

– Никаких исключений, миледи.

– Но почему? – Я зажала рот рукой.

– Он покинул свой пост в Ирландии без предупреждения, вопреки строгому приказу королевы, которая запретила ему возвращаться, и бросился прямиком к ней. Он вбил себе в голову, что королеву ввели в заблуждение лживые советники – люди вроде меня, миледи, – и решил, что должен лично разубедить ее, сделав ставку на свое обаяние и безрассудство. – Кэри некоторое время помолчал, потом тактично кашлянул. – Однако ее величество высоко ценит подчинение, а он покинул свой пост в непростой момент, что крайне осложнило обстановку. Должен также добавить, что он, не имея на то никаких полномочий, провел переговоры с неприятелем и, весьма мягко выражаясь, предал интересы Англии.

– Господи! – только и смогла вымолвить я.

Все пропало.

– С ним будут хорошо обращаться, – заверил меня Хансдон. – Эджертон не слишком рьяный тюремщик.

– А что с моим мужем? – спохватилась я.

– Он вернулся в Англию вместе с милордом Эссексом. Он не под арестом и в скором времени будет дома. Ни на него, ни на его передвижения не наложено никаких ограничений.

– Ее величество исключительно великодушна.

Я очень надеялась, что мои слова не прозвучали саркастически.

– Вы себе даже не представляете насколько, – заверил он. – Ее отец приказал бы бросить в тюрьму и казнить всех до единого.

После отъезда Кэри я упала на скамью. Голова шла кругом. Роберт поставил все на кон и проиграл. Кристоферу ничто не грозило. Что произошло в Ирландии?

Нужно было как-то рассказать обо всем Фрэнсис. Она жадно ждала хоть какой-нибудь весточки от мужа, надеясь услышать о его подвигах. Роды были трудные, и она до сих пор не до конца оправилась. Малышка Фрэнсис, тезка матери, круглые сутки плакала и не желала утихомириться. Той так хотелось поскорее показать девочку отцу, будто он мог неким магическим образом ее успокоить.

– Бедняжка, – повторяла она. – На руках у отца ты сразу перестала бы плакать.

Обыкновенно она проводила дни у себя в покоях: сил выйти из дому, даже в такую прекрасную погоду, у нее не было. Я негромко постучалась, и она крикнула:

– Войдите!

Я вошла в ее гостиную и увидела, что она сидит у окна, одетая в нарядное домашнее платье, и качает резную колыбель, ту самую, в которой выросли двое ее старших детей.

– Матушка Деверё, – с улыбкой произнесла она при виде меня. – Посмотрите, как малютка весело дрыгает ножками! Со вчерашнего вечера не плакала!

Я послушно склонилась над колыбелькой и взглянула на крохотное личико в обрамлении прямых темных волос.

– Вот и славно, – произнесла я, потом распрямилась и устремила взгляд на невестку. – Я принесла неожиданную и огорчительную новость. Роберт здесь, в Англии. Он оставил свой командный пост в Ирландии и приехал сюда, чтобы повидаться с королевой. К несчастью, она приказала арестовать его и отправить под надзор лорда – хранителя Большой печати. Он сейчас в Йорк-хаусе. Но ему запрещено принимать посетителей, так что мы не сможем его навестить.

На личике Фрэнсис не отразилось ровным счетом ничего.

– Это надолго? – спросила она.

– Я не знаю. На неопределенный срок. Лорд Хансдон приезжал, чтобы нам об этом сообщить.

– Но я должна его увидеть!

– Королева непреклонна. Никаких посетителей. Ему не разрешено даже выходить из дома на прогулку.

– Но это же вредно для здоровья! Как можно запрещать человеку дышать свежим воздухом?!

– Думаю, на это она сказала бы, что он всегда может открыть окна.

– Я не видела его с марта! – Фрэнсис поникла. – Я его жена!

– Королеве это прекрасно известно. – Я сделала глубокий вдох. – Он ни в каком из писем не намекал, что думает вернуться?

– Нет! Вам и королеве он пишет куда чаще, чем мне.

– По всей видимости, о его планах не было известно никому.

Выходит, он действовал под влиянием порыва. Это было в его характере. Но надо же было выбрать такой неудачный момент! Ну что за безответственность!

– Вместе с ним вернулись еще несколько человек, – сказала я. – Их она отпустила на все четыре стороны. Кристофер должен в ближайшее время добраться домой.

– Что ж, повезло вам выйти замуж за человека не слишком знатного.

Значит, покорная невестка все-таки умеет показывать зубки.

– Хоть какое-то утешение, – заметила я. – Но, будучи матерью попавшего в опалу вельможи, я разделяю все ваши тревоги.

Я вышла из ее покоев, пытаясь собраться с мыслями. Скоро приедет Кристофер и наверняка расскажет, что произошло. Со времени его отъезда я не получала от него практически никаких вестей – он был не большой любитель писать письма. Я знала, что дела пошли не так, как планировалось, но себялюбиво беспокоилась только о том, чтобы Кристофер с Робертом остались живы. Каждый раз, когда из Ирландии приходили новости, я собиралась с духом, ожидая самого страшного. И каждую неделю, читая в списках погибших чужие имена, благодарила Господа. А потом просила у Него прощения. Я боялась, что Он накажет меня за себялюбие, отобрав у меня сына.

«По крайней мере, они больше не в Ирландии», – подумала я.

Что бы ни случилось, здесь им ничего не грозит. Лучше уж жить с позором, чем доблестно пасть на поле боя. Не очень-то достойная позиция, но какая мать позволит себе быть достойной за счет своего ребенка?

Может, он заболел? Он ведь так часто болел, здоровье его подводило. Возможно, он отчаялся и решил, что единственная надежда на выздоровление – выбраться из ирландских болот. Я села перед камином и подбросила в огонь полено. Дерево затрещало и вспыхнуло, выплюнув фонтан искр. Меня знобило – не от холода, от страха.

Так я просидела, наверное, с час. Потом снизу донесся шум – кто-то вошел в дом. Кристофер? Я поднялась и, выглянув с лестничной площадки, увидела внизу, в холле, знакомую макушку.

– Кристофер! – ахнула я. – Кристофер!

Я бросилась по лестнице вниз.

Он изменился. Исхудал, загорел. Он опустил на пол сумку и устало распрямился.

– Жена, я вернулся, – произнес он.

Я обняла его, прижалась лицом к перепачканному и потрепанному мундиру. А ведь, когда он уезжал, жесткая ткань была расшита блестящим позументом. Кристофер взял меня за подбородок и, подняв мое лицо кверху, поцеловал. Губы у него были шершавые и растрескавшиеся.

– Благодарение Господу, – выдохнула я.

Он вернулся из Ирландии целый и невредимый, избежал смерти, которой эта неприветливая страна грозила всем, кто отваживался провести там хоть сколь-нибудь значительное время.

– Вы уже знаете о Роберте? – спросил он.

– Хансдон приезжал, чтобы сообщить. Его держат в Йорк-хаусе? И все посещения запрещены?

– Все верно.

– Но почему?

– Позвольте, я сяду. Меня беспокоит нога. Ее придавило, когда лошадь подо мной завалилась набок. Перелома не было, но от этого не легче. И нельзя ли приказать принести эля? Или вина? Да, честно говоря, чего угодно.

– Разумеется. Разумеется.

Я усадила его в удобное кресло перед камином и приказала принести напитки, хлеба, груш и орехов. Кристофер от души приложился к элю, потом снова откинулся на спинку кресла.

– Если в двух словах, то дело обстояло так, – сказал он, делая еще глоток. – Роберт не получал от королевы ничего, кроме критики и недовольства. Что бы он ни делал, она истолковывала все наихудшим для него образом. Он был уверен, что его недруги, оставшиеся в Англии, пользуются малейшей возможностью, чтобы настроить королеву против него. Ее резкий тон из письма в письмо убеждал его в том, что они преуспели. И тогда ему в голову пришла мысль явиться к ней лично без предупреждения, чтобы Сесилу и всем остальным не успели донести, что он вернулся, и изложить ей свою версию событий.

Он подлил себе эля.

– Мне эта идея сразу показалась неразумной, – добавил он. – Я считал, что ему нужно взять с собой всю армию.

– Кристофер, нет! Подумайте, как бы это выглядело!

– Он для этого был слишком осторожен. Как и вы, он считал, что это будет дурно выглядеть. Я возражал, что не имеет никакого значения, как это будет выглядеть; по крайней мере, тогда его не смогли бы взять под стражу. Но он меня не послушал, и именно так все и произошло.

– Но почему?

– Потому что у него хватило глупости вернуться в Англию без разрешения королевы, в сопровождении всего лишь горстки людей, которой было недостаточно, чтобы защитить его. Королева обвела его вокруг пальца, заставила думать, что она рада его видеть, когда на самом деле всего лишь пыталась удостовериться, что с ним нет войска. Едва в этом убедившись, она приказала арестовать его. Они с Тайным советом даже устроили небольшое судилище и обвинили его в неповиновении и еще куче других вещей. – Кристофер утер губы. – Королева хитрая лиса. Она пригласила нас всех отобедать, и, глядя на нее за столом, никто и подумать не мог, что она не рада возвращению своего дорогого Роберта. А потом – бац! – и он в комнате под замком ждет, что она придумает.

Мне вспомнился ее холодный взгляд, когда она вернула мне ожерелье Болейнов. Когда-то она любила меня, но с тех пор успела совершенно перемениться. Как я могла забыть, на что она способна?

– А вас она почему отпустила?

– Ей нужен был он. Все остальные ее не интересовали. Крупная рыба попалась в ее сети, а нас, как мальков, выбросили обратно в воду. И вот я приплыл домой. Вернее, прискакал.

– И что нам теперь делать?

– Ждать. Ждать.

Прошло две недели. В Лондоне только и было разговоров что про арест Эссекса. У наших ворот собирались толпы, а перед Йорк-хаусом и того больше. В тавернах и под окнами его тюрьмы распевали баллады об отваге и доблести Эссекса. Городские стены были расписаны оскорблениями в адрес Сесила – его называли и кротом, и негодяем, и крысой. Люди были недовольны королевой, хотя в открытую высказываться не решались, лишь перешептывались. Фрэнсис, облачившись в траур, обратилась к королеве за разрешением посетить мужа. Получив отказ, она пошла и встала перед Йорк-хаусом, где и стояла с несчастным видом, привлекая к себе всеобщее внимание, до тех пор, пока королева не приказала ей удалиться. Должна признаться, отвага невестки удивила меня, я готова была ей аплодировать.

Саутгемптон, который волен был распоряжаться собой по собственному усмотрению, по приглашению Роберта поселился в Эссекс-хаусе. Он, его жена Элизабет Вернон, Пенелопа и Ратленд неожиданно превратились в завзятых театралов и проводили дни напролет в праздности, а практически каждый вечер отправлялись куда-нибудь смотреть новую пьесу. За неосмотрительное возвращение из Ирландии не был наказан никто, кроме Роберта.

В тех нечастых случаях, когда мы все вместе обедали, я против воли то и дело поглядывала на Саутгемптона, поражаясь, как же меня когда-то угораздило с ним связаться. Неужто это было на самом деле? Сейчас у меня это в голове не укладывалось. Он казался мне ветреным мальчишкой, который играл и смеялся, в то время как мой сын томился в тюрьме. Ратленд был ничуть не лучше. Какие жалкие ничтожества обивают пороги при дворе в теперешние времена! Неудивительно, что у Роберта Сесила нет соперников.

– Что будем смотреть сегодня? – спросила под конец обеда моя дочь Пенелопа, бездельничавшая вместе с ними.

Ее любовник, лорд Маунтджой, к чести его, занимался государственными делами и присоединялся к ним в этих походах крайне редко.

– В «Лебеде» дают что-то новенькое, – сказал Саутгемптон. – Но, насколько я понимаю, пьесу сляпали за пару недель.

– Пфф, – фыркнул Ратленд. – Вдобавок ко всему, это еще и комедия. Я уже по горло сыт этими историями про умных слуг и заплывших жиром хозяев. С меня довольно!

– «Всяк в своем нраве» Джонсона, говорят, забавная вещица, – подала голос Элизабет.

– Я ее видел и буду не против сходить еще раз, – сказал Ратленд.

Все немедля возмущенно накинулись на него.

– Когда это вы успели? Да еще и без нас!

– Вы в это время катались верхом, – отозвался Ратленд.

Как дети малые, честное слово. На уме одни прогулки, спектакли и развлечения. Я злилась на них, словно они были виноваты в том, что Роберт впал в немилость.

– Эссекс! Эссекс! – донеслись с улицы нестройные голоса.

Я поднялась и, выглянув в окно, увидела на улице ватагу человек из двадцати. Стоя у чугунных ворот, они хором кричали:

– Честь и слава доблестному Эссексу! Позор завистникам, очернившим его честное имя! Свободу Эссексу! Свободу!

– Его здесь нет! Идите требовать его освобождения к Йорк-хаусу! – крикнула им в ответ Фрэнсис, высунувшись из окна. – Или к Уайтхоллу!

– Фрэнсис, – попыталась урезонить я невестку, – сядьте обратно. Не надо кричать прилюдно такие вещи.

Она обернулась ко мне:

– Это мой дом, и я буду кричать, что захочу. Пусть королева слышит! Пусть это дойдет до ее ушей!

– В этой стране нет ничего, что не дошло бы до ушей королевы. Неужели вы полагаете, что это, – я махнула рукой в сторону разгоряченной толпы, – способно чем-то помочь Роберту?

– Помочь? Мы все должны требовать правосудия! – воскликнула она.

– Правосудие – проститутка, – подал голос Саутгемптон. – Отдается тому, кто больше предложит.

И тут я вспомнила, что меня в нем привлекло. Такой молодой и такой циничный.

Октябрь плавно перетек в ноябрь. Толпы перед воротами росли, и вскоре мои домашние начали приглашать кое-кого во двор, чтобы пообщаться. Кристофер редко упускал возможность спуститься и поговорить с людьми. После возвращения из Ирландии он как-то изменился; время от времени я даже заставала его в капелле: он сидел неподвижно и смотрел на алтарь. Я знала, что у него в силу воспитания есть склонность к католицизму, но мне всегда казалось, что он совершенно равнодушен к религии. Быть может, соприкосновение с ирландским католицизмом обратило его? Эти их придорожные святилища, кельтские кресты, легенды о святых со змеями и все в том же духе, по слухам, обладали притягательной силой. Никто так не уязвим перед искусом религии, как человек неприкаянный – при условии, что он не настроен к ней откровенно враждебно. Я очень надеялась, что мои подозрения беспочвенны. Сейчас не время обращаться в католицизм. У нас и так масса проблем.

Перед Йорк-хаусом тоже собирались все более и более многочисленные толпы. Эджертон, которому роль тюремщика удовольствия отнюдь не доставляла, приказывал им разойтись, однако все его предупреждения не имели ровным счетом никакого эффекта. При виде стражников люди бросались врассыпную, однако не проходило и нескольких часов, как они возвращались, точно муравьи на мед.

Элизабет Вернон с Пенелопой внезапно заявили, что не могут больше выносить вечное столпотворение вокруг дома, и уехали в деревню. После их отъезда мужчины решили, что теперь могут без помех ходить по тавернам и театрам, а также напиваться до одурения. Фрэнсис, ее дочь Элизабет и я не пили и наблюдали за происходящим, а Кристофер все больше и больше времени проводил во дворе в обществе недовольных.

А потом пришла весть: королева объявила, что суд Звездной палаты готовится выпустить официальное заявление относительно преступлений Роберта.

– Пытается обелить себя, – сказал Кристофер. – Если до нас доходит ропот и недовольные голоса, то и до нее тоже. Она не успокоится, пока не уладит дело.

– Она ни за что его не уладит в ущерб себе, – заметила я. – Роберт говорил, что она играет заряженными костями, чтобы никогда не проигрывать.

– А вы больше слушайте, что он говорит. Глупо с его стороны было не понимать, что королеве никакие заряженные кости не нужны.

День слушаний все приближался, и я стала замечать, что Саутгемптон внезапно бросил свою разгульную жизнь и постоянно вел долгие разговоры о чем-то с Кристофером и Чарльзом Блаунтом, лордом Маунтджоем, в моем доме. Я несколько раз спрашивала у Кристофера, чем они занимаются, но он отвечал уклончиво. Я чувствовала, что от меня что-то скрывают, и мне это не нравилось.

Совершенно очевидно, они что-то замышляли. А вот что именно, было далеко не столь очевидно. Разумеется, в моих же собственных интересах было оставаться в неведении относительно всего этого, чтобы никто не обвинил меня в причастности к сговору. Но чувствовать себя бесполезной, недостаточно значительной, чтобы кто-то решил спросить моего совета, было больно.

Я не могла бы выбрать более удачного момента, чтобы зайти в пустые комнаты Саутгемптона, даже если бы нарочно подгадала время. Но я не подгадывала нарочно, я просто зашла, чтобы оставить приглашение на обед к графу Бедфорду, чей дом находился неподалеку от нас. Я положила приглашение на письменный стол, и тут в глаза мне бросилась характерная королевская печать Якова VI Шотландского, которой было скреплено письмо.

Еще прежде, чем прикоснуться к нему, я поняла, что дело пахнет государственной изменой. Хотела ли я и дальше пребывать в неведении ради сохранения теоретической непричастности? Нет, я, хозяйка этого дома, должна знать, что происходит в его стенах. Однако, прежде чем я успела прочесть послание, мой взгляд упал на лежавший под ним черновик письма, на которое, видимо, письмо Якова было ответом. Я торопливо взяла его в руки и пробежала глазами.

Лорд Маунтджой продолжал переписку с королем Шотландии, начал которую, по всей видимости, Роберт. Он убеждал Якова, что Роберт целиком и полностью поддерживает его кандидатуру в качестве преемника Елизаветы и сам не имеет никаких видов на престол. Однако он намекал, что Яков мог бы двинуть шотландские войска на юг, чтобы вызволить Роберта из несправедливого заключения.

Ох, святые угодники! Если это дойдет до Елизаветы… Как он мог быть настолько неосмотрителен, чтобы доверить подобные вещи бумаге?

Я взяла второе письмо: Яков весьма мудро отказался участвовать и даже называть вслух предприятие, которое не одобрял.

На столе лежали еще какие-то бумаги. Охваченная дурными предчувствиями и страхом, я по очереди прочитала каждую. В них перечислялись действия, доступные Роберту. Первым пунктом был побег из-под надзора Эджертона во Францию, где король Генрих IV волей-неволей вынужден будет его укрыть. Вторым – предложение собрать войско из валлийцев, верных имени Деверё, и поднять восстание. Третьим – устроить захват двора и держать королеву в заложницах до тех пор, пока она не согласится избавиться от злых советников вроде Сесила, Говарда и Кобэма.

И за всем этим стоял Маунтджой! Маунтджой, который пользовался полным доверием королевы! Знала ли об этом Пенелопа? Не могла не знать. Они все были заодно. Эти их шатания по театрам и тавернам были всего лишь прикрытием, а я ничего даже не заподозрила. Мой Эссекс-хаус был центром тайного заговора с целью захвата власти!

Нас всех сошлют в лучшем случае, а в худшем – бросят в тюрьму и казнят. Кристофер тоже примкнул к ним; мой собственный муж был заговорщиком.

Еще одно письмо в конверте. Я без колебаний вытащила его. Если они считают себя вправе подвергать опасности мою жизнь и мой дом, то и я вправе читать их приватную переписку. Письмо было от Роберта – по всей очевидности, доставленное кем-то тайком из Йорк-хауса. Он писал, что не хочет ехать во Францию, поскольку даже мысль о жизни в изгнании ему невыносима. Однако две другие возможности он не отвергал. Чем он вообще думал? Неужели всерьез рассматривал одну из них?

Еще письма. Эти валялись кучей и были коротенькими, в один-два абзаца каждое. Роберт жаловался на здоровье. Он страдал каким-то недугом, который именовал «ирландским поносом». Жить ему наверняка оставалось всего ничего. Однако, если все же смерть пощадит его, он хотел бы удалиться в деревню и вести там тихую и скромную жизнь. По всей видимости, он писал королеве с просьбой отпустить его. Она, судя по всему, то ли проигнорировала его просьбу, то ли отказала.

Остальные представляли собой адресованные Саутгемптону пространные призывы покаяться и вести честную жизнь, отречься от греха. Они сделали бы честь самому Джону Ноксу. Он убеждал Саутгемптона в необходимости чтить воскресный день. Призывал проводить все время в молитве. Он даже писал своему бывшему закадычному товарищу: «Повторяй со мной вместе: „Нет мира нечестивым. Я заключу завет мира с моей душой“».

Неужто он повредился умом? Обезумел от выпавших на его долю тягот? Или был так сломлен телесно, что у него не было больше сил продолжать борьбу? А вот у его друзей, по всей видимости, все еще хватало мозгов и энергии, чтобы подвергать опасности всех нас. Ох, если бы только я могла навестить его, увидеться с ним! Но у меня хватало соображения не просить об этом королеву. Если она не позволила повидаться с ним жене, то мне и подавно не позволит. Даже напомнить ей сейчас о моем существовании значило еще больше ожесточить ее сердце против Роберта.

В тот вечер, когда мы уже готовились ложиться, я посмотрела на Кристофера, который устало стягивал сапоги. Сегодня он хотя бы вернулся домой не за полночь. Я приложила все усилия к тому, чтобы выглядеть как можно более соблазнительно, даже надела ночную рубашку, предназначавшуюся скорее для красоты, нежели для удобства. Ночной чепец я надевать не стала, а волосы тщательно расчесала и даже нанесла на кожу каплю фиалковых духов, чего не делала уже очень давно. Вместо того чтобы улечься в постель как обычно, я скользнула под одеяло гибким движением. Кристофер, впрочем, похоже, ничего не заметил и, откинув одеяло, плюхнулся на перину. Да уж, придется мне потрудиться. Я уже почти забыла, как это делается.

Я придвинулась к нему и, опершись на локоть, устремила на него взгляд. Его глаза были уже закрыты; он даже не собирался смотреть на меня. Я склонилась над ним и поцеловала в губы; тогда он в изумлении открыл глаза.

– Я скучала по тебе, Кристофер, – прошептала я.

– Меня не было почти полгода.

– Я скучала по тебе с тех самых пор, как ты вернулся.

– Я уделял тебе мало внимания, я знаю. – Он вздохнул. – Жизнь далека от нормальности. Мы все беспокоимся о Роберте. Пока он в заключении, мы все тоже заключенные.

– Нет уж, не надо нам такого, – сказала я.

– Я ничего не могу с собой поделать. Не могу не думать о том, что лежу тут в тепле и безопасности, рядом с тобой, в то время как он лишен права видеться с женой и спать спокойно.

Как же сделать так, чтобы он мне доверился?

– Думаешь, что-нибудь сможет изменить его положение? – спросила я, обнимая его.

– Каким образом?

– Ну, кто-нибудь – или что-нибудь – убедит королеву взглянуть на вещи в ином свете?

Теперь я была так близко к нему, что почти шептала на ухо.

– Только если Сесил прекратит застить ей свет, – буркнул он, по-прежнему не делая никакой попытки ни повернуться ко мне лицом, ни поцеловать.

– Тут уж ни ты, ни я, ни кто-либо еще ничего поделать не в состоянии, – произнесла я, подталкивая его к развитию этой темы.

– Я не был бы так уверен.

Я ждала, что он развернет свою мысль, но он не стал.

Внезапно его холодность разозлила меня, и я решила, что во что бы то ни стало разобью этот лед, хотя бы ради того, чтобы доказать что-то себе самой. Но ни в коем случае нельзя показывать свою злость, нет, я должна усыпить его бдительность и быть обольстительной. Не могла же я разучиться! Я запустила пальцы ему в волосы и принялась покрывать его губы легкими быстрыми поцелуями, распаляя его. Мало-помалу он наконец начал оттаивать. У меня было такое чувство, будто я пытаюсь пробудить от зимней спячки медведя. Столько работы. Но в конце концов я добилась своего. Я все еще кое-что могла. Но, увы, далеко не все. Мне не удалось достичь намеченной цели – заставить его довериться мне.

71

Снова заливались колокола, как и каждый год в день ее восхождения на престол. Их перезвон слышался в Лондоне повсюду: гулкие удары колокола церкви Святого Климента Датского, пронзительные – церкви Святой Хелены, нежные – Ламбета, скорбные – Вестминстерского аббатства. Они сливались в многоголосый хор, подобно тому как сплетаются в единую мелодию голоса от звонкого и чистого мальчишеского фальцета до гулкого и бархатного мужского баса.

«Елизавета, Елизавета, Елизавета, – возвещали они. – Королева, королева. Королева».

– Сорок один год старуха сидит на троне, – заметил Саутгемптон, полируя ногти под неумолчный трезвон.

– Тише. Следите за языком. Кто-нибудь может донести, – сказал Кристофер.

И, словно в доказательство его слов, занавеси с шелестением раздвинулись, и слуга с поклоном внес эль, делая вид, что глух как пень.

– Когда она взошла на престол, меня еще на свете не было, – сказал Саутгемптон. – Сколько я себя помню, столько она королева. Что-то вроде Бога. Всегда где-то поблизости, все видит и все слышит. Когда награждает, когда наказывает.

– Кристофер же попросил вас не продолжать, – вмешалась я. – Вы не помните времен, когда она не была королевой, зато я прекрасно помню. И уверяю вас, та, которой она пришла на смену, была столь ужасна, что это понимали даже дети. Нам нравится думать, что Англия перешла прямо из рук короля Генриха в руки Елизаветы, но правда заключается в том, что сперва нам пришлось пережить правление ребенка, а потом – ожесточенной старой грымзы. Ни тот ни другая не обладали необходимыми качествами для управления страной. Можете мне поверить, когда стало известно, что Мария Тюдор мертва, а наша королева теперь Елизавета, мы ликовали, как отпущенный из тюрьмы заключенный.

– А теперь она держит в тюрьме нас.

– Если вы и находитесь в тюрьме, то исключительно в воображаемой. Вы оскорбляете Роберта, который в самом деле сидит в тюрьме.

– Я в тюрьме вместе с ним из сочувствия к нему.

Я обвела взглядом комнату, изящный лакированный стол с серебряными подсвечниками и гобеленовой скатертью, на котором так небрежно покоилась его рука.

– В тюрьме, из которой можете выйти, когда вам вздумается, – заметила я.

Роберт, насколько мне было известно, был так тяжело болен, что не мог даже встать с постели, чтобы ему переменили белье, поэтому его приходилось перемещать в гамаке. Ирландский понос, так они это называли. Но я подозревала, что все дело в его сломленном духе. Он должен был присутствовать на слушаниях по его делу в Звездной палате, но отказался туда явиться, пояснив, что слишком болен.

Лорд – хранитель Большой печати в конце судебного триместра по традиции должен был выступить с речью перед людьми из Звездной палаты, и к этому приурочили оглашение приговора Роберту. За это время срок перемирия в Ирландии истек, и О’Нил успел перевооружиться, что лишь усилило враждебность правительства к Роберту. Сессия была назначена на 29 ноября. Но за пять дней до этого Чарльзу Блаунту, лорду Маунтджою, пришел приказ явиться к королеве.

– Что это может быть? – воскликнул Саутгемптон. – Не надо вам туда ехать! Они вас арестуют!

– Я ничего не сделал, – возразил Блаунт.

Письма. Правительство узнало, что он состоит в переписке с королем Яковом. Даже обсуждение престолонаследия или смерти Елизаветы было изменой.

– Вы уверены? – спросила я его.

– Я даже не был в Ирландии. Я все это время оставался здесь, руководя подготовкой к защите от армады. Которая, как выясняется, снова пошла ко дну по пути сюда. Нет, Господь положительно англичанин. Или протестант. В любом случае поехать мне придется. Бежать уже слишком поздно.

– Храни вас Господь, – сказала я, и не просто из вежливости.

Вернулся он только под вечер с пухлой кипой бумаг в руках. Он едва не ухмылялся. Переступив через порог и сорвав с себя плащ, он объявил:

– Я назначен лорд-наместником в Ирландии вместо Роберта!

Вид у него был ошеломленный, но не настолько ошеломленный, как у всех нас.

Так, значит, королева не подозревает о том, что происходит в моем доме? Ее хваленая способность знать обо всем, что творится у нее в государстве, изменила ей? Или… она прекрасно все знала и предлагала этот пост Маунтджою вовсе не в награду, а в качестве искупительной жертвы?

Значит, Роберту уже нашли замену, и надеяться на восстановление в должности не стоило. Воды смыкались над ним со всех сторон.

На заседании Тайного совета в Звездной палате – Роберт там не присутствовал – правительство изложило перед судьями королевства и прочими собравшимися свои жалобы. Открыл заседание лорд – хранитель Большой печати Томас Эджертон, который посетовал на вал слухов и ложных донесений, вызывавших в народе волнения. Он упомянул о клеветнических нападках на придворных, о трусливых надписях на стенах дворца. Они не могли быть делом рук случайных людей, нет, за этим стоял какой-то изменник или даже целая группа таковых. Напрямую он Роберта не обвинял, но это было совершенно излишне. Все и так поняли, кого он имел в виду. Затем он перешел к серьезности положения в Ирландии и к вопиющему поведению командующего, который без предупреждения покинул свой пост вопреки всем распоряжениям ее величества.

Затем лорд Бакхерст, казначей, обнародовал расходы на огромную, щедро оснащенную армию, которая вполне прошла бы насквозь всю Испанию, если бы ее послали в том направлении. Вместо этого она растеряла свои преимущества попусту. Перемирие, навязанное О’Нилом, перечеркнуло все английские достижения, ну или надежду на них и выставило королеву на посмешище. И Эссекс согласился на все это – и кто знает на что еще – в разговоре с О’Нилом без свидетелей.

После этого все остальные наперебой принялись обвинять Эссекса в растрате государственных средств, неподчинении приказам, бездарном ведении кампании и самочинном заключении позорного договора с врагом.

Но приговора от королевы не последовало. Никаких указаний относительно того, как она намерена поступить. Роберту надлежало и впредь оставаться в Йорк-хаусе. А его домохозяйство – практически уже задним числом – решено было распустить. Ему теперь не нужны были ни приближенные, ни лакеи, и им было предписано без промедления покинуть Эссекс-хаус.

– Мы лишились всего, – произнесла я, совершенно ошеломленная.

Слуги вокруг торопились доделать последние дела, прежде чем уйти. Они не осмеливались задерживаться, когда королева недвусмысленно приказала им покинуть Эссекс-хаус – разве их хозяин не навлек на себя столь плачевную судьбу, не подчинившись ее прямому приказу? – и в то же время не хотели оставлять дом в хаосе. Уволить предстояло сто шестьдесят человек. Разрешено было оставить лишь тех, кто был совершенно необходим для ведения хозяйства, – всего несколько кухарок, садовников, конюхов, лодочников и горничных. У меня не было опыта такой жизни.

– Не думала я, что мне на старости лет доведется стать молочницей, – сказала я Фрэнсис. – И тем не менее придется мне научиться доить коров.

Саутгемптон принял решение съехать; оставаться в пустых гулких комнатах Эссекс-хауса ему определенно не улыбалось.

– Поеду обратно в Друри-хаус, – небрежным тоном заявил он. – Он, правда, стоит в поле, но кому нужна река?

– Мы останемся тут до тех пор, пока королева не прикажет нам убираться вместе с горсткой слуг, – сказала я.

Отсюда было ближе всего к Роберту.

– Спасибо вам за гостеприимство.

Он поклонился и, взяв мою руку, перевернул ее ладонью кверху и погладил пальцем – так быстро, что никто и не заметил. Его лицо было непроницаемо, но глаза, устремленные на меня, прожгли насквозь. Мне вспомнились мгновения, когда эти синие глаза заполоняли все пространство передо мной.

– Пожалуйста, – произнесла я, отнимая у него руку.

– И где мы будем репетировать? – послышался знакомый до боли голос.

В комнату, озираясь в наступающих сумерках, вошел Уилл. При виде меня он остановился как вкопанный.

– Не здесь, Уилл. Я переезжаю. Слуги ушли, и я, подобно крысе, бегущей с тонущего корабля, ухожу вслед за ними. – Саутгемптон с хитрым видом покосился на меня. – Я предложил Уиллу порепетировать его новую пьесу тут, в зале. Он хотел прочитать свою роль без свидетелей, чтобы посмотреть, как она будет выглядеть на сцене.

– Если я прогоняю роль как актер, это куда более показательно, чем чтение черновиков вслух, – пояснил он.

Кажется, наткнувшись на меня, он смутился. Сказав ему, что в доме никого не будет, Саутгемптон, без сомнения, навел его на мысль, что я тоже переезжаю. Для репетиций без посторонних глаз места лучше и придумать было нельзя.

– Значит, вы снова выходите на сцену в качестве актера? – спросила я.

Этот неловкий разговор на отвлеченные темы не доставлял мне никакого удовольствия.

– Только в крошечных ролях, – сказал он. – Ничего такого, что имело бы большое значение для спектакля.

– Он просто устал быть собой, – заявил Саутгемптон. – А впрочем, кто из нас не устал?

– Можете репетировать в свое удовольствие. Видит Бог, этот зал простаивает впустую. Только не обращайте внимания на отсутствие слуг.

– Без них даже лучше.

– А вы обладаете влиянием на политику, – произнесла я. – В ваших пьесах об английских королях усмотрели связь с Робертом, и не в его пользу, как вам прекрасно известно. Лестное упоминание о нем в «Генрихе Пятом», к сожалению, не сбылось.

– Да, он едва ли вернулся домой, «мятеж ирландский поразив мечом», как вы изящно выразились, – заметил Саутгемптон.

– Мечом он поразил самого себя, – сказала я. – Если то, что я говорю об этом прямо, делает меня плохой матерью, так тому и быть. Я не закрываю глаза на его недостатки.

– Я отошел от темы английской истории, – заявил Уилл. – В последнее время я путешествовал по Древнему Риму, а сейчас переместился в Данию. Действие моей последней пьесы происходит там, в Эльсиноре.

– Опять политика! – воскликнул Саутгемптон. – Анна Датская, жена короля Якова, родом из Эльсинора! Этот замок принадлежал ее семье. Они с Яковом провели там медовый месяц. Вы намекаете на престолонаследие? Это горячая тема, вы же знаете!

– Нет, она не имеет никакого отношения к этой теме, – улыбнулся Уилл. – Это переработка одной старой пьесы о датском принце по имени Гамлет, отца которого убил его родной дядя. Ни малейшего сходства с нынешней королевской семьей.

– И какую же роль вы в ней играете? – поинтересовалась я. – Вы не слишком-то похожи на датчанина.

– Я играю призрака отца Гамлета. Поскольку на сцене я появляюсь в шлеме, никто не видит, похож я на датчанина, на итальянца или на шотландца.

– Это хорошо, – отозвался Саутгемптон, – потому что вы не похожи ни на кого из вышеперечисленных. У вас самая скучная и заурядная английская физиономия из всех, что мне доводилось видеть.

– Что плохого в том, чтобы выглядеть как англичанин? – удивилась я.

– Он недоволен эпитетами «скучная» и «заурядная», – пояснил Саутгемптон. – Кто из нас хочет таким быть? Хотя по определению большинство из нас именно такие и есть.

– Вы можете пользоваться этим залом в любое время, – сменила я тему (Роберт никогда не хотел быть заурядным, и это предопределило его судьбу). – Я обещаю вам не мешать.

Тоскливое разорение Эссекс-хауса продолжалось. Я уже во второй раз была свидетельницей этого процесса, и сердце мое разрывалось. И оба раза – по ее настоянию. После смерти Лестера она приказала вынести из дома все, что можно, чтобы возместить его долги перед ней. (Хороша любовь, нечего сказать!) Я медленно и скрупулезно вновь обставила дом – и вот его опять у меня на глазах разоряют. По крайней мере, на этот раз мне не нужно расставаться с вещами, только укрывать их чехлами, чтобы защитить от порчи. Комнаты мало-помалу пустели, и каждое убранное кресло, каждый снятый со стены гобелен отзывались в душе воспоминанием о чем-то безвозвратно ушедшем. Наша жизнь съеживалась до нескольких комнат, а весь остальной дом переходил во власть призраков прошлого.

Уилл вернулся некоторое время спустя помочь Саутгемптону собрать вещи или, вернее, разобрать бумаги и убедиться, что среди них не затесалось чего-нибудь важного.

– Для человека, столь безразличного к тому, печатают вас или нет, вы очень ревностно охраняете свои рукописи, – заметил Саутгемптон.

– Я так ревностно их охраняю, чтобы никто их не издал, – отозвался Уилл. – Почему какой-то издатель должен получать деньги, которые по праву принадлежат мне? Если случайный экземпляр попадет в руки этих людей, они напечатают его, а денежки прикарманят. К тому же они издадут все как есть, со всеми ошибками, – им все равно, какой вариант печатать, будь он хоть трижды ни на что не годен. Вернее было бы сказать, будь он точно так же ни на что не годен, как и они сами. Так что я предпочитаю держать их при себе.

Шекспир прижал рукописи к груди.

– У меня ни одной не осталось, – пожал плечами Саутгемптон. – Я вернул вам все. Так что ищите сколько влезет.

– Вот почему я предпочитаю водить дружбу с людьми состоятельными, – сказал Уилл. – Можно не беспокоиться, что они меня ограбят.

– За всем остальным я заеду завтра, – пообещал Саутгемптон, потом обернулся ко мне и с учтивым поклоном произнес: – До новой встречи, леди Лестер.

«Лишь бы не на повешении Роберта», – мрачно подумала я.

Но даже просто произнести эти слова вслух было все равно что накликать на него такую судьбу, поэтому я промолчала.

Уилл между тем продолжал рыться в ворохе брошенных на пол бумаг. Присев на корточки и поставив сбоку свечу, он внимательно пробегал глазами каждый листок, который вытаскивал из кучи. Наконец он вскинул руку вверх и торжествующе воскликнул:

– Ага! А вот этот пропустили!

Листок был всего один.

– Это не может быть вся пьеса, – заметила я. – Должно быть, какое-нибудь небольшое исправление.

– Нет, это сонет, который я написал Саутгемптону в бытность его моим покровителем.

Он пренебрежительно взмахнул листком.

– Не уничтожайте его! – Не раздумывая, я перехватила его руку.

– Оставьте себе, если хотите, и я буду знать, где его найти, если когда-нибудь решу издать свои сонеты. И возможно, если его дочь вырастет некрасивой или, по крайней мере, не такой ослепительно красивой, как он, он сочтет необходимым снова перечитать эти строки.

Он взглянул на свои пальцы, все еще сжимавшие листок, и вложил его в мою руку. Потом быстро отошел и снова остановился над грудой бумаг, положив руки на бедра.

– Ну вот, наверное, и все.

– Вас ждать на репетицию? – спросила я. – Можете пользоваться залом в любое время.

– Спасибо, – только и сказал он, направляясь к двери.

Я осталась одна посреди моего разоренного дома. Вернется ли когда-нибудь в него жизнь?

72. Елизавета

Декабрь 1599 года

В сгущающихся сумерках, которые в Лондоне в середине декабря растягиваются почти на целый день, затрезвонили церковные колокола. В сизой мгле их звон казался пронзительным, каким никогда не бывает в теплую погоду, и зловещим, как причитания плакальщицы.

Этот звон означал, что умер кто-то очень важный. Но никто из вельмож такого ранга не был при смерти. Лорд Бёрли умер, сэр Фрэнсис Дрейк умер, лорд Лестер умер, а все те, кто населял двор и королевство теперь, даже близко не могли с ними сравниться в масштабе личности. Я немедля вызвала к себе Рэли, который вместе со своими гвардейцами был расквартирован в караульном зале.

– Что происходит? – спросила я. – Все церкви Лондона звонят по какому-то покойнику.

– Я наведу справки и тотчас же дам вам ответ, – сказал тот, озадаченный не меньше моего.

Пока я ждала, мы с Кэтрин стояли у окна, глядя на темные воды Темзы, неспешно текущие мимо. В эти промозглые ветреные дни лодочников было меньше обычного, однако некоторое количество суденышек все же исправно курсировало по реке туда-сюда. Лондонцев скверной погодой не напугаешь.

– Надеюсь, люди не подумают, что звонят по мне, – сказала я шутливым тоном, который совершенно не соответствовал чувствам, которые я испытывала.

Я знала, что народ вслушивается в эти колокола, что вся страна гадает, сколько еще мне осталось. Гадает с того дня, когда мне исполнилось пятьдесят.

У Кэтрин хватило ума не произнести в ответ какую-нибудь банальность. Она просто протянула руку и сжала мои пальцы.

– Мадам! – послышался в дверях голос Рэли. – Говорят, это граф Эссекс! Прошлой ночью ему стало совсем худо, а теперь он умер.

Я знала, что он болен, но он всегда заболевал, едва стоило его делам принять скверный оборот. Это была нервная прострация, а не подлинный недуг. А теперь он все-таки умер. И все равно известие стало для меня шоком.

– Значит, все-таки ирландский понос, – сказала я. – Бедняга. Пошлите за Томасом Эджертоном. Не каждый день у тебя умирает поднадзорный. Я никогда не хотела так обременять этого достойного человека.

– Графа больше нет, – покачала головой Кэтрин. – Это кажется невероятным. Такой человек, такая заметная фигура не может просто взять и исчезнуть.

– Исчезали же до него ничуть не менее заметные фигуры. Перед лицом смерти все равны.

Но мне и самой не верилось. Прекрасное своевольное дитя сгинуло, так и не добившись того, к чему всю жизнь стремилось. Теперь, когда я вспоминала его, он, казалось, начал отступать в прошлое, сжиматься, становиться моложе и счастливее, пока передо мной не остался стоять загадочный маленький мальчик, отказавшийся поцеловать меня в щеку.

Когда приехал Эджертон, уже совсем стемнело. Он снял плащ, на котором поблескивала водяная пыль, и преклонил передо мной колени.

– Томас, я огорчена из-за него и из-за вас, – сказала я. – Встаньте, прошу вас. Когда это случилось?

Он провел по своим светлым волосам ладонью и сказал:

– Этого не случалось. Граф жив. Едва-едва, но жив.

– Но почему тогда…

– Кто-то из слуг, видимо, пустил такой слух, а никто не позаботился проверить. Всем было известно, что граф серьезно болен, вот люди и решили, что болезнь его доконала.

– А этого можно ожидать?

– Не могу ничего сказать. Он слаб, но слаб уже давно. Мне не кажется, что он собирается вот-вот отдать богу душу.

– Я пошлю к нему своих врачей.

На мгновение меня охватила радость оттого, что он не умер. Потом ее вновь сменила озабоченность: что же с ним делать?

– Пошлите их и к моей жене. Она тяжело больна, а я не могу уделять ей должного внимания. Граф занимает все мое время и силы. Это не он мой узник, а я его. Найдите ему другого тюремщика! Освободите меня! – вырвалось у Эджертона.

– Ох, Томас, я и не знала, что ваша Элизабет нездорова, – сказала я. – Вы ни в коем случае не должны забывать ее за заботами о графе, который вечно всем недоволен, сколько бы внимания ему ни уделяли. Что же до другого тюремщика – будь у меня на примете другой человек, столь же честный, сильный, надежный и сострадательный, я в тот же миг назначила бы его и избавила вас от бремени. Но такого человека нет. Так что придется вам потерпеть еще немного. Если граф останется в живых, мы будем его судить, как полагается, и уладим эту ситуацию.

После того как он ушел, я обернулась к Кэтрин:

– Колокольным звоном оповещают только о смерти монарших особ. Так вот, значит, что думают о нем люди?

– Колокольный звон может звучать и на государственных похоронах, – напомнила она.

– Только с моего дозволения, – возразила я. – А я его не давала. У меня его даже не спросили.

Мои врачи подтвердили, что Эссекс и впрямь очень болен, но исход его болезни был неясен. Он не то чтобы стоял одной ногой в могиле, но любое ухудшение могло подтолкнуть его в ту сторону.

– Его печень, отравленная злокачественными соками, перестала работать, – сообщил один из врачей.

– Его внутренности и кишки изъязвлены, – сокрушенно покачал головой другой.

– Я пошлю ему бульона из дичи, – решила я.

– Возможно, бульон ему уже не поможет, – сказал врач. – Но не исключено, что само знание, от кого этот бульон, может оказаться целительным.

Бёрли это не спасло, но ничего больше я предложить не могла.

Близилось Рождество, а за ним и новое столетие: год 1600-й от Рождества Христова. Праздновать мы в этом году собирались в Ричмонде, и в середине декабря двор туда переехал. Ступив на палубу королевской барки, я оглянулась на Йорк-хаус, стоящий так близко к Уайтхоллу. Он почти полностью был погружен в темноту, лишь несколько освещенных окон отражались в черной колышущейся воде.

Ричмонд уже подготовили к нашему приезду, и дворец встретил нас привычным уютом. Знакомая кровать в форме лодки с пологом цвета морской волны приветствовала меня, точно старая подруга.

– Ну что, ты ждала меня? – обратилась я к ней.

Так легко вообразить, что наши кровати, кресла и письменные столы скучают по нас. Уверенность в том, что, вернувшись в один из моих дворцов, я найду все в нем неизменным, была для меня утешением.

Кэтрин сопровождала меня; ее муж, адмирал, должен был в скором времени к нам присоединиться. Хелена, жившая неподалеку, также обещала приехать в сопровождении всей семьи. Фрейлины и дамы опочивальни помоложе с нетерпением ждали придворных празднеств, надеясь на флирт с кавалерами, который – как знать! – мог перерасти во что-то большее. Сундуки их были полны новых платьев и старых фамильных драгоценностей.

Большому залу предстояло стать средоточием танцев, пиршеств и новых спектаклей. Я приказала украсить его зеленью, гирляндами и ветвями остролиста.

Хотя все были охвачены радостным нетерпением, а дворец полнился украшениями и предвкушением, я не могла избавиться от меланхолии, которая овладела каждой частицей моего тела. Год назад в это время Эссекс был здоров и готовился отправиться в Ирландию. Мы с ним танцевали в Двенадцатую ночь. Теперь же я подозревала, что он уже тогда состоял в переписке с О’Нилом и, возможно, даже уговаривался с ним о встрече. Знала я и о том, что он искал подходы к королю Якову – как он полагал, тайно. Если даже мне хотелось вернуться на год назад, он, должно быть, желал этого еще более страстно.

Было и еще кое-что – дурное предчувствие, связанное со сменой веков и уходом столетия, в котором я появилась на свет. Я никак не могла отделаться от ощущения чего-то смутно зловещего, как будто новый век неминуемо должен был выкинуть меня на обочину как человека, которому не было в нем места.

Я стояла в своей опочивальне, погруженная во все эти размышления, когда в дверь нерешительно постучала Кэтрин. Я велела ей войти и, к изумлению моему, увидела рядом с ней ее мужа.

– Ну и ну, Чарльз! – воскликнула я, собираясь пошутить о его присутствии в моей опочивальне, но осеклась на полуслове при виде его похоронного выражения и заплаканного лица Кэтрин.

– Он принес скорбную весть, – сказала Кэтрин. – Похоже… похоже…

Она не смогла договорить – ее душили слезы.

– Марджори Норрис умерла, – произнес он. – Я бросился сюда, как только узнал.

У меня остановилось сердце. Клянусь. На мгновение внутри все замерло, мне показалось, будто я куда-то падаю, лечу в бездну. Потом сердце забилось снова. Тук. Тук.

– Как? – выдавила я, сцепив руки.

Мой голос прозвучал слабее мышиного писка.

– Ее убило горе, – сказал он. – Сэр Генри прислал гонца из Райкота. Он говорит, она так и не смогла оправиться после гибели троих сыновей, одного за другим, в Ирландии. Она просто угасла. Он бессилен был это предотвратить – хотя, когда я в последний раз его видел, он сам выглядел ничуть не лучше. Думаю, он в скором времени последует за ней.

– Меня это не удивит, – отозвалась я.

Они прожили вместе пятьдесят пять лет. Нечасто браки длятся так долго! Ох, но моей дружбе с ними было лишь немногим меньше!

– Ее похоронят в фамильном склепе в Райкотской капелле, – сказал Чарльз.

Я никогда больше ее не увижу. Вся невообразимость этого только сейчас начинала до меня доходить. Мы с ней не успели сказать друг другу прощальные слова, но это было совершенно не важно. Я уже привыкла к тому, что их редко говорят самым любимым. Но никогда больше не услышать ее смеха, никогда больше не прогуляться с ней по палой осенней листве, никогда больше не услышать ее проницательных комментариев о ком-то… ох, это тяжко.

– Мы будем молиться за нее, – сказала я.

И, упав в кресло, я именно этим и занялась. Но молитва превратилась в выражение горячей благодарности Господу за то, что дал мне такую верную подругу, и так надолго.

– Господь дает, Господь и забирает, – произнесла я вслух. – Благословенно имя Господне.

В конце концов, во что еще нам остается верить, если мы хотим выжить?

Наверное, для молодых, в особенности для тех, кто отмечал Рождество при дворе впервые, это было радостное событие. Огни сверкали так же ярко, музыканты играли так же вдохновенно, снег кружился так же яростно, праздничные столы так же ломились от яств, как и всегда. Смотри я на это все свежим взглядом, великолепие ослепило бы меня. Я облачалась в самые роскошные свои наряды, обвешивалась нитями жемчуга, украшала прическу драгоценными камнями и отправлялась на мой личный поединок: испытание умения создавать видимость. Мне хотелось, чтобы молодежь вспоминала этот праздник в старости со словами: «Никогда не забуду Рождество при дворе старой королевы». Это был мой долг перед ними – и перед собой.

И тем не менее, когда пробило полночь и столетие, начинавшееся с цифр «15», плавно перетекло в «16», меня охватила зловещая дрожь. Страшно перешагивать рубеж веков; не нужно быть суеверным, чтобы испытывать трепет при мысли о череде простирающихся перед тобой неведомых лет, исчезающих в тумане грядущего. Новый век неминуемо переживет меня; сколько-то лет мне дозволено будет провести в нем?

Когда последние мгновения года 1599-го ускользали прочь, рядом со мной стоял Рэли. Его надежное присутствие делало еще более заметным отсутствие Эссекса. Невероятно, какой поворот способны сделать наши судьбы всего за год!

– Ваше величество выглядит мрачной, – заметил он. – Не годится встречать так новое столетие. Говорят, как новый год встретишь, так его и проведешь. Какие бы думы вас ни снедали, отбросьте их немедленно, а не то они будут преследовать вас весь год!

– Как можно быть мрачной в вашем присутствии, сэр Уолтер? – рассмеялась я. – Я думала лишь о том, что, как звучит «тысяча шестьсот», мне нравится гораздо меньше, нежели «тысяча пятьсот». Но что делать, придется привыкать.

– Вам следует брать пример с нашей дорогой Констанции, – сказал он.

Констанция? Что еще за Констанция? Какая-то португальская дама? Мне не хотелось, чтобы он догадался, что я понятия не имею, о ком он говорит, поэтому я молча улыбнулась.

– Черепаха, ваше величество, – с нажимом произнес он. – Помните?

– А! А я-то думала, вы говорите о какой-нибудь красавице.

– Она очень даже красива, если вы самец черепахи. Впрочем, поблизости таковых не имеется. Она, должно быть, чувствует себя одиноко.

– Все незамужние дамы чувствуют себя одиноко, сэр Уолтер. А почему мне следует брать с нее пример?

– Столетия приходят и уходят, а она живет себе и живет, того не замечая, – пожал плечами Рэли.

– Но и не принимая в жизни почти никакого участия, – заметила я. – Я не стала бы завидовать такому существованию.

Видит Бог, я всегда с головой погружалась в окружающую действительность.

Вглядываясь в длинный коридор нового столетия, я не могла не думать о том, что тот, кто станет моим преемником, унаследует и проблемы, которые я не смогла решить.

Однако я уже чувствовала зреющее в моих подданных, подобное еле уловимому движению воздуха в плотно закупоренной комнате, желание перемен.

– Опять это мрачное выражение, – сказал Рэли. – Идемте танцевать! Это развеет вашу меланхолию.

Я все вынесла. Все эти маскарады, шумную Двенадцатую ночь, даже комедию о придворных, скрывающихся в лесу. Очередное творение этого плодовитого малого, Шекспира, который играл в ней селянина. Он либо только и делал, что писал, либо писал очень быстро. Я смеялась и кивала, но на самом деле практически не следила за происходящим на сцене. Пожалуй, я играла ничуть не хуже, чем актеры.

Но теперь наконец-то все это было позади. Телеги с театральными костюмами и реквизитом, громыхая, укатили прочь; придворные разъехались по домам, слуги убрали зелень и гирлянды, и мы остались один на один с январем без прикрас и без защиты.

И вот потянулись мрачные и холодные дни. В этом году январь казался каким-то особенно беспросветным. Погода, точно капризный ребенок, металась туда-сюда между ледяным мокрым снегом, метелями и оттепелями, во время которых лед начинал таять, и тяжелые капли срывались и меланхолично падали с каждого карниза и стекали по дымоходам, отчего огонь в каминах шипел и плевался. В годовщину смерти моего отца я посетила Вестминстерское аббатство и сделала скорбный круг по капеллам, отдавая дань уважения могилам древних королей и королев, в то время как мои гвардейцы следовали за мной на почтительном расстоянии. Зимой сквозь витражные окна почти не проникал свет, но во второй половине дня даже те скудные лучи, что все же просачивались сквозь цветные стекла, начинали угасать, и сумрак разгоняли лишь огни свечей и факелов. Несмотря на непрекращающийся ремонт крыши, я слышала звон капающей повсюду воды и то и дело обходила скапливающиеся в углублениях плит лужи.

Вестминстерское аббатство. Место наших национальных триумфов, наших коронаций, наших благодарственных молебнов, хранитель прошлого. Раз в год я приходила сюда, чтобы навестить нашу семейную усыпальницу в дальнем конце нефа. Мой дед Генрих VII снес старый придел Богоматери и возвел на его месте новый мавзолей, изящное и величественное творение из камня. Сам он покоился в пышном склепе, построенном в итальянском стиле и обнесенном оградой, – в пору своей постройки он выглядел вызывающе современным. Обыкновенно скупой до крайности, на сей раз Генрих денег не пожалел. Теперь его посмертное изваяние, довольное этими расходами, недвижимо покоилось на крышке склепа рядом с изваянием его жены.

Тут же лежали мои брат и сестра; могила Эдуарда находилась в ногах его деда. Посмертное изваяние моей сестры покоилось на ее надгробии в северном проходе. На ее похоронах старую латинскую погребальную мессу, звучавшую под сводами собора на протяжении многих веков, отслужили в последний раз. Я медленно прошла мимо усыпальницы, глядя на утопающее в полумраке мраморное лицо. Сходство было передано вполне неплохо: губы плотно сжаты, как всякий раз, когда она в чем-то упорствовала, – то есть бо́льшую часть времени.

Сырость и неумолчный звон капель заставили меня поежиться. Значит, это лучшее, что мы можем предложить выдающимся людям в качестве места вечного упокоения? Я вышла и медленно двинулась по проходу мимо боковых капелл, в каждой из которых располагались могилы и надгробные плиты.

В капелле Святого Николая, самой ближней к Королевской, лежала Элизабет Сесил – в алебастровой усыпальнице с черной мраморной крышкой, на которой были высечены стихи, написанные ее вдовцом Робертом. Она умерла вскоре после его отца, Бёрли. Потеряв кузенов Хансдона и Ноллиса, я была так поглощена собственным горем, что не заметила утраты Роберта. Я вдруг осознала, как нелегко пришлось моему маленькому главному секретарю: раннее вдовство, смерть отца – все это невозможно было компенсировать никакими должностями и почестями. Он никогда не упоминал об этом, никогда не пытался обратить на это мое внимание.

Почти напротив находилась капелла Святого Иоанна Крестителя, где лежал мой дорогой Хансдон. Его семья была занята возведением памятника, который, казалось, доставал почти до самого потолка.

Я двигалась дальше по проходу, пока, дойдя до северного трансепта, не свернула к капелле Святого Андрея, расположенной у самого северного входа. Семейство Норрис, которое не могло позволить, чтобы их обошли Кэри, заказали памятник. Он должен был вознестись на двадцать пять футов в высоту и со всех сторон быть украшен фигурами, коленопреклоненными в молитве. Марджори, без сомнения, его претенциозность немало позабавила бы. Я так и слышала ее звонкий смех, от которого она не смогла бы удержаться при виде этого великолепия.

73

Любые предсказания относительно моей смерти, спекуляции касательно престолонаследника и даже обсуждения этих тем на публике были воспрещены. Однако именно они занимали мысли всех моих подданных. Лишь я сама могла нарушать это правило и смела задаваться вопросами относительно моего будущего, и делала я это исключительно ради блага моего народа. Сама я предпочла бы не знать. Но неведение – непростительный и даже преступный выбор для правителя.

Мой старый советник и астролог Джон Ди на непродолжительное время вернулся в Лондон из Манчестера. Я попросила его навестить меня. Он заметно постарел. Его блестящие темные глаза по-прежнему были полны жизни, но взирали они с изборожденного морщинами лица, а борода его была белее летнего облака.

Он тоже некоторое время пристально меня изучал.

– Ваше величество прекрасно выглядит, я очень рад это видеть. Годы не властны над вами.

Я засмеялась:

– Напротив. Я постоянно чувствую на себе их тяжкий груз, в особенности с тех пор, как мы перешагнули рубеж веков. – Я сжала его локоть, тоненький прутик под атласным рукавом. – Мне страшно, Джон. Наступившее столетие не кажется мне благоприятным.

Я вскинула руки:

– Я знаю, что мне предстоит умереть в нем. Я не переживу его. Мне не быть Томасом Парром, который видел три века: родился в тысяча четырехсотые, жил в тысяча пятисотые и, надеюсь, до сих пор жив и успеет застать еще и тысяча шестисотые. Но такое не удавалось никому, кроме него. И я не уверена, что мне под силу нести бремя королевской власти все эти годы.

– Значит… вот зачем я здесь? Чтобы приподнять перед вами завесу грядущего?

– Да. Я предпочла бы своими глазами увидеть то, что оно таит, даже если это что-то пугающее. Готовьте ваши инструменты, я подожду. Нам никто не помешает.

– Прекрасно.

Шаркая, он направился к небольшому сундучку, который принес с собой. До чего же медлительными стали все его движения! Когда не видишь кого-то долгое время, изменения бросаются в глаза. Он извлек из сундучка зеркало, магический кристалл и диаграммы.

– Мне нужен какой-нибудь стол, – сказал он.

Я приказала слугам принести столик.

Он аккуратно расставил принадлежности своего ремесла, потом наклонился вперед и произнес:

– Если ваше величество готовы, можем начинать.

Готова ли я? Я сцепила руки и сказала:

– Тогда давайте начнем.

Первым делом он тщательнейшим образом сверился с астрологической картой. Потом попросил, чтобы задернули шторы, – так ему лучше были видны отражения в зеркале и в магическом кристалле. Что-то бормоча себе под нос, он склонился над ними и, сощурившись, отодвинул свечу немного подальше. Повисло долгое молчание: он, казалось, прислушивался к голосам и смотрел на незримые сущности. Я затаила дыхание, но нетерпение снедало меня.

Мгновения текли одно за другим, ожидание становилось все более невыносимым – поначалу меня одолевала скука, потом беспокойство, пока я вконец не извелась. Почему он ничего не говорит? Что он видит в своем шаре? Я не осмеливалась заговорить первой и в самом прямом смысле разрушить магию.

Наконец он накрыл магический кристалл черной бархатной тканью, убрал зеркало в расшитый загадочными символами атласный мешочек и грузно опустился на скамью с мягкими подушками, которую я приказала для него принести. Его плечи поникли, словно на них обрушилась невыносимая тяжесть.

– Говорите! Не надо меня щадить! – воскликнула я, нарушив молчание.

Он вскинул на меня глаза – в них была такая мука, что сердце у меня оборвалось.

– Она все-таки настала, – произнес он в конце концов.

– Что? Что наконец настало?

– Последняя битва. Та, что все время была написана вам на роду.

– Последняя битва?

– Наивысшее испытание, – сказал он.

– Но… Армада? Разве она не была наивысшим испытанием? Разве она не случилась в восемьдесят восьмом году – году, который был предсказан как annus mirabilis, год невиданных чудес?

– Это была не она, – извиняющимся тоном произнес Ди. – Хотел бы я, чтобы это было так.

– На нас снова нападет Испания? Первая армада была всего лишь репетицией?

– Нет, Испания не нападет снова, по крайней мере в той форме, которая несла бы в себе угрозу.

– Значит, Ирландия? Ирландцы объединятся под началом О’Нила и вторгнутся к нам?

– Нет. Ирландия будет покорена.

– Франция? Франция будет угрожать нам, вновь станет нашим неприятелем?

– Нет, – покачал головой он.

– Что же тогда? – воскликнула я. – Я назвала всех наших врагов. Очередной мор? Или религиозные катаклизмы?

– Нет, это не то и не другое, но вы почти приблизились к отгадке.

– Что вы имеете в виду?

– Вы перечисляете врагов, которые уже находятся на нашей земле и могут нас ослабить.

– Ох, Джон, ну не томите же! Назовите эту напасть!

– Гражданская война, – произнес он. – Англичанин против англичанина.

Война роз. Престолонаследие!

– После моей смерти… начнется борьба за корону?

– Нет. Не это. Корона перейдет к престолонаследнику мирным путем.

– Довольно загадок! Говорите прямо!

– Я недостаточно ясно вижу, чтобы говорить прямо. Грядет битва, в которой англичанин пойдет на англичанина. Битва, в которой будет решаться не кому носить корону, а быть ли короне вообще. А перед этим случится восстание против вас. Мордред вооружится и бросит вам вызов. А вы, как наследница Артура, должны будете противостоять ему. Вот что станет вашим наивысшим испытанием. Будет великая битва, но вот исход ее… я не могу разглядеть. Кристалл помутнел, зеркало затуманилось. Они словно бы говорят: «Это еще не решено».

– Камелот падет, – сказала я. – Так гласят легенды. Он был слишком совершенным, чтобы простоять долго. Его погубили восстание, крушение иллюзий и вероломство. Артура предали, причем те, кого он больше всех любил и кому больше всех доверял, – Ланселот и Гвиневера.

– В бой против него вступил не Ланселот, а Мордред.

– Но толчок всему дало предательство Ланселота, разрушившее товарищество и устав Круглого стола.

– Что-то всегда дает толчок. В Эдеме это был змей. В Камелоте Ланселот. Здесь, – Ди сделал паузу, – определить, что это, придется вам. Но, осмелюсь сказать, вы сами знаете.

Да. Я знала, что это.

– Это будет настоящая битва или ее можно как-то предотвратить?

– Это будет битва. Я вижу не символ, а настоящее вооруженное столкновение.

Но как такое возможно? Эссекс под арестом. А его последователи? Они собирались во дворе его дома, слонялись там и кричали.

– И вы не видите, кто одержит победу?

– Нет, ваше величество.

– Или все-таки видите, но, щадя меня, не хотите говорить, что я потерплю поражение?

– Нет, я правда этого не вижу. Только грохот и дым битвы.

– Тогда на чьей голове вы видите корону в момент начала гражданской войны?

Возможно, таким образом получится определить, кто победит.

– Его лицо мне незнакомо. Какой-то мужчина.

– Не Яков?

– Нет, не Яков.

– Тогда, может, его сын?

– К сожалению, никаких опознавательных знаков на нем нет, а его лицо мне незнакомо. Скорее всего, он еще даже не появился на свет.

– Боже правый! Неужели это никогда не кончится?!

Этот возглас исходил из самой глубины моей души.

– Что вы имеете в виду, ваше величество?

– Я имею в виду, неужели корона никогда не будет вне опасности и в нашей многострадальной стране никогда не воцарится мир?

– Опасность – это то, что существует всегда, – пожал он плечами. – Но ваше правление будут вспоминать как Камелот, золотой век Англии.

– Золотой и утраченный. Я предпочла бы железо и стойкость.

– Это и делает вас великой властительницей, – заметил он. – Вас не так-то легко ослепить показным блеском. Если вообще возможно.

– О, я весьма ценю все, что блестит и переливается. Я неоднократно пользовалась подобными вещами с умом. Но я не обманываюсь ни относительно их сущности, ни относительно их ценности. Внутри, под блеском, нужно железо.

– Я огорчил вас, – вздохнул он.

– Как правда может меня огорчить? Правда есть правда.

– Правда бывает уродливой.

– Не столь уродливой, как горгона Медуза. Нельзя допускать, чтобы она обратила нас в камень, парализовала нас. Я должна быть готова. Я буду ждать появления Мордреда. Теперь я знаю, что он в пути.

Когда он ушел, я поникла в своем кресле. Готова ли я? В последний раз сражение за корону состоялось между моим дедом и Ричардом на Босвортском поле. Больше ста лет тому назад. Но никто не забыл об этом. Ограда вокруг усыпальницы Генриха в Вестминстерском аббатстве, которую я совсем недавно видела, символизировала лежащую в кустах потерянную корону, которую ему оставалось только подобрать. В тайной переписке касательно престолонаследия, перехваченной не так давно Робертом Сесилом, содержались спекуляции относительно того, кто может унаследовать корону после меня, а также говорилось, что она едва ли упадет в кусты за неимением претендентов.

Никто в Англии не забыл той битвы, которая до сих пор считалась последней. Но теперь Ди утверждал, что она была не последней, а предпоследней.

74. Летиция

Март 1600 года

Зима не желала сдавать своих позиций, вцепившись в нас мертвой хваткой мастифа; терзала наши щеки и руки пронизывающим холодом и ледяным ветром. Несмотря на перчатки и притирания, я уже не могла вспомнить, когда мои руки не были обветренными, красными и не шелушились. Мы продолжали ютиться в Эссекс-хаусе, экономя на дровах и почти не зажигая свечей, так что в доме царила вечная ночь. Лишь когда Уилл приходил к нам репетировать, я зажигала все огни, делая вид, что мы живем так постоянно. Впрочем, приходил он нечасто, и все остальное время мы прозябали в потемках. Уилл в этом сезоне просто разрывался на части: играл в спектакле перед королевой на Рождество, доводил до совершенства несколько новых пьес и сражался со своей драмой про Гамлета. Наверное, таким способом он двигался вперед. Он даже ввязался в несколько судебных тяжб и свар со своей труппой. От них ушел ведущий актер, игравший шутовские комические роли, а для того, которого они взяли на замену, требовалось внести некоторые изменения в сценарий. Состав театральной труппы, кажется, меняется постоянно. Примерно как лица при дворе.

Роберт оправился от болезни и теперь потихоньку восстанавливал силы. Во всяком случае, так мне говорили. Видеться с ним мне не разрешали, и Фрэнсис тоже, несмотря на все ее мольбы. Пребывание на грани смерти обострило в нем религиозную манию, и теперь он проводил долгие часы в исступленных молитвах, как когда-то – за выбором нарядов и в попойках. Умеренность не была свойственна ему ни в чем. Королева тем временем, заточив его в Йорк-хаус, и думать о нем забыла, а все свое внимание сосредоточила на очередных дипломатических усилиях с прибывшим в Лондон голландским посольством.

А потом внезапно, не изменяя своему характеру, издала приказ освободить сэра Эджертона от должности тюремщика при Роберте, а самого Роберта вернуть в Эссекс-хаус под надзор сэра Ричарда Беркли. Ему было по-прежнему запрещено выходить из дома; посещения также не дозволялись. Нам было предписано без промедления оставить особняк и найти себе другое жилище.

– Ну и куда, по ее мнению, мы должны перебраться? – спросила я Фрэнсис. – У меня нет в Лондоне никакого другого пристанища.

– Полагаю, она хочет, чтобы мы уехали из Лондона, – отвечала она. – Мы можем уехать в Барн-Элмс. Это не так далеко от города.

– Или в Уонстед. Но это еще дальше.

Не говоря уж о Дрейтон-Бассетте! С таким же успехом я могла уехать в Кадис.

– У Чарльза Блаунта есть дом в Лондоне, – подал голос Кристофер. – Не слишком роскошный, но хотя бы в пределах городских стен. Там живет Пенелопа, не сможет же она отказать в крове матери и семье брата?

– Еще как сможет. Скажет, что там нет места. Вполне возможно, что его там и нет.

– Лучше маленький домик с мебелью, чем огромный пустой особняк, – заметил Кристофер.

– О, да это тянет на библейскую мудрость, – произнесла я шутливым тоном.

В последнее время Кристофер взял за обыкновение носить в рукаве четки. Своими словами я предупреждала, что это не осталось для меня не замеченным.

– Значит, мы напросимся жить к Пенелопе? – спросила я.

– У нас нет выбора, если мы хотим остаться в Лондоне. Мы ведь этого хотим? – сказал Кристофер.

– Да! – горячо отозвалась Фрэнсис. – Мы должны находиться поближе к Роберту!

Вот и настал тот неизбежный миг, когда пришлось идти на поклон к собственным детям. Теперь я в нужде. А им, моим детям, придется мириться с моей беспомощностью и моими просьбами.

Пенелопа жила в северо-западной части города, в большом доме неподалеку от стены, отделявшей Криплгейт от Олдерсгейта. Место было достаточно тихое, защищенное от городского шума и толчеи огромным, обнесенным стеной садом.

– Пенелопа! – позвала я и забарабанила в массивную деревянную дверь.

Остальные гуськом выстроились за мной, точно вереница хорошо одетых попрошаек.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась улыбающаяся Пенелопа собственной персоной.

– А вот и моя бездомная родня пожаловала, – приветствовала нас она. – Как жаль, что вас привел под мой кров столь печальный повод.

Хотела ли она таким образом выразить огорчение тем, что из-за ее скандальной связи с Чарльзом Блаунтом они редко принимали официальных гостей? Или же тем, что мы оказались в столь бедственном положении? Наверное, и тем и другим.

– Давно было пора, – сказала я, переступая через порог и делая остальным знак следовать за мной.

Первой в дом вошла Фрэнсис, затем ее старшая дочь Элизабет, девятилетний Роберт и кормилица с малышкой на руках. Замыкал шествие Кристофер, которому явно было не по себе оттого, что приходится идти к кому-то на поклон.

– Добро пожаловать, – сказала Пенелопа. – С тех пор как Чарльз отбыл в Ирландию, мне тут одиноко. Элизабет Вернон с мужем уехали к себе в Друри-хаус. Разумеется, когда в доме полным-полно детей, тихо не бывает, но едва ли их можно назвать подходящими собеседниками.

Детей у нее было девятеро, от тринадцати лет до младенца, так что она знала, о чем говорит. Дети значили много, однако далеко не всё.

– Ты плодовита, как сады Нормандии, – сказала я. – И столь же неизменно прелестна. Сколько бы лет яблоня ни плодоносила, ее цветы каждую весну соперничают с более молодыми деревцами. Как и ты, дочь моя.

Я гордилась ею, любуясь ее красотой, как и все остальные. Она, казалось, готова была выйти из терпения, раздраженная тем, что кто-то снова отметил самую выдающуюся ее черту.

– Идемте, я покажу вам ваши комнаты.

Изнутри дом оказался больше, чем можно было предположить. Комнаты первого этажа, длинные и узкие, залитые солнечным светом из боковых окошек, тянулись вдоль коридора, ведущего в небольшой укромный сад; наверху тоже было множество комнат – одни просторные, другие крошечные под скатами крыши. Тут царила атмосфера солнечной радости. Дом лорда Рича был куда роскошней, но там Пенелопа жила вообще без радости. Я сложила мои пожитки на кровать с явственным чувством облегчения оттого, что нахожусь в месте, где царит простой, понятный уклад и в каждом углу не подстерегают призраки прошлого.

Вечером, после ужина, мы вполголоса затеяли беседу. Все дети наконец-то были уложены по кроватям.

Пенелопа со вздохом пригубила вино.

– Ах, первый честно заслуженный после долгого дня, полного забот о малышах, глоток вина – лучший в мире напиток. Вам, матушка, это известно, как никому другому, – произнесла она, чуть ли не подмигнув мне.

– В этом состязании ты оставила меня далеко позади, – отозвалась я. – Но согласна, первые несколько мгновений после того, как с делами покончено, всегда самые драгоценные. Наслаждайся ими.

Человек непосвященный позавидовал бы лицам, отражавшимся в блестящем темном дереве столешницы, – первая красавица Лондона; еще одна женщина, дважды графиня и родственница самой королевы; отважный солдат; и третья женщина, побывавшая замужем за двумя самыми выдающимися мужчинами ее времени. Мои длинные серьги вспыхивали в свете свечей и отражались в зеркальной поверхности стола; густые кудри Пенелопы почти достигали столешницы. И тем не менее лица наши были угрюмы, как у приговоренных к смерти пленников.

– От Чарльза что-нибудь слышно? – спросил Кристофер.

– Только из вторых рук – от тех, кто возвращается из Ирландии. Он совсем недавно туда прибыл; это только кажется, что давно.

Пенелопа побарабанила пальцами с длинными холеными ногтями по столешнице.

– И что они говорят? – настаивал Кристофер.

– Что боевой дух наших войск был настолько низок, что он поднял его одним только своим прибытием.

– Боевой дух – это хорошо. Но никаких ожиданий на его месте я бы не питала.

– Думаю, сейчас ни у кого уже не осталось никаких ожиданий от Ирландии. Все надежды разбиты в прах, – сказала Фрэнсис.

– А что… королева? У нее есть какие-то надежды… или ожидания? – вслух задалась вопросом Пенелопа.

– Что у нее в голове, никто не знает, – ответила я. – И никогда не знал. И не узнает. Но, полагаю, она полна угрюмой решимости продираться дальше. Она никогда не признает своих поражений.

– Пока что у нее и не возникало такой необходимости. На сей раз может получиться по-иному, – заметил Кристофер.

Может получиться. А может и не получиться. Меня это не волновало. Единственное, что меня волновало, – это чтобы Роберта пощадили и выпустили на свободу. Да простит меня Бог, меня не волновало даже, что будет с Англией. Вот до чего я дошла.

– Если Чарльз сможет переломить положение в Ирландии, она будет более склонна простить Роберта. Если же у него ничего не выйдет, то Роберта, без сомнения, назначат ответственным за поражение. Поэтому мы обязаны надеяться. Мы просто обязаны, – сказала Пенелопа.

В гостиную вошел рослый слуга с оловянным блюдом, нагруженным ломтями свинины, а следом за ним еще один, с вываренными в меду пастернаком и морковью. Третий наполнил наши опустевшие кубки кларетом. На время все разговоры прекратились – но не течение мысли.

– За ним назначен надзирать сэр Ричард Беркли, – сказал Кристофер, когда слуги вернулись к себе на кухню. – У него мышь не проскочит.

Он сунул в рот кусок мяса.

– Мы хотя бы знаем, что он не сторонник пыток, – вздохнула Пенелопа. – По крайней мере, не был таковым, когда заведовал Тауэром.

Она поковыряла еду у себя на тарелке, но есть ничего не стала.

– Для Роберта заключение – пытка. В одиночку в нашем разоренном доме, без суда и следствия! – воскликнула Фрэнсис.

– Я бы на вашем месте не желал суда, – предостерег ее Кристофер. – Вы знаете хоть одного обвиненного в тяжком преступлении, которого суд признал невиновным и отпустил на свободу? Лучше уж обойтись без суда.

– Суд – это всего лишь спектакль, на котором судья провозглашает то, что было решено заранее, – согласилась Пенелопа. – Единственная его надежда – избежать суда.

Она надолго приложилась к своему кубку.

– И что это говорит о нашей хваленой английской системе правосудия? – спросила я с горечью.

– Что она ущербна, как трехногий осьминог, – сказал Кристофер. – Но три ноги все равно лучше, чем ни одной.

Для тех, кто не обременен заботами и тревогами, жизнь в этом каменном доме с тенистым садом на чистенькой улочке, где располагались мастерские ювелиров и башмачников, а также лавки цирюльников, вышивальщиц, галантерейщиков вперемежку с маленькими типографиями и пивными, была весьма приятной. Район был оживленный, а респектабельные ремесла его обитателей не принадлежали к числу тех, что предполагают зловонные запахи и горы мусора.

Но нас одолевали заботы и тревоги, и безмятежное окружение не успокаивало. Оно лишь служило обрамлением наших терзаний.

Шли дни, а Роберт по-прежнему находился в заточении в Эссекс-хаусе без возможности подышать свежим воздухом и повидаться с родными. Фрэнсис писала жалобные письма королеве, но все они оставались без ответа. Наконец до нас дошли вести о том, что Чарльз Блаунт принял пост наместника Ирландии в Дублине и оттуда без промедления выдвинулся на юг, где хозяйничал О’Нил. Хотя армия Чарльза на треть уступала в численности армии Роберта, у него было то, чего никогда у Роберта не было, – безоговорочная поддержка королевы и совета. Его требования относительно средств и припасов своевременно удовлетворялись, и в результате О’Нилу пришлось поспешно ретироваться на север, бросив свои недавние завоевания.

Пенелопа была на седьмом небе от радости, но в то же самое время не хотела сыпать соль на наши раны и напоминать нам о том, что Чарльз преуспел там, где Роберт потерпел неудачу. Она разрывалась между верностью брату и верностью любовнику.

– Возможно, это означает, что королева сделала выводы из ошибок, которые допустила с Робертом, – сказала она. – Победа в Ирландии, одержанная благодаря этим выводам, наверняка заставит ее смягчиться по отношению к нему.

– Если она захочет признать его заслуги, – заметил Кристофер. – А она, похоже, исполнена решимости ни в коем случае не хвалить его за то, что он там делал.

– Победа способна изменить чью угодно точку зрения, – не сдавалась Пенелопа.

– Пока что о победе говорить рановато, – сказал Кристофер. – Одна битва – еще не война.

Дни тянулись так томительно, что я стала уходить из дому и бесцельно бродить по лондонским улицам, чтобы отвлечься от тягостных дум и побыть в одиночестве. Все мы пребывали в таком подавленном состоянии, что, собираясь вместе, лишь усугубляли уныние друг друга. На улице же я могла забыть, пусть даже всего на час, то, что черной тенью накрывало все мои мысли.

И хотя настроение мое улучшить было возможно едва ли, возвращалась я с этих прогулок всегда в лучшем состоянии, чем уходила. На городских улицах бурлила жизнь, терпеливо ожидавшая, когда мы сможем к ней вернуться. Однако же в третий день июня, едва переступив порог дома, я увидела человека, от появления которого немедленно исполнилась дурных предчувствий, – нашего давнишнего друга Фрэнсиса Бэкона. Он был погружен в разговор с Кристофером и Фрэнсис, стоя с этим своим чопорным видом, бывшим его характерной чертой. Услышав мои шаги, он обернулся и выдавил из себя улыбку.

– Моя дорогая леди Лестер, – с поклоном произнес он, – я очень рад, что вы меня застали и я имею удовольствие вас видеть.

Он постарел – но то же самое можно было сказать про всех. Кто из нас не постарел за эти дни?

– Добро пожаловать, Фрэнсис, – сказала я. – Как продвигаются ваши дела в роли советника королевы?

– Ее величество прислушивается к моим словам, – произнес он негромко, – поэтому я и здесь. Я говорил вашему супругу и Фрэнсис о том, что через два дня состоится заседание, на котором Роберта будут допрашивать. Четыре обвинителя изложат его проступки перед комиссией из восемнадцати человек.

– Опять! Прошло целых восемь месяцев с тех пор, как его поместили в заключение! – вырвалось у меня против воли. – Это, по-вашему, правосудие?!

– Это будет не суд, – сказал Бэкон.

– Что же тогда, во имя Господа, это будет? – воскликнул Кристофер. – Сколько можно держать человека в тюрьме без суда и следствия? У нас уже было два так называемых заседания – первое в Нонсаче, а второе в суде Звездной палаты. Никакого решения так принято и не было, Роберт как находился в заключении, так и находится.

– Это… это… это будет углубленный допрос относительно всех… обстоятельств.

– Какая у него цель? – спросила Фрэнсис.

– Цель у него – заткнуть рты тем недовольным, кто ропщет, что королева держит его в тюрьме без причины, – фыркнул Кристофер.

– Я пришел как друг, чтобы оповестить вас, – покачал головой Бэкон. – Если вы видите это в ином свете, в таком случае мне жаль, что я решил прийти. Полагайтесь на свои силы.

– Мы все это время и так только на них и полагались, – сказала я. – Ваши указания для этого нам не требуются.

Кристофер заступил ему путь к выходу:

– Кто эти четверо обвинителей, которые будут излагать дело?

– Сэр Томас Эджертон, лорд – хранитель Большой печати, будет председательствовать на слушании. Сержант и генеральный атторней изложат факты.

– Вы сказали, четверо обвинителей, Фрэнсис, – напомнила я.

– Четверо, да, четверо. Я… я буду выступать последним, – признался он, и взгляд его заметался вокруг Кристофера в поисках свободного пути к двери.

– «Что делаешь, делай скорее»[42], – прорычал Кристофер и, отступив в сторону, почти вытолкал Фрэнсиса за дверь.

– Я не Иуда, – сказал Бэкон. – Я пришел подготовить вас. Я единственный, кто осмелился явиться сюда открыто. У вас есть тайные шпионы и осведомители, но никогда не забывайте, что Фрэнсис Бэкон пришел к вам при свете дня.

Когда дверь за ним закрылась, я сказала:

– Он, конечно, змея, но он сказал правду. Никому больше не хочется появляться в нашем обществе.

Мое пуританское детство осталось в далеком прошлом, но Священное Писание, раз вызубрив, забыть невозможно, и в моей памяти сами собой всплыли слова из Книги Исаии: «И мы отвращали от него лицо свое; он был презираем. От уз и суда он был взят».

– А ведь когда-то они шли за нами, вознося Роберта до небес, – сказал Кристофер. – И часами ждали, чтобы хоть краешком глаза его увидеть.

– Да, я помню.

Тот золотой день, когда он во главе своих войск отправлялся в Ирландию… Он изгладится из моей памяти только тогда, когда угаснет мой разум.

– Но сейчас нужно подготовиться к тому, что нам предстоит, – добавила я. – Я не думаю, что люди его забыли. В противном случае королева не испытывала бы потребности оправдывать таким образом свои действия перед обществом.

– Ну вот, вы сами это сказали. Это не что иное, как очередная попытка самооправдания, – сказала Фрэнсис. – Ее репутация – вот что она ценит превыше всего, и любовь черни, и будет защищать все это до последнего вздоха, потому что без них она не может править.

– В таком случае эти слушания, или комиссия, или псевдосуд – не что иное, как способ обелить ее имя, – согласился Кристофер. – Вердикт уже вынесен. Если она хочет быть права, то Роберт должен быть не прав.

75. Елизавета

Июнь 1600 года

Несколько самых изумительных летних дней на моей памяти остались позади, словно дразня нас. Май, неоднократно воспетый в английских стихах и балладах как время счастья, но в жизни нередко холодный и дождливый, в этом, 1600 году целиком и полностью оправдал свою репутацию, как будто бы новое столетие хотело задать планку. Деревья в дворцовом саду утопали в цвету; каждое щетинилось свежей изумрудной листвой, такой яркой, что она сияла, точно витражное стекло. Зеленые изгороди пестрели душистыми цветами, а поля и луга за пределами городских стен превратились в разноцветные ковры. Первые несколько дней июня оказались еще более изумительными, суля нам идеальное лето, которое потом войдет в легенды. А вот то, что мне предстояло перенести в стенах моего дворца, точно в насмешку над природой, было отвратительным и уродливым.

Слушания по делу Эссекса мне навязали, и, как было со всем, что мне навязывали, одна мысль о них вызывала у меня тошноту. Я всегда прилагала все усилия к тому, чтобы не быть в таком положении. Однако же Эссекс снова завел меня туда, куда я идти не хотела.

– Вас мне стоит за это благодарить, – сказала я Фрэнсису Бэкону, который прибыл в Уайтхолл, чтобы выразить мне свое почтение перед тем, как отправиться в Йорк-хаус.

Он низко поклонился, но благоразумно не стал ничего говорить.

– Ну, вы готовы? – рявкнула я на него. – Только смотрите, чтобы это было последнее слушание! Я по-прежнему считаю, что суд был бы лучше. Но нет, вы с Сесилом отсоветовали мне устраивать суд, а вы у меня две самые светлые головы, так что я решила подождать. Но лучше бы вам оказаться правым!

– Я знаю, что прав, ваше величество, – сдержанно улыбнулся он. – Публичный суд раздул бы его популярность и поддержку в народе. Эссекс воспользовался бы им, чтобы продемонстрировать свои сильные стороны и изгладить свои ошибки из памяти людей. Тогда судить стали бы уже вас. А так, на закрытом заседании перед членами комиссии и двумя сотнями тех, кого мы сами выбрали, мы сможем контролировать информацию.

Я хмыкнула. Эссекс с его способностью заполнять собой всю общественную дискуссию до смерти мне надоел. Даже находясь в заточении, он умудрялся, подобно пару, просочиться наружу. Люди желали знать, почему герой Кадиса (до чего же быстро все они позабыли про Ирландию!) находится под арестом без суда и следствия. Но чего они не видели и не в состоянии были уразуметь, так это того, что без его раздражающего присутствия правительство работало лучше, а Ирландская кампания наконец-то начала продвигаться успешно. Его отсутствие в общественной жизни продемонстрировало, насколько ненужной фигурой он был. Поэтому в попытке положить конец слухам я решила провести слушания и допросить его относительно всех обстоятельств. Объявлять его виновным или невиновным по итогам не предполагалось. Решать его судьбу было мне, а не какому-то судье.

Местом действия предстояло стать Йорк-хаусу. Фрэнсис, который входил в число четырех обвинителей, поправил шляпу и двинулся к выходу.

– Отнеситесь ко всему как можно внимательнее, – напутствовала я его.

Эссекса заставили опуститься на колени перед длинным столом, за которым восседали члены комиссии; чуть погодя ему принесли подушку, а еще некоторое время спустя и кресло. Допрос длился с восьми утра до семи вечера. Весь провальный Ирландский поход был разобран по косточкам, перечислены все вопиющие промахи Эссекса. Все это я уже слышала – в Нонсаче. Бэкон зачитал выдержки из письма, которые Эссекс написал мне после того инцидента на Тайном совете, когда он намеревался замахнуться на меня шпагой. В нем он пытался свалить всю вину на меня, заявляя: «По-вашему, правители не могут ошибаться? А подданные не могут стать жертвой несправедливого обращения? Это земная власть или неограниченное самодурство? Прости меня, Господи, но я никогда не смогу подписаться под подобными принципами». В то время как эти выдержки могли пролить свет на причины его недовольства, к сути дела они мало что добавляли.

В конце заседания, несмотря на то что приговор не был вынесен, Эссекса лишили всех его должностей – граф-маршала Англии, тайного советника, командующего артиллерией. Оставили ему лишь самую первую должность, должность королевского конюшего – по личной милости королевы. Ему было приказано вернуться в заключение и пребывать там до тех пор, пока ее величество не изъявит свою волю.

Изнуренный длительным допросом и все еще не до конца оправившийся от недавней болезни, он снова слег в постель.

– Вы прекрасно держались, – сказала я Бэкону.

– Я чувствовал себя ужасно, – признался он. – Это было все равно что избивать ребенка с завязанными глазами.

– С завязанными глазами?

– Он не знал, что ему предстоит, – пояснил Бэкон. – И не мог защититься.

Его слова устыдили меня – что, по всей очевидности, входило в его намерения.

– Это правда, он находился в уязвимом положении, – согласилась я. – Но ребенок не сможет ничему научиться, если его сперва не научить смирению. Ваш друг продемонстрировал упорное нежелание учиться. Теперь, возможно, у него откроются глаза.

– Как вы намерены с ним поступить? – спросил он без обиняков. – Это единственный оставшийся незаданным вопрос, и тем не менее его нельзя было поднять.

– Я не в силах освободить его до тех пор, пока не увижу, что это безопасно. Когда я смогу доверять ему, тогда и посмотрим.

– Что он должен сделать, чтобы развеять вашу обеспокоенность?

– Я не знаю, Фрэнсис. Я пойму, когда почувствую это.

Все улеглось. Жизнь шла своим чередом, с виду даже весело. Как и всегда в летнюю пору, мы наслаждались венчаниями, катаниями на лодках и пикниками на свежем воздухе. Слушания в Йорк-хаусе дискредитировали Эссекса в глазах всех сколько-нибудь влиятельных людей, так что при дворе у него больше не было сторонников, а распри и разногласия, наш всегдашний бич, наконец-то прекратились. Для меня это было огромным облегчением и давно заслуженным отдыхом.

Первого июля я освободила Ричарда Беркли от должности надзирателя, но выходить из дому Эссексу пока что по-прежнему не разрешалось. Выпускать его на свободу я планировала постепенно.

Под конец августа я сняла ограничения на передвижение. Он мог не сидеть больше в стенах своего дома и волен был идти куда хочет, но не ко двору. Появляться при дворе ему было воспрещено.

– Вы жестоки в своей доброте, – упрекнула меня Кэтрин. – Вы выпускаете его, но запрещаете появляться в единственном месте, где он черпает силы.

– Именно. Он стал слишком уж силен – за мой счет. Я собственными руками вскормила львенка, который обратился против меня. Пусть теперь ищет себе еду в другом месте.

Меня беспокоило состояние моих дел. Просить у парламента новые субсидии я не могла и потому потихоньку продавала принадлежащие короне земли и драгоценности и вынуждена была даже устроить распродажу имеющих рыночную ценность объектов из сокровищницы.

Я сидела и смотрела на Большую печать моего отца, часть моего наследства. Выглядела она по нынешним временам старомодно, но это была историческая ценность, и за серебро можно было выручить хорошие деньги. Но расстаться с ней значило для меня потерять часть отца. Его пальцы держали ее, его руки бережно прятали ее в бархатный мешочек.

– Прости меня, – пробормотала я, убирая печать подальше с глаз, пока не потеряла решимость.

Мне нужны были деньги, из любых возможных источников. Откуп на налог на сладкие вина, эксклюзивное право на который я десять лет тому назад передала Эссексу, истекал в конце сентября. Я заберу его обратно. Не хватало только, чтобы проштрафившийся придворный получал с него доходы, в то время как я вынуждена закладывать отцовское наследство.

Эссекс объявил, что, поскольку при дворе ему больше не рады, он уезжает жить в деревню. И стал засыпать меня письмами.

Теперь, услыхав голос правосудия Вашего Величества, я смиренно жажду услышать Ваш собственный голос, или же Ваше Величество в милосердии своем отправит меня на тот свет. Если Ваше Величество позволит мне единожды снова упасть к Вашим ногам и увидеть Ваши прекрасные и великодушные глаза, пусть даже после Ваше Величество накажет меня, повелит бросить в тюрьму или даже вынесет мне смертный приговор, Ваше Величество исключительно милосердны, и я буду на вершине счастья.

Это были слова человека, который до сих пор не уразумел, что пора его аудиенций у меня безвозвратно миновала. Он все еще считал, что его обаяние способно открыть перед ним любую дверь. Я ничего ему не ответила. Вскоре последовало еще одно письмо.

Лети, письмо, под тот счастливый кров, куда лишь мне, несчастному, нет ходу. Поцелуй прекрасную направляющую руку, что врачует самые легкие мои раны, самые мучительные же оставляет без внимания. Скажи, что тебя послал раздавленный стыдом, мукой и отчаянием Эссекс.

Прекрасная направляющая рука отложила письмо в сторону и ничего не ответила.

Вслед ему летели все новые и новые письма, одно другого раболепнее. Письма он всегда умел писать превосходно.

Сегодня истекает право винного откупа, что Ваше Величество даровало мне в своей несказанной милости, каковой акциз служит как главным источником моего дохода, так и единственным способом удовлетворить купцов, которым я задолжал. Если бы мои кредиторы согласились взять с меня в уплату по унции моей крови каждый, Ваше Величество никогда не услышало бы от меня сей смиренной просьбы.

Затем, когда день окончания права винного откупа миновал, он усилил напор.

Моя душа вопиет к Вашему Величеству, моля смилостивиться, допустить меня в Ваше присутствие и положить конец моему изгнанию. Если Ваше Величество удовлетворит эту смиренную просьбу, я буду вечно прославлять Ваше великодушие, в чем бы еще Вы ни отказали мне и чего бы ни лишили меня. Ежели же добиться этого нет никакой возможности, то я не знаю, считать ли все меры, принятые для того, чтобы сохранить мне жизнь и даровать свободу, милостью или наказанием; ибо пока я не смогу появиться в Вашем блистательном присутствии и поцеловать прекрасную направляющую руку Вашего Величества, само время обратилось для меня в нескончаемую ночь, а весь мир лишь склеп для покорнейшего слуги Вашего Величества.

В общей сложности он написал мне двадцать с лишним писем. В то, что он испытывал боль, я вполне верила и сожалела об этом. Но что это была за боль? Была ли это боль прилюдного унижения или же боль от лишения того, что он считал по праву ему причитавшимся? Или то был страх финансового разорения? Он задолжал огромные суммы, которые ему ссуживали под залог будущих доходов от винного откупа. Пока он находился в заключении, кредиторы не могли до него дотянуться; теперь же, освободившись, он оказался в полной их власти. Но у него была возможность попользоваться доходами от налога, теперь же эти времена остались в прошлом. Англия нуждалась в этих деньгах больше, чем он.

Фрэнсис Бэкон, видимо испытывавший угрызения совести из-за своего участия в слушаниях, ходатайствовал за него и упомянул о его проникновенных письмах. Я сказала лишь, что была тронута ими, пока не поняла, что за ними не стоит ничего, кроме желания снова заполучить винный откуп.

– Он заливается как соловей, но эта песня призвана исключительно задурить мне голову, мастер Фрэнсис, – сказала я.

– Он в бедственном положении, – ответил Бэкон.

– Я простила ему десять тысяч фунтов, которые он задолжал короне, когда очевидно было, что он не сможет их выплатить. Ему следовало быть благодарным за это, – заметила я. – Никому другому я никогда долгов не прощала.

– Отчаяние толкает людей на самые отчаянные поступки.

Я посмотрела на него. Его спокойные карие глаза были непроницаемы.

– Это угроза? И от кого она исходит? От него или от вас?

– Это всего лишь наблюдение, ваше величество. Есть животные, которые не станут нападать, пока не исчерпают все средства. Некоторые змеи ведут себя так: чтобы они ужалили, их нужно спровоцировать и загнать в угол. Но яд их смертелен.

– Он упустил свой шанс, – отрезала я. – Если хотел напасть, ему следовало сделать это, когда у него за спиной была армия. Сейчас у него нет для этого никаких ресурсов.

Однако, произнося эти слова с такой уверенностью, я отдавала себе отчет в том, что для того, чтобы подослать убийцу, нужна не армия, а лишь подходящий человек под рукой.

– Мне известно, что он состоит в переписке с Яковом Шотландским, – сказала я.

На лице Фрэнсиса отразилось удивление.

– В самом деле?

– Не делайте вид, что вы не знали. Если об этом известно мне, то и вам тоже. Он хотел, чтобы Яков отправил сюда посла с войском и освободил его. Затем, полагаю, исчерпав мою щедрость и мою добрую волю, он намеревался втереться к Якову в доверие. Меня, разумеется, предварительно пришлось бы убрать со сцены.

Вот теперь на лице Фрэнсиса отразился неподдельный ужас.

– Я уверен… уверен, что он не мог замышлять ничего подобного.

– Зачем тогда он просил лорда Маунтджоя изложить его дело, а затем вернуться из Ирландии с войсками, чтобы поддержать его?

– Мне ничего об этом не известно.

Выражение его лица сказало мне, что он говорит правду. Значит, его размолвка с Эссексом была не кратковременной и он не входил больше в круг доверенных лиц графа.

– Маунтджой теперь сам вкусил успеха и не станет отказываться от него ради того, чтобы прийти на помощь старому другу. Вдали от Англии и вкрадчивых речей Эссекса, а также напористых требований его любовницы он стал сам себе хозяином. Таким же своекорыстным и честолюбивым, как и любой другой человек. Его путь к влиянию лежит не в подчинении Эссексу, а в том, чтобы вернуться домой с миром. Как там говорилось в пьесе? «Мятеж ирландский поразив мечом». Маунтджой далеко не дурак. Он всегда мне нравился.

– Все это совершенно отвратительно, – заметил Фрэнсис.

– Так выглядит двор за фасадом из масок и сонетов, – отозвалась я. – Странно, что вы не написали об этом эссе.

– Даже я не осознавал степени его испорченности, – покачал он головой. – Но я это исправлю.

– Вам никто не поверит. Каждое поколение молодых людей вынуждено усваивать этот урок на собственной шкуре. – Я вздохнула. – Послушайте, Фрэнсис, я еще не до конца потеряла надежду на то, что Эссекса возможно привести в чувство. Но для начала он должен принять свое положение и не пытаться избежать его. Как только где-то возникают зачатки испорченности, в любом существе, она будет расти, если ее кормить. Ее необходимо искоренить, поэтому я не стану больше подкармливать его деньгами, которые его портят.

– Я преклоняюсь перед вашей мудростью, ваше величество, – сказал он.

– Не насмехайтесь надо мной, Фрэнсис.

– Даже и не думал. Возможно, вы видите то, чего не могу разглядеть я. Я вижу лишь сломленного человека, преследуемого рассерженными кредиторами. Вы видите опасность. Вы не можете позволить себе ошибаться; я – могу.

– Вы понимаете мое положение.

– А вы должны понять его. Он не злодей, но скорее Икар – кто безрассудно подлетел слишком близко к солнцу, которое растопило его восковые крылья, и он рухнул наземь.

– Его жизнь располагает к столь поэтическим интерпретациям. Возможно, этим он и запомнится в веках.

Чтобы заполнить опустевшее место Марджори, при дворе появилась младшая сестра Кэтрин, Филадельфия. Она служила мне в прошлом, и я с радостью приняла ее обратно. Она провела полжизни на шотландской границе, где ее отец, а затем и муж были попечителями Западной марки, и совершенно не походила на Кэтрин. Они были бароны Скруп из Болтона, и в их замке провела первые полгода своего заточения Мария Шотландская. За долгие годы жизни на севере Филадельфия переняла тамошние ухватки и грубоватую манеру говорить, но после жеманных речей моих придворных они для меня были как глоток свежего воздуха.

Она принялась донимать меня просьбами вернуть Эссекса ко двору или хотя бы снова отдать ему откуп на налог на сладкие вина, чтобы он мог расплатиться с долгами.

– Какая у него прелестная заступница, – сказала я. – Повезло ему в этом смысле. Но вы не знаете его так, как знаю я. Он еще не сломлен. Чтобы укротить непокорную лошадь, нужно лишить ее корма.

– Но если он будет на турнире по случаю дня вашего восхождения на престол, вы посмотрите на него снисходительно? – допытывалась она.

Ходили слухи, что он намеревался эффектно появиться на турнире, поскольку, строго говоря, турнирное поле находилось не при дворе. Икар собирался снова взмыть ввысь, ну или попытаться сделать это.

– Я, определенно, на него посмотрю. А уж снисходительно или нет, не знаю.

До чего же это было в его духе – заявиться на турнир, словно ровным счетом ничего не изменилось.

Сорок вторая годовщина моего восхождения на престол, 17 ноября, была все ближе. Осень в этом году выдалась сухая и теплая, и хорошая погода, ко всеобщей радости, стояла до сих пор. Я получила множество писем и подарков. Французский король прислал хвалебное письмо и двух лошадей. Генеральные штаты Нидерландов – резной шкафчик темного дерева, инкрустированный слоновой костью. Мы только что одержали совместную победу над испанцами при Ньивпорте, и в этой бесконечной войне наконец-то забрезжил конец. Все-таки год тысяча шестисотый оказался хорошим годом.

Ко двору на празднества съехалась уйма гостей. По такому случаю я решила заказать новое платье. Что-то такое, что намекало бы на войну. Я хотела, чтобы лиф имитировал кирасы древних римских воинов за счет узора, вышитого бусинами и жемчугом. Темой турнира была – победа.

За несколько дней до начала я получила очередное письмо от Эссекса. Он поздравлял меня с годовщиной и снова умолял о прощении. «Я порой думаю о том, чтобы явиться на турнирное поле, а потом вспоминаю, что окажусь в присутствии той особы, чей голос повелел мне убираться прочь, а рука изгнала», – намекал он, подталкивая меня послать в ответ приглашение. Я не стала ничего посылать.

Это было его последнее письмо ко мне.

76. Летиция

Ноябрь 1600 года

Я двинулась меж веревок с бельем, сохнувшим на свежем ноябрьском ветру. Со времени нашего возвращения в Эссекс-хаус мне пришлось взять на себя множество обязанностей из тех, что прежде исполняли слуги. Теперь мы попросту не могли позволить себе держать такое их количество. Против этой обязанности я не возражала. Мне нравилась хрусткая чистота белья и сорочек; она напоминала мне о временах моей жизни в Голландии, когда я отвечала за стирку для всей нашей семьи. В Голландии, казалось, все только и делали, что без конца стирали; развевающееся на тысячах веревок свежевыстиранное белье напоминало паруса кораблей, постоянно входивших и выходивших из гавани. Стягивая высохшее белье с веревок, я вдыхала его терпкий и свежий запах и чувствовала себя чистой.

Я старалась не думать ни о каких других вещах, просто снимала белье и складывала его в большую корзину. Механическая работа успокаивает. Поэтому я старалась с утра до ночи чем-нибудь себя занимать, лишь бы не думать о нашем бедственном положении. Но не думать, разумеется, было невозможно.

Я примостила корзину на плечо и зашагала обратно к дому. Веревки были натянуты за ним, со стороны реки, и сюда не долетал городской шум, лишь плеск Темзы, несшей мимо свои воды. Очутившись в доме, я поспешила отнести корзину в прачечную. Слава богу, гладить мне не приходилось. Я попросту не умела этого делать. Жесткие воротники мы отсылали гладильщицам, которые крахмалили и утюжили их, но остальные вещи надо было гладить самим.

Проходя на обратном пути через главную комнату, я увидела Роберта. Он сидел в кресле, походившем на трон, вцепившись в подлокотники, и вид у него был мрачнее тучи. Рядом с ним притулился на табуретке Кристофер, он что-то тихо говорил ему на ухо.

– Чудесный денек сегодня, – произнесла я делано бодрым тоном.

Они вскинули на меня глаза, явно раздраженные тем, что их прервали.

– Да, замечательный, – буркнул Роберт, по-прежнему худой; силы его были подорваны.

Из рукава его торчала тощая рука с ножом, нервно чистившая яблоко.

– Сегодня шестнадцатое ноября, – сказал Кристофер. – Подождем.

– Ох, Роберт. – Сердце, которое я считала уже заледеневшим, защемило от боли за него. – Уже слишком поздно туда ехать, даже если бы ты получил от нее приглашение. У тебя нет ни костюма, ни кареты, ни щита.

– Если бы я получил от нее приглашение, я что-нибудь соорудил бы за ночь. Если бы я только получил приглашение…

– Ты должен закрыть это окно и перестать в него смотреть.

– Он приполз к ней, униженный, и был растоптан. Я совершенно с вами согласен, если он считает себя мужчиной, то должен остановиться.

Кристофер с отвращением взглянул на Роберта, который выронил нож. Он подхватил его и одним движением срезал шкурку.

– Вот. – Он сунул яблоко обратно Роберту в руку.

– Вы правы, – сказал Роберт, крутя яблоко в пальцах, как будто не понимал, что с ним делать. – Все равно я всегда терпеть не мог турниры. Сплошные расходы. Да еще тратить время, придумывая образ. Ну их к черту. Все, чего я хочу, – это продления откупа на налог на сладкие вина. Теперь, оскорбив меня, она может развернуться и отдать его мне. Возможно, именно затем она продемонстрировала свою немилость так публично.

– Вы мечтатель, Роберт. И всегда им были. Она демонстрирует немилость, потому что она злая женщина и получает от этого удовольствие.

– Она далеко не так проста, – вмешалась я. – Нам сейчас лучше молчать.

– У меня нет выбора. Я не могу больше ей писать.

– Ну еще бы! – воскликнул Кристофер.

Тут появился управляющий Роберта, Гелли Мейрик. Он, по обыкновению, хмурился. Он был до чрезвычайности предан Роберту, но отличался вспыльчивостью.

– Что вы торчите дома, как старый дед? – спросил он.

По пятам за ним следовал Генри Кафф, ученый секретарь, ведавший иностранной корреспонденцией. Опустившись на одно колено, он протянул Роберту письмо, и тот дрожащими руками взял его.

– Ну? – в один голос спросили Кристофер и Гелли.

– Я вскрою его без посторонних глаз, – сказал Роберт, прижимая письмо к груди.

– Вы что, нам не доверяете? – спросили они.

– Я имею право прочитать личное письмо без свидетелей! – отрезал Роберт, поднимаясь и поплотнее запахивая халат.

С этими словами он удалился к себе в спальню.

Я с надеждой обернулась к Каффу. Если из дворца и не пришло приглашения, то хотя бы наши заграничные союзники помнят о нашем существовании.

– Может, вы скажете… – заикнулась было я.

– Прошу прощения, – отвечал тот. – Я не имею права ничего говорить вам о письме.

– Оно скреплено королевской печатью, – сказал Гелли. – Мы же не дураки. Оно не из Франции, не из Швеции и не из России. Откуда еще тогда ему быть, если не из Шотландии?

– Давно пора, – буркнул Кристофер. – Наигравшись в независимость, Роберт позволит нам прочитать его. Возможно… возможно…

– Не вздумайте даже произносить это вслух, – предостерегла я.

Все эти заигрывания с Яковом VI казались мне бессмысленными. Совершенно очевидно было, что Яков не станет делать ничего такого, что могло бы поставить под удар его отношения с Елизаветой, а если и станет, то уж точно не ради опального придворного. Да, Яков начинал терять терпение, но Роберт ничем не мог ему помочь.

Я вышла из комнаты. В последнее время я все больше и больше предпочитала общество Фрэнсис и внуков компании этих вздорных, раздраженных мужчин. Череда напастей превратила ее в существо, готовое вспыхнуть по любому поводу. Она дала согласие на брак своей дочери с Роджером Мэннерсом, графом Ратлендом, но лишь потому, что строптивая девчонка вообразила, будто влюблена в него.

– Очень сложно спорить с пятнадцатилетней девицей, – согласилась я с ней.

«Да и дальше проще не становится», – подумала я про себя, но говорить ей этого не стала.

Пенелопа с Дороти едва ли с возрастом стали покладистее и уступчивей.

– Возможно, вместо нее у меня будет еще одна дочь, – сказала Фрэнсис, когда мы закончили сокрушаться относительно своенравных дочерей.

Так она объявляла, что они с Робертом снова ждут ребенка. Значит, с тех пор, как его выпустили на свободу, они с ним смогли утешить друг друга старым испытанным способом. Я была рада это слышать.

– Все равно кто, лишь бы здоровенький был, – отбарабанила я избитую фразу.

– О да, в этот раз я прекрасно себя чувствую, – сказала она. – Да простит меня Бог, я знаю, что это эгоистично с моей стороны, но до чего же я счастлива, что Роберт сидит дома, а не болтается неизвестно где.

Робу-младшему, его тезке, было уже девять, но он предпочитал домашние занятия играм на улице. Возможно, он станет ученым или священником. Я не расстроюсь, если увижу конец военным амбициям мужчин семейства Деверё. Роб с его копной золотистых кудрей был мечтательным ребенком, любившим сочинять истории. Ему сейчас столько же, сколько было моему Роберту, когда его отец погиб и он унаследовал графский титул. Быть может, жизнь дарует ему привилегию заниматься вещами, более соответствующими его натуре, вместо того чтобы вынужденно прокладывать себе дорогу в этом мире прежде срока.

Когда Роберта освободили, Фрэнсис убрала свои черные платья, но все равно одевалась очень скромно. Поскольку нас никуда не приглашали, нехватка средств на покупку модных нарядов в глаза не бросалась. Мы проводили вечера в тихих разговорах, потягивая подогретое вино и угощаясь крошечными пирожными. И обе старательно делали вид, что не променяли бы эту жизнь ни на что другое.

Всегда кажется, что дни, которые становятся в нашей судьбе переломными, должны быть отмечены какими-то природными катаклизмами: бурями и молниями, тьмой в полдень или чем-то подобным. На самом же деле они ровным счетом не отличаются от всех прочих, отчасти потому мы чувствуем себя осмеянными – будто мир заявляет, что мы ничего не значим. День, когда мы узнали, что королева приняла решение относительно винного откупа, был самым обыкновенным ноябрьским днем – холодным, но не слишком; мокрым, но умеренно. Она не стала даже оповещать нас о своем вердикте, а дала новости добраться до Эссекс-хауса благодаря слухам.

– Жаль, что так вышло с винным откупом, – сказал кухарке зеленщик, поставлявший к нашему столу капусту и лук.

Она спросила, что он имеет в виду, и он ответил:

– Что королева оставила его себе. На рынке болтают.

Потом его слова подтвердил кузнец – тот услышал об этом на улице. Когда уже смеркалось, из дворца прислали бюллетень от секретаря Джона Герберта. Он уведомлял нас о различных решениях, каковые были приняты на неделе, правилах распределения зерна, изменения даты, в которую производилась маркировка лебедей, повышении штрафов за свалку мусора в черте города, и да, действительно, ее величество передавала доходы от откупа на сладкие вина в казну, поскольку желала избавить ее возлюбленных верноподданных от дальнейшего обложения налогами. Я все смотрела на бумагу, снова и снова перечитывая слова, видя их, но отказываясь осознавать значение. Этого не может быть. Однако же это была правда. Слова оставались на бумаге, даже не думая таять или изменяться, сколько бы раз я их ни перечитывала.

Мы уничтожены. Уничтожены. Нам не на что жить. Мы задолжали такие суммы, каких нам никогда в жизни не выплатить. Теперь нас посадят в долговую тюрьму Маршалси, и там мы будем гнить до конца своих дней. Я ввалилась в свою комнату и ощупью отыскала свечу; внезапно темнота стала меня страшить.

«В камере-то небось свечей вообще не будет», – пронзила меня паническая мысль.

Впрочем, в темноте все лучше, чем любоваться на грязь и крыс на полу. Меня заколотило. До этого мгновения я не осознавала, насколько глубоко верила, что королева в последнюю минуту все-таки проявит милосердие, насколько не позволяла даже мысли о возможности иного исхода закрасться в голову.

– Боже правый, – прошептала я.

Плакать я не могла. Шок и страх были слишком велики, чтобы что-то могло их облегчить.

– Черт бы побрал мерзкую старуху!

В дверях, держа в правой руке бутылку, стоял Кристофер. Он вскинул ее и принялся большими глотками пить прямо из горлышка.

– Чтоб ее гнусные кости сгорели в адском пламени! – Шатаясь, он вошел в комнату и присел рядом со мной. – Что это вы сидите тут в потемках?

От него разило элем. Он ничем мне не помогал, да и кто бы тут помог?

– Мне страшно, Кристофер, – призналась я. – Темнота показалась мне милосерднее света.

Он ухватил меня за рукав:

– Ну нет, моя жена не станет распускать нюни, как какая-нибудь трусиха. Вот, выпейте. – Кристофер сунул мне под нос бутылку, но я отвернулась. – Можете радоваться. Теперь все выплыло наружу. Больше нет нужды притворяться. Она нам враг, вот что.

Откуда взялся этот хриплый недалекий незнакомец? Когда он подменил моего Кристофера?

– Нет, она нам не враг. Она просто печется о собственных интересах. – Я помолчала. – Сомневаюсь… сомневаюсь, что мы занимаем настолько значительное место в ее мыслях, чтобы она называла нас врагами. Мы для нее просто букашки, пустое место, с которым не обязательно считаться.

Я вновь стала тем, кем была ребенком в изгнании, – никем. Хотя нет, тогда наша семья была столь важной, что нам пришлось отправиться в изгнание. Это что-то да значило.

Кристофер в ответ лишь в очередной раз приложился к бутылке.

– Деньги, значение имеют только деньги, – сказала я. – Кровь, служба, отвага, преданность – без денег все это ничто.

Что нам толку от благородного происхождения Роберта и капли королевской крови в его жилах? Крысы в Маршалси не примут их во внимание.

– Вы только сейчас это поняли? Да это же любому ребенку известно.

Кристофер отыскал еще одну свечу вдобавок к той чахлой, которую я уже зажгла, и внезапно в комнате стало вдвое светлее.

– Может быть, это не она, – добавил он. – Может быть, ей задурили мозги.

– Не тешьте себя иллюзиями, – покачала я головой. – Слабый король или королева может стать пешкой в руках недобросовестных советников, эта же ничья не пешка и никогда ею не была.

О, она была умна и хладнокровна, сколько я ее знала, и даже юной принцессой переигрывала тех, кто был облечен властью. Жаль, мне этого качества не досталось. Теперь я понимала, что, несмотря на блестящее умение плести интриги, стратег из меня никчемный, поскольку я постоянно упускала из виду непредвиденные обстоятельства. Но что теперь мне толку от этого понимания? Оно ничем не помогало мне и лишь усугубляло глубину моего отчаяния.

– Посмотрим, – сказал он и выкатился из комнаты.

Не знаю, сколько я так сидела. Городской шум мало-помалу затих, отбили вечернюю зорю, и за окнами совершенно стемнело. Меня наконец перестало колотить. Я хотела было пойти к Роберту, потом подумала, что лучше сейчас его не трогать. Не надо докучать им с Фрэнсис. Я упала в постель, надеясь уснуть и положить конец этому ужасному дню.

Проснулась я от тусклого света, сочившегося сквозь облака. Мне снились лошади. Я медленно ехала вдоль высокого обрыва над морем, глядя на пенистый прибой далеко внизу. Воздух казался густым и пропитанным солью, но мне нравилось, как пахло – водорослями и волнами. Я спешилась и, подойдя к краю обрыва, остановилась и стала смотреть, как волны накатывают на берег и бьются о черные скалы. Там, внизу, что-то застряло между двумя зазубренными валунами и покачивалось на воде. Мертвое тело? Потом я увидела, что в море плавают обломки и мусор, и поняла, что это остатки разбившегося корабля. Армада? Говорили, что испанцев выбросило на побережье Ирландии. Ирландия…

– Матушка! – Кто-то тряс меня за плечо. – Матушка, помогите!

Из бушующего моря меня перенесло в Эссекс-хаус. У моей постели стояла Фрэнсис. В тусклом свете я увидела ее заплаканное лицо.

– Что такое?

– Роберт! Он не просыпается. Мне кажется, он… он без сознания.

Я выбралась из постели и, накинув халат, бросилась следом за ней в их спальню. От двери к кровати вела дорожка из сброшенных одежд. Я откинула полог и увидела распростертого на постели Роберта. Он не спал, но ни на что не реагировал.

– Пьян? – спросила я, надеясь на это.

Ох, пусть окажется, что он просто пьян! Кристофер же напился. Так они отгораживались от всего, что было слишком болезненным, чтобы принять это без колебаний. До меня долетал запах его дыхания, но от него не веяло ни элем, ни вином. Запах был незнакомый, сладковатый.

– Роберт! – Я затрясла его, но он не пошевелился; я обернулась к Фрэнсис. – Что он принял? Ты ничего не находила в комнате? У кровати?

– Я не искала. Когда я не смогла его разбудить, то бросилась прямо к вам.

– Давай поищем. Повсюду.

Дрожащими руками я принялась шарить ладонями по простыням и одеялам, пытаясь нащупать предательский флакончик. Ничего. Я опустилась на пол и заглянула под кровать, потом поискала на подоконнике и за всеми сундуками.

– Что было вчера вечером? Он отправился в постель в нормальном состоянии?

– Он прочитал бюллетень от секретаря Герберта. Несколько раз его перечитывал. Потом долго сидел молча. Потом явился Гелли. Он был в бешенстве. Потом пришел пьяный Кристофер. Они кричали и грозились отомстить, а Роберт все сидел и молчал. Наконец они оставили нас в одиночестве. Только тогда Роберт заговорил. «Мне конец» – вот что он сказал. Я попыталась убедить его, что это не так. У нас есть дети, у нас есть мы, у нас есть молодость и здоровье – всего этого никто не отнимет. Но он лишь молча качал головой. Я не сдавалась. Я напомнила ему, что это самые главные вещи. «Без них все богатства, чины и положение в обществе ничего не стоят. Вспомните Бёрли с его подагрой. Для него каждый день был пыткой, несмотря на высокую должность и милости королевы».

– И что он ответил?

– Ничего. Он лишь качал головой. Тогда я поступила так, как поступаю с детьми. Я ласково сказала: «Ложись в постель и поспи». Он подчинился, забрался под одеяло и уснул в моих объятиях. – Она вздохнула. – Ну или я так думала. Но пока я спала, он, должно быть, встал и что-то принял – какую-то настойку или снадобье, возможно, чтобы крепче уснуть, – но я не знала, что у нас есть подобное лекарство.

– Пошли кого-нибудь за врачом! Нужно найти флакон!

Я снова оглянулась на Роберта, бледного и бездвижного.

Оставшись в комнате одна, я принялась лихорадочно все обыскивать. Где же может быть этот злосчастный флакон? Я взяла массивную, с серебряной рукоятью, трость Роберта и провела ею по верхушкам шкафчиков, потом переворошила их содержимое. Я ощупала веревочное днище кровати снизу, потом остановилась. Это было совсем уж глупо. Мужчина не станет с таким тщанием прятать пустой бутылек – только полный. Одно из окон было приоткрыто; в щель дуло. Отдернув плотные занавеси, я открыла раму и выглянула вниз. Под окном, полускрытая кустами, валялась фляга. Я бросилась вниз и, раздвинув ветви, потянулась за ней. Мои пальцы сомкнулись вокруг горлышка, и я вытащила ее из зарослей.

Она оказалась пуста, но от нее исходил тот же самый сладковатый запах, что и от дыхания Роберта.

Когда я вернулась в комнату, наш врач уже пришел и, склонившись над Робертом, слушал его грудь.

– Нашла! – выдохнула я, сжимая в руках флягу.

Врач Роберт Пауэлл обернулся на голос и забрал у меня бутыль. Он поискал этикетку, потом встряхнул:

– Внутри немного осталось. Принесите какую-нибудь чашку.

Через мгновение чашка была у него в руке, и он вылил в нее из фляги небольшое количество зеленоватой жидкости.

– Я знаю, что это за средство, – сказала Фрэнсис. – Он привез его с собой из Йорк-хауса. Его давали Роберту во время болезни, чтобы унять рвоту.

– Кто давал? – резким тоном спросил Пауэлл.

Он понюхал жидкость.

– Тот, кто его лечил. Меня к нему не пускали. В какой-то момент королева послала к нему своих лекарей.

Обвинение повисло в воздухе. Но это было глупо. Снадобье помогло ему, когда использовалось по назначению.

– Оно приготовлено из смертоносной белладонны, – сказал Пауэлл.

– От нее есть противоядие? – спросила я.

– Очень малораспространенное – калабарский боб. Он растет в Африке.

– А в Лондоне его где-нибудь можно раздобыть?

Лекарь замялся:

– Его используют в колдовских ритуалах. Если вы знаете кого-то, кто готов признаться, что занимается колдовством, вы знаете больше, чем я.

– Но кто-нибудь же его поставляет. Возможно, в порту.

– Колдовство не практикуют в открытую. Нам нужно найти человека, которому эти люди доверяют. – Он бросил взгляд на Роберта. – Причем найти быстро.

Внезапно мне вспомнились темные личности, которые вечно крутились у нас во дворе. Я просила Роберта прогнать их, потому что они производили впечатление людей, которые занимаются скользкими делишками, но он меня не слушал. Сейчас я была ему за это благодарна.

На поиски оборванного валлийского паренька, готового выполнить поручение, у нас ушло всего несколько минут. Он должен был сказать, будто этот самый боб нужен ему для приворотного зелья, чтобы добиться любви зазнобы, которая его отвергла.

– Если поторопишься, получишь еще сверху, – пообещала я.

Может, мы и были бедны, но на это деньги у нас нашлись бы.

Я вернулась в спальню, где мы под руководством Пауэлла принялись жечь под носом у Роберта камфару в попытке его разбудить. Мы усадили его в подушках в надежде, что это его растормошит. К этому времени весть разлетелась уже по всему дому – Кафф с Мейриком и Кристофером попытались войти в спальню, но Пауэлл велел им оставаться за дверью, чтобы Роберту было чем дышать.

Парнишка вернулся через два часа, сжимая в руке мешочек из холстины, в котором лежал глянцевитый коричневый боб размером с ноготь моего большого пальца. Выглядел он совершенно безобидно.

– Да, это он, – сказал Пауэлл. – Я разотру его в порошок, чтобы отмерить необходимое количество. Придется рассчитать точную дозировку, а это будет сложно, поскольку я не знаю, сколько белладонны было в снадобье. Нам нужно ровно такое количество, которое нейтрализует белладонну, ибо все сверх этого подействует как другой яд.

Он быстро принялся за дело, а нам оставалось лишь молиться. Здесь было так много неизвестных. Если мы неверно угадали снадобье – вдруг фляга не имеет никакого отношения к Роберту или валялась под окном уже давно, – если Пауэлл промахнется с дозой противоядия…

Напряжение, владевшее мной все это время, прорвалось слезами, и теперь уже Фрэнсис пришлось утешать меня. Она была спокойна, но лишь потому, что не осознавала всех возможных последствий ошибки в дозировке.

Противоядие было готово только после полудня, и нам пришлось влить его в безвольный рот Роберта, а потом зажать ему челюсти и помассировать горло. Жидкость стекла ему в глотку. Когда чашка опустела, мы уселись и стали ждать.

Было чувство, будто меня саму чем-то опоили: голова кружилась, руки и ноги не слушались. Возможно, из-за того, что я подержала в руках боб. Но нет, только порошок обладал такими свойствами. Я сидела в углу в кресле и вспоминала случаи, когда мне доводилось дежурить в этой комнате у его постели. Этот был худший.

Лишь с наступлением темноты он зашевелился, очень медленно – поднял руку и провел по лбу. Однако глаза его оставались закрыты, он не произнес ни слова. Мало-помалу по его щекам начала разливаться краска. Потом он тронул бледно-розовые губы языком.

Пауэлл в мгновение ока очутился возле постели и склонился над ним.

– Тряпицу, – приказал он. – Прохладную воду и девичью траву.

Все требуемое принесли, и он принялся протирать влажной тряпицей лицо Роберта, возвращая его к жизни. Наконец глаза его распахнулись, и он повел вокруг непонимающим взглядом.

– Слава Господу, ты спасен! – воскликнула Фрэнсис, бросившись на его укрытые одеялом ноги.

Пауэлл поднял ее рывком.

– Ему сейчас противопоказана любая тяжесть! – рявкнул он.

Потом врач принялся сгибать и разгибать руки Роберта и массировать ладони и пальцы.

– Вернитесь к нам, – приказал он, точно волхв.

Роберт слабо улыбнулся. Он поднял руку и сжал пальцы Пауэлла.

Он проспал всю ночь и вновь обрел голос только на следующее утро. Мы замерли в ожидании его первых, самых важных слов. Неужели он намеревался покончить с собой?

– Где я был? – Он вскинул руку. – Я слаб, как новорожденный младенец.

– А ты сам не помнишь? – спросила я.

– Я помню, только как ложился в кровать.

– Ты ничего не принимал?

– Я не мог уснуть, поэтому встал и выпил лекарство, которое мне давали от поноса.

Роберт медленно покачал головой.

– Оно действует как снотворное? – спросила я.

– Успокаивает желудок и навевает сонливость. Я был в отчаянии и никак не мог успокоиться. Я не мог успокоиться, потому что…

Он явно силился вспомнить. Нет, только не это! Но было уже слишком поздно.

– …королева…

– Не думай сейчас о королеве! – сказала Фрэнсис. – Забудь все, что было раньше. Отдыхай, мой дорогой.

Через два дня он снова стал есть, к нему потихоньку возвращались силы. Но глаза у него изменились, будто им слишком многое довелось повидать, и они теперь принадлежали кому-то другому.

И если он не собирался покончить с собой, почему тогда выкинул фляжку из окна, чтобы никто не узнал, что именно он принял?

77. Елизавета

Декабрь 1600 года

Мы преодолели зловещий 1600 год, и все было хорошо – нет, лучше того. Громкая победа англо-голландских войск над испанцами при Ньивпорте означала, что наше военное присутствие на континенте можно завершить, и завершить с успехом. В Ирландии Маунтджой теснил мятежников, и войско О’Нила изрядно поредело, хотя его самого захватить нам пока не удалось. Чтобы расширить торговлю, я своим указом учредила Ост-Индскую торговую компанию, которой пожаловала самые широкие привилегии, чтобы она могла конкурировать с Португалией в Азии. Первое ее плавание должно было состояться в следующем месяце. Кроме того, я намеревалась возродить колонию в Новом Свете; новое издание «Книги плаваний, странствий и открытий английской нации» за авторством Ричарда Хаклита подогрело интерес публики к этому предприятию. На рубеже нового столетия предсказание Джона Ди о рождении Британской империи вовсе не казалось таким уж невозможным.

Звезда Эссекса закатилась. Народная поддержка, которая когда-то так меня пугала, осталась в прошлом. Песни о гордости Англии в тавернах больше не пели. На стенах не царапали оскорбления в адрес Сесила.

И тем не менее, несмотря на то что люди забыли его и он почти изгладился из общественного сознания, в моем он занимал все большее и большее место. Образ Икара, нарисованный Бэконом, запал мне в душу и превратил его в моих глазах в героя греческих мифов. В нем было что-то древнее, не от мира сего. Про него говорили, что он опоздал родиться, и, возможно, в этих словах была изрядная правда. Его красота и честолюбивые устремления всегда оставались со мной, напоминая о том скрытом потенциале, в который я когда-то верила и, пожалуй, в глубине души верила до сих пор.

Так что праздновать в Рождество нам было что, и я намеревалась устроить веселье. Ко двору ждали каждого, и я пригласила всех иностранных послов, секретарей и позвала всех моих придворных дам ко мне присоединиться. Приятно было собрать всех под одной крышей. В этом году я решила праздновать в Уайтхолле. Даже пьесы были рассчитаны на то, что их сыграют перед нами в Большом зале. Я распорядилась специально сочинить по такому случаю новые музыкальные произведения и назначила церемониймейстером Джона Харингтона. Я также поручила поварам придумать какое-нибудь новое блюдо – мясо, выпечку или даже напиток. Если оно окажется удачным, мы назовем его «1600», и оно станет напоминанием о первом годе нового столетия.

Наплыв приглашенных дам означал, что нам понадобятся дополнительные кровати, и так называемые дамские покои будут переполнены. Но вся эта кутерьма соответствовала духу празднеств.

Святой день остался позади. Мы, как подобало, провели богослужение в Королевской капелле, заново пережили священную ночь в Вифлееме, когда собрались пастухи и пели ангелы, а скромные ясли превратились в символ Божественной любви. Сладкозвучные голоса певчих плыли в стылом воздухе, напоминая об ангельском хоре. Склонив голову, я от всего сердца возблагодарила Господа за те милости, которыми Он осыпал Англию в минувшем году, и смиренно приняла мои личные горести и потери – смерть Марджори и падение Эссекса.

Теперь можно начинать праздновать.

На следующий день торжества открылись первым и самым пышным пиршеством. На него были приглашены все – чтобы вместить приглашенных, пришлось задействовать Большой зал. Верные своему обещанию, повара испекли пирог в виде обнесенного стеной города – подлинное произведение искусства. Его ввезли в зал на тележке, укрепленный на зеленом «лугу» из папье-маше и окруженный деревьями из палочек и тончайшей зеленой бумаги. Стены из теста были в фут высотой, крохотные здания, угнездившиеся в их кольце, были украшены крышами из красной глазури, балками из коричных палочек, а цукатные двери утыканы изюминами. Самое крупное строение, собор, изумляло своими искусно сооруженными, устремленными ввысь шпилями, подпорными полуарками и розовыми витражными окошками из цветных леденцов. Из нескольких таверн с крошечными раскрашенными вывесками вываливались миниатюрные фигурки пьяных посетителей.

– Изумительно! – провозгласила я, пораженная творением поваров. – Но если мы уничтожим это великолепие, то станем варварами, разорившими город.

– Поэтому мы приготовили напиток, которым следует его запивать, – отвечал старший повар. – Вы можете называть его «Тысяча шестьсот», но мы дали ему название «Аттила».

Он наполнил из высокого кувшина кубок и подал мне:

– Прошу, ваше величество, отведайте и скажите, по-прежнему ли вы чувствуете себя разрушительницей городов?

Теплый напиток успел нагреть стенки кубка, и держать его в руках было приятно. Я сделала глоток и пришла к выводу, что вкус не похож ни на что из того, что мне доводилось пробовать, – сладкий и крепкий, но с легкой горчинкой, наводящей на мысли о пряностях, привезенных с той стороны экватора.

Повара выжидательно смотрели на меня. Я кивнула и сделала еще глоток.

– Очень вкусно, джентльмены. Но что придает этому напитку такую горчинку?

– Основной его ингредиент – мальвазия, но я добавил к ней пальмового вина, которое поставляют нам из Леванта, а также экстракт фиников. И еще бросил туда щепотку смолотого в порошок корня брунфельсии из Гвианы.

Я сделала еще глоток. Упоминание о мальвазии навело меня на мысли об Эссексе и неприятном эпизоде с винным откупом.

– Ясно. Думаю, название «Аттила» ему более чем подходит. Он, без сомнения, пил точно такие же зелья. – Я засмеялась, пытаясь выкинуть из головы образ Эссекса. – Сэр Уолтер, это вас нам следует благодарить за корень брунфельсии?

– Именно, – поклонился Рэли. – Индейцы запасают его в больших количествах и потом добавляют к фруктам и мясу. Мы же, впрочем, его горечь уравновешиваем сладостью.

Я заметила неподалеку от него Бесс, которая пряталась в тени колонны, в то время как ее муж стоял на свету.

– Бесс, а еще в какие-нибудь блюда вы этот корень добавляете? – обратилась я к ней, давая понять, что пришла пора ей выйти из тени и занять законное место рядом с мужем.

Изумленная этим неожиданным признанием, она выдавила, запинаясь:

– Иногда в выпечку, ваше величество.

– Отлично, – произнесла я. – Пришлите нам как-нибудь тоже на пробу.

Повара между тем сноровисто разрезали город на кусочки и разделили стены, собор, лавки и таверны на аккуратные порции. Пирог был огромный, но толпа расправилась с ним в два счета. Даже привередливый Роберт Сесил съел все до крошки.

– Ваше величество, – произнес он, – вы уже встречались с моими детьми? Позвольте представить их вам – это Уильям, ему девять, а это Фрэнсис, ей семь.

Маленькие Сесилы вышли вперед и чинно поклонились. Новое поколение. Вскоре им предстоит прокладывать себе путь при дворе и в мире.

– Они у вас очень милые, Роберт. Вы, без сомнения, прекрасный отец.

Он наверняка подходил к отцовству ровно так же, как ко всему остальному, – методично и добросовестно.

– Я могу быть им только отцом, но не отцом и матерью, – сказал он. – Справляюсь в меру своих скромных сил.

С тех пор как три года назад Сесил потерял жену, он не делал никаких попыток жениться повторно. Судя по всему, он был из одиночек.

– Ваши скромные силы намного превосходят чьи бы то ни было.

Во всяком случае, из числа ныне живущих.

К нам присоединился Джордж Кэри с тарелкой в руке. Он с аппетитом доедал остатки пирога, то и дело причмокивая от удовольствия.

– Превосходное начало праздников, – сказал он. – И я обещаю, окончание будет ничуть не менее впечатляющим. Вот увидите, что «Слуги лорд-камергера» приготовили на Двенадцатую ночь. Пьеса прямо так и называется – «Двенадцатая ночь».

– Как тривиально, – скривилась я.

– Из тривиального там только название, – возразил Кэри. – А сюжет довольно замысловатый.

– Надо полагать, без путаницы между героями не обошлось, – сказала я.

Джордж замахал вилкой:

– Как вы узнали?!

– Это настолько избитый сюжет, что сделать из него что-то новое нелегко. Надеюсь, я не буду разочарована. В противном случае я запрещу показывать в этом сезоне спектакли, в которых происходит путаница.

– Это будет нечто совершенно инновационное, – заверил он меня. – Путаница – это еще далеко не все.

– Ради вашего же блага надеюсь, что это так, – сказала я.

Подобные сюжеты давным-давно навязли у меня в зубах. Ну в самом деле, сколько можно было разлучать, а потом воссоединять близнецов или братьев с сестрами?

– Наш главный драматург работает над новым взглядом на историю Троянской войны, – сказал Джордж. – В ней Ахилл вовсе не благородный герой, Троил – глупец, а Елена – пустоголовая свистушка, ради которой не стоит воевать.

Это звучало более многообещающе.

– И когда пьеса будет готова?

– К этому сезону, к сожалению, уже не успеть.

– Ну так скажите ему, чтобы поторапливался.

Кэри поклонился и ушел.

Я заметила Саутгемптона, стоявшего в задних рядах. Я удивилась, как же у него хватило наглости явиться, хотя сама сказала, что рада буду видеть всех. Я подозвала его. Он подошел, не выказывая ни малейшего смущения, и отвесил изысканный поклон.

– Ну, мой бывший главный конюший у графа Эссекса, и как же вы проводите свои дни после вашего весьма неожиданного возвращения из Ирландии? Как поживает ваша жена, моя бывшая фрейлина?

– Я провожу свои дни в печали, – отвечал он, облаченный во все черное.

– О чем же вы печалитесь? О вашем браке или о вашем хозяине?

– О моем хозяине, – сказал он. – Как может преданный друг не печалиться?

– Вы бы лучше направили усилия на то, чтобы расплатиться с долгами, – сказала я. – Насколько я помню, вы задолжали что-то около восьми тысяч фунтов.

Он устремил на меня свои ясные синие глаза.

– Я делаю все возможное, чтобы уладить свои дела, но на мне лежит обязанность поддерживать мою вдовую матушку. Я только что продал еще кое-какие из своих земель, примерно треть моего наследства.

– Лучший способ уладить ваши денежные дела – прекратить играть. У кого нет средств, тот не должен спускать их за карточным столом.

Неисправимый игрок, Саутгемптон, кажется, был не в состоянии остановиться. Он лишь молча кивнул.

– Как поживает ваш хозяин? – не удержалась я от вопроса. – Надеюсь, у него все благополучно?

Он посмотрел на меня с таким видом, будто не верил своим ушам:

– Благополучно? Нет, он весьма далек от благополучия.

Я немедленно пожалела, что подняла эту тему. Мне очень хотелось знать подробности, но, поскольку помочь я ему все равно ничем не могла, лучше было не обсуждать этот вопрос.

– Мне жаль это слышать.

Саутгемптон разинул рот от изумления, и, по правде говоря, мне стоило бы просто промолчать.

– Я ему передам, – только и сказал он.

Я обратила внимание, что Саутгемптон был не единственным из опальных сторонников Эссекса, кто явился во дворец. Роджер Мэннерс, граф Ратленд, и его дружок Эдвард Рассел, граф Бедфорд, пили, примостившись неподалеку от музыкантов. Оба молодых человека были так же по уши в долгах, как и их предводитель, и, без сомнения, пришли сюда исключительно ради бесплатной еды и с намерением найти какого-нибудь доверчивого простака, который согласился бы ссудить им денег. Я очень надеялась, что сегодня в этом зале таких не найдется.

Молодость, молодость… Довольно с меня этих двоих с их сумасбродствами. Мой взгляд переместился на мужчину постарше, который только что закончил есть и поставил пустую тарелку на стол. Судя по всему, он был один, и я подозвала его.

– У вас совсем потерянный вид, – сказала я.

– Теряться – это не про меня, ваше величество, – сказал он. – Но я здесь один, это да. Меня привел с собой мой кузен, но я что-то нигде его не вижу. «Королева пригласила всех, – сказал он, – а значит, и нас тоже». Надеюсь, он не понял что-нибудь неправильно. Меня зовут Уильям Ламбард, ваше величество.

– Нет, вовсе нет. Я всегда рада возможности познакомиться с моими подданными. Чем вы занимаетесь? – (С виду он походил на ученого.) – Вы из Кембриджа? Или, может, из Оксфорда?

Мне не хотелось нанести ему оскорбление, назвав не тот университет: преподаватели и студенты были печально известны свирепой приверженностью своим учебным заведениям.

– Не оттуда и не оттуда. Я работаю в одиночку, но я составил сборник англосаксонских законов и написал книгу по истории графства Кент. Я с удовольствием написал бы и про всю Англию, но Кемден меня опередил.

– У вас, должно быть, очень благодарная работа. Я слышала о ваших трудах.

– У Кента богатая история, ваше величество. Да что там, ведь ваш собственный замок Хивер находится именно там. Я разыскал изначальные планы и купчие, датированные несколькими столетиями назад.

Хивер. Мы с Кэтрин договорились в этом году непременно туда добраться.

– В самом деле? – заинтересовалась я. – А вы не могли бы прислать мне ваши находки?

– Почту за честь, – отвечал он.

Подошел Джон Харингтон и поклонился. Я заметила, что с тех пор, как мы с ним виделись в последний раз, его дублет увеличился в размере. Что было неудивительно, поскольку он доедал уже вторую порцию пирога.

– Приветствую вас, Джон, – сказала я. – Мне не терпится увидеть, что вы приготовили для нас на Двенадцатую ночь. Единственное ограничение – воздержитесь от шуток и замечаний в адрес Эссекса.

– Это вовсе не ограничение, – сказал он. – Ни в нем, ни в его положении нет ровным счетом ничего смешного.

Хотя ночи в декабре самые длинные, когда я вернулась к себе в опочивальню, уже почти светало. Просто поразительно, как быстро пролетел вечер!

– Кажется, все получилось, Кэтрин, – сказала я.

– Вы так говорите, будто это для вас неожиданность, – заметила она, сняв с меня ожерелье и аккуратно развязывая шнурки огромного кружевного воротника (ох, до чего же приятно было от него избавиться!).

– Так оно и есть. После эпопеи с Эссексом мы все тут при дворе переживали не самые веселые времена. Я надеялась, что открытое приглашение исцелит раны и вернет ко двору тех, кто отдалился. Чем скорее придворная жизнь вернется в нормальное русло, тем будет лучше для всех.

Сестра Кэтрин, Филадельфия, подошла, чтобы снять с меня парик. Она аккуратно стянула его с моей головы вместе с тиарой и прочими украшениями и водрузила на подставку.

– У меня глаз не так замылен, как у моей сестры, поскольку я давненько тут не бывала, и мне кажется, что кое у кого за улыбками скрывались черные мысли. Эти бездельники – Саутгемптон с товарищами – отправятся прямиком к Эссексу и обо всем ему доложат.

– Разумеется. Он что, считает – раз его здесь нет, вся жизнь должна прекратиться?

– Нет, – сказала Филадельфия. – Но я очень надеюсь, что ему ничего не взбредет в голову.

– Что именно?

– Завистливый и испорченный человек всегда что-нибудь придумает, – пожала она плечами. – Я слышала, настроение в Эссекс-хаусе сменилось с похоронного на воинственное.

– Я знаю, что они открыли свой двор всем и каждому и там собираются недовольные. Пуританские проповедники, слишком радикальные для обыкновенной паствы, ущемленные католики, а в последнее время еще толпа жителей валлийского приграничья. Странная смесь. Но у нас есть свои осведомители. Там не происходит ничего такого, о чем мы были бы не в курсе.

– Это хорошо, – кивнула Кэтрин. – В противном случае спать спокойно было бы затруднительно.

78

Двенадцать дней Рождества – самая оживленная пора года при дворе. Начиная с самого рассвета, когда вестминстерские певчие в Королевской капелле поют гимны, до столов, ломящихся от всевозможных видов птицы, рыбы и мяса; десертов из сливок, имбиря и розовой воды; фруктов в красном вине, кувшинов и фляг с напитками к обеду; а также вечерних маскарадов, танцев, представлений и развлечений – во дворце не бывало ни минуты покоя. Во второй половине дня желающие могли удалиться куда-нибудь, чтобы вздремнуть перед вечерними мероприятиями, в остальном же между окончанием представления и началом нового дня времени оставалось так мало, что отдохнуть толком было сложно. Молодежь в дневной передышке не нуждалась, придворным постарше без нее было не обойтись.

На третий вечер запланировали маскарад, а на восьмой день приходился Новый год с его ритуалом обмена подарками. И торжественным завершением всего должна была стать сама Двенадцатая ночь. В промежутках были концерты, поэтические декламации, танцы, веселые забавы и карточные игры. И разумеется, парад мод, в котором придворные старались перещеголять друг друга в роскоши туалетов; те же, кто отказывался участвовать в состязании, наслаждались возможностью оценивать и критиковать остальных.

Одним из главных удовольствий праздничного сезона было для меня видеть лица тех, кто по той или иной причине какое-то время отсутствовал при дворе. Для меня это оказался куда лучший подарок к Новому году, нежели предсказуемые подношения – все эти шкатулки, перчатки, воротники, усыпанные драгоценными камнями гребни, резные браслеты, медальоны, стихи, книги в бархатных переплетах. Я всегда была рада видеть Роберта Кэри, младшего брата Кэтрин; он был полной противоположностью своему вальяжному и сластолюбивому брату Джорджу. Приехал на праздники и сэр Генри Ли, мой отставной чемпион[43], в сопровождении моей бывшей фрейлины Анны Вавасур.

Она была все еще красива этой своей смуглой необузданной красотой. Когда мы с ними как-то столкнулись в библиотеке, она низко склонилась передо мной. Я сделала ей комплимент.

– Благодарю, ваше величество, – отвечала она, взглядывая на меня из-под длинных шелковистых ресниц, которые обрамляли голубые, точно октябрьское небо, глаза.

Ли стоял рядом с ней, готовый в любой миг прийти на помощь.

Мэри Фиттон, еще одна бывшая фрейлина из тех, что не знали отбою от кавалеров, тоже была здесь. Я случайно наткнулась на нее, когда она разглядывала выставку коронационных щитов на галерее. Хотя она стояла ко мне спиной, я узнала ее по черным волосам с каким-то фиолетовым отливом.

– Мистрис Фиттон, – произнесла я.

Она стремительно обернулась на звук моего голоса и тут же опустилась в глубоком реверансе.

– Встаньте, встаньте, – велела я. – Я рада вас видеть.

Двор ей пришлось покинуть из-за настойчивых домогательств женатого сэра Уильяма Ноллиса, точно Дафне, которая вынуждена была прибегнуть к крайним мерам, чтобы спастись от преследований Аполлона.

– А я еще больше рада вернуться, ваше величество.

– Вам ничто не грозит, – заверила я ее. – Кажется, Ноллис в последнее время нашел себе новую жертву.

Следующие несколько дней прошли в круговерти причесок, воротников, драгоценностей, музыки и пиров. Некоторые мужчины, насколько позволяли короткие зимние дни, охотились в полях за дворцом и возвращались только к вечеру, краснощекие и с обветрившимися губами. Наконец наступил Новый год, и мы все собрались во дворце на церемонию обмена подарками.

– Ну, какие цвета вы выберете сегодня? – спросила Филадельфия. – Помните, они задают тон на весь год вперед.

– Это всего лишь примета – как Новый год встретишь, так его и проведешь, – засмеялась я. – Сегодня я надену черное с белым и хочу, чтобы все дамы последовали моему примеру. Мы будем похожи на черные ветви деревьев на фоне снега и льда – для зимы самое то, что нужно.

Как и в каждый Новый год на протяжении последних сорока двух лет, я стояла и принимала подарки, затем отправляла дарителя за распиской, в обмен на которую он мог получить в сокровищнице ответный подарок от меня.

Очередь продвигалась без заминок. У меня была возможность перекинуться парой слов с каждым из дарителей, что имело больше смысла, чем те подарки, что они преподносили. Я тепло поприветствовала лорда Эджертона. Последний год службы дорого ему обошелся. Его жена умерла вскоре после того, как он попросил меня освободить его от роли тюремщика, и я все еще испытывала грусть. Видеть его здесь, да еще и с улыбкой на лице, было для меня огромным облегчением. Его некогда мальчишеское лицо постарело, а в белокурых волосах уже пробивалась седина.

– От всей души желаю вам счастливого Нового года, Томас, – сказала я.

Он печально улыбнулся, как будто говоря: «Это невозможно, но спасибо вам». Потом обернулся к стоявшему рядом с ним молодому человеку со словами:

– Позвольте представить вам моего секретаря, мастера Джона Донна. Он мой верный и неутомимый помощник.

У Донна было худое вытянутое лицо, на котором застыло угрюмое выражение, и самые красные от природы губы, какие мне только доводилось видеть.

– Ваше величество, – сказал он.

– Джек на досуге ради развлечения пишет стихи, – поведал Эджертон. – Пока что ни одно из них еще не было опубликовано. Но вам, возможно, понравится то, которое я нахожу превосходным.

О боже! Опять поэзия. Я натянуто улыбнулась.

– В самом деле? – осведомилась я тоном, который должен был послужить предостережением.

Но Джек предостережению не внял. Он протянул мне перевязанный лентой свиток со словами:

– Моя недостойная проба пера.

Я вынуждена была взять его.

Вскоре после подошел Уильям Ламбард и преподнес мне кожаный конверт.

– Замок Хивер, ваше величество, – сказал он.

– Быстро вы!

Я взяла конверт в руки.

– Это не исторические документы – они у меня дома, и мне нужно будет собрать их для вас, – но то, что я смог вспомнить навскидку. Будет вам пока для затравки, а остальное я пришлю позже.

– Благодарю вас, – сказала я. – Мне не терпится узнать о замке все.

Наконец долгий день на ногах был окончен. Очутившись в своих покоях, я сбросила атласные туфельки и опустилась в кресло. Я открыла кожаный конверт и вытащила оттуда бумаги. Ламбард присовокупил к ним чертежи и местные легенды о замке, а также краткое описание его истории.

Кэтрин заглянула мне через плечо:

– Может быть, в этом году нам с вами удастся побывать там вместе.

С этими словами она взяла один листок и принялась внимательно его читать. Я передала ей весь пакет:

– Можете изучить все это, чтобы подготовиться. – Я развернула свиток со стихотворением мастера Донна. – А мне нужно сделать домашнее задание. Прочитать подношение одного молодого человека, который желает быть поэтом.

Я рассмеялась. Стихотворение было озаглавлено «Приманка» и начиналось словами «О, стань возлюбленной моей».

– О нет, – простонала я. – Это не только избито, но еще и заимствовано.

Он надергал строк из Кристофера Марло и даже из пародии Уолтера Рэли. Неужели он думал, что я не подозреваю о существовании других стихов?.. Или, что казалось более зловещим, что я их не вспомню?

Однако же я продолжила читать и вскоре увидела, что чем дальше, тем больше его стихи расходятся с вышеупомянутыми, и говорится в них нечто совершенно иное.

О, стань возлюбленной моей

И поспешим с тобой скорей

На золотистый бережок —

Ловить удачу на крючок.

Под взорами твоих очей

До дна прогреется ручей,

И томный приплывет карась,

К тебе на удочку просясь.

Купаться вздумаешь, смотри:

Тебя облепят пескари,

Любой, кто разуметь горазд,

За миг с тобою жизнь отдаст.

А если застыдишься ты,

Что солнце смотрит с высоты,

Тогда затми светило дня —

Ты ярче солнца для меня.

Пускай другие рыбаки

Часами мерзнут у реки,

Ловушки ставят, ладят сеть,

Чтоб глупой рыбкой овладеть.

Пускай спускают мотыля,

Чтоб обморочить голавля,

Иль щуку, взбаламутив пруд,

Из-под коряги волокут.

Все это – суета сует,

Сильней тебя приманки нет.

Да, в сущности, я сам – увы

Нисколько не умней плотвы[44].

– Странные образы, – покачала головой Филадельфия. – Какие-то головли, щуки, коряги.

– Тем они и притягательны, – возразила Кэтрин. – Это не избитые комплименты.

– Меня никогда не сравнивали с кем-то, кто бродит по воде и приманивает к себе рыбу, – призналась я. – Вряд ли я когда-нибудь такое забуду.

– Кристофер Хэттон как-то заметил, что вы ловите души мужчин на такую сладкую приманку, что от ваших сетей спастись не удается никому, – напомнила Кэтрин. – Но эти слова были сказаны очень много лет назад и к тому же без свидетелей. Откуда он мог об этом узнать?

Красногубый мистер Донн оказался куда более загадочным, нежели можно было предположить по его скромной манере держаться.

И снова потекли дни безудержного веселья, а я не поклялась бы, что мои гости до следующего Рождества не смогут без отвращения ни смотреть на засахаренные фрукты, ни притронуться к кордиалу, ни даже подумать о том, чтобы станцевать гальярду. Во всяком случае, я сама чувствовала себя именно так. С утра отслужили литургию, во время которой я возложила на алтарь золото, ладан и мирру, а ребятишки в капелле распевали рождественские гимны. Во второй половине дня должен был состояться спектакль, а сразу следом за ним долгожданный бобовый пир – после чего, слава Господу, гости начнут разъезжаться по домам.

Все утро рабочие в поте лица превращали зал в сцену и сносили туда скамейки и кресла для зрителей. Войдя в зал, я убедилась, что рядом со мной усадили наших почетных гостей, дона Вирджинио Орсини, герцога Браччано, и Григория Ивановича Микулина, посла царя Бориса Годунова. Джордж Кэри, покровитель труппы, сидел прямо за мной. Повсюду вокруг слышался гул нетерпеливых голосов; хотя на праздниках давали и другие представления, лучшее всегда приберегали напоследок.

Джордж поднялся и встал перед занавесом:

– Мои дорогие друзья, для меня огромная честь представить вашему вниманию новую пьесу, названную ко дню ее дебютного показа «Двенадцатой ночью». Надеюсь, вы все получите удовольствие.

Он поклонился и вернулся на свое место.

– Я очень надеюсь, что пьеса хорошая, – прошептал он мне на ухо. – Костюмы, по крайней мере, роскошные, кроме того, по ходу действия будут музыка и танцы.

– Джордж, сегодня все пребывают в таком хорошем настроении, что получат удовольствие почти от чего угодно. И потом, разве Шекспир когда-нибудь вас подводил? – Обернувшись к русскому посланнику, я произнесла: – Если вы чего-нибудь не поймете, пожалуйста, скажите мне, и я постараюсь вам перевести.

– Думаю, моего английского будет достаточно, – вздохнул тот.

Представление началось. Как меня уже предупредили, действие крутилось вокруг разлученных близнецов. Но поскольку они были разнополые, брат и сестра, перепутать их друг с другом мог разве что слепец. Нет, даже не так. В реальности слепец первым понял бы, что это разные люди, по голосам. Театр порой бывает очень глупым, и это был как раз такой случай.

На сцену вышли две женщины, Виола и Оливия. Одна дала обет семь лет хранить целомудрие, а вторая, та самая сестра из пары близнецов, выдавала себя за мужчину. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что они по ошибке влюбятся друг в друга, после чего начнется череда недоразумений. Однако же разыгрывалась эта предсказуемая история с непревзойденным мастерством, а звучавшие со сцены стихи и песни были поистине очаровательны.

А потом на сцену вдруг вышел… сэр Уильям Ноллис. Нет, не он сам собственной персоной, но актер, пародировавший его настолько откровенно, что зрители немедленно узнали его и взревели от восторга. На лице у него красовалась точно такая же разноцветная борода, дублет был любимого Ноллисом оттенка свежей зелени, и он в точности так же скрючивал мизинец, когда хотел донести до кого-то свое мнение. В пьесе он был выведен под именем Мальволио, управляющего леди Оливии, и выставлял себя полным болваном, не давая ей проходу.

Я увидела, как Мэри Фиттон согнулась пополам от смеха, и осознала, что леди Оливия – ну вылитая Мэри.

Каждое слово Мальволио тонуло во взрывах хохота, даже сложно было следить за диалогом. В одной сцене Мальволио обманом заставили облачиться в нелепый костюм с желтыми подвязками крест-накрест, и он сделался похожим на аиста. Я заметила среди зрителей Ноллиса, который сидел в левой части зала, согнувшись и обхватив руками шляпу. Я поняла, что он хохочет вместе со всеми остальными. По крайней мере, старый греховодник умел держать удар.

Один из актеров, игравший маленькую роль слуги Оливии, был смуглый и красивый, с глубоко посаженными глазами. Я укорила себя за то, что подобные вещи до сих пор притягивали мой взгляд.

Актеры между тем покинули сцену, и к нам вышел шут. Он затянул меланхоличную песню, которая никак не вязалась с представлением. Ее жалобный припев «А дождь что ни день – все одно и то ж» озадачил меня.

– Что это? – спросил герцог Орсини. – Я не понимаю. Он шут, но какой-то несмешной.

– Я тоже не понимаю, – заверила я. – Возможно, он из другой пьесы.

Пока сцену разбирали, а зал готовили к банкету, я незаметно ускользнула к себе в опочивальню. Я устала; двенадцать дней бурного веселья вымотали меня донельзя. Не хватало только начать клевать носом на пиру; незамеченным это точно не останется. Я прилегла на кровать и устремила взгляд на резной балдахин над головой. Он уже утопал в темноте; пока мы смотрели представление, короткий зимний день закончился.

Я очень надеялась, что оба посланника вернутся к своим хозяевам, довольные приемом. Я сделала все возможное, чтобы во время их визита дворец ослеплял блеском роскоши: приказала вымыть все окна (задача не из легких, когда окон так много, а погода такая скверная), накрыть щербатые столы дорогими скатертями, а дрова и свечи во всех комнатах жечь, не сообразуясь ни с какими расходами. То, что итальянский герцог, чья семейная политика была тесно связана с папским престолом, посчитал необходимым нанести визит мне, «дочери ереси», я расценила как добрый знак. Что же до русских, с ними лучше поддерживать добрые отношения, несмотря на то что мы с ними соперничали за торговые пути.

Сегодня я намеревалась облачиться с головы до ног в белое, дополнив свой наряд бриллиантами и жемчугами. Мои фрейлины и гвардейцы должны были нарядиться подобным же образом. Нет ничего более торжественного, чем белый цвет. Простонав, я уселась на кровати и собралась с духом перед длительными приготовлениями. Это было сродни тому, как рыцарь облачается в доспехи. Но внешность – вопрос первоочередной важности.

К моему необъятному платью из плотного белого атласа, затканного белым же шелком и расшитого рядами жемчужин, сзади была пришита накидка, ниспадавшая вдоль спины. Воротник из прозрачного газа в форме сердца поднимался выше головы, по краям его сверкали бриллианты. Внутри был еще стоячий воротник из белоснежного кружева. Мои волосы или, вернее сказать, мой монументальный парик был унизан жемчужинами и изящными цветами из белого шелка. Из-под юбки выглядывали краешки белых атласных туфелек.

Накинув мне на плечи и шею полотенце, мои фрейлины нанесли мне на лицо пудру из смолотого в мельчайшую пыль алебастра, затем румяна и помаду из толченой киновари.

– Вы похожи на саму Диану, – сказала Кэтрин, пальцами осторожно распределяя по лицу краску.

– С расстояния, – кивнула я. – А свет свечей милосерден.

Филадельфия взяла флакончик с растертыми фиалками и нанесла духи на мою шею и запястья.

– Фиалки посреди зимы, – восхитилась я. – Нечто сродни магии.

Магия того же рода, которую пыталась практиковать я: быть чем-то не по сезону. Что ж, подходящий выбор.

Большой зал был ярко озарен светом факелов и свечей, длинные столы застелены яркими скатертями, на них на равном расстоянии друг от друга расставлены канделябры; свечи уже начинали плакать прозрачными каплями воска. Первая часть пиршества была упорядоченной и чинной; слуги бесконечной чередой обносили гостей яствами. Дымящееся мясо только-только сняли с вертелов. Количеству и разнообразию блюд позавидовал бы сам Нерон. Вершинами поварского искусства, которые проносили по всему залу и демонстрировали гостям, были жареный павлин и лебедь, а также причудливой формы выпечка, посыпанная сахаром и мускатным орехом. Запивая еду, гости могли выбрать эль, мальвазию, белое бургундское, кларет, пиво и херес.

Музыканты услаждали слух собравшихся игрой на лютнях, виолах и арфах, а также пением.

Я уселась на свое место между двумя посланниками. Микулин поведал мне, что в России зимой строят дворцы изо льда и устраивают в них подобные пиршества.

– Все изо льда, – сказал он. – Каждая свечка внутри отражается тысячу раз.

– Как это нецивилизованно, – поежился герцог Орсини. – Никто не должен жить там, где зима длится больше месяца.

– Мы, русские, любим нашу зиму, – возразил Микулин. – Если в какой-то год зима выдается короткой, мы начинаем тосковать.

Мне вспомнились соболя, присланные царем Иваном Грозным. Они там, должно быть, носили их круглый год.

Наконец лакеи внесли огромный пирог, на самом деле несколько пирогов, которые испекли по отдельности и затем соединили в один, потому что ни в какую печь такая громадина попросту не влезла бы. Звонко запели горны, затем раздался барабанный бой, и Джон Харингтон, поднявшись, подошел и встал перед пирогом:

– Как церемониймейстер, приглашаю каждого взять по кусочку. Где-то в этой половине запечен боб, а в той – горошина. Пусть мужчины выбирают со стороны боба, а дамы – со стороны горошины. Правила вы все знаете: мужчина, которому попадется боб, становится Бобовым Королем, а дама – Гороховой Королевой. До конца вечера все должны делать то, что они вам прикажут. Все условности отменяются. Можете говорить с кем захотите, меняться местами, чтобы слуга становился хозяином, и наоборот. Предлагаю нашим досточтимым иностранным гостям вместе с нами насладиться этим английским обычаем. Ну а теперь, – он указал на пирог, положив рядом с половиной по ножу, – угощайтесь!

Началась суматоха – гости наперегонки ринулись резать пирог. Джон принес мне кусочек. Я кусала осторожно, но знала: он позаботился о том, чтобы горошина досталась не мне. Пусть сегодня кто-нибудь другой побудет королевой.

Некоторое время слышалось только сосредоточенное жевание. Потом Кэтрин ахнула:

– Вот она! Горошина у меня!

Она вскинула ее на ладони, чтобы все могли убедиться своими глазами.

– Значит, Кэтрин, сегодня вечером я подчиняюсь вам! – сказала я. – Дайте мне какое-нибудь задание!

Зал затих: все смотрели на нас в ожидании, что произойдет.

Кэтрин замялась. Она явно не ожидала, что роль Королевы достанется ей, и не успела заранее ничего придумать.

– Прочтите «Отче наш» задом наперед. На латыни!

– А можно мне записать слова на бумаге и потом прочитать их задом наперед?

Привыкшая удовлетворять все мои просьбы, она снова замялась.

– Нет, – наконец произнесла она, – это было бы слишком просто.

Под устремленными на меня взглядами всех гостей я попыталась мысленно записать слова молитвы, представить их и прочитать задом наперед.

– Malo-a-nos libera sed, – произнесла я, запинаясь. – Tentationem in inducas nos ne et.

Я добралась до «nobis da quotidianum» – «хлеб наш насущный даждь нам днесь», прежде чем безнадежно запутаться и, рассмеявшись, остановиться.

– Это нечестно! – воскликнул Харингтон. – Мы не используем латынь в богослужениях уже больше сорока лет. Кто вообще это помнит?

– С Цицероном у меня вышло бы лучше, – признала я.

– Да, но сегодня выбирать вы не можете! – заявила Кэтрин и, развернувшись, принялась искать в числе гостей новую жертву.

Несколько минут спустя в другом конце зала послышался вскрик. Молодой мужчина с удивленным видом держал в руке боб. Он покрутил его в пальцах, как будто не мог до конца поверить.

– Ага! – воскликнул Харингтон, бросаясь к нему. – Сегодня вы будете править над нами всеми! – И, опустившись на колено, произнес: – Ваш покорный слуга, сэр!

– Кем из героев сегодняшнего представления вы хотели бы быть? – спросил молодой человек.

– Шутом, – сказал Джон. – Его песня завершает пьесу.

– Тогда спойте нам, – потребовал Бобовый Король.

Даже знай он Харингтона, он не смог бы выбрать для него более неподходящего задания. Бедняга был начисто лишен музыкального слуха и не способен пропеть даже настолько простенькую песенку, как «Красотка Энни», не фальшивя. Покраснев, он разразился непристойной частушкой про мельникову дочку.

Все захлопали и заулюлюкали, и вскоре в зале творилось нечто невообразимое в любой другой день: солдаты жеманно прикладывались к крохотным рюмочкам, женщины во все горло декламировали скабрезные стихи, лакеи распивали вино и отказывались наливать его кому-либо еще, дети, которым, вообще-то, давным-давно пора было спать, носились по залу как угорелые, переворачивая столы, и никто их не одергивал.

Бобовый Король развлекался на славу, раздавая окружающим задания, а сам в это время набивал живот сладостями и кубок за кубком поглощал разнообразные вина.

– Говорят, от этого потом бывает плохо, – сказал он. – Но сегодня никакие правила не действует, а это значит, что я могу объедаться и мешать что угодно с чем угодно, сколько мне вздумается.

– Я бы на вашем месте не была в этом уверена, – заметила я. – Думаю, с законами природы мы пока ничего сделать не можем.

Он сощурился. Вино явно оказывало на него совершенно обычное действие.

– Волосы у вас красные, как петушиный гребень, – бухнул он. – Пожалуй, прикажу-ка я вам кукарекать.

Он икнул.

– Кукарекайте!

Я запрокинула голову и издала подобие петушиного кукареканья. Гости захлопали. Потом кто-то подошел к Бобовому Королю и спросил:

– А что ваш брат? Почему он не здесь? Неужели ему не интересно было посмотреть на представление?

– Он сидит и строчит. Ему нужно что-то дописать к следующей среде.

Я задалась вопросом, что это за молодой человек. Я определенно где-то уже его видела, но никак не могла сообразить, где именно. Я рылась в памяти, пока наконец не вспомнила: он играл в спектакле. Тот самый смуглый молодой человек, который привлек мое внимание.

– Как зовут вашего брата? – спросила я. – И вас тоже, если уж на то пошло. Вы член труппы?

– Нет, я не член никакой труппы, но готов играть с любой, которая согласится меня принять. В наше время сложно найти работу.

– Мне кажется, вы подошли бы на множество ролей, – сказала я.

Это была чистая правда. Он мог сыграть красивого, а мог – невзрачного, застенчивого, наглого, сильного или слабого. С его внешностью он, казалось, способен был преобразиться в кого угодно.

– Как, вы сказали, ваше имя?

– Эдмунд. Эдмунд Шекспир.

Теперь я поняла. Его брат – автор сегодняшней пьесы.

– Я знакома с вашим братом, – сказала я. – Он пользуется популярностью как в театре, так и при дворе.

– Да, я знаю. Он всегда был щедр со мной, но я стараюсь не злоупотреблять его великодушием. Когда он уехал из Стратфорда, мне минуло всего семь, так что в каком-то смысле мы с ним были чужими людьми.

– Такое случается.

Как случилось со мной и моей старшей сестрой.

– Вы не знаете, каково это, когда твой старший брат так знаменит, к тому же на том же поприще. Мне никогда не удастся вырваться из его тени, но я намерен продолжать играть. Ничто другое меня не привлекает. Но куда бы я ни посмотрел, повсюду он!

– Зависть разъедает душу, – сказала я. – Попытайтесь не дать ей завладеть вами, в противном случае она вас искалечит.

– Вам-то откуда знать?

Поистине, это была ночь откровенных разговоров.

– Вы совсем еще молоды, иначе не задали бы такой вопрос, – рассмеялась я. – Я прекрасно знаю, каково это – идти по стопам человека, чьи успехи были столь велики, что стали легендой. В конце концов, я дочь короля Генриха Восьмого.

– Ох! – Он зажал рот ладонью. – Ох, прошу вас, простите меня!

– Мой дорогой Эдмунд, этой ночью любой человек может открыто говорить все, что думает. И я говорю вам: в вашем возрасте я и помыслить не могла, что достигну хотя бы одной десятой величия и мудрости отца.

– А теперь говорят, что вы затмили его, что вы добились неизмеримо большего.

– Те, кто так говорит, лгут. Никто не в силах ни затмить его, ни даже сравниться с ним. Но всегда можно выковать собственную судьбу и собственный успех, кто бы ни был твой отец или брат. – Я протянула руку и взяла его за подбородок. – Можете мне поверить.

79. Летиция

Январь 1601 года

Они были повсюду – лежали на полу в зале, ели, жаловались, распространяя вокруг себя тошнотворную вонь влажной шерсти. Мой дом перестал быть моим домом, а превратился в перевалочный пункт для недовольных – смутьянов, которые хотели, чтобы мой сын повел их за собой. Повел куда и зачем?

После того случая он стал совершенно другим человеком. Я поняла это в тот же миг, едва он раскрыл глаза, побывав на волосок от смерти. С тех самых пор в них поселилось это отрешенное выражение, как будто он совершил путешествие в края столь чудовищные, что возврата оттуда уже быть не могло. Он казался более сильным, словно обрел неуязвимость, но в то же самое время в нем сквозило какое-то безразличие к этой своей новообретенной силе.

Рождество и Новый год прошли тоскливо. Не было ни угощения, ни празднования. Единственными гостями, если можно так их назвать, были люди, которые толклись в нашем дворе, сетуя на свои многочисленные несчастья: на кредиторов, которые настойчиво требовали от них возврата долгов, на отсутствие возможностей при дворе и нежелание мира оценить их по достоинству. Пираты, опальные придворные, лишенные наследства аристократы, безработные солдаты и моряки, скандальные слуги из наших владений в Уэльсе, накрученные Гелли Мейриком.

Среди них наверняка водились шпионы, докладывающие обо всем Елизавете и Тайному совету, но вычислить их было невозможно. Правительство не могло не понимать, что толпа в нашем дворе – сборище недовольных, но, чтобы недовольство сделать опасным, его необходимо на что-то направить. Пока у них никакого направления не было.

Роберт демонстративно покупал те самые сладкие вина, доходы от налогов на которые раньше доставались ему. Он откупоривал бутылку, наливал из нее янтарной жидкости и смотрел на нее взглядом безнадежно влюбленного, после чего выпивал за здоровье королевы.

– Каждая выпитая мной капля – это пенни в ее кубышку, – сказал он, взмахивая кубком. – Ну разве я не верный подданный, раз напиваюсь до беспамятства во имя королевы?

– Вот-вот, – подхватил Мейрик. – Давайте угробим себя ради ее обогащения!

Кристофер, который с того самого дня, когда мы чуть не потеряли Роберта, не появлялся в моей постели и старательно избегал моего общества, мрачно напивался вместе с ними, но ни слова не говорил. Остальные – графы Бедфорд и Ратленд, лорды Монтигл и Сэндис, капитан Томас Ли и незадачливый дядюшка Роберта, Джордж Деверё, не сдерживались в речах.

– Вы слышали, что Рэли назначали губернатором Джерси? – спросил лорд Сэндис.

– Мы знаем зачем, – сказал Генри Кафф, вновь наполняя свой кубок.

– И зачем же? – удивился дядюшка Джордж.

– Это все часть плана Сесила, – отвечал Кафф. – Он спит и видит, как бы пустить испанцев в Англию. Это же очевидно. Рэли – член его фракции, а теперь он будет контролировать оборонительные сооружения на западе страны. Кобэм, второй ставленник Сесила, командует Пятью портами на юге. А северные границы у нас чьи? Сесилова братца Томаса. Если вам этого мало, лорд Бакхерст и адмирал Говард, сторонники Сесила, контролируют казначейство и флот. Они все ждут не дождутся, когда же смогут передать нас прямо в руки Испании.

– Боже правый! – воскликнул Роберт. – Неужто такое возможно?

– Сами подумайте. Сесил настойчиво продавливал мир с Испанией. Разве не он стоял во главе группы, которая убедила королеву приказать нам прекратить нападения на Испанию? Надо думать, он делал это не за просто так. – Он одним глотком прикончил свой напиток. – Он хочет, чтобы Елизавете наследовала испанская инфанта. Он говорит, что прав на престол у нее ровно столько же, сколько у Якова.

– Он заявлял это публично? – поинтересовался Кристофер.

– Разумеется, в противном случае я бы этого не услышал. – Он помолчал. – Нужно написать Якову. Он должен убедить Елизавету объявить его престолонаследником, пока не стало слишком поздно и Сесил не…

– Она целиком и полностью в его власти! – простонал Роберт. – Она слушает все, что он поет ей в уши. Как мы до этого докатились?

– А ведь она всегда была такой независимой, – заметил Кафф. – В добрые старые времена, когда разум у нее был…

– Разум ее покидает! – воскликнул Роберт. – А красота покинула давным-давно!

Я коснулась его локтя и покачала головой. Не следовало говорить такие вещи вслух, в особенности при других. Но Роберт раздраженно стряхнул мою руку:

– Она меня беспокоит. Если она плохо соображает и не способна больше править, Сесил и его приспешники приберут королевство к рукам. То, как она поступила со мной, доказывает, что она не в себе, что разум ее слабеет. Она посадила меня под арест, продержала там без суда и следствия, а потом взяла и ни с того ни с сего лишила средств к существованию! – Он, казалось, готов был расплакаться. – Меня, кого она любила!

В своем изложении событий он стыдливо умалчивал обо всех провокациях со своей стороны. Необходимо поговорить с ним наедине. Сейчас же будет достаточно заставить его прекратить прилюдные нападки на королеву.

– В последнее время она стала призывать к большей снисходительности к католикам и даже… к иезуитам! – прошипел Томас Ли (мне он всегда казался подлым и воинственным – зловещее сочетание). – Еще одно доказательство в пользу того, что ее уговаривают предложить испанцам замириться. И это королева, которая бросила вызов армаде!

– Каждый факт сам по себе может иметь любое другое истолкование, но, если собрать их воедино, все указывает на одну подоплеку: испанскую. Присмотритесь, не начала ли она носить мантилью. Я не удивлюсь, если так и окажется, – пробормотал Бедфорд.

– Я не удивлюсь, если она пристрастится к боям быков! – воскликнул Сэндис.

Эти слова вызвали взрыв хохота.

– Во всех прочих отношениях она куда больше похожа на мужчину, чем на женщину, так что почему бы и не бои быков? – сказал Мейрик.

Надо было как-то выпроводить их из дома. Эти разговоры становились опасны. Я решила высказаться. Если кто-нибудь подслушивает, пусть доложат, что я защищаю королеву.

– Прошу вас. Она наша королева, говорить о ней таким образом недостойно англичан.

– Боитесь, что на вас донесут? – осклабился Мейрик.

Я пригвоздила его взглядом. Он впервые открыто бросил мне вызов, но я давно чувствовала, что между нами зреет противоборство за преданность и внимание Роберта.

– Если кому и стоит бояться доноса, то это вам. Следите за языком.

– Слова трусливой бабы, – бросил он. – Впрочем, вы и есть трусливая баба.

– Я хозяйка этого дома, – отчеканила я. – И требую от вас его покинуть. Ведите ваши изменнические речи вне его стен, в безликой толпе.

Роберт поднялся:

– Нет. Хозяин этого дома – я. Вы можете остаться.

Он метнул на меня взгляд, от которого я лишилась дара речи. Не думала я, что доживу до этого дня. Сына у меня больше не было.

Я ушла, предоставив им метать громы и молнии, кричать и поносить королеву. У Роберта были основания обижаться на нее, но большинство остальных могли винить в неспособности добиться положения при дворе только себя. Елизавета была проницательна, и за многие годы я заметила, что аристократов она использовала при дворе в чисто декоративных целях, для танцев и заполнения церемониальных должностей, в то время как подлинная власть была сосредоточена в руках умных простолюдинов вроде Сесилов и Уолсингема. Всех, от кого за милю разило личными проблемами или неуравновешенностью, она избегала, что оставляло людей в соседней комнате за бортом. То, что они ненавидели ее за это, было вполне логично. Однако теперь они будут добиваться возмездия через Роберта. Они погубят его, если он им позволит.

Но в своем нынешнем состоянии духа он не мог даже ясно мыслить. А теперь он отвернулся от меня и связал свою судьбу с ними.

Тем не менее вечером они волей-неволей должны были отправиться по домам, а Роберт волей-неволей должен был вернуться в свои покои, чтобы поспать. Я расхаживала по коридору, подкарауливая его, пока он, спешивший к себе, не показался из-за лестницы.

– Роберт, – преградила я ему дорогу, – я должна с тобой поговорить. С глазу на глаз.

– Не сейчас, матушка.

Он попытался оттеснить меня, но я не пошелохнулась. Он был сильным мужчиной, но не родился еще тот, у которого хватило бы сил отмахнуться от непоколебимой в своей решимости матери.

– Нет, сейчас.

Я открыла дверь его комнаты и завела его туда. Он послушно пошел. Если его сопротивление так просто сломить, это плохой знак.

– Только, пожалуйста, побыстрее, – сказал он. – Мне сегодня еще нужно поработать.

– Над чем именно?

– При всем моем уважении, матушка, это вас не касается.

– Все, что касается тебя, касается и меня.

– Больше нет.

– Наши судьбы связаны. Если что-то случится с тобой, это не может не отразиться на мне и на всей семье в целом. Подумай о детях, прежде чем пускаться в опрометчивые предприятия.

– Дети не пропадут. Теперь, когда я не могу обеспечить их, что я делаю, не имеет никакого значения.

– У нашей семьи еще осталось доброе имя. Умоляю тебя, не делай ничего, что может бросить на него тень. Пусть у детей останется незапятнанное наследие, даже если они будут бедны. В честной бедности нет ничего постыдного.

– Вот уж не ожидал от вас такого услышать, – рассмеялся он. – Вы всю свою жизнь старались выбраться из бедности.

– Теперь я смотрю на это по-другому.

– Матушка, пожалуйста, уходите. Я же вам сказал, мне нужно поработать.

– А я тебя спросила, над чем именно. Что это за работа, которую делают ночью, втайне?

– Ну, хорошо. Я собираюсь написать королю Якову, как предложил Кафф. Его необходимо предупредить о Сесиле и испанцах.

– «Как предложил Кафф». Зачем ты его слушаешь?

– Затем, что он говорит дело. Впервые кто-то говорит дельные вещи, которые к тому же в моих собственных интересах.

– Ты так в этом уверен? А какой во всем этом его интерес?

– У него нет никакого интереса, поэтому я ему и доверяю. А теперь, матушка, мне нужно заняться делом.

Он уселся за письменный стол и достал из бювара перо и чернильницу. Потом взял чистый лист бумаги и начал писать.

Последующие несколько дней оказались для меня невероятно трудными. Несмотря на отповедь, которую я дала Мейрику, мне на самом деле было страшно. Толпы сомнительных личностей в нашем дворе росли, и некоторые из них выглядели настолько неаппетитно, что мне оставалось только догадываться, из какой придорожной канавы они выползли. В то же самое время группки радикальных пуританских проповедников, лишенных законной возможности проповедовать как с кафедры, так и в парках и на рынках, без умолку ораторствовали, стоя на ящиках.

Католики, поддерживаемые иностранными войсками, представляли внешнюю угрозу для государства. Превосходным примером того были армады. А вот радикальные пуритане создавали угрозу куда менее очевидную, поскольку влияли на умы обычных граждан и исподволь заражали их своими идеями. Пуританский парламентарий Питер Вентворт отправился в Тауэр за то, что подверг сомнению королевскую прерогативу, а эти проповедники заходили еще дальше.

Из своего окна (выйти во двор в гущу этой буйной толпы я не отваживалась) я слышала звенящие слова одного из них. Когда он заговорил, люди стихли, завороженные его голосом.

– Ибо разве правитель не ниспослан Господом? – восклицал он. – Так повелось издревле. Господь поручил пророку Самуилу отыскать Саула, чтобы помазать его царем над Израилем. Но…

Тут он сделал провокационную паузу.

– …когда Саул отказался подчиняться, Господь лишил его своей милости и царства. Он сказал Самуилу: «Жалею, что поставил Я Саула царем, ибо он отвратился от Меня и слова Моего не исполнил». Тогда Самуил сказал Саулу: «Ты отверг слово Господа, и Господь отверг тебя, чтобы ты не был царем над Израилем». – Он огляделся вокруг, оценивая свою публику. – А чтобы донести до Саула свои слова, ухватился Самуил за край одежды его и разорвал ее, говоря: «Ныне отторг Господь царство Израильское от тебя!»

Проповедник поднял свой плащ и разорвал его:

– Точно так же должны поступать и люди Господа, когда король… или королева… сворачивает с истинного пути. Кальвин учил нас, что мы, граждане, не просто имеем право, но и обязаны ограничить и исправить любого правителя, который злоупотребил своими обязанностями перед Господом и своим народом. Да, а если правитель не желает исправляться, то сместить его!

Толпа разразилась согласными криками.

– Но каким образом может правитель злоупотребить своими обязанностями? – вкрадчиво спросил чей-то голос.

Проповедник явно был ошарашен, как будто не рассчитывал, что ему придется отвечать на вопросы.

– Вы узнаете, когда увидите! – сказал он.

– Разные люди смотрят на одни и те же действия по-разному. Прошу вас, выражайтесь поконкретнее.

Проповедник весь вскинулся, как наседка на яйцах:

– Мы не можем требовать от Господа быть поконкретнее!

– От Господа не можем, а от людей можем. Сферу духовных обязанностей я оставлю Господу и человеческой совести, однако, когда вы беретесь рассуждать о вопросах политических, эти рассуждения должны быть конкретными. Каким именно образом правитель может не выполнять свои коронационные обеты? Не защищая государство? Не принимая справедливые законы? Отбирая у людей их права? Я в замешательстве, сэр.

– Вы дьявольский смутьян! – закричал проповедник. – Все знают, что я имею в виду!

– Нет, не все! – Теперь к несогласному присоединились и другие. – Приведите нам хотя бы один пример. Если он у вас есть, это несложно будет сделать.

– Ну, хорошо! Беспричинно держать людей в Тауэре, потому что они сказали что-то, что злит правителя. Как наш Питер Вентворт, которого схватили в парламенте, не дав даже договорить речь, и бросили в темницу!

– Да, да! – послышались во дворе крики.

– Там он и умер! – крикнул кто-то. – Погиб за то, что осмелился высказать свое мнение о королевском самодурстве!

Теперь двор взорвался одобрительными криками и воплями. Про Вентворта все это была чистая правда, Елизавете не следовало так с ним поступать. Но это еще не делало ее тираном. Тираном или плохим правителем человека можно назвать только на основании всего его или ее правления, а не одного отдельно взятого инцидента.

Но от них эта мелочь ускользнула.

Чем дальше, тем больше «доказательств» Генри Кафф и Гелли Мейрик находили тому, что Сесил подминает под себя правительство и планирует уничтожить Роберта и его последователей. В один январский день, когда Саутгемптон ехал верхом вдоль Стрэнда, лорд Грей, его враг – и один из сторонников Сесила, – напал на него. Их вражде было много лет, Тайный совет даже запретил им драться на дуэли, поэтому они решили вопрос таким образом. В схватке пажу Саутгемптона отрубили руку.

Вскоре после этого происшествия Роберт зачастил в Друри-хаус, где они с Саутгемптоном подолгу о чем-то совещались. Я снова попыталась подступиться к нему с вопросами и вынудить признаться, что он затевает. И снова он попытался ускользнуть от меня.

– Вы во все лезете и везде суете свой нос, – сказал он, – поэтому теперь мы встречаемся там, где вы не можете нас подслушать.

Это была для меня первая за много дней возможность как следует на него посмотреть. Он стал выглядеть намного лучше; ушла пугающая худоба, и лицо обрело здоровый цвет. Но глаза по-прежнему были не его. Это были глаза чужого человека. На шее на шнурке висел бархатный мешочек, и он то и дело к нему прикасался.

– Что это у тебя там? – спросила я.

Не хватало только, чтобы он начал баловаться оккультизмом! Я протянула к мешочку руку, но Роберт шарахнулся от меня.

– Ничего такого, о чем вам стоило бы беспокоиться, – сказал он.

– Это какой-то колдовской амулет? Я должна знать!

Он засмеялся – искренне, от души:

– Нет, матушка. Меня подобные вещи не интересуют. Это… я получил ответ от короля Якова и должен постоянно носить его при себе.

– Что он пишет?

– Если я вам расскажу, можно будет больше его не носить. Не волнуйтесь, ничего плохого он не замышляет. – Роберт наклонился и поцеловал меня в макушку. – А теперь, дорогая матушка, мне нужно идти!

– Передавайте привет Саутгемптону. Скажите, что я очень ему сочувствую из-за нападения на Стрэнде.

– Оно доказывает, что их недобрые намерения в отношении нас – не выдумка.

– Какие недобрые намерения? Чьи?

– Грей – ставленник Сесила. Они явно уверены, что могут безнаказанно на нас нападать. Они планируют развязать в отношении нас насилие. Это уже не тайный заговор. Они готовы действовать.

– Но Грея же наказали. Королева отправила его в тюрьму.

– Это все для отвода глаз, чтобы скрыть их подлинные намерения. Он очень скоро будет на свободе, вот увидите.

Неделю спустя нам нанес визит сын лорда Бакхерста, Роберт Сэквилл. Я приняла его, думая, что с декабря это был первый посетитель из «реального мира», как я все чаще называла его про себя. Болезненное напоминание о том, какой когда-то была наша жизнь.

– Добро пожаловать, – произнесла я.

Это был худой долговязый мужчина, постоянно приглаживавший свои густые волосы.

– Спасибо, – сказал он. – Граф дома?

– Да, дома. Я позову его.

Вскоре на лестнице показался Роберт, расправляя кружевные манжеты. В последнее время он редко одевался формально и разучился это делать.

– Мой отец, лорд-казначей, просил меня передать вам заверения в его дружбе и наилучшие пожелания.

Вместо того чтобы поблагодарить гостя, Роберт пренебрежительно фыркнул.

– Прошу прощения? – нахмурился Сэквилл.

– В его дружбе, – произнес Роберт таким тоном, как будто это была шутка, не требовавшая объяснения.

– Милорд, он и впрямь ваш друг, как и многие при дворе. Но этим друзьям нелегко защищать вас, когда ваше поведение наводит на недобрые мысли.

– Не хотите ли присесть? – сказал Роберт. – Давайте пройдем в комнату, где нас никто не услышит.

Распространялось ли приглашение на меня? Я решила, что Роберту неудобно будет выставить меня, и проскользнула в комнату следом за ними.

Он приказал подать напитки и закуски, как поступил бы в прошлой жизни. Принесли эль, кексы с маком и смородину.

– Ну, – сказал Роберт, отправляя кекс в рот, – так что вы там говорили насчет добрых пожеланий?

Сэквилла поведение Роберта, казалось, выбило из колеи, однако же он, кашлянув, произнес:

– Я их уже вам выразил. Но ваши друзья хотят передать вам, что королеву тревожит неподходящая компания, с которой вы связались: вооруженные люди, постоянно торчащие у вас дома; проповедники, ведущие подрывные речи у вас во дворе, а также роскошные развлечения, которые вы устраиваете в Друри-хаусе от вашего имени руками ваших приверженцев. Нам все это кажется очень странным.

– Странным? – легкомысленно рассмеялся Роберт. – Странным? Заверяю вас, ничего подобного не происходит.

– Это тревожит ее величество, – раздельно повторил Сэквилл.

– Пусть старая ведьма тревожится сколько влезет! – фыркнул Роберт. – Мне-то что за дело?

Сэквилл только глазами захлопал. Потом медленно опустил на стол свой кубок и недоеденный кекс.

– Ясно, – произнес он наконец. – Что ж, всего хорошего.

С этими словами он развернулся и вышел из комнаты. Входная дверь открылась и закрылась, и я услышала на дорожке его удаляющиеся шаги.

– Роберт! Ты в своем уме? Ох, что ты наделал!

– Я сказал правду. И не намерен от нее отрекаться. Кстати, вам, возможно, интересно будет узнать, что Грея уже выпустили из тюрьмы. Это доказывает, что даже закон не может – или не хочет – защитить нас от них. Они сказали свое слово. Мы ответим на их нападки тем же.

В тот вечер Роберт отправился в Друри-хаус, но на следующий день остался дома и устроился перед камином с книгой. Он сидел, закутанный в меха, и время от времени прикладывался к фляге с элем, которая была у него под рукой.

Фрэнсис сидела в дальнем конце комнаты с вышивкой. Она была уже на сносях, и я надеялась, что новый младенец принесет им хоть какое-то утешение посреди всех этих несчастий.

– Ты сегодня дома, Роберт, – заметила я.

– Ну да, – сказал он, вновь прикладываясь к фляге.

– Приятно видеть тебя здесь, – сказала я.

Он пожал плечами:

– У меня нет выбора. Раз уж возникли подозрения, нельзя, чтобы меня заметили в Друри-хаусе. Я должен обвести их всех вокруг пальца! – Он рассмеялся. – Но мои люди встретятся там, как обычно, чтобы выработать стратегию нашего сопротивления. Ну вот, я вам открылся. Теперь вы обе мои приспешницы!

– Вашего сопротивления? Какое еще сопротивление? Против чего?

– Я сказал достаточно. Просто знайте, что меня поддерживают очень многие. И из числа близких вам людей тоже – даже ближе меня. Во всяком случае, в глазах закона.

– Ты имеешь в виду Кристофера?

О господи, только не это.

– Спросите, где он провел сегодняшний вечер, – усмехнулся Роберт. – Когда наконец вернется.

80

Я уже час как ушла из гостиной к себе, когда в дом ввалился Кристофер. От него разило перегаром. Меня едва не вывернуло, и я отошла от него подальше. Он стоял, покачиваясь, и настороженно смотрел на меня:

– Почему моя жена от меня шарахается?

Он двинулся на меня, и я на всякий случай отошла еще дальше.

– Вы пьяны, – произнесла я. – Поговорим утром.

С этими словами я вышла из гостиной. Пожалуй, переночую-ка я сегодня где-нибудь в другом месте. Видит Бог, в нашем огромном доме комнат было более чем достаточно.

Однако, когда я устроилась в одной из пустующих гостевых комнат и приказала растопить холодный камин, меня затрясло. Я заблудилась в дебрях всех этих тайн и слепо блуждала, пытаясь выбраться. Роберт по уши увяз в каких-то планах, а Кристофер ходил в его сообщниках. Говорить о том, что планы опасны, было излишне. Каждый день Мейрик набирал все больше валлийцев, размещая их в конюшнях и чужих домах по всему городу. Каждый день гонцы привозили запечатанные письма, которые Роберт нетерпеливо вскрывал, а потом уносил к себе. К ним ко всем и так уже было приковано пристальное внимание правительства, и тот пренебрежительный прием, которым был встречен сын лорда Бакхерста, несомненно, дошел до дворца. А когда королева услышит, что ее назвали старой ведьмой, ярость ее будет безгранична.

Чем они там занимаются на этих своих сборищах в Друри-хаусе? Возможно, получится выведать у Кристофера. В те давние времена, когда он пылко меня обожал, он рассказал бы мне что угодно. К несчастью, тогда рассказывать ему было нечего. Теперь же, когда с ним произошла такая разительная перемена и Кристофер отдалился от меня – если не телесно, то мысленно, – он замкнулся в молчании.

Сегодня он осоловевший от выпивки, завтра же, протрезвев, снова будет холоден. Если я вернусь в нашу постель… и если мне удастся поймать его на зыбкой границе между опьянением и сном, возможно, он выболтает то, что знает. При мысли, что мне придется не просто лечь с ним в одну постель, но еще и обнимать и ласкать его, меня передернуло от отвращения, но делать было нечего. Я заставила себя покинуть новообретенное гнездышко и вернуться в нашу спальню.

Он развалился на постели, как был в одежде, и оглушительно храпел. Вокруг него висело густое облако перегара, и мне пришлось задержать дыхание, чтобы к нему наклониться. Я оценила, насколько глубок его сон, и пришла к выводу, что будить его еще рано. Тогда я улеглась рядом и приготовилась терпеливо ждать – ждать, сколько понадобится, чтобы подловить его в момент уязвимости. Я не могла задремать ни на секунду.

Ночь тянулась невыносимо медленно. Я, казалось, отчетливо слышала в темноте каждый звук. Где-то за деревянными панелями скреблись мыши. В другое время это обеспокоило бы меня донельзя; теперь же мыши были последним, что меня заботило. Куда больше пугали звон металла и приглушенные голоса со двора, где две сотни мужчин несли неусыпный дозор. Время от времени до меня доходил плеск весел, когда к нашему причалу приставала очередная лодка с заговорщиками.

Сквозь задернутый полог кровати уже начинал просачиваться слабый свет, когда Кристофер со стоном перевернулся на бок.

– О боже, – пробормотал он (нормальным голосом, ровным и не шелестящим).

Момент настал! Я скользнула ближе к нему.

– Бедняжка мой, – промурлыкала я.

Он только замычал в ответ. Я погладила его лоб.

– Ночка у вас, должно быть, выдалась не из приятных, – прошептала я. – Так много эля…

– Слишком много, – выдавил он.

Речь его была совершенно членораздельной. Значит, язык его снова привязан к разуму.

– Расскажите, что вы решили, – попросила я. – Мне нужно знать. Мне грозит точно такая же опасность, что и вам. Но мне нужно знать, какого рода эта опасность.

Он снова замычал и, поморщившись, с трудом разлепил веки. Тусклый свет тут же ударил ему в глаза, и он прикрыл их локтем.

– Так что вы решили в Друри-хаусе? – не сдавалась я.

– Пока ничего. Возможных вариантов у нас три… спорим… какой лучше.

Сейчас он мне все расскажет. Его разум все еще был в достаточной мере затуманен элем, чтобы включились здравомыслие и осторожность.

– Что это за три варианта?

Он долго молчал, и я забеспокоилась, что он снова уснул. Я подтолкнула его.

– Напасть на дворец… захватить их врасплох. Или пойти на город, чтобы собрать больше народу. Или захватить Тауэр, чтобы взять город под контроль.

– Сколько у вас… у нас людей?

– Сто двадцать с лишним дворян, рыцарей, джентльменов. Шериф Лондона говорит, что у него для нас есть еще тысяча. Остальные примкнут к нам, когда мы выступим. – Мало-помалу голос его звучал все увереннее. – У нас есть план захвата Уайтхолла. Моя задача – занять пост у главных дворцовых ворот и взять их под контроль. Фердинандо Горджес считает, что ничего не выйдет. Он трус.

– Что, по его мнению, вам следует сделать вместо этого?

– Я не знаю, – покачал Кристофер головой.

– Но должно же у него быть какое-то мнение.

– Мнений было множество, большинство из них бесполезные.

– И на чем вы остановились?

– Ни на чем. Никакого плана у нас нет.

Внезапно он опомнился; здравомыслие и осторожность вернулись к нему.

– Нет плана? Но как вы собираетесь действовать, если у вас нет плана?

– Не знаю. Я ничего не знаю. Никакого плана нет.

Прозвучало это совершенно неправдоподобно, однако впоследствии оказалось, что он говорил чистую правду. Но в тот момент я решила, что он пришел в себя и сообразил, что и так наговорил лишнего. По крайней мере, мне все-таки удалось кое-что выяснить – жаль, не слишком многое.

– Если вы нас предадите, это очень дорого вам обойдется, – произнес он внезапно.

– Почему вы решили, что я предам вас, моего собственного мужа?

– Предали же вы первых двух, а третий чем лучше?

Вот так я и узнала, что он тоже настроен против меня. Неужели мятежники целиком и полностью захватили его разум и преданность? Что они предложили ему взамен?

Тайные собрания в Друри-хаусе между тем продолжались. Я не делала больше попыток расспрашивать о них Кристофера – это было бесполезно – и пристально наблюдала за Робертом, но ничего не узнала. С наступлением февраля, мрачного и промозглого, в доме воцарилась подавленная атмосфера. Лишь Фрэнсис с ее беременностью была островком счастья и нормальности, и мы с ней с удовольствием обсуждали, как она собирается назвать младенца. Она изъявила желание выбрать какое-нибудь из наших фамильных имен, как будто хотела сделать Роберту приятное и посвятить себя ему.

Был вечер 6 февраля. Самая обычная дата, никакая не годовщина судьбоносных событий. Я сидела у догорающего огня и думала, не подкинуть ли еще дров – странно, что в памяти застревают такие мелочи, – когда доложили о посетителе.

В доме было тихо. Обычные гости к нам давно уже не приходили; тайные же пробирались украдкой, а буйные толклись во дворе. Я поднялась, готовая принять его или ее. Кто бы это мог быть? Я никого не ждала.

В комнатку вошел Уилл.

– Летиция, – произнес он, сняв шляпу.

Едва он заговорил, я тотчас поняла, что он здесь по опасному делу. Голос его звучал пронзительнее, а улыбка казалась вымученной.

– Да, Уилл, – сказала я. – Что вас беспокоит?

Я видела, что дело, которое привело его сюда, политического, а не личного свойства.

– Произошло кое-что неприятное. Сегодня вечером ко мне в Саутуарк явился ваш муж с товарищами, обедавшими в таверне, и попросил, чтобы завтра моя труппа сыграла «Ричарда Второго». Они пообещали хорошо нам заплатить. Однако их мотивы… вызывают у меня большие опасения. Они хотят, чтобы мы сыграли сцену низложения короля – ту самую, которую запретили печатать.

– Кто еще с ним был?

– Гелли Мейрик, лорд Монтигл, Чарльз Дэнверс и сам Кристофер. Остальных я не знаю. Финансовый управляющий моей труппой Августин Филипс попытался от них отделаться, сказав, что на такую старую пьесу никто не придет. Но они пообещали заплатить столько, сколько мы выручили бы за полный зал. Какую еще отговорку он мог придумать?

– Никакой, – признала я.

Что же в нем было такое, что мне хотелось безоглядно ему довериться? Я с большим трудом удержалась от того, чтобы не взмолиться: «Помоги мне, Уилл! Я не знаю, что делать!» Вместо этого я принужденно улыбнулась и сказала:

– Прошу вас, побудьте еще немного. Я сейчас подброшу поленьев в камин и прикажу подать эля.

Я ожидала, что он примется комкать шляпу и скажет: «Нет, мне нужно идти. Нельзя, чтобы меня здесь видели». Однако же он лишь кивнул:

– С радостью.

Мы уселись у огня напротив друг друга. Впервые я увидела в нем не объект моих желаний, а простого человека со своими тревогами и заботами.

– Таким поступком вы рискуете навлечь на себя неудовольствие королевы. Она будет встревожена. Какую, по-вашему, цель они преследуют?

– Ваш муж высказал ее без обиняков. «Чтобы расшевелить народ» – так он сказал. По всей видимости, он с товарищами надеется свергнуть королеву и заставить ее отречься, как Ричарда Второго, и они хотят при помощи этого спектакля собрать сторонников.

Боже правый. В центре всего заговора стоял Роберт. Кристофер, Мейрик, Саутгемптон и все остальные не были тут выгодоприобретателями. Все затевалось исключительно в интересах Роберта. Неужели он надеялся… собирался сам взойти на престол? Кто еще мог быть кандидатом? Неужели они готовы подвергнуть себя такой опасности ради Якова Шотландского? Что такого он мог им посулить, ради чего они решились бы посадить его на трон вместо Елизаветы?

– Это чудовищно, – произнесла я наконец.

Признание Кристофера подтверждало существование заговора против Елизаветы. А мне оставалось лишь сидеть сложа руки и смотреть, не в силах никак повлиять на события.

– Это более чем чудовищно, – сказал Уилл. – Это конец нашего мира. Моя карьера будет погублена – меня сочтут пособником изменников. Ваш сын обречен. Он не может победить. А Елизавета будет уничтожена. Она не оправится от такого предательства – я имею в виду ее дух и ее доверие. Она живет любовью своих подданных.

– Не играйте спектакль! – воскликнула я. – Отмените его прямо сейчас.

– Филипс уже взял деньги. В театре касса превыше всего.

– Мы оба потеряем все, – сказала я.

Это простое утверждение отозвалось у меня внутри трепетом.

– Все, – подтвердил он. – Хорошенькая же это будет благодарность Елизавете на закате ее правления. Да и мне тоже! Уж лучше бы я никогда не писал этой пьесы!

– Вы-то это переживете, – заверила я его. – А вот относительно рода Деверё я вовсе не была бы так уверена.

– Если Роберт попытается воплотить свой безумный план… – покачал он головой, – да, это погубит его, если не его род. Их никто не поддерживает. Неужели он и его сторонники этого не видят?

– Они ослеплены горечью и иллюзиями, Уилл. – Я протянула ему руку. – Я как только не пыталась пробудить их. Но меня никто не слушает. Я ничего не могу поделать. Мне остается лишь беспомощно наблюдать. Наблюдать за тем, как они мчатся навстречу своей гибели.

– Спасайте себя. Дистанцируйтесь от них. Сам я именно так и намерен поступить. – Он выпустил мою руку и поднялся. – Когда день придет, я намерен быть у себя, работать над моей новой пьесой.

– Вам известна дата?

– Нет. Я думаю, они уже ничего не планируют. Скорее, просто выступят в надежде, что кривая куда-нибудь да вывезет, без всякой подготовки. Их очень быстро подавят.

– Нужно думать о себе, – сказала я и тут же спохватилась, что эти слова выставили меня в его глазах никудышной матерью. – Мы ведь, в конце концов, не главные действующие лица. Первые роли отведены другим, и они задают сценарий.

– Летиция, – улыбнулся он, – вы прямо-таки рождены для театра.

– Вся жизнь спектакль, – пожала я плечами. – Уж кто-кто, а вы не могли этого не заметить.

Он двинулся к выходу, а я, провожая его взглядом, не могла не вспомнить более счастливые времена, когда наши настроения так отличались от теперешнего.

– Да, и это не может не пугать, – произнес он, прежде чем переступить через порог.

81. Елизавета

Февраль 1601 года

Было тихо. Слишком тихо. Толпы, которые обыкновенно пользовались правом общественного прохода вокруг Уайтхолла, растаяли, оставив здания посреди моря брусчатки и сухой травы.

– Никогда не видела, чтобы тут было так безлюдно, – сказала я Кэтрин, которая стояла рядом со мной и тоже смотрела на пустые лужайки. – Говорят, перед землетрясением наступает такое затишье, что животные чувствуют его приближение и даже птицы улетают.

– Или перед затмением, – кивнула она. – Небо темнеет, воздух остывает, и все замирает.

Много дней подряд город гудел, как пчелиный улей, нам докладывали о маленьких яростных валлийцах, ночующих по чердакам и подвалам, о свежих лошадях повсюду в импровизированных стойлах, о перевозках товаров по восточным дорогам из Уэльса и по северным из Шотландии. И тем не менее, как и со слабыми толчками и струйками дыма перед извержением вулкана, нельзя было точно знать, что именно они предвещают.

– Затмение – всегда дурное предзнаменование, – сказала я. – Как и все, что его напоминает.

– Мы столько их уже пережили, – покачала головой Кэтрин, – переживем еще не одно.

– Благослови вас Господь, кузина. Вы – моя правая рука.

– Нет, я левая. А правая – вот.

Роберта Сесила, который вошел в мои покои в сопровождении Рэли, она заметила раньше моего.

– Что у вас?

Оба явно были серьезно обеспокоены.

– Сегодня днем в «Глобусe» состоялось специальное представление «Ричарда Второго»! – воскликнул Сесил. – Они сейчас как раз оттуда выходят – толпа народа, ухмыляясь и крича.

– Спектакль заказали люди Эссекса. Они пообещали покрыть всю сумму, сколько бы ни пришло зрителей. Пьеса давнишняя, актеры не хотели ее давать, – добавил Рэли. – Никому не интересно играть какое-нибудь старье.

– А ту сцену показали?

Я задавала вопрос, уже зная ответ. Зачем еще им мог понадобиться этот спектакль?

– Показали, – отвечал Рэли. – По настоянию людей Эссекса; это была часть уговора.

У меня были лучшие шпионы во всем королевстве. Я была очень за это благодарна. Но даже они не могли знать абсолютно все и находиться всюду сразу. Один из моих шпионов прислуживал Гелли Мейрику, другая состояла горничной при Фрэнсис Уолсингем. А вот внедрить кого-то в покои самого Эссекса мне пока что не удалось. Его передвижения и цели по-прежнему оставались делом темным.

Опускались сумерки; в эти февральские дни они наступали рано. Представление закончилось как раз вовремя, чтобы зрители успели разойтись, прежде чем темнота их поглотила. От реки уже поднимался легкий туман; вскоре он должен был расползтись по берегам и окутать весь город.

– Этому нужно положить конец, – произнесла я.

Я неожиданно поняла, что час пробил. Время нанести удар.

– Вы уверены? – спросил Сесил. – Может, лучше выждать, дать заговору, в чем бы он ни заключался, перейти в решающую стадию?

– Это всегда сложный вопрос, – заметил Рэли. – Не трогать заговорщиков в надежде, что они сами недвусмысленно себя изобличат? Или пресечь все в зародыше, не дожидаясь, когда положение станет опасным?

– В прошлом мы поступали и так и этак. Во время восстания северных лордов в тысяча пятьсот шестьдесят девятом мы вынудили их действовать до того, как они были готовы. В случае с королевой Шотландской пришлось дать заговору зайти достаточно далеко, чтобы получить доказательства, которые оправдывали бы наши действия, – сказала я.

– Это всегда риск, – развел руками Сесил.

– Думаю, следует действовать по тому же образцу, что и с северными лордами, – решила я. – Если не задавить этот зреющий мятеж вовремя, он может нас смести. Мы не в том положении, чтобы позволить себе дожидаться, когда доказательств станет больше.

В моем тоне звучала уверенность, которой я не испытывала. Эссекс с его популярностью, без сомнения, представлял собой ту же дилемму, что и королева Шотландская. Действовать по отношению к нему следовало решительно, но без неопровержимых доказательств его враждебных намерений мои мотивы будут выглядеть сомнительными. Видит Бог, сейчас я не могла настраивать против себя общественное мнение.

– И что мне делать? Арестовать его? – спросил Рэли.

– Пока рано, – сказала я.

– Вы уверены? Нельзя дать ему ускользнуть.

– Отправьте гонца и прикажите ему явиться завтра на заседание Тайного совета.

Он не внял дружескому предостережению из уст сына Бакхерста, попутно оскорбив меня. Для моего отца этого было бы достаточно. У него Эссекс уже сидел бы в Тауэре. Однако то, что он назвал меня старой ведьмой, хотя и было отвратительным проявлением шокирующего неуважения к моей особе, еще не являлось предательством. Я тщательно все взвешивала, стараясь не смешивать мою личность и мою власть и отличать оскорбление одного от подрыва другого. Поступить иначе означало бы запятнать блеск моего правления инсинуациями, подобными тем, какие распространяли его сторонники, и подвергнуться риску утратить доверие моего народа.

Моего гонца отправили прочь восвояси. Он прибыл в Эссекс-хаус, когда Эссекс со своими приближенными – Блаунтом, Саутгемптоном, Мейриком, Каффом, Ратлендом и Дэнверсом – уселись за еду, со вкусом обсуждая «Ричарда II», заедая его бараниной и запивая элем. Эссекс сказал гонцу, что не желает с ним разговаривать, и прогнал в ночь.

– Арестуйте его! – вскричал Рэли. – Все, перчатка брошена!

Меня раздирали противоречивые чувства. Сколько еще я буду сносить оскорбления этого человека? Сколько пощечин, сколько дерзостей?

– Нет. Давайте попробуем еще раз. Дадим ему веревку, на которой он сам и повесится.

– Вы хотите, чтобы вас свергли? – воскликнул Сесил.

– А вы считаете это его целью? Мне кажется, никто не знает, в чем заключается цель этого пребывающего в плену иллюзий запутавшегося человека, – сказала я. – Даже он сам.

– Его цель может не совпадать с целями его последователей, – заметил Рэли. – Ни в коем случае нельзя допускать, чтобы они управляли событиями. Не должно быть вообще никаких событий!

– Разумеется, вы правы. Их и не будет. Но я должна послать другого гонца, дать ему еще один шанс. Я отправлю к нему секретаря Герберта.

– Уже очень поздно, – заметил Сесил.

– Прикажите ему явиться на заседание совета завтра же утром, в воскресенье.

Но Эссекс не принял и секретаря Герберта. Когда тот вернулся, близилась полночь.

– Он отказался со мной разговаривать. Сослался на нездоровье, хотя выглядел, на мой взгляд, вполне здоровым, – доложил Герберт. – Он сидел в компании своих прихвостней, раскраснелся от эля и был облачен в свой лучший голубой дублет. Никогда не видел его более блистательным.

– Вот как. – Я некоторое время помолчала. – Поезжайте домой, Джон. Вы славно потрудились, теперь можете отдыхать. Остальное предоставьте мне.

Час пробил. Час, который предсказал Ди, когда предрек мне величайшую битву и то, что она омрачит последние годы моего правления. «Мордред», – сказал он.

Так, значит, Эссекс – мой Мордред? Думать так было соблазнительно, но как ничто и никогда не повторяется в точности, так ни одно пророчество не сбывается во всех мелочах. Я была потомком короля Артура, но у меня не было ни Круглого стола, ни Ланселота, ни Гвиневеры, ни феи Морганы. У меня были только мои силы, и только на них я могла рассчитывать, если хотела удержать власть.

Ночь выдалась темная и безлунная. Глядя на реку за окном, я не видела отражений в воде, но слышала еле уловимый плеск волн. Глухой, мертвый час царил над городом.

Кэтрин спала в своей постели рядом с моей, негромко посапывая. Я на миг позавидовала ей, но быстро отогнала от себя это чувство. «Я не смыкаю глаз, чтобы ты могла спать спокойно; чтобы все в моем королевстве могли спать спокойно».

Мой отец вверил ее мне – его любимую Англию.

«Я буду оберегать вас, мои подданные, – поклялась я. – Если у меня хотя бы на миг возникнет мысль, что кто-то другой сможет служить вам лучше, я уступлю место ему или ей. У меня нет желания править ни на миг долее, чем правление мое будет вам во благо, но покинуть вас до срока – значит бросить вас. А этого я не сделаю никогда».

Поспать мне толком так и не удалось. Да, я лежала в постели, но полог не задергивала – те, в чьи обязанности это входило, сладко спали, – поэтому увидела, как край неба за моими окнами окрасился в темно-синий цвет, возвещавший о наступлении утра.

Восьмое февраля. Четырнадцатая годовщина казни королевы Шотландской. Проклятый день.

Уайтхолл был беззащитен. Охраняла нас лишь горстка людей: две сотни моей личной гвардии да пятьдесят человек королевской роты. До Эссекс-хауса всего двадцать минут ходьбы, а двор его кишит рьяными солдатами и челядью. Было воскресенье, день, когда подмастерья – народ горячий, к тому же всегда готовый пойти за кем-то вроде Эссекса – в свой выходной без дела шатались по Сити. Мы находились в крайне уязвимом положении. Лежа в постели и глядя, как густая синь мало-помалу превращается в фиолетовый, а потом в бледно-серый, я думала, что, возможно, Рэли был прав. Надо было схватить его вчера вечером. А теперь преимущество не на нашей стороне.

Настала пора вставать. Я приказала принести одежду и облачилась в практичное платье, чтобы выдержать очень длинный день. Доложили о приходе Рэли. Я вышла к нему и увидела, что на нем его солдатский мундир, а под мышкой он держит шлем. Судя по лицу, он тоже ночью не спал.

– Ваше величество, я предлагаю поговорить с моим родственником сэром Фердинандо Горджесом. Он с ними в Эссекс-хаусе, но, возможно, согласится выслушать меня. Возможно, у нас получится достучаться до них, пока не…

– Будьте осторожны, – только и сказала я. – Мы не знаем, на что они способны.

После того как он ушел, все еще в рассветной дымке, я вызвала к себе Сесила и велела снова отправить советников в Эссекс-хаус.

– На сей раз это будет официальный вызов, – сказала я. – Пусть лорд Эджертон возьмет с собой Большую печать и, если они не ответят, потребует повиноваться ее властью. А вы тем временем предупредите лорд-мэра и олдерменов Лондона; они должны быть у креста Святого Павла на восьмичасовой проповеди. Там по воскресеньям собирается больше всего народу, и мятежники могут попытаться склонить их на свою сторону.

Я умолкла, сообразив, что только что официально нарекла их мятежниками.

– Да, ваше величество. – Сесил не стал возражать против такого определения. – Я уже взял на себя смелость оповестить лорд-мэра. Я также посмотрю, какими силами наши сторонники располагают в Сити на тот случай, если они нам понадобятся.

Теперь мне оставалось только ждать. Ждать вместе с огромным, распростершимся во все стороны дворцом, который, казалось, тоже затаил дыхание. Хотя невозможно было ни заняться чем-то другим, ни думать о чем-то другом, нужно было делать хорошую мину. Я приказала позвать моего секретаря и принести шкатулку с корреспонденцией. В ней ждали ответа дипломатические письма и местные прошения. Запрос от министра иностранных дел короля Генриха IV относительно спорного земельного владения близ Кале… Прошение от Компании купцов-авантюристов о пожаловании монаршего портрета… Просьба, чтобы содержащихся в неволе медведей смотрители лучше кормили…

В дверь забарабанили.

– Ваше величество! – услышала я голос Рэли.

– Войдите! – крикнула я.

О боже. Какие бы вести он ни принес, это был первый доклад о состоянии дел. Он вошел, на ходу стряхивая с рукавов капли.

– Эссекс настоял, чтобы мы с Горджесом говорили под открытым небом, стоя в лодках перед Эссекс-хаусом.

– Все подробности потом, что сказал Горджес?

– Он сказал, я цитирую: «Кажется, сегодня вы умоетесь кровью».

Вот как. Никаких сомнений больше не оставалось. Все было хуже некуда.

– Потом он сделал знак своим товарищам, и те поплыли в лодке в моем направлении, целясь в меня из мушкетов. Я не стал задерживаться. – Он рассмеялся, словно радуясь простоте, с которой сказал нечто очевидное.

– Мне очень жаль, Уолтер. Печально терять родственника, избравшего иной путь.

В этом я имела возможность убедиться неоднократно на собственном опыте.

– Кристофер Блаунт кричал с берега, что тому следовало бы меня убить.

– Тогда он такой же глупец, как и ваш кузен, – пожала я плечами. – Надо же было позволить собственному пасынку до такой степени задурить себе голову! Это же настоящий позор!

Интересно, как Летиция оценивает то, что ее сын и муж возглавляют восстание? Подзадоривает их? Или пребывает в бессильном ужасе?

– Вы видели, сколько у них там людей? Толпа большая?

– Мне с лодки не видно было, что творится во дворе. Но, судя по всему, какая-то часть уже оттуда ушла. Скорее всего, в направлении Сити.

Я обернулась и выглянула в окно: приближающиеся толпы пока не показались. Каждая минута задержки давала нам больше времени, чтобы собрать свои силы.

Было десять утра. Народ у собора Святого Павла должен был уже разойтись. Там мятежники свой шанс упустили. Делегация советников уже, верно, прибыла к Эссекс-хаусу. Теперь все зависело от того, как пройдет встреча. Возможно, их примут со всей учтивостью, и Эссекс вежливо заверит, что намерения у него исключительно миролюбивые.

Но нет! Это будет наихудший исход, поскольку это явная ложь, которая лишь позволит им выиграть время. Нужно покончить с ним сейчас, а не ждать неизвестно чего.

– Спасибо, Уолтер. Отправляйтесь теперь к вашим гвардейцам. Они должны быть готовы, все две сотни.

Тот торопливо поклонился и поспешил к выходу. Я приросла к месту, будто ноги гвоздями прибили к полу. Вот так я и буду стоять, совершенно беспомощная, когда мятежники хлынут в Уайтхолл и ворвутся в мои покои. Я представляла себе их лица, представляла себе Эссекса, раскрасневшегося, со сверкающими глазами; Кристофера Блаунта, разинувшего рот в крике; Саутгемптона с его блестящими развевающимися кудрями. Они свяжут меня, поместят в какую-нибудь каморку, заставят отречься, как королеву Шотландскую, как Ричарда II. Они будут обращаться со мной с преувеличенной вежливостью, кланяясь и насмехаясь, сорвут с пальца коронационный перстень, станут по очереди его примерять. Потом перевезут в какое-нибудь место, где я буду доживать свой век под надежной охраной. Кого они прочат на мое место? Самого Эссекса? Или он провозгласит себя лорд-протектором и призовет на престол Якова Шотландского?

Роберта Сесила и остальных членов Тайного совета они схватят, будут судить и казнят. В государстве не останется ни монарха, ни мудрых советников, поскольку среди них нет никого мало-мальски подходящего калибра, чтобы посадить в правительство. Зачинщики гнусного заговора все до единого пытались заполучить какие-то придворные должности и не преуспели в этом, поскольку не обладали необходимыми качествами.

Я переставила сперва одну ступню, за ней другую. Движение приносило облегчение; возможность сделать хоть что-то разрушило парализующие чары беспомощного ожидания. Я прошла сквозь анфиладу комнат, где у каждой двери стояло по гвардейцу с алебардой, не в силах не думать о том, что, возможно, вижу это все в последний раз. Буду ли я вспоминать каждый стол, каждый гобелен, вид из каждого окошка в моей тюремной камере?

Огромный Уайтхолл раскинулся на двадцати трех акрах территории. Кое-кто называл его самым большим во всем христианском мире, но откуда им было знать? Тем не менее на то, чтобы просто обойти все его залы и две тысячи комнат, требовалось несколько часов. Интересно, далеко я уйду, прежде чем меня схватят? Кэтрин безмолвным призраком следовала за мной по пятам. Я то и дело бросала взгляды в окна, мимо которых мы проходили: все спокойно, никаких признаков движения ни на земле, ни на реке.

Быстрая ходьба успокоила меня, и к тому времени, когда мы дошли до турнирной галереи, я вновь чувствовала в себе силы. В этой галерее, выходившей окнами на реку, были выставлены роскошные щиты с коронационных турниров. Скопившиеся здесь за сорок один год моего правления, они покрывали все стены и обрамляли окна. Неужели мне не проводить больше турниров в честь моего восхождения на престол? Кто-то будет восседать на нем в ноябре семнадцатого числа?

– Я буду, – произнесла я вслух. – Не для того Господь возвел меня на престол и хранил столько лет от всех опасностей, которые я пережила на своем веку, чтобы отступиться от меня теперь.

– Я верю в это, моя дорогая королева, – сказала Кэтрин.

– Он оставит меня там, куда поместил, – настаивала я.

Мы развернулись и двинулись к выходу из галереи. Я быстро зашагала через анфиладу комнат в направлении укромной деревянной галереи, которая связывала дворец с верхним этажом высоких Гольбейновских ворот. Дымка рассеялась, на землю сочился бледный и холодный солнечный свет.

– Давайте хотя бы прогуляемся по саду, – сказала я Кэтрин. – Это должно быть безопасно.

Двое гвардейцев Рэли в алых мундирах, расшитых на груди и спине золотыми тюдоровскими розами, двинулись за нами следом. Я была рада их присутствию и не пыталась от них ускользнуть. Они крепко сжимали бархатные рукояти своих позолоченных алебард, и тяжелый стук их подошв действовал на меня успокаивающе. Оба были высоченные и крепкие; других в гвардию не брали. Я очень надеялась, что их выучка не уступает их стати. Сад был огромный, с выкрашенными в белый и зеленый цвета бордюрами, окаймлявшими усыпанные гравием дорожки между квадратами декоративных посадок. Разбил этот сад еще мой отец, и деревянные колонны с позолоченными геральдическими животными в каждом квадрате с тех пор не изменились. Центр сада украшал большой фонтан и замысловатые солнечные часы, подарок Екатерины Медичи, показывавшие время тридцатью различными способами. Я взглянула на небо: солнце еще не достигло зенита, низкого в эти февральские дни, – но уже подбиралось к нему.

– Сейчас, наверное, часов одиннадцать, – произнесла я, обращаясь к Кэтрин и гвардейцам.

– Не совсем так, ваше величество, – отозвался один из них.

– Я думаю, уже двенадцатый час, – сказала Кэтрин.

– А вот сейчас и узнаем.

Я посмотрела на часы.

– Вы были правы, – сказала я Кэтрин. – Сейчас самое начало двенадцатого.

Что там с моим посольством? По моим прикидкам, они уже должны были вернуться в обществе Эссекса. Что-то пошло не так. Совершенно не так, как мы рассчитывали.

– Ждать больше нельзя, – сказала я. – Нужно послать кого-нибудь узнать, что сталось с лордом Эджертоном и остальными.

Сад, геральдические звери, фонтан – всего этого я не видела. Перед глазами стоял лишь Эссекс-хаус.

Вернувшись в государственные покои – надежно охраняемые удвоенным караулом, – я послала за Сесилом. Он находился неподалеку, в своих дворцовых покоях, и явился почти мгновенно.

– Что-то пошло не так, – сказала я. – Они уже должны были вернуться. Нужно отправить кого-нибудь узнать, что произошло.

В окрестностях дворца было по-прежнему тихо. Разъяренных толп, надвигающихся на него, нигде видно не было.

– Я уже послал, ваше величество, – сказал Сесил. – Прошу меня простить, если поспешил.

– Нет, это сэкономит нам время.

Время, время – оно, казалось, еле ползло. Было оно мне врагом или другом?

82

Люди Сесила вернулись очень быстро, потрясенные и запыхавшиеся, и привели с собой слуг из первой делегации. Мы приняли их в королевских покоях. Стену у меня за спиной украшал огромный портрет моего отца и его предков по линии Тюдоров.

– Рассказывайте все без утайки. Не надо меня щадить, – приказала я.

Они переглянулись, как будто пытаясь выбрать, кто будет говорить.

– Бога ради, люди, говорите уже хоть кто-нибудь! – воскликнула я.

Вперед вышел невысокий лысеющий человечек, комкая в руках шляпу:

– Я был с лордом Эджертоном. Когда они добрались до Эссекс-хауса, во дворе делегацию окружило море улюлюкающих людей. Я не расслышал ни слова из того, что они говорили, но в конце концов к нам вышел сам Эссекс. Сквозь шум я смог разобрать лишь, как Эссекс кричал, что предатели собирались убить его в постели и теперь он вынужден защищаться. Потом лорд Эджертон надел шляпу, зачитал постановление и поднял Большую печать.

– Значит, ему пришлось пустить в ход свои полномочия, – сказала я. – Этот документ требовал от них подчиниться моей власти, сложить оружие и открыть свои намерения под угрозой обвинения в государственной измене. И что произошло потом?

На лице человечка отразилась мука.

– Они… они стали кричать, что лорда Эджертона надо убить, а Большую печать швырнуть на землю.

На мгновение я лишилась дара речи и могла лишь молча смотреть на него.

– А потом?

– Эссекс повел их в дом. Всех до одного. Он запер их и приставил к ним стражу!

– Что?! Он взял представителей короны в заложники?

– Да, ваше величество. – Он опустил голову.

– Посмотрите на меня. Держитесь, как подобает мужчине. Не вы это сделали. Где они сейчас?

– Они двинулись в направлении Сити в сопровождении всего этого сброда со двора. Люди кричали, что шериф Смит из Лондона на их стороне и что у него есть тысяча человек, готовых выступить. Думаю, они хотят призвать всех жителей Лондона, попытаться привлечь их на свою сторону лозунгами.

– Но какие у них лозунги?

– Я слышал, как Эссекс кричал: «За королеву! За королеву! Английскую корону продали Испании! А против меня плетут заговоры!»

– Да он не в себе! – Сесил подавил смешок. – Единственный, кто плетет заговоры, – это он сам.

– А когда они входили в Сити через ворота Ладгейт, он кричал: «Англию продали Испании! Нами будет править испанская инфанта!»

– А что люди, которых вы послали проследить за ним? – повернулась я к Сесилу.

– Роджер! – Сесил хладнокровно щелкнул пальцами. – Что вам удалось выяснить?

Вперед выступил молодой человек, худой и темноволосый.

– Я проследил за ними. Они побежали к собору Святого Павла, по всей видимости надеясь застать там большое сборище, но опоздали. Проповедь уже закончилась, и люди успели разойтись. Тогда они двинулись дальше в Сити, в направлении Фенчерч-стрит, где живет шериф Смит. Но шериф сбежал через черный ход, так что они решили поживиться за его счет.

– Я вас не понимаю, – сказала я.

– Обнаружив, что его нет дома, они вломились внутрь и принялись угощаться его запасами – пивом, сыром и мясом. Они до сих пор там набивают свои утробы.

– Они едят, вместо того чтобы призывать горожан к оружию? – переспросила я.

Я хотела увериться, что все поняла правильно.

– Да, похоже на то, – признал Роджер.

– Я отправил туда графа Камберленда с небольшим отрядом и приказал натянуть поперек ворот Ладгейт цепь, чтобы они не могли ретироваться тем же маршрутом, каким пришли. Мы также перегородили Стрэнд в районе Чаринг-Кросса каретами и заперли все семь ворот Сити, – сказал Сесил.

Изумленная, я повернулась к нему.

– Да вы, Роберт, мыслите как настоящий солдат! – воскликнула я. – Прекрасная работа.

– Если вы дадите мне разрешение, я отправлю моего старшего брата, лорда Бёрли, в Сити, чтобы он во всеуслышание объявил Эссекса изменником и пообещал помилование всем, кто покинет его, – сказал Сесил.

– Считайте, что оно у вас есть, – заверила я его.

Наступило время обеда. Я старалась есть с таким же аппетитом, как и всегда, но это было притворство. Мне хотелось, чтобы люди потом говорили: она ни на йоту не изменила своим привычкам, даже вела себя в точности как обычно. Иногда только и остается держаться за видимость.

И снова потянулось томительное ожидание. Новости доходили до нас по капле и очень медленно.

Лорд Бёрли зачитал свое воззвание… Люди, засевшие в доме шерифа, глумливо заявили, что глашатай будет зачитывать что угодно, лишь бы заплатили… Некоторые титулованные сторонники оставили Эссекса, в их числе граф Бедфорд и лорд Кромвель. Эссекс потребовал свежую рубаху, поскольку та, в которой он был, промокла от пота… Кристофер Блаунт попытался раздобыть еще оружия…

Эссекс бросился на улицу, не сняв даже салфетки, которая была повязана у него вокруг шеи, и стал кричать, что борется против атеистов и Испании (странное сочетание) ради блага Англии. К нему подошел шериф и сказал, что он, лорд-мэр и Тайный совет требуют от него сдаться и отправиться в Меншен-хаус. Эссекс не стал его слушать и, развернувшись, снова направился к воротам Ладгейт, намереваясь, по всей видимости, вернуться в Эссекс-хаус. Но там дорогу ему преградила цепь, а также граф Камберленд со своими пикинёрами. Эссекс попытался пустить в ход различные увертки, чтобы пройти, включая выдумку про то, что лорд-мэр и шериф пообещали ему возможность беспрепятственно вернуться к себе. Но капитан, благослови его Господь, оказался малым, начисто лишенным воображения, и продолжал упрямо твердить, что ему велено никого не пропускать.

Потом у последователей Эссекса лопнуло терпение – один из них принялся палить из пистоля с воплями: «Стреляйте, стреляйте!» – и бросился на пикинёров. Но в толпе бежать было некуда, и пикинёры открыли огонь в ответ. Эссексу прострелили шляпу; его паж упал замертво. Кристофер Блаунт бросился на пикинёров со шпагой; он был ранен в щеку, потом получил удар дубиной по голове и без сознания рухнул на мостовую. Эссекс обратился в бегство, бросив отчима на произвол судьбы. Они ринулись обратно в Сити, потом погрузились в лодки и поплыли в Эссекс-хаус, где ждали заложники. Лорд Монтигл упал в воду, едва не утонул и был схвачен.

Уже смеркалось. Солнечные часы в саду, без сомнения, показывали точное время, но мне достаточно было бросить взгляд за окно и увидеть сгущающуюся мглу, чтобы определить, который час.

– Где они? – воскликнула я.

Ничего еще не кончилось.

– Никто не знает, – сказал Сесил. – Но мы предполагаем, что они уже добрались до Эссекс-хауса.

– Клянусь Богом! – воскликнула я. – Я готова сию секунду отправиться на улицы и посмотреть, кто из нас правит! Давайте-ка проясним этот вопрос раз и навсегда!

– Ваше величество! – в ужасе ахнул Сесил.

– Боитесь, что они выберут его? Если выберут, так тому и быть! Устроим поединок здесь и сейчас, все по-честному!

Я была совершенно серьезна.

– Вы не можете доверять черни, – сказал он.

– Если я не могу доверять черни, я больше не королева, – отрезала я. – Несите мой плащ. Позовите мою охрану!

Я встречусь с ним лицом к лицу на улицах, за пределами дворцовых стен.

– Это неразумно! – настаивал Сесил. – Не потому, что они выберут его, а не вас – они не сделают этого, – но потому, что в пылу вероятной битвы вас, не приведи господи, могут ранить.

– Я не страшусь!

– Но вы не можете пойти на такой риск, ведь вы мать своего народа. Вы не можете оставить его без защиты.

Он, разумеется, был прав. Я не спасовала бы перед Эссексом на любом выбранном им поле, но мне нужно было думать о моих подданных. Конечно, у них осталась бы прекрасная легенда о королеве-воительнице, но они попали бы в лапы к Эссексу.

– Я некоторое время подожду, – обронила я, не желая уступать.

Скоро стемнеет, но день далеко еще не закончился.

– Дорогая Кэтрин, теперь нам остается рассчитывать только на вашего мужа, – сказала я.

Я приказала адмиралу координировать силы короны. Они должны были окружить Эссекс-хаус одновременно со стороны реки и со стороны Стрэнда. Я также приказала доставить из Тауэра пушки и приготовиться разрушить дом, если сопротивление продолжится.

– Он всю жизнь служил вам верой и правдой и сейчас не подведет, – заверила Кэтрин. – Он был вашей опорой во всех кризисах на протяжении вашего правления.

– Лучше бы их не было, этих кризисов, – сказала я. – Но раз уж без них никак нельзя, иметь рядом такого человека, как Чарльз, – подлинное благословение.

Эссекс спятил.

– До чего же обидно лишиться жизни из-за собственных заблуждений, – пробормотала я.

– Прошу прощения? – переспросила Кэтрин.

– Я оплакиваю Эссекса.

– Тогда вы безумны, как и он! – воскликнула она.

– Почему? Потеря когда-то блестящего молодого ума всегда трагедия.

Я умолкла.

– Молю вас, не оплакивайте его публично.

– Я никогда этого не делала и впредь не намерена так поступать, – твердым тоном произнесла я.

И все же в глубине души, кипевшей гневом и волнением, я его оплакивала.

Сити не восстал против меня. Люди не пошли за Эссексом. Его недавняя популярность все-таки не превозмогла их многолетней преданности мне. Ему не удалось украсть сердца моих подданных. Исполненная глубокой благодарности, я вознесла молитву.

Уже совершенно стемнело. Явились горничные, чтобы подготовить мою опочивальню ко сну, но я отослала их:

– Я не стану спать, пока эти гнусные мятежники не будут заключены в Тауэр! Уходите прочь!

Пришли вести от Сесила: освобожденные заложники ждали в присутственном зале.

– Идемте, – велела я Кэтрин, и мы поспешили туда.

Эджертон, Ноллис, лорд главный судья Попхем и граф Вустер стояли в окружении наперебой закидывающих их вопросами советников. При моем появлении все умолкли.

– Мои верные товарищи, – сказала я. – Что, трудный у вас сегодня выдался день?

Эджертон вышел вперед и опустился на одно колено:

– Как бы это неожиданно ни прозвучало, не такой уж и трудный. Эссекс повел нас в дом, чтобы защитить от этой оравы – по-другому не скажешь – в его дворе. Но они кинулись следом по лестнице, призывая к насилию. Он завел нас в библиотеку и там запер на ключ, пообещав, что скоро вернется.

Уильям Ноллис бросил на него взгляд.

– Мой родной племянник! – воскликнул он. – Никогда не думал… но о нас хорошо заботились. Нам даже скучно не было – все это время нас развлекали жена Эссекса, его сестра Пенелопа и его мать Летиция.

– Дамы изо всех сил старались скрасить нам часы ожидания своим присутствием, хотя все три тревожились куда сильнее, чем мы, – сказал Попхем. – Я не сомневался, что победа будет на нашей стороне и нас спасут, в то время как эти бедные женщины были жертвами. Их мужчины были обречены на неминуемую гибель, и они прекрасно знали это.

– Однако, несмотря на все это, они бодрились, развлекали нас разговорами о последних пьесах, предлагали закуски и вино и всячески веселили, – подал голос пухлый Вустер. – Я чувствовал себя очень странно.

– Выпустил нас Горджес, – сказал Ноллис. – Он вернулся раньше Эссекса и сделал вид, что ему приказано освободить нас. Он далеко не дурак. Понимал, что их песенка спета.

– Значит, Эссекса по возвращении ждет сюрприз? – спросила я.

– Сюрприз того рода, который он заслужил, – мрачно отвечал Вустер.

Я велела накрыть ужин для всех советников и всех сопровождающих в моих покоях.

– Мои верные друзья! – воскликнула я, поднимаясь, и вскинула кубок. – Я пью за всех вас. Без вас я никогда не была бы той, кем являюсь. Не думайте, что я об этом не помню.

Они поднялись вместе со мной и торжественно выпили.

– Мы можем спать спокойно, всякая опасность миновала, – сказал Сесил.

– Хвала Господу! – произнес Ноллис. – Хвала Господу, что сохранил нашу блистательную правительницу на троне.

Мне во всех подробностях рассказали, что в ту ночь происходило в Эссекс-хаусе. Эссекс с горсткой своих командиров вернулись в сумерках и без помех скрылись в доме. После этого отряды адмирала перерезали им доступ к реке. С другой стороны, лорд Бёрли со своими людьми ворвались во двор. Дом был окружен. Они принялись стрелять по окнам. Осколки летели во все стороны.

Эссекс в доме лихорадочно жег уличающую его переписку; он выслал наружу своих лейтенантов, велев им отстреливаться, чтобы сдерживать натиск королевских сил до тех пор, пока он не закончит свое дело. После этого они с Саутгемптоном в ответ на требование сдаться бросились на крышу.

– Только если нам дадут заложников, которые гарантируют нам возможность беспрепятственно вернуться! – закричал Саутгемптон.

– Да! Да! – подхватил Эссекс, стоя на крыше в развевающемся плаще, всем своим видом являя картину черного отчаяния.

– Мятежники не могут торговаться с правителями! – крикнул в ответ адмирал.

Стороны условились о прекращении огня, чтобы женщины могли покинуть дом. Адмирал галантно дал им на это два часа. Дамы высыпали на улицу. Когда время истекло, адмирал нацелил на дом пушку.

– Мы разнесем в прах дом вместе со всеми, кто в нем находится, – пророкотал он. – Сдавайтесь немедленно!

Рядом с Эссексом на крыше появилось еще несколько фигур.

– Лучше уж погибнуть от пушечного огня, чем оказаться на плахе или на виселице! – крикнул в ответ старый лорд Сэндис.

Однако мятежники помоложе были настроены не так решительно. После долгих раздумий Эссекс подошел к краю крыши и крикнул:

– Мы сдадимся только в обмен на три условия!

– Что это за условия? – осведомился адмирал. – Ее величество не станет подвергать себя риску.

– Во-первых, чтобы под арест нас взяли вы лично и чтобы с нами обращались цивилизованно, а не как с преступниками. Во-вторых, чтобы нас судили честным и беспристрастным судом, – сказал он.

– Я могу вам это гарантировать, – сказал адмирал. – А ваше третье условие?

– Чтобы моему духовнику Эбди Эштону позволили навещать меня в тюрьме.

– Договорились! – крикнул адмирал. – А теперь сдавайтесь.

Через несколько минут мятежники вышли из дома и опустились перед адмиралом на колени. Эссекс вложил свою сияющую шпагу в протянутую руку адмирала, как и Саутгемптон. Затем медленно, по одному, их примеру последовали все остальные.

Пробило десять часов вечера. Ночь обещала быть холодной и ветреной. Восстание продлилось всего двенадцать часов. Прилив был в полном разгаре, и по течению до Тауэра на лодке добраться было нельзя. Вместо этого им пришлось переправиться на другой берег Темзы, в Ламбетский дворец. Весла снова и снова погружались в бурную воду, унося пленников навстречу вечному заточению. Их свободе пришел конец.

Когда Сесил сказал мне об этом, я опустилась в кресло в моих внутренних покоях.

– Значит, все кончилось, – произнесла я.

– Да, ваше величество. Слава богу, все кончилось.

– Отправляйтесь к себе и отдохните, – велела я. – Какая долгая ночь. Но они пока не в Тауэре.

– Они очень скоро там окажутся, – пообещал он. – Мы ждем отлива. Он будет к двум часам.

– Пока я не узнаю, что они в Тауэре и надежно заперты, не лягу, – сказала я. – Вы можете отдыхать, вы сделали свое дело – я же пока не могу.

– Ваше величество, думаю, вы можете доверить все остальное вашим слугам, – не сдавался он.

Я засмеялась.

– Роберт, никто не упрекнет вас, если вы пойдете спать. Вы свое дело сделали, а мне нужно охранять ворота в мое королевство.

– Как вашему величеству будет угодно, – с поклоном отвечал он.

Я осталась в опочивальне одна. Кэтрин по моей просьбе отправилась спать в другую комнату. Мне так хотелось. Окна выходили на реку, и я, остановившись перед одним из них, устремила взгляд на темную зыбкую воду, выискивая любой намек на движение. Даже в безлунную ночь я могла различить чуть выше по течению постройки Ламбета. До него было не так далеко, полмили или около того.

По ряби на воде я точно определила момент, когда начался прилив. Маленькие часы на моем столе только что пробили два.

На воде у дальней ламбетской пристани что-то слабо шелохнулось. От причала отделилась лодка и поплыла вниз по течению в сторону Тауэра. Лодка была быстрая; мятежников помельче должны были везти следом. В этой, скорее всего, был только Эссекс.

Лодка поравнялась с Уайтхоллом. Я прижалась лбом к оконному стеклу, будто это помогло бы мне разглядеть, что там в ней. Но в следующее мгновение лодка уже прошла мимо и скрылась во тьме.

83

Еще пять часов – и занялся новый день. Я чувствовала, что лишилась всех эмоций до единой, будто они оказались в заточении вместе с Эссексом. Но это было преимуществом: это означало, что я могу действовать быстро, без оглядки на смуту в душе.

Я приказала напечатать подробности мятежа и распространить в городе. Я поручила юристам изучить гору улик и подготовиться к судам. Я отрядила две с лишним тысячи человек, набранных по всей стране, следить за порядком в Лондоне – часть выставили вокруг Чаринг-Кросса, еще часть отправили патрулировать Саутуарк с его театрами, аренами для петушиных боев и пивными на открытом воздухе, а также улицы вокруг Королевской биржи. Я не намерена была рисковать.

В общей сложности под стражу из Эссекс-хауса было взято восемьдесят пять человек. По правде говоря, суда и следствия из них заслуживали всего несколько. Главным зачинщиком, разумеется, был Эссекс. Следом за ним – Саутгемптон. Далее фигуры помельче: Ратленд, Сэндис, Монтигл, Бедфорд и Блаунт. Простолюдины и приближенные Эссекса – Дэнверс, Кафф и Мейрик – тоже должны были понести ответственность за свои деяния.

С момента восстания минуло четыре дня, и я наконец снова стала спать по ночам, точно внутри начала медленно ослабевать туго сжатая пружина. Понемногу вернулся и аппетит, и я впервые с начала беспорядков с нетерпением ждала ужина. Я даже согласилась, чтобы его накрыли в присутственном зале, а не во внутренних покоях, – так его могло разделить со мной больше народу. Чтобы взбодриться, я выбрала красное платье, но не успела выйти из покоев в присутственный зал, как меня окружили трое гвардейцев Рэли. Я попыталась отделаться от них.

– Джентльмены, опасность миновала, – сказала я. – Я всего лишь намереваюсь поужинать с моими друзьями и слугами.

– Возникла новая опасность, – пророкотал один из них, – и она направлялась к вашим покоям.

– О чем вы? – Я оглянулась по сторонам; в коридоре не было ни души. – Я пытаюсь успокоить придворных, а не взбудоражить их.

– Вам знаком капитан Томас Ли? – спросил другой.

– Да, он служил в Ирландии и доставлял послания Эссекса О’Нилу. Но он не участвовал в восстании.

– Теперь участвует, – сказал первый. – Его поймали прямо за вашей дверью с ножом. Он уже признался, что хотел взять вас в заложницы и заставить освободить Эссекса.

– Боже правый! – (Как он подобрался ко мне так близко?) – А вы где были, когда он проник в мои покои? Что толку от ваших роскошных мундиров, от ваших вышитых золотом роз, если вы не можете обеспечить мою безопасность?

– Он сказал, что у него к вам солдатское дело.

– Он сказал, что вы близко с ним знакомы. Мы никогда не поверили бы ему, но один из нас его узнал. Он служил в Ирландии, – доложил гвардеец. – И потом, он родственник бывшего распорядителя королевских турниров.

– Хорош родственничек, нечего сказать, – хмыкнула я.

Кажется, у меня с ним было связано какое-то неприятное воспоминание. Ах да. Он как-то прислал мне отрубленную голову вождя одного из ирландских кланов, решив, что это меня порадует. Меня передернуло. Это означало, что он не только неотесан, но еще и головы рубить умеет.

– Где он сейчас?

– Связан и ждет вас за дверью, – отозвался самый высокий гвардеец, указывая в сторону присутственного зала.

– Прекрасно, я поговорю с ним.

Не так я себе представляла спокойный ужин в кругу друзей. Столы были накрыты, и люди уже ждали, но на полу на коленях стоял капитан Ли. Два рослых гвардейца по обе стороны удерживая его за плечи. Придворные, столпившись широким полукругом, глазели.

Я подошла к нему.

– Капитан Ли, – произнесла я, – это наша с вами вторая встреча. Третьей не будет.

Он вскинул на меня горящие злобой глаза.

– Отпустите его! Освободите графа Эссекса! – пробормотал он.

– С чего бы мне его отпускать? Потому что вы этого требуете? Он изменник. А теперь и вы тоже.

Внезапно на меня навалилась чудовищная усталость. У меня не было сил даже продолжать этот разговор.

– Уведите его, – приказала я стражникам. – Пусть его судят первым. Тут все ясно как белый день. Никакого следствия не требуется.

Его уволокли прочь, а я пригласила всех занять места за столом, делая вид, будто ровным счетом ничего не произошло. Но теперь я знала, что этому не будет конца, пока Эссекс не умрет. Как с королевой Шотландской, пока он жив, не видать конца заговорам, призванным его освободить, и я не смогу чувствовать себя в безопасности.

– Друзья мои, выпьем за здоровье и за мир! – провозгласила я, высоко поднимая кубок.

Моя рука не дрожала.

В последующие несколько дней события разворачивались стремительно. Я призвала пэров незамедлительно явиться в Лондон, чтобы присутствовать на суде в качестве свидетелей – девять графов и шестнадцать баронов. Тайный совет выбрал королевских советников, которым предстояло поддерживать обвинение, – семерых юристов, включая Фрэнсиса Бэкона. Председательствовать над восемью судьями должен был лорд Бакхерст. Суд проходил в Вестминстерском зале, как и множество других судебных процессов до него.

Если под судебным процессом понималось установление вины или невиновности, то это был не судебный процесс, а слушания с целью определить степень виновности каждого из этих людей, а не то, виновны они или нет. Им дозволялось говорить и защищать себя, но слушания удовлетворяли необходимость представить и запротоколировать все факты и определить меру наказания. Таким образом, впоследствии кто угодно мог ознакомиться с материалами слушаний и понять, что произошло. В этом и заключалась их цель – собрать все факты и сделать их достоянием общественности.

Однако до суда необходимо было ее подготовить, и самым действенным способом это сделать было приказать всем проповедникам в государстве изложить обстоятельства дела в своих проповедях. Поскольку посещение церкви обязательно, большая часть народа о нем услышит.

Это было воскресенье, 15 февраля. В качестве меры предосторожности к собору Святого Павла, во дворе которого должны были произносить самую важную проповедь, отправили пять сотен солдат.

В понедельник капитана Томаса Ли судили в тюрьме Ньюгейт; во вторник он, как и полагалось государственному изменнику, был казнен в Тайберне через повешение, потрошение и четвертование. В то же самое время Тайный совет из Звездной палаты огласил обвинения участникам восстания. Граф Эссекс, граф Саутгемптон, граф Ратленд и лорд Сэндис обвинялись в подготовке заговора с целью низложить и умертвить королеву и свергнуть правительство.

В среду обвинители вносили в материалы дела последние штрихи. Я велела Фрэнсису Бэкону опустить все, что касалось престолонаследия, «Ричарда II» и низложения.

– Восстание говорит само за себя, – сказала я. – Нет нужды вдаваться в несущественные подробности.

– Но, мадам, мы упоминали обо всем этом в проповедях и в обвинительном заключении, – возразил он.

Я посмотрела на Бэкона. В последний раз я видела его несколько месяцев назад. В его лице, в выражении глаз и в залегших вокруг губ морщинах читалось напряжение.

– Фрэнсис, я понимаю, как тяжко все это вам дается. Нечасто человеку приходится готовить дело против своего бывшего друга. Хотя в политике ваши пути разошлись, дружба – дело иное. Любовь превыше политики. Думаю, мой отец всегда любил Томаса Мора, как, уверена, вы всегда будете любить Роберта Деверё. Видит Бог, его трудно не любить – это его и сгубило.

Некоторое время Фрэнсис стоял молча, сжимая в руках шляпу. Потом уголки его губ тронула слабая улыбка.

– Ваше величество, как всегда, мудры, – произнес он. – Но преданность моя всецело принадлежит вам, хотя я и оплакиваю судьбу своего друга.

– Я оплакиваю ее вместе с вами. Сами понимаете, почему я хочу избежать упоминаний о низложении. Зачем питать воображение людей? Образ намертво впечатывается в сознание. И с «Ричардом Вторым» то же самое. Он создает картину и сценарий чего-то расплывчатого. Измена… отречение… Это все вещи абстрактные. Но как только перед тобой это разыграли… оно становится возможным. В некотором смысле это уже произошло, и ты принял это, пока смотрел. – Я поднялась. – Как бы то ни было, впереди у нас суд. Ваша задача – доказать, что действия Эссекса были предумышленными. Если он безумен… это освобождает его от ответственности. Возможно, он ухнул в пучину безумия, однако он целиком и полностью отдавал себе отчет в своих действиях, когда бросил мне вызов, вступил в переговоры с О’Нилом, вопреки моему прямому приказу вернулся в Англию, собрал своих сторонников в Эссекс-хаусе и подстрекал их…

У меня перехватило дыхание. Перечисление всех его прегрешений привело меня в ярость.

– Сами понимаете, – заключила я.

– Да. К сожалению моему, понимаю.

– Как дела у вашего брата? – спросила я, меняя тему. – Как поживает Энтони?

– Его болезнь прогрессирует. Я боюсь, все это на нем отразится. Он может этого и не пережить.

– Мне очень жаль. Судьба Эссекса тронула многих и многих же увлекла за собой на дно. – Я посмотрела на Фрэнсиса. – Вы в их число не входите. Не корите себя за то, что отошли в сторону от этого обреченного человека. Нет греха в том, чтобы выжить.

Он легонько покачал головой:

– Благодарю ваше величество за понимание. Многим оно недоступно.

– Они жаждут провозгласить вас Иудой? Это примитивное понимание. Сопровождать предателя на его пути – не верность, а измена.

Я подумала об Эссексе, заключенном в Тауэр. Вот уж воистину, куда проще было бы, если бы он и впрямь был безумен. Безумцы видят все в ином свете, нежели мы. Он отказался от встреч со своими родными. Он отказался исповедоваться декану Нориджского собора, которого к нему послали. Он прогнал его, настаивая на своей невиновности.

Его невиновность… она существовала разве что в его сознании. Но его сознание было больно.

Роберт Сесил попросил меня об аудиенции, и я приняла его.

– Жена графа умоляет нас о помиловании, – сказал он. – Она стояла передо мной на коленях.

– Фрэнсис Уолсингем?

– Да. Я всегда считал ее брак политическим – после Сидни разве могло быть по-иному? Но она в отчаянии.

До чего же наивный народ эти мужчины. Филип Сидни!

– Сидни, возможно, был далеко не так хорош в постели, как Эссекс. Мужчины, которые посвящают сонеты кому-то, кроме своих жен, нередко живут исключительно в мире своих поэтических фантазий. А женщине нужно нечто большее. – Я рассмеялась. – Вы покраснели? Ох, Роберт, если вы снова надумаете жениться, придется вам расстаться с вашими возвышенными представлениями о женщинах. Нам нужен мужчина.

– Э-э-э… – Он кашлянул. – Так вы согласитесь принять ее?

Это будет нелегко. Я не могла помиловать ее мужа. Однако милосердие требовало от меня ее выслушать.

– Да, я ее приму.

Внезапно мне подумалось о Летиции. Она как воды в рот набрала. Ни прошений, ни писем, и это притом, что ее муж и сын в тюрьме и скоро должны предстать перед судом.

– А от матери Эссекса никаких прошений вы не получали?

Возможно, Сесил не обратил на них внимания.

– Нет, – сказал он. – Из Эссекс-хауса не было ни слова.

– А она сейчас там?

Возможно, она уехала обратно в Уонстед или в свое имение в Дрейтон-Бассетте.

– Судя по тому, что мне докладывают, она там.

Я согласилась принять Фрэнсис на следующий день. Она пришла в присутственный зал, и я увела ее в мои покои. Слуга закрыл за нами дверь и тактично удалился.

Фрэнсис стояла передо мной, вся в черном. Живот у нее был огромный. Однако она смотрела на меня в упор, не мигая.

– Когда вам время рожать? – спросила я.

– Вчера, – ответила она и засмеялась. – Но ребенок что-то не спешит на свет.

– Вам не следует выходить из дому, – покачала я головой.

– Когда начнутся схватки, я поспешу домой. Это мой четвертый раз.

– Тогда позвольте я вам помогу. Просите у меня быстрее, с чем пришли, а потом я отправлю вас домой.

К потрясению моему, она распростерлась на полу у моих ног.

– Фрэнсис! – воскликнула я. – Вы с ума сошли!

Она приподнялась:

– Я готова на все. Я готова пожертвовать этим ребенком, я готова ползать перед вами. Пощадите моего мужа! Если его не станет, я не смогу жить без него, я не смогу сделать ни единого вздоха! – Она разрыдалась. – Если ему вынесут смертный приговор, я и часа после этого не проживу!

– Фрэнсис, – произнесла я так мягко, как только могла, – вам прекрасно известно, что он сделал. Это чудовищно. Закон не позволяет оставить ему жизнь.

– Его ввели в заблуждение! Он не знал!

– Увы, все он прекрасно знал. Его предупреждали, и неоднократно. Никто не может этого отрицать. Если бы это было возможно!

Она снова повалилась на пол и, обхватив голову руками, разрыдалась. Я наклонилась и обняла ее.

– Фрэнсис, Фрэнсис, – сказала я, – это трагедия для Англии.

– Это трагедия для меня, – прорыдала она. – Англия как-нибудь переживет. Для нее эта трагедия не первая и не последняя. А я не переживу.

– Вы не можете этого знать.

Ни один из ее мужей, при всей их славе, не стоил простой любящей женщины. Себя – или честь – они любили больше.

– Мы должны мужаться. Часто именно женщины демонстрируют самую поразительную стойкость и мужество.

Да пошлет ей судьба еще одного мужа, на этот раз ей под стать.

– Как скажете. – Фрэнсис отстранилась, она уже замкнулась. – Так, значит, вы не спасете его? Вы, перед которой он преклонялся, которую обожествлял?

– А потом попытался схватить и низложить меня? – спросила я. – Как человек я могла бы закрыть на это глаза. Но как королева не могу, и я ему об этом говорила. Еще давным-давно.

Она утерла слезы тыльной стороной ладони.

– Тогда я пойду.

– Да пребудет с вами милость Божья, – только и могла сказать я.

Ей понадобится Его утешающая рука.

– Раз уж вы мне в вашей милости отказали, придется довольствоваться Божьей, – бросила она в ответ.

– Божья милость – не то, чем довольствуются. Не оскорбляйте Его. Он вам понадобится.

Через одиннадцать дней после восстания, 19 февраля, Эссекс и Саутгемптон предстали перед судом. Я не присутствовала. Но получила исчерпывающий отчет от всех участников.

В ближнем конце холла, рядом с каменной лестницей, ведущей в капеллу Святого Стефана, под балдахином, должен был сидеть председатель лорд Бакхерст, представлявший меня на процессе. Перед ним располагались места восьми судей – возглавлял их лорд – главный судья Попхем. Лицом к ним сидели советники королевы, юристы, выступающие в качестве обвинителей. Генеральный прокурор сэр Эдвард Кок; генеральный стряпчий Томас Флеминг; королевский сержант Кристофер Йелвертон, рекордер Лондона; два сержанта и Фрэнсис Бэкон.

По обе стороны от них восседали двадцать пять пэров, которым предстояло исполнять роль присяжных. В дальнем конце находилась длинная перегородка, призванная отделить зрителей от участников процесса.

В зал в сопровождении семи приставов и сорока гвардейцев Рэли во главе с ним самим вошел Бакхерст. Констебль Тауэра привез узников на заседание суда на лодке и должен был ввести их в зал в девять часов. Первым вошел начальник стражи Тауэра, неся в руках палаческий топор острием в сторону, за ним – Эссекс, с ног до головы облаченный в черное, и Саутгемптон в пышной мантии. Они заняли свои места посреди зала, лицом к судьям.

Началась перекличка присяжных, и они по очереди отзывались. Затем все уселись.

Были зачитаны обвинения – подготовка заговора с целью лишить королеву короны и жизни, лишение свободы государственных советников, подстрекательство народа к мятежу и сопротивление аресту, – в каковых оба объявили себя невиновными. Затем сержант Йелвертон открыл прения, обвинив узников в измене столь же гнусной, как заговор Катилины в древнем Риме. Следом речь взял генеральный прокурор Кок, напомнив присяжным о том, что вооруженное сопротивление королевской власти уже само по себе является государственной изменой; доказывать наличие умысла при этом нет необходимости. «Более того, – заявил он, – план Эссекса созвать парламент был подрывным, и что же за кровавый парламент это был бы, где милорд Эссекс, который теперь стоит перед нами во всем черном, облачился бы в кровавую мантию!»

Затем начали вызывать свидетелей. Первым дал показания Генри Уиддингтон, описав события утра 8 февраля в Эссекс-хаусе. Потом его место занял лорд – главный судья Попхем и под присягой поведал о том, как с ним обошлись, когда он с его комиссией явился к Эссексу с Большой печатью. Граф Вустер дополнил его рассказ подробностями. Рэли рассказал о своем разговоре с Горджесом и его словах «Кажется, сегодня вы умоетесь кровью».

Сам сэр Горджес поведал о собраниях в Друри-хаусе, где заговорщики планировали переворот, после чего заявил, что в день мятежа убеждал Эссекса подчиниться королеве.

Эссекс попросил позволения задать ему вопрос и получил таковое. Эссекс предупредил Горджеса, чтобы тот отвечал правдиво.

– Вправду ли вы посоветовали мне сдаться?

– Кажется, так, милорд, – только и нашелся что ответить Горджес.

– Сейчас не время отвечать «кажется, так», – едва не завопил Эссекс, – вы не могли этого забыть!

Саутгемптон, второй обвиняемый, поднялся, чтобы защищать себя. Выглядело это зрелище жалко. Сначала он сказал, что, хотя он и строил планы захватить двор и Сити, эти планы ни к чему не привели, следовательно, он невиновен. Также он сказал, что когда в то воскресенье утром направлялся в Эссекс-хаус, то ни малейшего понятия не имел о воинственных намерениях Эссекса. Более того, он не слышал, что глашатай в Лондоне объявил их изменниками, и за целый день ни разу не обнажил шпагу.

– Милорд, вас видели с пистолетом, – заметил Кок.

– А, это! – отмахнулся Саутгемптон. – Я отобрал его у одного малого на улице, к тому же он был сломан.

– Вы провели в Сити в обществе Эссекса целый день. Если вы были не согласны с его целями, у вас была масса возможностей покинуть его.

– Любовь к нему не позволила мне этого сделать, – произнес Саутгемптон печально. – Я жертва.

В качестве дальнейших улик суд представил письменные признания Дэнверса, Ратленда, Сэндиса, Монтигла и Кристофера Блаунта. Последний заявил: «Если мы не достигли своих целей, нам следовало, вместо того чтобы разочаровываться, пролить кровь самой королевы».

Наконец поднялся Бэкон, чтобы свидетельствовать против Эссекса. Он уподобил лживые вопли Эссекса о том, что его хотят лишить жизни, спектаклю, который устроил Писистрат Афинский, нанеся сам себе удар ножом и затем войдя в город и заявив, что его жизни грозит опасность.

– Но это не извиняет вас. Каким образом, взяв советников королевы в заложники, вы намеревались защититься от этих людей – Рэли, Кобэма и Грея, – которые, по вашим словам, угрожали вам?

– Вы! – взорвался Эссекс. – Вы, насквозь лживый человечишка! А как же фальшивая переписка между мной и вашим братом, которую вы сфабриковали, чтобы произвести впечатление на королеву?

– Это чистая правда, – сокрушенно улыбнулся Бэкон. – Я готов был пойти на все, чтобы помочь вам заслужить благорасположение королевы. Я пекся о вашем благополучии куда более, нежели о своем собственном, и делал ради вас больше, чем ради себя самого. Но еще в ту пору, когда вы были верным слугой ее величества.

– Я всего лишь хотел просить королеву отстранить Сесила от дел.

– Неужели для этого нужны шпаги и насилие? Многие ли просители вооружены до зубов? Каким же глупцом надо быть, чтобы полагать, будто это можно расценить как нечто иное, чем неприкрытая измена?

Эссекс начал расклеиваться, как это обыкновенно происходило с ним под давлением.

– Сесил! Вы и Сесил! Он хочет посадить на престол испанскую инфанту, а вы с ним заодно! Когда я кричал на улицах, что корону продали испанцам, это был не плод моего воображения! От заслуживающего доверия советника мне известно, что Сесил заявлял, будто бы инфанта имеет ровно такие же права на английский престол, как и все прочие претенденты.

Повисла гробовая тишина, и Эссекс улыбнулся. Он произнес эти слова. На него смотрели каменные лица судей, присяжных и обвинителей. Затем послышался шелест тяжелой ткани, и из-за шторы наверху лестницы появился Роберт Сесил, который до сих пор ничем не обозначил своего присутствия.

Хромая, он спустился по ступеням и занял место напротив Эссекса, пронзив его взглядом. Высокий, одетый в черное, Эссекс молча смотрел на Сесила, который был более чем на голову его ниже.

Разъяренный, но, в отличие от Эссекса не утративший способности говорить холодно и спокойно, Сесил набросился на графа:

– Милорд Эссекс! Разница между вами и мной огромна. Я не могу соперничать с вами в остроумии – тут вы абсолютный победитель. В знатности я также отдаю вам первенство. Я не знатен, хоть и дворянин. И с оружием я обращаться не умею – тут у вас тоже передо мной преимущество; зато на моей стороне невиновность, совесть, истина и честность, которые защитят меня от скандала и злых языков, и перед этим судом я стою как человек честный, ваша же светлость – как преступник. – Он на миг умолк, чтобы перевести дух. – Бог мне свидетель, я любил вас и отдавал должное вашим достоинствам. И если бы я не видел, что ваше честолюбие толкает вас к узурпаторству, то на коленях бы молил ее величество пощадить вас, но вы – волк в овечьей шкуре. Слава Господу, теперь нам открылась ваша подлинная сущность!

Он покачал головой и договорил:

– Ах, милорд, будь в этом деле замешаны только вы один, ущерб был бы не столь велик. Но вы втянули в свои сети множество людей знатного и благородного происхождения, и кровь их взывает к отмщению против вас.

– Ах, мой дорогой секретарь, я благодарю Господа за мое унижение, что вы, расхрабрившись, явились сюда ораторствовать против меня! – передразнил его Эссекс.

Однако Сесил пропустил оскорбление мимо ушей.

– Кто из советников якобы передал вам мои слова об инфанте? – наседал он. – Назовите его, если осмелитесь. Если вы не назовете его имя, мы будем считать, что все это ваши выдумки.

– Ага! – торжествующе воскликнул Эссекс. – Саутгемптон тоже это слышал!

– Так кто это был? Назовите же нам его имя!

– Это был… комптроллер королевского двора сэр Уильям Ноллис.

– Вызовите его сюда, – приказал Бакхерст. – Я знаю, он отказался от участия в процессе, чтобы не свидетельствовать против родного племянника, но теперь ему придется явиться. Только не говорите, зачем мы его вызываем. Пусть ничего не подозревает о вопросе, на который ему предстоит ответить.

Заседание прервали до тех пор, пока в суд не привезли Ноллиса. Он предстал перед Бакхерстом, который подробно описал выдвинутые Эссексом обвинения в адрес Сесила и спросил, слышал ли тот, чтобы секретарь когда-либо высказывал подобные соображения.

Ноллис сделал глубокий вдох и принялся размышлять вслух:

– Да… он говорил об этом. Но… это имело отношение к чему-то иному. К чему-то иному. Что же это было? – Он мотнул головой, как будто хотел встряхнуть мысли в черепной коробке. – Ах да. Это было, когда тот иезуит написал свой трактат «Размышление о порядке престолонаследия». Сесил сказал, что с его стороны бессовестная дерзость утверждать, будто инфанта имеет точно такое же право унаследовать престол, как и все прочие претенденты.

– Именно так и сказал? Что иезуит был не прав, утверждая это?

– Если не ошибаюсь, он назвал это «неслыханной дерзостью».

– Ну вот все и прояснилось, – покачал головой Бакхерст. – Вы пребывали в заблуждении, лорд Эссекс. В заблуждении, которое создали себе добровольно.

В заседании сделали перерыв, и присяжные удалились для вынесения вердикта. Когда же они собрались вновь, то, поднявшись и один за другим прикладывая левую руку к правой стороне груди, произнесли:

– Виновны, милорд, в государственной измене.

Эссекс выслушал вердикт присяжных молча и попросил лишь снисхождения для Саутгемптона. Саутгемптон залился слезами и стал умолять пощадить его.

Бакхерст огласил приговор:

– Вас обоих вернут туда, откуда привели, где вам надлежит оставаться, сколько угодно будет ее величеству. Оттуда вас провезут на телеге через центр города к месту казни, где вас повесят за шею, потом еще заживо снимут, затем животы вам вскроют, вытащат внутренности и сожгут у вас перед глазами, после чего ваши тела будут четвертованы, а с вашими головами и членами поступят на усмотрение ее величества, и да смилостивится Господь над вашими душами.

Эссекс повел вокруг взглядом, по-прежнему стоя с высоко поднятой головой:

– Мне кажется весьма подобающим, что мои бедные члены, которые верно служили ее величеству в разных уголках мира, теперь наконец будут принесены в жертву, а с тем, что от них останется, поступят на усмотрение ее величества.

С этими словами он поклонился, взмахнув плащом.

Суд был ошеломлен его высокомерием и полным отсутствием раскаяния.

Узников вывели из зала, повернув палаческий топор острием в их сторону, и вернули в Тауэр.

84

Я сидела в кресле с высокой спинкой, прямая, точно византийская икона. День близился к завершению. Я ничего не ела, постясь для того, чтобы острее воспринимать все происходящее в Вестминстерском зале. Его резные деревянные потолки на своем веку видали как торжествующих, так и мучимых, и это только внутри моей семьи. Что они видели сегодня, что слышали?

Стук в дверь: прибыл гонец.

– Их признали виновными, – сказал он.

– Когда? – спросила я, поднявшись.

– Только что. Я прибежал прямиком из зала.

Это было совсем рядом, он не успел даже запыхаться.

– Обоих?

– Да, и Эссекса, и Саутгемптона. Сейчас их везут обратно в Тауэр.

Я подошла к окну и выглянула наружу. На реке было достаточно лодок, чтобы невозможно было определить, в которой из них узники. Я опустила штору.

– Они не должны больше покидать его, – сказала я. – По реке они плывут в последний раз.

Каково ехать куда-то, зная, что этот раз – последний?

– Секретарь Сесил сегодня был в ударе, – сказал гонец. – Он неожиданно появился из-за шторы прямо как в пьесе. Он так хитроумно обратил против Эссекса его же собственные слова, что припер графа к стенке. Стоя напротив этого разъяренного человека, никогда еще Сесил при всем его тщедушном сложении не казался выше. Он предоставит вам протокол всего, что произошло на заседании. Переписчики сейчас скрипят перьями, не поднимая головы. Но все равно на это уйдет несколько часов.

– Вы уже сообщили мне суть, – сказала я. – Все прочее – обрамление.

Ну вот и все. Избавившись от так долго нависавшей угрозы, я ощутила безмерное облегчение, но ни намека на удовлетворение. Точно так же я чувствовала себя, когда Уолсингем недвусмысленно изобличил королеву Шотландскую и судьи вынесли приговор. Мои подозрения подтвердились. Но лучше бы уж оказалось, что они были беспочвенны.

Я собрала вокруг себя фрейлин. Мои верные компаньонки заслуживали без промедления узнать о произошедшем. Затем я в сопровождении Кэтрин удалилась в свою опочивальню, где мы могли поговорить с глазу на глаз.

– И вновь я должна поблагодарить Чарльза за его верную службу государству.

– Шпага Эссекса до сих пор у него, – сказала Кэтрин. – Как прикажете ему с ней поступить?

– Ее следует вернуть семье, – отозвалась я. – Когда со всем этим будет… покончено.

– Как скоро?

– Как только оформят все необходимые документы и все подготовят.

– Подготовят? Палача, место для захоронения? Эшафот на Тауэрском холме уже есть. Его ведь не повезут в Тайберн, я правильно понимаю?

– Нет, и на Тауэрский холм тоже. Его казнят на частной церемонии в стенах Тауэра. Придется построить новый эшафот. Там уже почти пятьдесят лет никого не казнили. Последней была леди Джейн Грей.

– Но почему вы хотите казнить его там?

– Потому что он попросил, чтобы его казнь не была публичной.

– А не потому, что допускать публику на его казнь на Тауэрском холме было бы слишком опасно?

– И то и другое, Кэтрин. Если поднимется шум, это сведет на нет нашу победу.

Суд состоялся в четверг; конец недели Эссекс провел в обществе своего пуританского капеллана Эбди Эштона, которого он потребовал, прежде чем сдаться. Он вновь впал в состояние религиозного исступления, в котором был сосредоточен исключительно на своей душе и никак не думал о своей горюющей семье. Он отказался видеть жену, мать, сестер и друзей. Вместо этого он исповедовался во всех своих грехах Эштону, который затем настоял на том, что при его излияниях должны присутствовать члены Тайного совета. Поэтому в субботу, всего через два дня после суда, совершенно неузнаваемый Эссекс валялся в ногах у адмирала и Сесила и бил себя в грудь, а затем исписал четыре страницы признаниями, измышлениями и обвинениями.

– Что ж, друзья, вы стали свидетелями его срыва, – сказала я, когда мне принесли сделанные его рукой записи, не копии. – Это всегда зрелище не из приятных.

Разобрать его бисерный почерк, который он постарался сделать еще убористей, чтобы уместить на этих страницах как можно больше, было сложно.

Сесил с Чарльзом в напряженных позах стояли передо мной. Исповедь Эссекса начиналась с признания, что он «величайший, гнуснейший и неблагодарнейший предатель, какого когда-либо видел свет». Он, как всегда, преувеличивал. Однако же он назвал имена всех, кто был замешан в его заговоре, включая лорда Маунтджоя и его любовницу, сестру Эссекса, Пенелопу. Она оскорбила его, заявив, что все считают его трусом, утверждал он. «Присмотритесь к ней повнимательнее, ибо она гордячка», – предупреждал он.

– Это у них семейное, – буркнула я.

– В разгар всего этого он неожиданно потребовал привести его слугу Генри Каффа, – сказал Сесил. – А потом бросил тому в лицо обвинение, что он, дескать, во все это его втравил.

– Он не меняется, несмотря на все заявления о том, что стал другим человеком, – покачала я головой. – Он вечно старается обвинить в своих проступках окружающих. У него всегда и во всем виноват кто угодно, но только не он сам.

– У него – да, но не у закона, – отозвался Сесил. – Закон сказал свое слово.

Он помолчал, потом бросил взгляд на Чарльза:

– Но есть еще кое-что…

– Вы должны сказать об этом, – произнес тот.

– Эссекс в нашем присутствии признался в том, что, цитирую, «покуда я жив, королева никогда не будет в безопасности».

– Прямо так и сказал? – уточнила я.

– Да, – подтвердил Чарльз, – этими самыми словами, хотя мне неприятно слышать, как их повторяют.

– Он всего лишь признался в том, что мы и так знаем, – произнесла я куда более легкомысленно, нежели себя чувствовала.

– Что касается Каффа, Мейрика, Блаунта и остальных, – сказал Чарльз, – они предстанут перед судом после того, как мы разберемся с этими двумя.

– А что будет с Саутгемптоном? – спросила Кэтрин. – Вы не сказали, где его… куда его отправят.

– Точно не во дворе Тауэра, – сказала я.

По правде говоря, я об этом даже не задумывалась. Саутгемптон не имел вообще никакого значения.

– Если он должен покинуть этот мир вместе с Эссексом, то вам надо решать, – заметил Сесил.

Его слова вывели меня из себя.

– Не приказывайте правителям! – рявкнула я. – Когда я решу, тогда и решу. Документы уже оформлены?

– К завтрашнему дню они будут готовы и представлены вам на подпись, – пообещал он.

– Завтра воскресенье. Я ни за что не стану подписывать смертный приговор в воскресенье!

– Тогда в понедельник, – сказал Сесил.

– В понедельник так в понедельник. В таком случае казнь можно будет устроить во вторник. Подготовьте все необходимое.

Он ни словом не обмолвился обо мне ни в своем признании, ни в разговорах с советниками и капелланом. На сей раз не было ни прошений, ни залитых слезами писем, ни стихов, ни заверений. Наконец золотой язык и перо графа умолкли.

Я тоже не собиралась ничего ему говорить. Да и что я могла сказать? Если бы я высказала все, что чувствую, на это ушло бы не четыре листа, как у Эссекса, а сотня. «Куда тебя занесло? – хотелось мне спросить. – Что за болезнь тебя поразила, что толкнуло на этот путь? Могла ли я что-то сделать, чтобы этого не допустить? Или, наоборот, сыграла в этом какую-то роль?»

Но эти вопросы были не из тех, какие королева может задать подданному, да у этого подданного никогда и не хватило бы осознанности дать на них честный ответ. Так что молчание с обеих сторон.

Необходимо было отдать распоряжения относительно его тела. После того как от него отлетит голова, с ним придется что-то делать. Я приказала вырыть могилу на кладбище церквушки Святого Петра в Оковах, расположенной всего в нескольких ярдах. Там уже нашли последний приют множество казненных узников Тауэра. Те, кто был рангом повыше, покоились внутри церкви, а люди попроще – на кладбище вокруг. Я так и не смогла заставить себя войти внутрь, хотя церковь славилась своими мраморными изваяниями. Там лежала моя мать, и мне невыносимо было думать о том, как ее, еще не остывшую, сняли с эшафота и, не положив даже в гроб, перенесли туда. Она там была не одна, их таких было множество: ее брат Джордж, Томас Мор, королева Екатерина Говард и леди Джейн Грей. Но если я войду туда, то увижу только одну могилу – ее.

«Не сочтите за непочтительность, матушка, – обратилась я к ней мысленно в тысячный раз. – Но я примирилась со всем этим, ибо иного выхода у меня не было».

Приближался Великий пост. В Жирный вторник при дворе всегда устраивали представление какой-нибудь пьесы. Мне нужно было подумать об этом. Выбрать, что будут играть. Жизнь должна продолжаться, плавно течь дальше, как текла всегда.

Хотя мы, в отличие от католических стран, в преддверии поста не предавались карнавальным излишествам, последние дни перед Пепельной средой мы тем не менее отмечали в соответствии с нашими традициями. При дворе устраивали банкет в честь «прощания с роскошествами», а также смотрели представление. Показывали обычно веселую вещицу, но в этом году так не выйдет. Шекспир написал что-то новенькое. Вот его пьесу мы и посмотрим. Это самое малое, что он может сделать после того, как позволил своей труппе пойти на поводу у Эссекса и показать «Ричарда II» с запрещенной сценой.

В понедельник, как мы и договаривались, тяжелый пергамент с приказом о приведении в исполнение смертного приговора почтительно положили мне на стол. Я подписала его, не желая, чтобы он оставался в моих покоях ни на миг долее необходимого, и отправила коннетаблю Тауэра. И лишь потом уже вспомнила, что не распорядилась, на какой день назначить казнь, так что пришлось посылать вдогонку гонца с приказом, чтобы приговор привели в исполнение с утра в среду. Я также приказала, чтобы палачей было двое – на случай, если в последний момент окажется, что один из них не в состоянии исполнить свои обязанности. Церемония должна была быть частной, однако в присутствии свидетелей – членов Королевской гвардии под началом Рэли, а также представителей знати, олдерменов и советников.

Банкет прошел спокойно. Все обычные ритуалы были соблюдены, подносы и тарелки торжественно внесены в зал, изящные кубки наполнены лучшими винами. Но гости казались какими-то притихшими, застольная беседа не клеилась. Все умы занимала та единственная тема, о которой нельзя было упоминать.

Когда настало время представления, я вздохнула с облегчением. Пусть актеры говорят и действуют, пока мы будем сидеть молча и неподвижно. Темой пьесы была Троянская война – едва ли можно было придумать что-то более далекое от текущих событий.

– Шекспир, похоже, окончательно переместился из нашего королевства и времени в Древний мир, – заметила Кэтрин, сидевшая рядом со мной. – Сперва «Цезарь», теперь это.

– Любовная история Троила и Крессиды? – поморщился Чарльз.

– А что вам не нравится? – притворно возмутилась Кэтрин.

– Я уже слишком стар, – отозвался адмирал. – Любовные истории меня давно не интересуют.

– Чарльз! – Она шутливо шлепнула его веером.

«Вот и меня тоже не интересуют», – подумалось мне.

Дела любовные давным-давно перестали занимать мое воображение. Впрочем, на сцене или в стихах я пока еще могла их выносить.

Я откинулась на спинку кресла, ожидая увидеть героических персонажей, батальные сцены и несчастных влюбленных – все приметы Троянской войны, рассказанные незабываемым языком Шекспира.

Вместо этого нам показали двух неприятных персонажей, один из которых обладал самыми гнусными взглядами на жизнь и людей, с какими мне когда-либо доводилось сталкиваться. Каждый раз, когда он выходил на сцену – что случалось слишком часто, – я морщилась. Что же до знаменитых гомеровских героев, они преобразились в неузнаваемо мелких людишек. Гектор преследовал Патрокла ради его богато украшенных доспехов, возжелав завладеть ими. Вместо описанного Гомером поединка между благородным Гектором и воином Ахиллом тот хладнокровно убил безоружного Гектора. Елену выставили пустоголовой распутницей, Крессиду лгуньей, Троила олухом, Аякса громилой. Во всей пьесе не было ни одного персонажа, которого я пригласила бы к себе за стол. А превосходный шекспировский слог разочаровывал не меньше, чем его герои. Заумные параллели, вымученное словоупотребление, ни единой строчки, которая задержалась бы в памяти. Лишь одна реплика, произнесенная Одиссеем, отозвалась во мне до мурашек, намекая на то, что только что произошло. Звучала она так: «…Сила станет всем и в волю перейдет, а после в алчность; и алчность, – рыщущий всемирный волк, поддержанный и силою и волей, – мир, как добычу, поглотив, пожрет и сам себя»[45]. Эссекса как раз и пожрала его собственная волчья алчность. Не о нем ли думал драматург, когда писал эти строки?

Мне хотелось извиниться перед всеми, что вынудила их смотреть эту пьесу. Однако же ее настроение – разочарованное, опустошенное, грустное, – пожалуй, отражало то, что мы все чувствовали. Я пожелала всем доброй ночи, и на этом вечер был завершен. Подходящая кара за ту роль, что я сыграла в падении Эссекса.

Светало. Очень скоро Эссексу предстояло отправиться на эшафот. Я заперлась у себя в опочивальне совсем одна, даже без своих фрейлин. День катился дальше; солнце подобралось к зениту, положив утру конец. Я не могла ни читать, ни даже думать о чем-то. Усевшись перед клавесином, я по памяти начала играть, бездумно, не прикладывая усилий. Нежные, плавные ноты коконом окружили меня, лаская, точно гибкие пальцы. Когда мысли разбегаются и никакие слова не отражают того, что у тебя на душе, музыка может вовремя стать целительным снадобьем.

В дверь негромко постучали. Никто не отважился бы постучать, кроме того, кто принес весть – единственную, – которую я должна была узнать.

– Войдите, – сказала я.

Дверь распахнулась, и вошел Сесил. Он мягко двинулся ко мне, и я прекратила играть.

– Ваше величество, все кончено, – произнес он. – Сегодня утром Эссекс умер.

Я кивнула. У меня не получилось выдавить из себя ни слова. Через миг я снова заиграла. Сесил вышел.

На следующий день я покончила со своим уединением и собралась с духом, чтобы выслушать подробности. Мне необходимо было узнать их, хотя ничего мне сейчас не хотелось меньше. Пусть бы исчез, как дуновение ветерка, с легкостью перелетающего от жизни к смерти, совершив мгновенный переход между двумя мирами.

Рэли, исполнявший роль официального наблюдателя, поведал мне обо всем с глазу на глаз. В восемь утра Эссекса вывели во двор три священника. Он был в черном – атласный дублет и бриджи, бархатный плащ, а также широкополая шляпа и белоснежный плоеный воротник.

– Я встал рядом с плахой, как предписывает моя должность, – сказал Рэли. – Однако кое-кто обвинил меня в том, что я злорадствую над падением моего врага, так что в целях сохранения мира я поднялся в Белую башню, откуда мог все видеть, сам оставаясь незамеченным.

– Ах, Уолтер, – произнесла я. – Как можно было в такой момент думать о мелких распрях?

– Возражал не Эссекс, а другие. Как бы то ни было, он снял шляпу и поклонился, затем произнес прощальную речь. Он признал, что заслуживает смерти. А потом его как прорвало. Вот, погодите. – Он порылся за пазухой плаща и извлек лист бумаги. – Я зачитаю вам его слова. Не хочу ничего выдумывать. Он сказал: «Грехов за мной более, нежели волос на моей голове. Я растратил лучшие годы своей юности на распутство, похоть и всяческую грязь; я был преисполнен гордыни, тщеславия и любви к низменным удовольствиям этого мира. За что я смиренно молю Спасителя моего, Иисуса Христа, стать заступником моим перед вечностью и молить Господа даровать мне прощение, в особенности за последний мой грех, за этот преступный, кровавый чудовищный грех, ибо я увлек за собой многих, кто из любви ко мне пошел за мною, оскорбив тем самым Господа, свою государыню и весь свет. Я молю Господа простить нас и простить меня – самого грешного из всех».

– Он всегда обладал даром слова, – промолвила я. – Да смилуется Господь над его душой.

Вот и последние его слова дышали этим даром; даже на эшафоте он не покинул его.

– Завершил он свою речь, сказав, что прощает своих недругов, и просил Господа хранить вас, – сказал Рэли.

– Что ж, это достойная концовка.

– После этого он снял плащ и воротник. Затем палач встал перед ним на колени и попросил у него прощения, и граф сказал, что прощает и не держит зла. Затем он снял дублет, под которым оказался алый камзол.

Чтобы не так заметна была кровь? Или он облачился в алое в знак мученичества?

– Он пошел на эшафот по своей воле. Потом положил голову на плаху и протянул руки, чтобы показать, что готов.

– Надеюсь, все произошло быстро.

– Палачу пришлось нанести три удара топором, но, думаю, самый первый сделал свое дело.

Слава богу!

– А он… его…

– Его похоронили тихо и достойно, – сказал Рэли. – Но на палача потом напали на улице, пришлось шерифу прийти ему на выручку. Люди были… расстроены.

– Понимаю, – кивнула я.

– Есть и еще кое-что, – добавил Рэли. – Не все оплакивают его кончину. Сегодня я получил от жены лорда Сэндиса вот это письмо касательно ее мужа. Сам он все еще ожидает суда.

Письмо было короткое, и нужные строки выделены. «Будь проклят тот день, когда супруг мой примкнул к этому заговору. Его своими речами заманил этот гнусный Эссекс, который принес многим одни лишь несчастья и никому никакого блага. Лучше бы ему никогда не рождаться на свет!»

Что ж, подходящая эпитафия Роберту Деверё, хотя на надгробии такую не выбьешь. «Тот, кто принес многим одни лишь несчастья». И в первую очередь – себе самому.

85. Летиция

Март 1601 года

«Славной Англии доблестный сын ушел, ушел, увы, увы, прославил ее немало в боях, о горе, горе, так мало прожил и голову нынче на плахе сложил…»

Я лежала, пытаясь уснуть, и вслушивалась в еле слышные голоса, доносившиеся с улицы. Раньше – я имею в виду, когда Роберт был еще жив, – я злилась бы, что они не дают мне спать. Теперь же я слушала – и он для меня был жив. Пока люди поют о нем – разве это не жизнь в каком-то ее виде? Подобие жизни? Любой намек на жизнь лучше, чем вообще ничего.

«После нашей смерти о нас станут слагать баллады», – сказала Елена Троянская Парису. И они до сих пор живут в этих балладах.

Я поднялась и распахнула окна. В лицо ударил ледяной февральский ветер, но я все равно высунулась наружу. У наших ворот собралась небольшая группа людей. Прильнув к решетке, они вглядывались в темноте в пустой двор, где еще совсем недавно толпились сотни сторонников Роберта.

«И за морем, и дома тоже в отваге равных себе не знал, не знал…»

Теперь я слышала голоса более отчетливо и жадно ловила каждое слово.

«На всех врагов, на всех врагов одно имя его наводило страх, а в Англии знали его во всех уголках, во всех уголках…»

Надо будет приказать слугам вынести им денег и еды. Они понятия не имеют, какой подарок мне сделали, подтвердив, что Роберт был любим – и любим до сих пор. Я простояла у окна до самого конца баллады, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Названная «Славной Англии доблестный сын ушел», она родилась всего несколько часов спустя после казни Роберта, как это обыкновенно случается с народными песнями.

«А ее величество меж тем – храни ее Бог! Храни ее Бог! – прощение даровала всем. И славят ее теперь день и ночь, день и ночь…»

Ну еще бы они ее не славили, эти восемьдесят или сколько их там было человек, которых арестовали, допросили, а потом отпустили. Счастливчики. Только вот Кристофера среди них не было. Он предстанет перед судом 5 марта, через пять дней. Надежды на то, что его пощадят, не было.

После казни Роберта прошло четыре дня. Всю ночь накануне я не сомкнула глаз. Я знала, в какое время должна состояться казнь. И когда назначенный час миновал, не могла понять, почему не испытываю ровным счетом ничего – ни убийственной боли, разрывающей душу, ни даже укола в сердце. Как это возможно? Это стало последним жестоким сюрпризом из множества жестоких сюрпризов за время нашей жизни вместе.

Теперь адмирал Чарльз Говард написал мне с вопросом, когда можно будет вернуть шпагу Роберта. Тот отдал ее, сдаваясь. В тот день я – в последний раз – была частью его жизни: мы с Пенелопой и Фрэнсис вынуждены были развлекать запертых членов Тайного совета, в то время как мой сын отправился поднимать мятеж. Советники тогда были так же смущены, как и мы. Они были хорошие люди, джентльмены, которым их роль навязали, они не желали Роберту зла.

Все это было мучительно, глубоко неправильно, и заключительное действие с советниками стало достойным завершением всей эпопеи. Адмирал позволил нам беспрепятственно покинуть дом, на два часа прекратив огонь. Теперь же ему предстояло довести до конца последний акт этой злополучной драмы – вернуть шпагу сэра Филипа Сидни.

Роберт отказался повидаться с нами перед смертью. Фрэнсис родила дочь, которую назвала Дороти, но Роберт так про нее и не узнал.

Похоронили его на кладбище церквушки Святого Петра в Оковах, в стенах Тауэра.

«Теперь он лежит рядом с королевами и мучениками», – твердила я себе.

По крайней мере, место его упокоения не исчезнет с лица земли. И однажды, когда-нибудь в далеком будущем, все обстоятельства этой истории будут забыты, а в памяти людской останутся только его таланты и красота. Время стирает подробности, оставляя лишь очертания. Очертания жизни Роберта были столь поразительны, что обычные люди уже желали слагать о нем баллады.

Я вернулась в постель. Нужно поспать. О Кристофере я подумаю утром, при свете дня, который облегчит мне эту задачу. Кристофер был все еще жив. За ним ухаживал портной, в лавку которого его, раненого, принесли в тот роковой день восстания; теперь его охраняли два гвардейца. Мне навещать его было запрещено, и он не передал мне ни одной записочки. Если бы мне позволили побыть с ним хотя бы четверть часа, быть может, я смогла бы понять, что произошло. Сейчас же я знала лишь, что смешливый и жизнерадостный молодой мужчина, за которого я вышла замуж, стал совсем другим человеком, и я понятия не имела почему. Очень скоро мне предстояло овдоветь в третий раз. Но никогда прежде мне не доводилось терять мужа еще до его смерти.

– Граф Ноттингем, лорд адмирал Чарльз Говард, – доложил лакей о нашем благородном посетителе.

Я ждала его, облаченная во все регалии, на которые имела право как графиня: подбитую горностаем мантию строго определенной длины и корону с восемью зубцами. Когда-то все эти вещи были для меня жизненно важными.

– Мы его ждем, – произнесла я.

В зал вошел седовласый адмирал и, мягко ступая, приблизился ко мне. Я не видела его много лет и знала только по враждебным выпадам Роберта в его адрес. Он возмущался необходимостью делить с ним командование в морских походах и настаивал на том, чтобы во всех документах его имя стояло выше адмиральского, пока лорд Говард как-то в раздражении не вырезал его подпись. Впрочем, это была одна из тех незначительных мелочей, которые уже изглаживались из памяти.

– Миледи Лестер, – с поклоном произнес он. – Я имею честь вернуть вам шпагу графа Эссекса, врученную мне.

В его руках был сверкающий клинок.

– Для меня честь принять ее, – отозвалась я, беря шпагу в руки. – Я сохраню ее для сына графа. Ему сейчас еще только десять. Пусть он извлекает ее из ножен лишь для защиты государства.

Я положила оружие на подушку. В некотором смысле это была отвратительная штука. Я от души пожелала малышу Робу возможности держаться подальше от всего связанного со шпагами. Все это заканчивалось либо смертью, либо бесчестьем. В самом крайнем случае это означало, что мужчина не может заниматься никаким полезным делом, а вынужден ехать куда-нибудь за тридевять земель гоняться либо за французами, либо за испанцами, либо за ирландцами, либо за кем-нибудь еще, кого на тот момент полагалось считать врагами.

– Так как, мой добрый граф, вы задержитесь у нас ненадолго?

Я позвонила в колокольчик, чтобы принесли закуски, прежде чем он успел отказаться.

Говорить можно было о чем угодно, кроме моего сына. И моего мужа. Что ж, я это понимала.

– Надеюсь, леди Кэтрин пребывает в добром здравии, – произнесла я (учтивый вопрос, совершенно невинный). – Она по-прежнему служит королеве?

– Да, и весьма активно, – отвечал он. – С тер пор как прошлой осенью умерла Марджори Норрис, она самая близкая компаньонка ее величества.

– Хорошо, когда можно разделить свою жизнь с кровными родственниками.

Мои собственные родственники либо были седьмой водой на киселе, либо не желали иметь со мной ничего общего – взять хотя бы королеву.

– Они строят планы вместе побывать в замке Хивер, – сказал адмирал. – Быть может, вы могли бы к ним присоединиться.

Это вряд ли. Впрочем, он старался быть со мной учтивым, бедняга. И Кэтрин, моя кузина, не выступила против меня в открытую – хороший знак! Быть может, быть может… Нет, Летиция, это глупо.

– Быть может. Я никогда там не бывала, а ведь моя бабка там выросла.

– Я недавно видел свеженайденный портрет вашего деда Уильяма Кэри, – сказал он. – Красивый был мужчина.

Если, конечно, моим дедом был он, а вовсе не король… Я снова улыбнулась.

– Хотелось бы мне на него взглянуть, – произнесла я.

Но разве не могла Мария Болейн находить его более привлекательным, чем напористый король, и предпочитать венценосному ухажеру? А все эти домыслы относительно того, что отцом ее детей являлся король, были всего лишь попыткой выдать желаемое за действительное, поскольку наличие королевской крови – даже если король личность не слишком-то прекрасная – предпочтительнее положения простолюдина? И снова очертания расплываются… И огромная фигура Генриха VIII заслоняет хрупкую фигуру Уильяма Кэри.

– Если меня пригласят, я с радостью поеду, – произнесла я вслух.

Учтивый разговор.

Он поднялся. Надо было мне позвать Фрэнсис, чтобы он вручил шпагу ей лично. Я собиралась послать за ней чуть позже, чтобы не утомлять ее. А теперь он собрался уходить. Слишком поздно. И спросить его ни о Кристофере, ни о надвигающемся суде я не могла.

– Я вынужден откланяться, – произнес он. – Могу лишь сказать, сердце мое полно печали.

– Я не могу выразить, как велика моя печаль. – Я проводила его до дверей.

– Таким сыном можно было только гордиться, – сказал он, застегивая плащ. – Никогда не забывайте этого.

– Это огромное утешение, – отозвалась я.

Дверь открылась и закрылась, он ушел.

Но как же мой муж? Неужели никто не скажет о нем доброго слова, не напишет баллад, не выразит мне сочувствия? Кристофер в глазах государства был никто и ничто. Он жил в безвестности, в безвестности и умрет. И я, его жена, буду оплакивать его в одиночку.

Суд над ним должен был состояться в Тауэре, а не в Вестминстерском зале. Вместе с ним перед судом предстанут сэр Джон Дэвис, сэр Чарльз Дэнверс, Гелли Мейрик и Генри Кафф. Я знала, что мое прошение отклонят, но должна была попытаться увидеть Кристофера. Власти не раскрывали адрес портняжной лавки, но мне не нужны были их сведения. Я знала, где находится Ладгейт; знала, где произошла стычка и где без сознания упал Кристофер. Надо лишь поехать туда, а дальше первая же услужливая кумушка подскажет, куда идти. Так оно и вышло.

Лавка оказалась крохотная и невзрачная, немногим больше простой каморки. Сквозь открытую дверь виднелись рулоны сукна и льняной ткани и деревянный раскройный стол. Но дюжий гвардеец, увидев, что я остановилась перед дверью, тут же подскочил ко мне с криком:

– Проваливай! Нечего тут околачиваться!

– Тут лежит мой муж, – сказала я. – Я хочу с ним поговорить.

– Предатель Блаунт?

– Суда еще не было, а до суда называть его предателем не может никто!

– Он так же виновен, как и Иуда, и его ждет ровно та же участь, – сказал гвардеец. – А теперь уходите. Ему не дозволено принимать посетителей. Под этим условием ему разрешили остаться выздоравливать здесь, вместо того чтобы заключить в Тауэр.

– Так, значит, он выздоравливает? – спросила я.

– Да уж очухался, ничего с ним не сделалось, – буркнул гвардеец. – На виселицу потопает на своих двоих.

– Пожалуйста! – взмолилась я. – Ради Христа!

– Если я вас впущу, то сам пойду под суд. Уходите.

Все было напрасно.

Я побрела домой. Миновав ворота Ладгейт, где ранили Кристофера, я подумала, что лучше бы уж никуда не ходила. Знать, что я ничем не могу помочь ни ему, ни даже самой себе, было мучительно. Я решила, что подкараулю, когда его повезут на суд, и попробую хотя бы пробиться к нему на улице.

Предположив, что точную дату суда будут держать в тайне, я на следующий день с утра пораньше вернулась к лавке, устроилась на другой стороне улицы и стала ждать. В тот день ничего так и не произошло. На следующий тоже. И на следующий. А затем, 5 марта, почти через два месяца после восстания, рано утром (я, впрочем, пришла еще раньше), к дому прибыл отряд вооруженных гвардейцев. Вскоре из лавки вынесли паланкин с лежащим в нем человеком. Это наверняка был Кристофер, больше некому. Гвардейцы неторопливо примерялись к ноше, пристраивая ручки поудобнее. Сейчас или никогда! Я выскочила из-за угла и ухватилась за край носилок, прежде чем кто-то из гвардейцев успел среагировать. Я заглянула внутрь и увидела исхудавшее перевязанное лицо Кристофера. Тело его до самой шеи было укутано одеялом.

Он с трудом фокусировал взгляд и, очевидно, не узнал меня. Паланкин дернулся, Кристофер вздрогнул, а потом понял, что происходит.

– Летиция! – пробормотал он.

– Чертова ведьма!

Гвардеец грубо схватил меня за плечо и оттолкнул. Рывок был такой силы, что я упала на колени, а когда вновь поднялась на ноги, паланкин был уже довольно далеко. Я бросилась за ним, но гвардейцы оцепили его кольцом, а значит, подобраться к нему мне все равно не удалось бы. Я поспешила за ними мимо собора Святого Павла, по Кэннон-стрит и Истчип-стрит, пока наконец не показался Тауэр. Мрачные серые стены, от которых даже в самую летнюю жару веяло ледяным холодом, маячили впереди. Я остановилась: дальше мне ходу не было. Медленно, точно похоронная процессия, гвардейцы, несшие паланкин, прошли по мосту через ров и скрылись.

Я стояла, пытаясь отдышаться. Слева от меня высился Тауэрский холм, на котором ждал своего часа эшафот. Я не вернусь. Я не стану стоять в толпе, пришедшей поглазеть на казнь.

Я бросила прощальный взгляд на стены, окружавшие моего мертвого сына, а теперь сомкнувшиеся вокруг моего еще живого мужа.

День все никак не заканчивался. Я знала, что приговор предрешен, а это судилище лишь спектакль, и тем не менее я против воли представляла, как Кристофер пытается отвечать на обвинения. Они допрашивали его прямо в паланкине? Или перенесли в кресло? Только бы это было кресло со спинкой, а не табуретка! Заставить его стоять все это время они точно не могли.

Когда официальный гонец Тайного совета принес мне конверт с приговором, уже совсем стемнело. Он воровато оглядывался по сторонам и сделал попытку улизнуть, едва конверт коснулся моих пальцев. Но я остановила его. Он мог по меньшей мере сказать, каков был вердикт.

– Сэра Кристофера признали виновным, – произнес он.

– И?

– Приговорили к смертной казни, миледи.

– Когда?

– Через две недели.

Ему дали больше времени, чем Роберту. Наверное, хотели, чтобы он окончательно поправился.

– А все остальные?

– Сэру Чарльзу Дэнверсу вынесли точно такой же приговор. Он будет казнен в один день с сэром Блаунтом, восемнадцатого марта. Гелли Мейрика и Генри Каффа отправят на эшафот на следующей неделе, тринадцатого.

– А еще один, сэр Джон Дэвис?

– Чего не знаю, того не знаю, миледи.

Вид у него стал еще более вороватый, и я подумала: «Боже, неужели его оправдали? Почему? Почему?»

– Сэр Кристофер не поручал вам ничего мне передать?

– Я не разговаривал с узником, – покачал головой гонец. – Меня без промедления отправили к вам с этим письмом.

– Благодарю вас.

Наверное, нужно было дать ему какую-то мелочь. Вознаградить гонца за дурную новость. Но это же была не его вина.

– Вот, возьмите. – Я сунула ему несколько медяков и отпустила.

В комнату прокралась Фрэнсис. Она все еще не оправилась от тяжелых родов и с трудом ходила. Почему я когда-то питала к ней такую неприязнь? Она оказалась самой преданной из моих дочерей. Она опустилась в кресло и молча ждала, не сводя своих больших темных глаз с рокового конверта.

Мои пальцы слегка дрожали, но я разорвала его и стала читать. Фрэнсис услужливо придвинула поближе свечу, чтобы мне проще было разобрать ужасные слова.

– «Мы, верные слуги и советники Ее Величества королевы Елизаветы, сим записываем и удостоверяем протокол суда над мятежниками, участвовавшими в недавнем восстании против Ее Величества…»

По крайней мере, у них хватило совести не называть их предателями до объявления приговора. Далее в протоколе были подробности допроса и признания Кристофера в намерении пролить кровь королевы. Их целью было захватить Тауэр, взять королеву в заложницы и созвать парламент ради смещения всех «злонамеренных советников» – Сесила, Рэли, Кока и Кобэма. Кто по их замыслу должен был править страной во время всего этого, они благоразумно умалчивали.

Тут советники не удержались от иронического замечания, что, хотя Тауэр мятежникам захватить не удалось, внутрь Кристофер все же попал – его там судили!

Признания всех остальных в протоколе также были изложены, но их я читать не стала. Все это осталось между ними, королевой и Господом.

Мы с Фрэнсис молча сидели в комнате, точно в капелле над покойником. Она была теперь дважды вдова, а мне очень скоро предстояло стать вдовой в третий раз. Теперь мы были неразрывно связаны нашими судьбами. Как мужчины становятся братьями в битве, так и нас, женщин, крепкими узами связывает вдовство.

86

Мне не хотелось никуда выходить из дому, и я жила уединенно, как монах-отшельник. Дом и впрямь был для меня чем-то вроде монастырской кельи, где буквально все напоминало о смерти. Я застряла между двумя датами – каждый день отдалял меня от дня казни Роберта и приближал к казни Кристофера. Мы с Фрэнсис потихоньку разбирали и складывали вещи и принадлежности Роберта. Что-то она хотела сохранить детям на будущее, что-то раздать бедным, что-то оставить на память. Я попросила себе лишь один его миниатюрный портрет да диковинный маленький испанский образок с резным херувимчиком, который он привез из Кадиса.

– Кадис, – произнесла я, держа образок в руке и разглядывая позолоченные крылышки херувима. – Там он в последний раз был счастлив.

Я погладила ангельскую головку.

– У всех нас есть моменты, которые потом оказываются самыми счастливыми в жизни, – отозвалась она. – Но мы тогда думаем, что все лучшее еще впереди.

– А в вашей жизни, Фрэнсис, что было таким моментом?

Она перестала расправлять плащ, который собиралась сложить.

– Думаю, когда Роберт впервые обозначил свои намерения, – сказала она. – В моей жизни уже был один благородный рыцарь. Я не думала, что будет второй. Когда Филип погиб, мне было семнадцать, и я считала, что моя жизнь кончена. На самом же деле она началась лишь после того, как я вышла замуж за Роберта.

– Вы сказали, что и часа не проживете после его смерти, – напомнила я. – Что не сможете без него дышать. Однако же вы живете и дышите.

– Мы способны удивлять самих себя, – сказала она. – Каждый вдох приносит мне боль. Но я должна дышать, чтобы мои дети не остались сиротами.

Но больнее всего было узнать, что другим участникам мятежа удалось откупиться от казни. Графа Ратленда отпустили за двадцать тысяч фунтов, графа Бедфорда – за десять тысяч, а лорда Сэндиса, лорда Монтигла и лорда Кромвеля – за пять, три и четыре тысячи соответственно. Граф Саутгемптон, которого приговорили к смерти вместе с Робертом, все еще находился в Тауэре. Ходили слухи, что за него очень просила мать, и я была уверена, что в конце концов она заплатит за него огромный штраф и он выйдет на свободу. Строго говоря, эти люди считались заключенными и должны были считаться таковыми до тех пор, пока не будет выплачено последнее пенни штрафа, однако свобода была очень близка.

Я обратилась к коннетаблю Тауэра с прошением и умоляла его позволить мне повидаться с Кристофером или хотя бы написать ему, но он сказал, что это невозможно. Тогда я спросила – какой ужасный вопрос! – отдадут ли родным его тело. Ответ был – нет. Тело приговоренного к смерти преступника принадлежит государству, и похоронят его во дворе церкви Святого Петра в Оковах – не внутри, а снаружи, как подобало человеку незнатному. Милость нам была явлена лишь одна: королева смягчилась и приказала отрубить ему голову. Ему не придется пройти через муки повешения, потрошения и четвертования, как злосчастным Мейрику и Каффу 13 марта.

Утром 18 марта я нарушила слово, которое дала себе, и решила, что все же заставлю себя пойти на Тауэрский холм. Я, подарившая Роберту жизнь, не была рядом с ним, когда он ее лишился. Быть может, мой последний долг, который я как жена могу отдать Кристоферу, – это сопровождать его в последнем его пути. В отличие от Роберта, ему предстояло пройти его публично.

Однако еще на подходе к Тауэрскому холму, увидев толпы народу, я пожалела о своем решении. Мне никогда не доводилось присутствовать при публичной казни, однако предполагалось, что они должны служить уроком, вселяя в сердца зрителей страх. На практике же они превратились в потеху вроде медвежьих или петушиных боев, только лучше, поскольку жертвами были люди, а не животные. Я очень старалась не слышать веселого смеха и болтовни собравшихся. Все эти зеваки были свободны – свободны и вольны попусту растрачивать свои жизни, бездумно разбрасываться всем тем, что было им даровано, в то время как Кристофер не волен был даже написать письмо! Я ненавидела их.

Впереди высился Тауэрский холм с эшафотом на вершине. Многие закончили здесь свой жизненный путь, многие освятили его своей кровью. Томас Мор, который, по слухам, когда его вели на эшафот, пошутил, что, хотя он и благодарен тем, кто помогает ему подняться по ступеням, спустится уже самостоятельно. Кардинал Джон Фишер, которого Генрих VIII предупредил, что, если папа пришлет ему кардинальскую митру, надевать ее будет не на что. Генри Говард, граф Суррей, поэт. Гилфорд Дадли. Томас Кромвель. Все мнимые любовники Анны Болейн и подлинные – Екатерины Говард.

Я пробиралась сквозь толпу, которая становилась плотнее по мере приближения к эшафоту. В конце концов я оказалась зажата между двумя дюжими мужчинами; впрочем, благодаря их внушительному размеру никто не мог оттереть меня в сторону. Я стояла совсем близко к помосту, так близко, что чувствовала запах соломы, которой он был устлан, – она должна была впитать кровь. Палач в черном капюшоне уже ждал, и плаха тоже. Рядом стояли двое священников. Наконец толпа зашумела, и я увидела, что ведут двоих – Кристофера и Чарльза Дэнверса. По пути на эшафот они должны были пройти совсем рядом со мной, и я обнаружила, что, совершенно парализованная, смотрю, как они приближаются. Кристофер должен был оказаться от меня на расстоянии вытянутой руки. А я не могла шелохнуться. А потом вдруг смогла – и схватила его за рукав. Он оглянулся на меня, не узнал, и в следующее мгновение охранявший его солдат ударил меня по руке. Кристофер, волоча ноги, начал подниматься по ступеням.

Повязку с него сняли, правую сторону его лица пересекал страшный багровый шрам. Вид у него был оцепенелый, как будто он не понимал, что происходит. Представитель короны зачитал обвинения и приговор. Подошли священники и принялись вполголоса что-то говорить обоим. Затем чиновник спросил, желают ли они произнести последнее слово.

Кристофер вдруг словно очнулся от оцепенения. Он четким голосом произнес, что он изменник и заслуживает смерти. Потом сказал, что прощает всех своих врагов, в особенности сэра Уолтера Рэли. А потом воскликнул:

– Я умираю католиком! – Он повел вокруг безумным взглядом и увидел меня. – Нет, нет! Уходи!

Но мои ноги словно приросли к земле, и тогда он добавил:

– Исполни мое последнее желание!

Он отпустил меня. Я могла уйти и не быть свидетельницей его ужасного конца. Я повиновалась. Зажав ладонями уши, я развернулась и побежала по склону холма вниз. Но ничто не могло заглушить злорадного рева, которым разразилась толпа, когда палач нанес удар.

87. Елизавета

Апрель 1601 года

Пасхальное утро, 12 апреля. Зима осталась позади – вся, совсем, – и тьма, которая опустилась 25 февраля, в Пепельную среду, когда был казнен Эссекс, наконец-то отступила.

Мгла, которая сопровождала в этом году Великий пост – как в природе, с ее промозглыми туманами и упорными заморозками, так и в моем сердце, – рассеялась. Мне казалось, что птичьи трели и яркая желтизна новых цветов не вернутся больше никогда, а если и вернутся, то не принесут мне никакой радости. Однако же они по-прежнему обладали магической способностью придавать всему новизну.

По всей стране люди собирались, чтобы посмотреть, как играет в пасхальное утро солнце, – это было старое поверье. Мы поставили перед восточным окном в моих личных покоях миску с водой, чтобы поймать это явление. Мы с Кэтрин и Хеленой склонились над ней, глядя во все глаза, но солнце играло только из-за ряби на воде.

– Наверное, чтобы увидеть, нужно верить по-настоящему, – сказала Кэтрин. – Нужно смотреть глазами ребенка.

– Да, а мы все слишком старые и слишком многое повидали на своем веку, – подхватила Хелена. – Даже малышка Юрвен уже обретает взрослый взгляд. Это, скорее всего, последняя Пасха, когда она видит, как играет солнце.

– Скорее всего, – согласилась я. – Ей ведь уже тринадцать.

Столько же было и мне, когда умер отец. В тот день я стала взрослой.

– Я приглашу ее обратно ко двору.

Сделать это было необходимо, ведь она потеряла родственника, и теперь я навеки буду ассоциироваться с его смертью, если снова не приближу ее к себе.

В этом году мы задержались в Ричмонде дольше обычного, хотя в прошлые года к этому времени уже всегда перебирались в Гринвич. Зато Хелена могла побыть со мной подольше, и я наслаждалась ее обществом. Облачившись по случаю праздника в самые роскошные свои наряды, мы вместе со всей дворцовой челядью отправились на Пасхальную службу. Бледные огоньки сотен тоненьких свечек, теплившихся в Королевской капелле, были невидимы в ослепительном солнечном свете, лившемся сквозь высокие окна; лишь пламя толстой пасхальной свечи, которая должна была гореть сорок дней, ярко выделялось даже на его фоне.

Вскоре напомнил о себе и внешний мир в лице французских и шотландских послов. И те и другие явились из-за Эссекса – французы c целью выяснить, что произошло, шотландцы потому, что мы их вызвали. К тому времени, когда Яков ответил на призыв Эссекса послать войска, чтобы помешать Сесилу подчинить себе правительство и передать корону испанцам, Эссекс был уже мертв. Посланники Якова храбро исполнили свою дипломатическую миссию, приложив все усилия к тому, чтобы отмежеваться от падшего придворного. Я приняла шотландцев благосклонно и заверила их в нашей неизменной дружбе и поддержке. Их явно подмывало поднять вопрос престолонаследия, однако же мой предостерегающий взгляд они истолковали верно.

Что же до французов, Генрих IV послал маршала Бирона принести мне соболезнования и выразить радость по случаю моего благополучного избавления. Мне понадобилась вся моя сила воли, чтобы принять его должным образом, но необходимо было во что бы то ни стало заручиться поддержкой французов, в особенности на ближайшие несколько месяцев, когда мы намеревались положить конец затянувшейся, изматывающей и бессмысленной войне с Испанией.

Я улыбалась, подтрунивала и льстила Бирону. Когда разговор зашел об Эссексе, я заверила, что пощадила бы его, если бы могла. Я сопроводила эти слова печальным вздохом. Если бы я только могла… я бы столько всего сделала. Или не сделала.

– Мадам, – произнес он доверительным тоном, склоняясь ко мне, – знаете ли вы, что сказал мой господин, услышав, как мастерски вы справились с восстанием?

– Нет, даже не догадываюсь, – отозвалась я и стала ждать, когда он поведает мне об этом.

– Он сказал: «Она единственный истинный король! Она единственная умеет править!»

– Вот как, – произнесла я, против воли польщенная.

Однако при мысли о том, что меня наконец-то признали равной среди королей, ревнивая и мелочная струнка моей души торжествующе запела, обращаясь к моему отцу. В сыне или не в сыне, но он получил то, что искал в наследнике трона.

После того как французских посланников спровадили, настало время заняться делами в своем отечестве. Ост-Индская компания намеревалась отправить четыре корабля на Дальний Восток. Однако они желали заручиться моим благословением и просили меня написать грамоты экзотическим правителям, с которыми предполагали встретиться, а также предоставить подарки, которые не стыдно было бы им преподнести.

– Ибо если мы явимся от имени королевы, – заявил представитель компании, – они отнесутся к нам с большей благосклонностью.

– Да они обо мне никогда даже не слышали, – возразила я.

– О, это не имеет никакого значения. Одного вида королевской печати будет достаточно, чтобы произвести на них впечатление.

– Сколько правителей вы рассчитываете встретить?

– Думаю, с полдюжины. Вы сможете написать для нас достаточное количество грамот?

– Я могу составить текст, а место для имени не заполнять, чтобы вы могли потом сделать это сами, – предложила я. – Какие же подарки могут прийтись этим правителям по вкусу?

– Что-нибудь из Англии. Только такое, что не промокнет, не сломается и не испортится за время долгого путешествия по морю.

– Ну и задачку же вы мне задали, господа, – покачала я головой. – Нелегко найти что-то сугубо английское и при этом удовлетворяющее всем вашим требованиям.

– Да, и еще оно должно быть небольшого размера. Места у нас на корабле не так чтобы много.

– Мне нужно подумать, – сказала я. – В каких краях вы надеетесь побывать?

– Суматра, Ява, Молуккские острова, – отвечал он. – И вообще, везде, где получится. Возможно, даже в Китае.

На меня вдруг почти явственно повеяло запахом пряностей, прилетевшим на крыльях ветра с далеких островов за теплым морем.

– Ткани в тропиках гниют, так что из них подарка не выйдет. Тонкий часовой механизм заржавеет на морском воздухе. О собаках и речи быть не может, хотя на турецкого султана произвели огромное впечатление наши местные породы, бладхаунды и мастифы.

– Мы верим, что ваше блистательное величество сможет придумать самый подходящий подарок.

– Я придумаю. Я горжусь тем, что мы отправляем английские корабли и купцов в столь дальние края. Мы основали фактории по всему Востоку. В будущем они окупятся сторицей.

И хотя ни постоянных колоний, ни даже торговых постов в Новом Свете нам, как ни жаль, основать не удалось, это можно было уравновесить всем тем же на другой стороне земного шара. По крайней мере, мы знали, что тамошние земли богаты пряностями, жемчугом и шелком. Из Нового Света пока везли только золото, которое, к сожалению, все доставалось испанцам.

– А у вас есть какие-нибудь мысли или виды на открытие Terra Australis Incognita, Неведомой Южной Земли? Если, конечно, таковая существует?

– Мы недостаточно хорошо оснащены, чтобы забираться так далеко на юг, – сказал представитель. – В любом случае в тех краях должно быть так холодно, что пряности, которые мы ищем, там не произрастают.

– Но это, вероятно, всего лишь миф, – подал голос его товарищ. – Пока что так далеко к югу никто никаких признаков суши не замечал.

– Тогда оставим это следующим поколениям, – сказала я. – Должны же и на их долю выпасть какие-то открытия.

Весь остаток дня мы ломали голову, что же такое можно послать с торговцами на Дальний Восток. Ограничения были столь строги, что на их кораблях не смогла бы отыскать уголок даже фея. Что-то небольшое… что не промокает… и не ломается… что-то такое, чему не страшна соль… что-то сугубо английское…

– Придумала! – воскликнула Хелена. – Это же очевидно!

– Да? Почему тогда мне не очевидно?

– Когда я прибыла из Швеции со свитой принцессы Сесилии, король Густав прислал всем свои миниатюрные портреты – помните?

– Ну да. Он до сих пор у меня хранится, не знаю только где. – (Мне все чаще приходилось это говорить, когда я не могла вспомнить, где находится та или иная вещь, которой я давно не пользовалась.) – Очень милая вещица.

– Ну и вот – вы можете послать иностранным правителям что-нибудь в таком же духе. Они ведь никогда не видели королеву Английскую, для них это будет в новинку. Вы можете приказать сделать копии портретов, которые вы уже одобрили.

– Да… наверное… это вы хорошо придумали.

– Если вставить в раму стекло, это защитит краски от соленого воздуха, и размер самое то, что надо. Представьте только, что они подумают, когда увидят наряд европейской правительницы. Они все захотят себе в точности такой же!

– Спасибо, Хелена. Вы оказали мне неоценимую услугу.

– Тогда, наверное, с моей стороны не будет слишком самонадеянно попросить в награду один из ваших портретов для меня!

С годами мои костюмы стали еще более вычурными. Я демонстрировала людям неизменный образ их королевы, некую постоянную величину в их жизни. Все остальное может меняться, но только не ваша королева. Такой посыл я хотела до них донести. Но я старела и не могла уже не замечать предательских признаков возраста: как быстро я теряла терпение, когда приходилось повторять что-то по нескольку раз кряду, какой неуступчивой была в определенных вещах. Для окружающих это выглядело как упрямство, но я-то знала, что, если не сделаю какое-то дело прямо сейчас, потом оно вылетит у меня из головы. Да еще эта проклятая забывчивость, с которой я жила уже некоторое время. Постоянные попытки скрыть все эти вещи – все эти слабости – были хуже самих этих слабостей. И тем не менее я замечала и пристальные взгляды, и шепотки – этих волков, готовых наброситься, стоит им почуять мою немощь. Давать им такую возможность я не собиралась.

Королевские грамоты, иллюминированные красными и золотыми чернилами, выглядели таким образом:

Владетельнейшему и могущественнейшему __________, правителю ________, пресветлейшему и державнейшему владыке и государю.

Елизавета, Божьей милостью королева Англии, Франции и Ирландии, владетельнейшему и могущественнейшему государю, __________, приветствуем.

Далее следовало изложение наших намерений и благопожеланий на английском, латыни, испанском и итальянском. Я вручила торговцам эти письма, присовокупив к ним законченные миниатюры, и пожелала счастливого пути.

Лето прошло приятно. Урожай по-прежнему был не слишком изобильным, но и не катастрофическим. На континенте царил мир. Без Эссекса правительство работало как часы – главный возмутитель спокойствия исчез. На освободившиеся должности в Тайном совете я назначила графа Вустера и графа Шрусбери, а сама наслаждалась погожими июльскими и августовскими деньками.

А потом пришел сентябрь, а с ним и новости, которых я надеялась никогда не услышать: испанцы высадились в Ирландии. Тридцать три корабля с пятью тысячами солдат, пушками и боеприпасами пристали к берегу близ Кинсейла, в южной части острова. Командовал ими дон Хуан дель Агила, который руководил нападением на Маусхол в 1595 году.

Наши войска были сосредоточены главным образом на севере, где сражались с О’Нилом и его приверженцами, а эти войска находились на юге. Если бы силам О’Нила удалось пробиться на юг и присоединиться к испанцам, численное преимущество оказалось бы не на нашей стороне.

Я незамедлительно велела отправить в Ирландию подкрепление и написала лорд-наместнику Маунтджою: «Передайте нашей армии от нашего имени, что сотня наших солдат стоит тысячи их, а тысяча – десятка тысяч. Я беру на себя смелость утверждать это именем Того, кто всегда был на стороне моего правого дела. Засим заканчиваю, ибо нет времени писать долее, Ваша любящая государыня Е. Т.».

Если бы только наши войска и впрямь настолько их превосходили! Но думать так означало тешить себя иллюзиями. До сих пор мы побеждали в Ирландии, теперь же настал час испытания. Нам предстояло сражаться с испанцами на суше.

– Ну что, старина Сикст, – пробормотала я. – Не довелось тебе предложить награду за испанские сапоги на нашей земле.

Он не дожил до этого. Ну и хорошо.

Приятно пережить своих врагов – и козни своих врагов. Один из неожиданных плюсов возраста.

88

Настала осень, время пожинать плоды. Мой шестьдесят восьмой день рождения пришел и ушел, и я не побуждала никого его отмечать. Мне не хотелось напоминать миру о своем возрасте, однако сама я оставить эту дату незамеченной не могла.

Я совершила короткую поездку в Рединг и Гемпшир, во время которой с удовлетворением отметила, что фермеры торгуют плодами своих трудов по обочинам дорог. Да, горы овощей на телегах поднимались не так высоко, как в хорошие года, но это было хоть что-то. Терпкий запах палой листвы под ногами наполнял ноздри и напоминал мне – как напоминал каждую осень – о Марджори. Не так давно до меня дошли вести, что Генри Норрис умер и воссоединился с ней в семейной усыпальнице. Недолго же он выдержал без нее.

Я вздохнула и переключилась на более насущные проблемы. Субсидии, выделенные мне в 1597 году, закончились этой весной, и я созвала очередной парламент, который должен был собраться в октябре.

Задача была нелегкая. Они вели себя все более требовательно и все более покушались на мою королевскую прерогативу. Традиционно роль парламента сводилась к тому, чтобы давать мне рекомендации, и только. Однако они могли представлять мне на одобрение билли. А я могла – и пользовалась этим правом – запрещать им выдвигать билли, касавшиеся вопросов церкви, престолонаследия и монополий.

Я натянула поводья и обвела взглядом поля, щетинившиеся стерней, которая походила на миниатюрные ограды из кольев. Подобно фермерам, возделывавшим эти поля, я должна была обхаживать парламент. И первые, и второй без присмотра отбивались от рук. И c первыми, и со вторым приходилось попотеть, чтобы чего-то добиться.

Я посовещалась с Фрэнсисом Бэконом, который за последнее время стал неоценимым служителем короны. Его острый ум был всегда к моим услугам, что он доказал во время суда над Эссексом. После на него обрушилась такая лавина обвинений в двурушничестве, что ему даже пришлось написать обращение в свою защиту. Не уверена, впрочем, что оно кого-то убедило.

Войдя в мой кабинет, он поклонился. Мне показалось, что глаза у него грустные.

– Ну-ну, сэр, к чему такая мрачность в столь прекрасный день? – сказала я. – Очень скоро зима даст вам предостаточно поводов.

За окнами Гринвичского дворца осеннее солнце играло на воде Темзы.

– Это верно, мадам, но мой горизонт уже затянули тучи.

Я совершенно забыла. Умер Энтони.

– Простите. Я запамятовала, что вы оплакиваете брата.

– Его смерть, разумеется, не стала ни для кого неожиданностью. Его здоровье уже много лет оставляло желать лучшего. Но скандал вокруг мятежа Эссекса приблизил его конец.

– Он не был замешан ни в каком скандале. Нет ничего постыдного в том, чтобы верно служить своему хозяину. Его никто ни в чем не обвинял.

– Все эти события подкосили его.

«Кому-то для этого нужно больше, а кому-то меньше», – подумалось мне.

– Фрэнсис, новый парламент…

Мне нужно было вывести обсуждение в ту колею, которая представляла для меня интерес. Разговоры об Эссексе не вели ровным счетом никуда.

– Как вы знаете, я буду в нем заседать, и для меня нет большего счастья, чем быть опорой вашего величества в ваших заботах.

– А у меня их множество, как вам, мастер Бэкон, хорошо известно. И большая их часть, как и большая часть жизни, связана с финансами. Даже в Библии сказано: за все отвечает серебро.

– Да? – изумился он. – Это где же?

– Ах, Фрэнсис, неужели вы не посвящаете каждую свободную минуту изучению Священного Писания? – Я засмеялась, давая ему понять, что шучу. – В Книге Екклесиаста говорится: «Пиры устраиваются для удовольствия, и вино веселит жизнь; а за все отвечает серебро».

– Ну, оно определенно за все платит.

– Несмотря на всю мою скупость, которой позавидовали бы отцы-пустынники, на продажу королевских земель, драгоценностей и даже Большой печати моего отца, страна катится к банкротству, – сказала я. – Нужно заканчивать эту бессмысленную войну с Испанией. А пока что мне придется снова созвать парламент, чтобы просить у него денег. Я это ненавижу, и они это ненавидят, но ничего поделать с этим я не могу!

Я почувствовала, как затылок начинает наливаться жаром от злости на собственную беспомощность. Я так старалась, и все равно Англия была так же бедна, как в тот день, когда я взошла на престол.

– Уверен, они предоставят вам все, что вы попросите, – заверил он меня. – Что же до расходов… я унаследовал от брата Горамбери-хаус. Это приятное местечко, но содержание его легло на меня тяжким бременем.

– У меня остались очень теплые воспоминания о визитах к вашему отцу, – произнесла я. – Скажите, а та дверь до сих пор заколочена? Через которую я заходила?

– Заколочена, – кивнул он. – Придется вам вернуться, чтобы мы могли вновь ее открыть.

– Когда все будет улажено, я смогу совершать увеселительные поездки. Но… вознаграждение за вашу службу на суде над Эссексом… Неужели его не достаточно, чтобы покрыть расходы на содержание Горамбери?

Вопрос оплаты, которую получил Фрэнсис за умелое оппонирование Эссексу на суде, был крайне щекотливым. Я передала ему тысячу двести фунтов штрафа, наложенного на сэра Роберта Кейтсби. Многие приспешники Эссекса, участвовавшие в мятеже, были, как и он, отпущены на свободу после уплаты крупных штрафов. Мне до смерти не хотелось расставаться ни с одним пенни из этих денег, но Фрэнсис их заслужил.

– Я исключительно вам благодарен, – сказал он. – Но Горамбери требует постоянных расходов. Как я заметил в своем эссе о богатстве, единовременная трата лучше постоянных расходов.

– А что есть государство, если не постоянные расходы? Его необходимо постоянно подпитывать. Но в то время как я подпитываю его, оно подпитывает меня. Мы черпаем силу друг в друге.

Бэкон кивнул.

– Есть один вопрос, который парламент намерен поднять и против которого вы, возможно, станете возражать, – произнес он. – Они потребуют реформирования монополий. Они говорят, что эти реформы были обещаны на прошлом созыве парламента, но на деле так и не были проведены.

Он умолк, как будто ожидал, что я вспылю. Кажется, он даже отступил на пару шагов.

– Мне прекрасно известно об этой проблеме, но существование монополий – необходимость.

– При всем моем уважении, ваше величество, в чем заключается эта необходимость?

– А как еще я могу награждать людей? Видит Бог, у меня нет иных возможностей! О, в середине моего царствования, до того как эта война разорила нас, у меня были излишки, которые я могла раздавать достойным людям. А также титулы, земли, должности и посты в правительстве. Даже честный человек мог получить куш, возглавляя палату феодальных сборов, – как это удалось Бёрли. Но в последнее десятилетие все эти возможности иссякли. У меня нет никаких излишков, которые я могла бы даровать. Монополии заполняют эту нишу. Мне хотелось бы, чтобы доходы шли в королевскую казну, но дешевле пожертвовать ими, нежели ничего не платить верным сторонникам. Впрочем, монополию на сладкие вина я оставила себе. Благодаря ей Эссекс жил как король, а теперь она помогает расплатиться с моими кредиторами.

Я умолкла, чтобы перевести дух. Ну и тирада.

– Простые люди возмущены таким положением дел, – сказал Бэкон. – Ваши доводы, возможно, и веские, но они видят лишь, что вынуждены платить грабительскую цену за повседневные товары вроде крахмала, игральных карт и соли.

– Всем нам в жизни время от времени приходится нелегко. Видит Бог, я вообще родилась женщиной для роли, которая предназначена мужчине!

Бэкон склонил голову. Никогда еще жест, призванный выразить покорность, не выглядел более непокорным.

– Прекрасно! – произнесла я. – Я знаю, что это застарелый вопрос. Но я, как мне кажется, нашла его решение. Монополии бывают двух видов. Некоторые вполне заслуженно достаются тем, кто их открыл или же улучшил, – к примеру, тем, кто нашел лучший способ выделывать кожу для перчаток или набирать гранки. Почему кто-то другой должен наживаться на плодах их труда? Если кто угодно может взять и завладеть их доходами или оттяпать их часть, какой смысл людям вообще что-то изобретать?

– Я не думаю, что они камень преткновения, – сказал Бэкон. – Возмущение вызывают те, которые я упомянул, на обычные повседневные товары. И ведь их десятки. Разве Рэли изобрел игральные карты? Нет. Так почему тогда пошлины с них идут к нему в карман?

Его глаза сверкнули.

– Потому что он монарший фаворит? Если так, то корона обирает бедных в пользу богатых. Это противоположность того, что делал Робин Гуд, а люди чтят его как героя.

– Это было давным-давно, – возразила я.

– Я всего лишь вас предостерегаю. Как и подобает верному подданному. – Он низко поклонился.

После его ухода я долго мучилась сомнениями. Все, что он сказал, было чистой правдой. Но вопрос королевской прерогативы стоял превыше. Жаловать монополии достойным подданным – мое неотъемлемое право. В какой момент я должна поддаться давлению общественности?

Я решила посоветоваться относительно будущего созыва парламента с Сесилом. Этот созыв станет первым, который не возглавит его отец, и его присутствия будет очень не хватать. Даже стоя одной ногой в могиле, он прекрасно управился с созывом 1597 года.

– Мы с вами должны теперь справляться самостоятельно, Роберт, – сказала я. – Идти по отцовским стопам всегда нелегко. В особенности когда, как в нашем случае, стопы эти так велики.

– Рано или поздно это должно было произойти, – пожал он плечами. – Думаю, мы ко всему подготовились. Вы распорядились, чтобы парламент не тратил времени на пустые разговоры и предложения бесполезных мер, а подчистил то, что уже принято, и без проволочек приступил к биллю о субсидиях.

– Да, – сказала я. – Я хочу, чтобы все вопросы были решены к Рождеству, и не позже.

Он кивнул.

– И еще кое-что, – произнесла я. – Мне время от время суют прошения, когда я иду из дворца в капеллу или на какую-нибудь публичную церемонию. Они от простых людей, недовольных монополиями. Я знаю, что парламент поднимет этот вопрос.

– И как мы будем реагировать?

– Я выслушаю, что они скажут, и посмотрю, насколько решительно будут настаивать на своем.

Парламент собрался в октябре 1601 года; я открывала его в палате лордов. Облаченная в парадные церемониальные одеяния, с короной на голове, я медленно двинулась ко входу в зал, чтобы все могли на меня взглянуть. Передо мной несли державу и скипетр. Люди смотрели, но привычных «Храни Боже ваше величество» было почти не слышно. В воздухе ощущалась прохлада, и дело было вовсе не в том, что на дворе стоял октябрь. Мятеж Эссекса сказался на моей популярности.

Войдя в зал, я двинулась по ступенькам, ведущим к трону, но внезапно ноги подогнулись под тяжестью одежд, и я пошатнулась. Несколько человек бросились поддержать меня, и это было пугающе. Я заняла свое место на троне и крепко сжала королевские регалии, исполненная решимости восстановить равновесие. Шестьдесят с лишним человек смотрели на меня, еще сотня с лишним представителей палаты общин стояли позади, а остальные толпились на входе в зал.

Лорд – хранитель Большой печати сэр Томас Эджертон произнес вступительную речь. Он объявил, что причин для созыва этого парламента две: война с Ирландией и Испанией и необходимость ее финансирования. Он сказал, что мы можем быть уверены в благополучном исходе, ибо «Господь всегда даровал и, надеюсь, будет даровать королеве удачу». Затем он перешел к подробному описанию гнусных козней Филиппа II и опасностей, которые я преодолела. Обернувшись ко мне, он воскликнул: «Я видел, как ее величество носила на поясе цену своей крови, а именно – драгоценный камень, который ее лекарь получил за то, чтобы совершил такое, от чего, надеюсь, Господь всегда будет ее беречь!»

Доктор Лопес… Я оставила его кольцо у себя и часто носила его, хотя в последнее время не на пальце, а на цепочке. Я энергично кивнула, чтобы продемонстрировать всем, как прекрасно я пережила покушение, а также подчеркнуть свое здоровье.

Церемония открытия закончилась, и я поднялась, чтобы уйти из зала. Толпа членов палаты за порогом была такой плотной, что я едва могла сквозь них протиснуться. Я вскинула руку, прося их дать проход, и кто-то потребовал: «Назад, господа, расступитесь!» Громкий голос из задних рядов отозвался: «Даже если вы нас повесите, мы не сможем расступиться!»

Я сделала вид, будто ничего не слышала, но, увы, слышала, и еще как. Откуда взялось это угрюмое настроение, владевшее членами парламента? Я такого не заслужила. Никогда еще я не входила в здание парламента без приветствий и не выходила из него, осыпаемая насмешками.

Дурные предчувствия меня не обманули. Парламент отказался рассматривать субсидии, пока не будет решен вопрос монополий. Один за другим члены голосовали против, несмотря на все попытки Сесила с Бэконом изложить позицию короны. Обещания их не удовлетворяли. Был зачитан длинный перечень монополий: смородина, железо, говяжьи голяшки, анис, уксус, ворвань, копченые сардины, игральные карты, соль, крахмал, стаканы и множество других товаров. Один из парламентариев крикнул:

– А где же хлеб? Не может быть, чтобы его не было в этом списке! Ведь все остальные товары первой необходимости в него включены! – Он фыркнул. – Если мы не предпримем меры сейчас, к следующему созыву парламента он там окажется!

– Пиявки на теле общественного благосостояния! – произнес представитель Хертфордшира. – Цены грабительские, а из-за них и на все остальное цены растут. Из-за подорожания кож каждая пара башмаков для бедных стала стоить намного больше!

– Так не может больше продолжаться! – закричал еще кто-то.

Это, бесспорно, был кризис. Далее члены парламента принялись размышлять, какие меры принять. Может, выдвинуть билль, который положил бы конец учреждению новых монополий, а уже существующие проверить на законность? Или пойти более мирным путем и подать мне петицию с просьбой отменить их?

– Я сделал все, что мог, – сказал Сесил, нервно расхаживая туда-сюда. – Боюсь, мы теряем контроль. Пока что они не оспаривают вашу королевскую прерогативу впрямую, но это лишь вопрос семантики… и времени.

Я настаивала на том, что мое право раздавать монополии превыше закона, поскольку это часть моих королевских прав. Парламент же не имеет полномочий покушаться на него или каким-либо образом ограничивать мою свободу в отношении любой прерогативы. Наделить их таким полномочием означало бы признать, что Англией правят они, а не я.

И все же, и все же… Я понимала, что зреют кардинальные перемены, и, противясь им, я нанесу монархии больший урон, нежели согласившись с ними. Согласиться же… Да, если я соглашусь добровольно, являя тем самым свою королевскую милость, а не уступая их требованиям… то никто не сможет сказать, что корона подчинилась парламенту, пошла у него на поводу, создав опасный прецедент. Это был выход, единственный возможный выход.

– Скажите им, что я благодарна за то, что обратили мое внимание на столь ужасные злоупотребления, и что я немедленно положу этому конец.

– Ваше величество? – изумился Сесил.

– Я отменю те из монополий, которые вызывают наибольшее возмущение, а остальные приостановлю до тех пор, пока суд не вынесет решение относительно их законности. Я составлю манифест и передам его прямо им в руки. Затем приму тайных советников и некоторых членов парламента и поблагодарю их.

– Они будут ошеломлены. В точности как я, – признался он.

– Если приходится идти на уступки, нужно делать это со всем возможным великодушием. Не только Бог любит доброхотно дающего. А теперь ступайте, ступайте. Мне нужно написать манифест.

Мне необходимо было вернуть любовь моего народа, подорванную мятежом Эссекса и денежными затруднениями. Но я не могла поступиться ради этого древними привилегиями короны. Манифест должен был убить двух зайцев одним выстрелом.

Сесил торжествующе зачитал перед парламентом королевский декрет, озаглавленный «Манифест о пресечении многочисленных злоупотреблений и нарушений, совершаемых держателями патентов на определенного рода привилегии и лицензии, ради общественного блага всех любящих подданных Ее Величества». Он упразднял монополии на соль, уксус, спиртные напитки, соленую рыбу, ворвань, рыбью печень, горшки, щетки, масло и крахмал.

– Каждый отныне может как иметь, так и производить дешевую соль! – провозгласил Сесил. – Те, у кого хватит крепости желудка, могут пить столько aqua vitae, сколько влезет. То же самое касается и уксуса, чтобы помочь от несварения. Любители плоеных воротников теперь смогут задешево их накрахмалить. Желающие снова начнут выращивать красильную вайду, хотя ее величество искренне надеется, что запах не отобьет у нее желание посетить ваши городки во время ее ежегодного путешествия. Однако в Лондоне и в окрестностях всех ее дворцов выращивать ее по-прежнему воспрещается.

Каждый новый пункт списка слушатели встречали одобрительными возгласами.

– Королева не отказывается от своих древних прерогатив, – предупредил Сесил и перешел к перечислению монополий, законность которых предстояло установить суду: на селитру, ирландскую пряжу, сталь и множество других товаров.

Я также распорядилась напечатать побольше экземпляров манифеста и раздать их членам парламента.

Палата общин испросила моего дозволения послать ко мне своего председателя и десяток членов, чтобы те могли поблагодарить меня. Я ответила, что я сама намеревалась их поблагодарить и что они могут явиться ко мне через два дня. Они хотели выбрать, кто войдет в состав делегации, но члены парламента, сидевшие на задних рядах, закричали:

– Все! Все, все, все!

Втайне польщенная тем, что все они изъявили желание прийти, я сказала Уильяму Ноллису, который теперь занимал должность комптроллера королевского двора, чтобы пригласил всех до единого и заверил их в том, что я изначально ограничила размер делегации исключительно в силу размера аудиенц-зала. Но мы найдем помещение нужного размера.

Мне предстояло обратиться к парламентариям и поблагодарить их. Я начала писать благодарственную речь, однако же в процессе написания она изменилась. Я неоднократно выступала перед парламентом, но всякий раз с мыслью о том, что эта речь далеко не последняя. Теперь же такой уверенности у меня не было. Все, что я хотела бы им сказать, все, что им необходимо было знать, нужно было выразить здесь и сейчас, в этой речи. И она была отнюдь не про монополии.

Мне вспомнились мои ранние годы, когда я, юная принцесса, жила за пределами Лондона, вдали от тех мест, где вершились судьбы страны, однако всегда рядом с моим народом. Люди приветствовали меня, когда я, больная и слабая, приехала в Лондон в паланкине. Единственным способом продемонстрировать неодобрение режима было приветствовать престолонаследника или альтернативу, и они это сделали. К тому времени, когда я взошла на престол, я купалась в народной любви, волна которой донесла меня прямо до коронации. Всякий раз, выбираясь за пределы Лондона, подальше от вечно грызущихся министров и придворных, я ощущала эту любовь. Я черпала из нее силы, как растение черпает силы из солнечного света и почвы. Ведь что представляли собой мои ежегодные поездки, если не визиты к моему народу?

Чего я хотела для них? И каким образом могла донести до них то, что чувствовала?

Этому парламенту суждено было стать для меня последним. Я знала это. Просто знала. Даже если я и доживу до следующего, мои слова будут уже не вполне моими.

Разве я больна? Разве я угасаю? Почему тогда я так уверена?

Осенью бывают дни – иногда очень теплые, совсем летние, – когда что-то вдруг неуловимо изменяется. Ветер дует немного с другого направления. Солнечный свет падает чуточку под иным углом. Он льется в окна и освещает какие-то предметы, которые пребывали во мраке месяцами. И даже светит как-то по-иному. Само по себе это явление безобидное, невинное, однако оно предвещает перемены и предупреждает нас, чтобы готовились. Вот и я чувствовала в себе точно такую же перемену. Я должна обратиться к моему народу, пока еще могу сказать то, что хочу, собственными словами. Даже если я проживу еще тридцать лет, это буду уже другая я.

Всю ночь я работала над речью. Я вложила в нее все свои чувства к моему народу, моей стране, моему королевству. Всю себя.

Всего через десять дней после начала прений, в последний день ноября, спикер и приблизительно полторы сотни членов парламента явились в Уайтхолл. Я уже ждала их в зале советов, облаченная в парадный церемониальный наряд. Спикер сэр Эдвард Кок трижды низко поклонился мне, после чего произнес пространную напыщенную речь о моем величии и славе, в которой то и дело упоминал мое священное присутствие, мои священные уши и мою священную державность, так что мне даже несколько неловко было это слушать. Когда он закончил, все опустились на колени, чтобы выслушать мой ответ.

Я устремила на них взгляд. Среди них были люди всех возрастов из всех уголков Англии. Но таков и должен был быть парламент, чтобы отражать весь народ, которым я правила, каждого мужчину и каждую женщину в стране.

Прежде всего я поблагодарила их за то, что пришли, и за их признательность. Затем произнесла:

– Господин спикер, заверяю вас, что нет ни одного государя, кто любил бы своих подданных сильнее и чья любовь могла бы соперничать с нашей. Нет такой драгоценности, какова бы ни была ее цена, которую я предпочла бы этому сокровищу, вашей любви. – Я кивнула. – Ибо я ценю ее выше, чем любые драгоценности и богатства, поскольку мы знаем, как измерить их ценность. Любовь и благодарность же я почитаю неоценимыми, и, хотя Господь вознес меня так высоко, подлинной вершиной моего правления я считаю то, что мне удалось заслужить вашу любовь.

Немногим правителям выпало такое счастье. Я наблюдала за выражением их лиц.

– Прошу вас, встаньте, ибо я сказала еще не все и не хочу причинять вам неудобство.

Они поднялись с колен.

– Господин спикер, вы возносите мне благодарности, однако же, не оповести вы меня, я могла бы совершить ошибку исключительно в силу собственной неосведомленности. Наше королевское достоинство не потерпит такого, чтобы наши пожалования легли тяжким бременем на наших подданных и притеснения процветали под видом наших патентов. И потому, услышав об этом, я не знала покоя, покуда не поправила положение. – Далее я заверила их, что никогда не забывала о необходимости отвечать перед Господом как высшим судией, если я обману доверие моих подданных. – Быть королем и носить корону представляется участью более завидной тем, кто смотрит со стороны, нежели тем, кто ее носит. Что касается меня самой, славное имя государыни или королевская власть никогда не прельщали меня настолько, насколько радовало то, что Господь сделал меня орудием для утверждения Его истины и славы, а также для защиты сего королевства от опасности, бесчестья, тирании и угнетения.

И к каким только средствам мне не пришлось прибегнуть, защищая его, – к дипломатии, брачным играм, шпионству и разведывательной сети, – прежде чем пустить в ход самое последнее оружие.

– Никогда на моем троне не будет королевы, более приверженной своей стране и заботе о своих подданных и более готовой отдать жизнь ради вашего процветания и безопасности, нежели я. Ибо не желаю я ни жить, ни править ни мгновением долее, нежели моя жизнь и правление будут вам во благо. И пусть даже на этом троне были и будут правители мудрее и могущественнее меня, не было и не будет среди них того, кто любил бы вас сильнее.

О, это была чистая правда. Я коснулась моего коронационного перстня, погладила его кончиками пальцев.

– Я никогда не желала ничего более, нежели быть свечой из чистейшего девственного воска, растрачивать себя и жить так, чтобы дарить утешение и свет тем, кто живет под моею властью.

В зале не было слышно ни звука. Тогда я произнесла:

– Засим, господин спикер, я вверяю себя вашей верной любви, а вас моей заботе и дальнейшим вашим наставлениям. И прошу вас, господина комптроллера и моих советников, прежде чем члены парламента разъедутся каждый в свой предел, подвести всех их поцеловать мне руку.

С этими словами я уселась и стала ждать, пока они по одному не потянулись ко мне. Каждому я протягивала руку для поцелуя, после чего он откланивался. И так, пока зал не опустел.

89. Летиция

Март 1602 года

«Сегодня год, как я вдова», – подумала я с немым изумлением.

Предполагалось, что это какая-то магическая граница, пересечение которой действовало как целительный бальзам на рану. Она переставала болеть и начинала затягиваться. Во всяком случае, такое представление бытовало. Я же скажу, что все зависит от того, насколько глубока и обширна рана.

С того самого дня, когда Роберт взошел на эшафот, я одевалась во все черное. Постепенно мне стала казаться странной даже мысль о том, чтобы надеть какой-то иной цвет.

Побывать на могиле Кристофера мне, разумеется, так и не удалось. Не уверена даже, что на ней было его имя, его вполне могли закопать где-нибудь в канаве за церковью. Побывать на могиле Роберта я тоже не смогла, хотя слышала, что на ней есть табличка. Но поскольку Тауэр принадлежал короне, в церковь внутри его стен мне ходу не было.

Первый мой муж был похоронен далеко в Уэльсе, второй – в Уорике, рядом с нашим сыном, так что мне не грозило превратиться в одну из тех вдов, что селятся на могиле супруга. Как трижды вдова, могу сказать, что потерять дорогого человека из-за политики куда больнее, нежели в силу естественных причин. В каком-то смысле Кристофер сам навлек на себя гибель, но мне от этого было не легче. Это означало, что он мог избежать ее и сейчас был бы рядом со мной. Ни у Уолтера Деверё, ни у Роберта Дадли такого выбора не было.

Люди все еще слагали баллады о Роберте, все еще время от времени писали на стенах ругательства в адрес Сесила, но все это понемногу сходило на нет. Человеческая память коротка. Королева на это и рассчитывала. После казни популярность ее пошла на спад, но недавнее выступление в парламенте вернуло ей народное благорасположение. Она любезно пошла на уступки и упразднила ненавистные монополии, а потом произнесла речь, которую немедленно стали называть «золотой». Это была элегия, прощание. Она говорила о своей нерушимой связи с народом – ее версии брачных обетов – и рассуждала о том, что для нее значило быть королевой. Восприняли это все восторженно.

Однако люди задались вопросом: не узнала ли она, что больна? От ее речи исходило некое ощущение… Она звучала как признание в смертности. Королева, производившая впечатление бессмертной, напоминала своим подданным, что не бессмертна.

И они готовились к переменам. Теперь, когда не стало Роберта, взгляды начали потихоньку обращаться в сторону Шотландии и короля Якова. Тайком, но люди это делали. Я слышала, что даже Сесил прощупывал почву. Ему нужно было обеспечить себе место при следующем правителе. Если Яков привезет с собой собственных советников, Сесил вполне может остаться не у дел. Ему необходимо было заранее заручиться доверием будущего короля.

В отношении людей, замешанных в так называемом мятеже Эссекса, королева проявила свою всегдашнюю непоследовательность. Саутгемптон до сих пор томился в Тауэре, хотя его признали виновным вместе с Робертом. Не была ни назначена дата казни, ни объявлена сумма штрафа. Многие, заплатив штрафы, уже вышли на свободу. Уилл предстал перед Тайным советом, где его допросили об особом представлении «Ричарда II», но никаких последствий, судя по всему, это не имело. Его пьесы по-прежнему показывали при дворе, а его самого принимали. Чарльз Блаунт, лорд Маунтджой, несмотря на все уличающие доказательства того, что он был осведомлен о готовящемся заговоре и даже подумывал поддержать его войсками, вышел абсолютно сухим из воды. Его успехи в Ирландии сделали его фигурой слишком ценной, чтобы им можно было пожертвовать, так что королева предпочла закрыть глаза.

А потом она совершила самый странный поступок в своей жизни. Нет, нельзя так говорить. Но это был самый странный поступок, который она совершила в отношении нашей семьи. Когда Роберт без разрешения вернулся из Ирландии, Фрэнсис собрала его письма и бумаги, которые, по ее мнению, правительство могло изъять с целью его уличить. После его смерти люди, которым она доверила документы, стали ее шантажировать. Она заплатила, но они стали требовать еще денег. Королева каким-то образом узнала об этом и приказала арестовать, судить и оштрафовать вымогателей. Штраф она передала Фрэнсис вместе с бумагами, сказав: «Не хочу марать свой саван». Положительно, Елизавета никогда не потеряет способности нас удивлять.

Фрэнсис, клявшаяся Елизавете, что после казни Роберта не сможет дышать и часа, до сих пор жила и дышала. Она тоже носила траур и посвящала себя детям, в особенности младшей дочери, которая только-только начала ходить. Но у меня было чувство, что в свои тридцать четыре она очень скоро снимет траур и займется поисками третьего мужа. Она была из тех женщин, которым следует находиться замужем.

Что же до меня, я с замужествами покончила.

Я уехала в Уонстед, расположенный в шести милях от Лондона. Там я намеревалась встретить старость. Этот дом был лишен всех тех мрачных ассоциаций, которые в моих глазах были связаны с Эссекс-хаусом. Здесь остались смех и музыка, любовь, летние развлечения и счастливые связи. Когда публичное осуждение уляжется, я смогу заниматься благотворительностью. Став изгоем сама, я увидела обездоленных в новом свете. Глядя на них с высоты своего здоровья и благополучия, я от них отмахивалась. Бедные всегда будут с нами, как говорил Иисус. Если они бедны, то потому, что ленивы. Или просто довольны своим положением. Забавно, как, чтобы успокоить собственную совесть, мы решаем, что они счастливы, и рассказываем себе сказки о том, что они пляшут, поют и веселятся. Мы даже им завидуем! Под грузом своих тревог и забот мы проезжаем мимо них, воображая, что их жизни свободны от стремлений и борьбы за выживание, и вздыхаем с тоской.

Но теперь я знала, что не стоит завидовать бедности, под гнетом которой они не могут даже поднять голову. Я стремилась спасти детей, ибо родителей спасать было уже поздно. Я сделала это своей миссией.

Время от времени меня навещали мои почтительные дочери. Дороти, похоже, не интересовалась ни двором, ни семьей и до сих пор была замужем за Нортумберлендом, графом-колдуном. Большую часть времени они проводили в Сайон-хаусе, на другом конце Лондона, выше по течению Темзы. Пенелопа же наслаждалась свалившейся на нее быстротечной славой консорта, если не жены, героя Ирландии.

Да, Чарльз Блаунт совершил, казалось, невозможное: преуспел в том, в чем потерпел столь сокрушительную неудачу Роберт. Его Ирландская кампания завершилась победой. Долгожданный перелом наступил в декабре. Чарльз со своей армией сражался против О’Нила на севере, когда испанцы высадились с подкреплением в Кинсейле. Внезапно его задачей оказалось не разбить мятежников в Ольстере, а помешать им присоединиться к испанцам на юге. И он выполнил ее с блеском. Но, как обычно, не обошлось без вмешательства Провидения. О’Нил опрометчиво решил встретиться с англичанами на поле боя, в традиционной битве, тем самым обеспечив им победу. Совершенно не приспособленный к сражениям на открытой местности, он был наголову разбит. Ирландцы снова бежали на север, а испанцы отправились к родным берегам, чтобы больше не возвращаться. Теперь оставалось только захватить О’Нила и заставить его капитулировать. Он проиграл, и его восстание было подавлено.

Теперь Елизавета в анналах своего царствования могла присовокупить к победе над армадой завоевание Ирландии. Достойное достижение для воительницы, пусть даже она и не хотела ею быть.

Откровенно говоря, ее отец, несмотря на все свои похвальбы, роскошные доспехи и золотые шатры, с военной точки зрения ничего не достиг. Его вылазки во Францию были дорогостоящими и бесполезными и не принесли никаких долговременных завоеваний. Она же, напротив, спасла государство от вторжения и захлопнула заднюю дверь Ирландии, положив конец угрозе иностранного вмешательства. И она знала, чего хотела. Ради победы в Ирландии она готова была закрыть глаза на прегрешения Чарльза Блаунта, поскольку Ирландия в ее глазах была важнее. Ее отец не смог бы оставить «измену» Блаунта безнаказанной. Елизавета хотела использовать его, измена там или не измена. Ну и кто тогда был лучшим монархом? Елизавета отступила бы в тень при одном намеке на состязание между ней и ее отцом, но, возможно, потому, что в глубине души она знала: дочь превзошла отца.

Я была ошарашена, когда через два месяца после годовщины смерти Кристофера получила вдруг письмо от Уилла. Оно было совсем коротенькое; в нем он писал, что соболезнует моему горю и хотел бы нанести мне визит по пути домой в Стратфорд. Не возражаю ли я?

За все это время выразить мне соболезнования практически никто не явился, а до Уонстеда гостей доезжало еще меньше, хотя двадцать лет назад те же люди умоляли послать им приглашение. С одной стороны, мне хотелось отказать ему, чтобы не иметь дела ни с чем, что хотя бы отдаленно напоминало о прошлой жизни. С другой стороны, хотелось согласиться, чтобы хоть так поддерживать связь с миром за пределами Уонстеда.

Я согласилась.

Он приехал в мае, в один из тех дней, которые так прекрасны, что не хочется быть нигде больше. Кому нужны Рим и Сицилия с их полевыми цветами и теплыми благоуханными вечерами, когда у нас в Англии есть май?

– Уилл, – произнесла я, забирая у него шляпу, – спасибо, что приехали.

Он прошел внутрь.

– Я хотел приехать с того самого дня, когда… Ну, вы понимаете.

– Да. Вам нужно было соблюдать осторожность.

Я внимательно посмотрела на него. Он почти не постарел, и от него исходило ощущение довольства, которое я не могла не заметить.

– Пойдемте в сад? – предложила я.

Пусть с ним будет связано еще одно приятное воспоминание.

Я вывела его на улицу, и он принялся восторгаться буйством левкоев, мальв и вьющихся роз, а также аккуратно подстриженным лабиринтом. Странно, но в его присутствии я совершенно не испытывала неловкости, как будто он был приветом из другой жизни, от другой меня. Та Летиция, что сейчас стояла перед ним, была никому ничего не должна, ей не за что было ни перед кем извиняться. Удар топора в Тауэре навсегда отделил мое прошлое от моего будущего.

– Не хотите присесть?

Я указала на скамью, увитую диким виноградом, который сплетался наверху, образуя непроницаемый полог. Он кивнул и опустился на сиденье. Я присела рядом.

– То, что произошло, глубоко опечалило меня, – произнес он.

– Спасибо. Мне до сих пор трудно в это поверить. Я просыпаюсь, ожидая увидеть Роберта или Кристофера. А потом вспоминаю. – Я улыбнулась. – Впрочем, промежуток времени между ожиданием и осознанием становится все меньше и меньше.

– Он никуда не денется.

– Всегда будет так больно? – спросила я.

– До конца жизни.

– А вы не пытаетесь ничего смягчить, – заметила я. – Разве это не то, что сделал бы друг?

– Друг не должен лгать, – отозвался он.

– Ах, Уилл. Вы всегда были трудным.

– Я всегда был честным.

– Всегда?

– Насколько это было возможно.

Я не желала его больше, однако же по-прежнему любила. Это ставило меня в тупик. Когда-то я полагала, что потеряла его навсегда, но знала бы я тогда, насколько далека была от истины. Теперь я понимала, что он всегда будет частью меня.

– Расскажите мне про свою жизнь. Про мою вы уже и так знаете. Мне жаль, что вы оказались против воли вовлечены в восстание.

– Все произошло случайно. Лучше бы мне никогда не писать этой пьесы! Что же до моей нынешней жизни, я был занят покупкой поместья в Стратфорде. Я ловлю себя на том, что все чаще и чаще возвращаюсь мыслями к моему старому дому.

Вот и я вернулась в Уонстед. Прошлое настойчиво тянуло нас назад.

– У меня не так давно умер отец, – сказал он. – Всего через несколько месяцев после смерти вашего сына.

– Вот только его жизнь не оборвалась до срока.

– Да, ему было почти семьдесят.

– Столько же, сколько королеве.

– Да. Но…

Вслух этого было лучше не произносить.

– А ваша мать еще жива? – поинтересовалась я.

– Да. Они были женаты сорок четыре года.

– А вы?

Мой вопрос явно смутил его и выбил из колеи.

– Я женился, когда мне было восемнадцать, – сказал он. – А теперь мне почти сорок.

А мне почти шестьдесят. Я и забыла, насколько он меня моложе. Когда мы с ним были вместе, из нас двоих старшим казался он.

– А как поживает ваша жена? – спросила я чопорно.

– Да все так же. – Он подавил улыбку.

– Не стоит о ней говорить?

– Я не против.

– Зачем вы возвращаетесь в Стратфорд, если не ради того, чтобы видеть ее?

– Там моя мать, мои дети… Это странно. В детстве я ничего не желал так сильно, как уехать оттуда. Теперь же мне кажется, что, если я хочу оставить после себя какое-то наследие, оно может существовать только в Стратфорде. Лондон пожирает меня. Я тут не выживу. Через поколение про меня и думать забудут. У деревни не такая короткая память.

– Но ваши пьесы…

– Пьесы – вещь сиюминутная, – пожал он плечами. – Они развлекают толпу. Но это не то, что останется в вечности. Сценарии принадлежат моей компании. А публиковать их мы не осмеливаемся, чтобы никто другой не поставил их, лишив нас законных заработков.

Я внимательно посмотрела на него, стараясь запечатлеть в памяти черты. Прямой нос, пронзительные глаза. Интересно, какие женщины любили его и где они все теперь.

– Мой младший брат тоже перебрался в Лондон, – внезапно произнес он. – Эдмунд. Он, как и я, с юности бредил театром. Он играет небольшие роли, но ничего такого, на чем можно было бы сделать имя. Мне следовало бы написать что-нибудь специально для него, но я не способен построить пьесу на этой необходимости. Я могу создать только персонаж, который ко мне взывает. Эдмунд не может сыграть тех, о ком у меня руки чешутся написать. Они для него слишком старые. Шотландский дворянин, который замышляет убийство, чтобы исполнить предсказание; старый король, который слишком поздно понимает, что не может отказаться от трона и сохранить свои привилегии; мавр, теряющий голову от ревности, – нет, юнцу из Стратфорда сыграть никого из них не по зубам.

Уилл вдруг умолк.

– Но это все пустые разговоры. Летиция, вы-то как? Мое сердце хочет знать.

Он сжал мои руки, чтобы я не смогла отстраниться.

И что я могла ему ответить? Я была пуста, я была больше не я.

– Я выживу, – произнесла я, всей кожей ощущая его руки, их теплоту, их силу.

– Вы сможете простить меня? – произнес он.

– За что? За то, что предупредили меня, чего от вас ожидать, а потом оказались верны своему слову?

– Я был трусом, – слабо улыбнулся он.

– И это к лучшему для нас обоих. Вы были мудрее меня. Вы понимали, куда все это в итоге нас заведет. И не хотели этого.

– Я не мог этого выносить. Я могу про это писать, но жить так не могу.

– Тем лучше для всех остальных. Им хоть что-то останется.

– Я же вам говорил, Летиция. Я никому ничего не оставлю. Мои произведения меня не переживут. Их разыгрывают перед толпой в «Глобусе» и тут же забывают. Я могу наблюдать бурные эмоции и документировать их, но не становиться их жертвой. Я слаб.

– Это все не важно, Уилл. Вы здесь. Ко мне сюда мало кто приезжает, а вы преподнесли мне такой драгоценный подарок. А теперь поцелуйте меня. Как друг.

Я наклонилась к нему и закрыла глаза.

90. Елизавета

Июль 1602 года

Я посмотрела на хмурое небо; сизые облака неслись по нему, ветер усиливался. Я поплотнее натянула шляпу, чтобы ее не сорвало с головы, и обернулась в седле.

– Дамы, кажется, нас ждет дождливый прием! – сказала я своим спутницам.

– Сколько еще осталось до Хэрфилда? – спросила Кэтрин.

– Миль по меньшей мере пять-шесть, – отвечал мой конюший. – Может быть, мы успеем до того, как польет.

Порыв ветра взметнул юбки, и я вцепилась в поводья. Грива моего коня развевалась на ветру.

– Тогда давайте поспешим, – приказала я и, пришпорив коня, пустила его в галоп.

Он бросился вперед, и я с трудом удержалась в седле.

Мы совершали сокращенную летнюю поездку. Изначально я намеревалась отправиться на запад и остановиться сперва в Элветем-хаусе, а затем двигаться дальше в направлении Бата и Бристоля. Но этот замысел оказался слишком честолюбивым, и мне пришлось сократить маршрут, отправившись вместо запада на восток. Мы сделали остановку в Чизике и теперь направлялись к дому Томаса Эджертона и его новой жены, вдовствующей графини Дерби. Два года тому назад он упросил меня снять с него обязанность надзирать за Эссексом в Йорк-хаусе, чтобы быть рядом с умирающей женой. Теперь и его узник, и его жена были на том свете, и он взял себе новую, женщину с литературными вкусами – или притязаниями. Что ж, он заслужил счастье. Я была за него рада.

В эту поездку я взяла с собой меньше скарба и меньше народу. Люди жаловались на неудобства, и я пошутила: «Пусть старики сидят дома, а молодые и полные сил едут со мной!» Это дало немощным законное основание остаться.

Молодых и полных сил набралось немало. Я, как и хотела, пригласила Юрвен обратно ко двору, и теперь она ехала верхом в компании фрейлин помоложе. Были в моей свите и пригожие молодые мужчины вроде Ричарда де Бурга, графа Кланрикарда, одного из «хороших» ирландцев. Я, впрочем, поймала себя на том, что он вызывает у меня смутную неприязнь, и не сразу поняла, что причиной тому было его сходство с Эссексом. Несправедливо, но дамы не давали ему проходу, так что недостатка в женском внимании он не испытывал. Был там и мрачный Джон Донн, секретарь Эджертона и член последнего парламента. Он угрюмо ехал в хвосте и, кажется, не слишком-то рвался поскорее оказаться в доме своего хозяина. В Чизике он выглядел вполне жизнерадостным, однако же с каждой милей, приближавшей его к Хэрфилду, его длинное лицо вытягивалось еще больше.

Поездка позволила нам в полной мере насладиться великолепием английского лета. Пестрое разноцветье сменило в лугах нежные весенние оттенки, и птенцы уже становились на крыло, уверенно спархивая их своих гнезд. Двери деревенских домов были распахнуты настежь, и хозяйки развешивали белье на заборах. Мальчишки в полях практиковались в стрельбе из лука. Лето всегда было порой деревенских фестивалей, и по пути мы таких повидали. Оно также было порой свадеб, и я однажды даже заметила вдалеке свадебную процессию, направлявшуюся через поля в каменную церквушку. Все зеленело и колосилось, и нынешний урожай обещал положить конец череде тощих лет.

Мое королевство благоденствовало. Мы росли и процветали под солнцем.

Непогода готова была вот-вот разразиться. Мы увидели впереди спасительные стены Хэрфилда, едва-едва опередив дождь. Наших лошадей проворно увели в конюшни, и сэр Томас со своей новой женой Алисой пригласили нас в дом. Едва успела Алиса сделать реверанс, как хляби небесные разверзлись, и на двор обрушился ливень.

– Даже небеса сдерживают свой гнев ради вас, – заметил сэр Томас.

– Или обрушивают его как по заказу, как было с армадой, – подхватил адмирал Чарльз.

– Это был английский ветер, – согласился Рэли.

Дождь унесло в сторону моря, и на следующий день распогодилось. Сэр Томас запланировал обед на открытом воздухе, так что его поспешно накрыли из опасения, что хорошая погода окажется недолгой. В продолжение деревенской темы столы поставили на соседнем лугу, а слуги, наряженные пастушками и молочницами, разливали местный эль и силлабаб[46] из глиняных кувшинов и разносили миски с поссетом, заварным кремом и сбитыми сливками к свежей клубнике. Затем принесли огромный открытый пирог с грушами, горячий, еще дымящийся, и торопливо разрезали на куски. Для молодежи были запланированы танцы под деревьями, а для людей более знатных – игры. Гвоздем программы стала огромная хрустальная лохань, которую внес слуга, наряженный моряком.

– Чтобы ловить рыбу, нужны спокойные воды, – объявил он. – Их наша милостивая королева нам обеспечила – безопасные, тихие и изобильные.

С этими словами он водрузил лохань на стол и удалился. С бортика свисали десятка два красных ленточек. Дамы одна за другой подходили к столу и за ленточку вытаскивали из лохани призовую «рыбу». К каждому призу прилагалось стихотворение, которое волшебным образом описывало заботы и чаяния его хозяйки.

Юрвен, самая младшая, возбужденно ждала своей очереди тянуть приз, в то время как на женщин постарше и поискушеннее этот фокус действовал уже не так безотказно. Она вытащила усыпанный драгоценными камнями гребень и стихотворение, провозглашавшее, что ей не стоит искать счастья с темноглазым мужчиной.

– Насколько темными, по-вашему, должны быть его глаза, чтобы я не смотрела в его сторону? – спросила она обеспокоенно.

– По крайней мере не светлее угля, – заверила я ее. – Чтобы не различить было зрачка.

Такое толкование позволяло не сбрасывать со счетов большую часть мужчин, которые встретятся ей на жизненном пути.

Кэтрин, Хелена и все остальные вытянули свои призы и послушно их осмотрели. Мне досталась пара нежно-розовых перчаток, которые пришлись точно впору. В приложенном стихотворение говорилось лишь, что я особа благоразумная и имею множество поклонников.

– Целый мир! – воскликнул сэр Томас, заглядывая мне через плечо.

– Поистине, ваше величество стало чем-то вроде восьмого чуда света, – подхватил Рэли. – Куда там пирамидам и висячим садам?!

– Вы хотите сказать, что я такая же древняя, как все эти объекты?

– Нет, что вы столь же величественны! И потом, все они, за исключением пирамид, сгинули. Где живет тот человек, который может прогуляться по висячим садам? Могут ли мореплаватели по-прежнему ориентироваться на свет Александрийского маяка? Нет. Вы же будете жить дольше, чем они.

Разве что в памяти. Когда-то давно я заявила, что единственное мое желание – это «совершить нечто такое, благодаря чему слава моя не только разойдется далеко за пределы нашей страны при жизни, но и переживет меня в веках». Это было одно из тех мимоходом оброненных высказываний, которые, как я поняла со временем, оказались пророческими.

– Если эти льстивые славословия продолжатся, я сейчас же подавлюсь сбитыми сливками, – сказала я.

– У меня есть еще один подарок для вашего величества, – донесся голос (я обернулась и увидела, что позади моего кресла стоит Джон Донн). – Он именно об этом.

Он украдкой оглянулся и вытащил из-за пазухи дублета лист бумаги.

– Благодарю вас, Джон.

Сэр Томас просверлил его взглядом, и, прежде чем я успела развернуть листок, Джон поспешил скрыться.

Озаглавлено стихотворение было «Осенняя элегия», а начиналось оно словами:

Весны и лета чище и блаженней

Представший предо мною лик осенний[47].

Я вскинула голову. Он осмелился сказать это вслух – сказать правду, которую все остальные старательно отрицали. Но фраза «представший предо мною лик осенний»… Какой же гармонии она была исполнена. И впрямь, что в этом такого ужасного? Разве мы не празднуем наступление осени? Мой взгляд скользнул по листку вниз. «Где нет ночной жары, дневного хлада – одна в тиши вечерняя отрада… Мы полстолетья добываем старость – так как же не ценить ее, – и с ней перед концом златой остаток дней! Но не о зимних лицах речь – с них кожа свисает, с тощею мошною схожа…» Он назвал меня не зимним ликом, а осенним. Он различал их – одно желанное, другое достойное жалости.

– Не читайте ничего, что он пишет. – Сэр Томас осторожно потянул за край листа. – Он проявил себя человеком, не заслуживающим доверия. Я намерен немедля его уволить.

– Но почему, Томас? Чем он вам не угодил?

Джон Донн произвел на меня впечатление человека умного и добросовестного.

– Он выскочка, человек, который не знает своего места! Он злоупотребил моим доверием и тайком женился на племяннице моей покойной жены – девушке много выше его по положению. Если он думал таким образом поправить свое материальное положение, то жестоко просчитался. Наши семьи отвернулись от них обоих. Должность свою он тоже потеряет. Посмотрим, как нашим голубкам это понравится!

– Не очень-то вы поэтическая личность, сэр Томас. А ведь ваша новая жена покровительствует литературным дарованиям. Удивительно, что она не встала на сторону молодых влюбленных.

– Брак – вопрос не любви, а необходимости и здравого смысла, – сказал он.

То были слова человека, который потерял двух горячо любимых жен и теперь наглухо захлопнул свое сердце из страха перед новой потерей. Не только фараон ожесточился сердцем. И не только лицо делает человека осенним.

– Подумайте хорошенько, прежде чем его наказывать, – только и сказала я. – Вспомните собственную молодость.

Вечером снова полил дождь, да такой, что сквозь пелену воды трудно было что-то различить за окном. Его мерный стук, похожий на барабанную дробь, отдавался у нас в ушах.

– Кажется, окончание нашей поездки под угрозой, – сказала я Кэтрин с Хеленой, когда мы готовились ложиться. – Возможно, стоит отказаться от нее. Нашим хозяевам и так нелегко принимать монарших гостей, но в дурную погоду это становится и вовсе непосильным бременем.

– На дворе июль, – заметила Кэтрин. – Пятнадцатого числа ведь тоже был дождь? В День святого Свитуна?

– Думаю, вы правы, – сказала Хелена. – Я еще тогда подумала, что это ничего хорошего не сулит[48].

– Нужно прервать наше путешествие и вернуться домой, – решила я.

– Можно будет попозже совершить еще одно, частное путешествие, моя дорогая, – предложила Кэтрин, сидевшая ближе ко мне. – Помните, мы хотели побывать в Хивере?

– Да, мы говорили об этом. Мы никогда там не бывали, хотя моя мать и ваша бабка там родились. Спасибо, что напомнили. Не стоит откладывать, лучше поехать до наступления зимы.

– Кое-кому еще следует присоединиться к нам, ее корни тоже оттуда, – сказала Кэтрин, и ее круглое лицо, обыкновенно такое добродушное, приняло серьезное выражение. – Вы знаете, о ком я говорю.

Да. Летиция.

– Она так же близка к Хиверу и Болейнам, как и мы с вами, – кивнула я.

Я закрыла глаза. Эта волчица. Жена моего отчаяния, мать моего горя. Моя кузина. Осень. Неужто пришло время? Неужто пришло время покончить со всем этим? Я сказала сэру Томасу: «Подумайте хорошенько, прежде чем его наказывать. Вспомните собственную молодость». Разве я обязана подчиняться своим же приказам? Ни у кого нет в распоряжении вечности, и Лестер с Эссексом сгинули, как висячие сады. А вскоре мы тоже последуем за ними.

– Хорошо, – произнесла я наконец. – Напишите ей приглашение.

Я не могла заставить себя это сделать, но могла позволить нашей общей кузине говорить за меня.

Спустя еще несколько дней беспрерывного дождя мы уехали из Хэрфилда. Сэр Томас преподнес мне в подарок разноцветный плащ, символизировавший радугу.

– Это от святого Свитуна, – пошутил он. – Ибо без дождя не было бы радуги.

91

После того как дала Кэтрин распоряжение – или благословение – послать приглашение Летиции, я больше не упоминала об этом вслух. Мы вернулись в Гринвич, и я занялась обычными государственными заботами. Чувствуя прилив бодрости, какого не чувствовала уже давным-давно, я отправилась на охоту после десятимильной скачки, чем наделала при дворе много шуму. Я объявила, что в таких силах не была вот уже двенадцать лет. В постель я ложилась, не ощущая никакой потребности в отдыхе.

Но когда наутро проснулась, перемена была разительна. Ноги ныли, а колени, точно зажатые в колодках, отказывались гнуться. Что же до рук, я, видимо, перенапрягла плечи, потому что они отзывались острой болью всякий раз, стоило мне потянуться. Кэтрин, которая давно отказалась от охотничьих вылазок, застенчиво поинтересовалась, так же ли бодро я чувствую себя с утра, как накануне вечером, укладываясь в постель.

– Как никогда! – отрезала я. – Я даже подумываю, не отправиться ли на долгую прогулку. Мне не хватает свежего воздуха.

Затем я заставила себя быстрым шагом пройти по саду и двинуться вверх по склону холма за дворцом на глазах у неспешно прогуливавшихся придворных, которые не преминули отметить, что ее величество с утра бодра и полна сил. Создать в их глазах эту видимость и было моей целью.

Парк с его величественными дубами, высившимися по обе стороны аллеи, доходил до самой вершины. Я решительно зашагала дальше, не желая останавливаться, но ноги горели. Я была озадачена тем, как сильно на мне сказалась вчерашняя скачка, потому что все тело ломило.

Добравшись до вершины, я устремила взгляд вниз, на реку и многочисленные дворцовые постройки, рассыпанные вдоль берега. Выше по течению, на другом берегу, виднелись лондонские предместья. Лавки, мастерские и дома бурлили жизнью, создавая все то, что обеспечивало городу процветание. А в этом году хороший урожай должен был положить конец бедности в деревне; 1602-й был удачным годом. И почему я так боялась нового столетия?

Я взбодрилась, руки и ноги перестали болеть, и я поспешила обратно во дворец.

В тот вечер, отдыхая в своих покоях в обществе фрейлин, я склонилась к Кэтрин, которая была поглощена чтением.

– Вы написали письмо? – спросила я, понизив голос, чтобы не услышали остальные.

– Да, дорогая кузина, – кивнула та.

– А ответ получили?

– Да, пока вы гуляли. Он пришел из Уонстеда, куда она перебралась.

– Дайте взглянуть.

Кэтрин послушно поднялась и, подойдя к своему сундучку, достала оттуда конверт. Печать на нем была сломана. Ни слова не говоря, она протянула конверт мне.

Летиция наверняка откажется ехать под каким-нибудь предлогом. Леди Эссекс – леди Лестер – мистрис Блаунт сошлется на нездоровье или на то, что удалилась от светской жизни ради молитвы. И мне не придется ее видеть, не придется действовать, подчиняясь побуждению уладить все нерешенные вопросы в моей жизни. Порыв, которому я поддалась под влиянием смеси сентиментальности со страхом, что мое время уходит, улетучился. Разве я не чувствовала себя лучше, чем последние двенадцать лет? Это все меняет.

Я развернула письмо и прочла:

«Летиция Ноллис с благодарностью принимает великодушное приглашение Ее Величества вместе посетить их родовой замок. Да хранит ее Господь до того дня, когда мы встретимся там».

Летиция Ноллис. Девичья фамилия, под которой я ее когда-то узнала. Все остальные она отбросила, как старое платье. Что это? Какая-то уловка?

Как же я устала от этих вечных попыток раскусить мотивы окружающих. Тут со своими бы разобраться. Она сказала «да». Она приедет. Мы встретимся во дворе, где наши предки детьми играли вместе. Я попытаюсь взглянуть на все глазами ребенка, как в те времена, когда мир был еще новым и неиспорченным.

Мы пустились в путь погожим октябрьским днем. Дожди святого Свитуна давным-давно прошли, оставив по себе сочную зелень лугов и полей, радовавшую глаз куда дольше положенного срока. Плоды налились, жадно впитав изобильную влагу; яблоки в этом году были больше теннисного мяча, груши – размером с кошель, спелая ежевика поблескивала в колючих зарослях, маня своей сладостью. Замок Хивер находился в тридцати милях к югу от Лондона в направлении Кента и на таком же удалении от южного побережья. Благословенный, защищенный от напастей уголок.

Таких маленьких замков и обнесенных рвами особняков по всей стране стояли сотни, если не тысячи. В Хивере не было ровным счетом ничего особенного. Там появилась на свет моя мать; там мой отец в пылу страсти добивался ее благосклонности. После того как развалился его четвертый брак с Анной Клевской, он отдал замок ей, но она никогда там не жила. Ей нравилось находиться поближе к Лондону. После ее смерти Хивер купила состоятельная католическая семья Уолдегрейв.

– Она встретится с нами там? – в пятый раз уточнила я у Кэтрин.

– Да. Сказала, ей проще будет добраться туда прямо из Уонстеда, поскольку он лежит к востоку от Лондона.

Как и я, Летиция явно нервничала в ожидании встречи и, что было вполне разумно, решила сократить время пребывания в нашем обществе, добравшись в Хивер самостоятельно.

– Когда она планирует прибыть?

– Она сказала, шестнадцатого.

Сейчас только четырнадцатое. У нас будет время исследовать Хивер вдвоем. Ну и славно.

– Смотрите! Вот он!

Кэтрин выпрямилась и указала вперед. Солнце отражалось от воды во рву, так что я видела лишь резкий сияющий прямоугольник. То, что он обрамлял, было не разглядеть.

Сердце готово было выскочить из груди. Мой отец трубил на этом холме в рожок, чтобы оповестить всех о своем приближении. Мне было страшно. Я не знала, что будет дальше.

Мы медленно спустились в долину, пересекли мостик через речушку Эден – в этот миг солнечные блики на воде во рву сместились, и нашим глазам открылись каменные стены замка, похожие на медовые соты, мерцающие на крохотном рукотворном островке. Они манили, суля красоту и тайны.

– Кажется, мы нашли Астолат, – пробормотала Кэтрин. – Дома ли лилейная дева Элейн?

Выглядел он и впрямь в точности так, как я всегда воображала себе замки из легенд о короле Артуре, – маленький, отгороженный от внешнего мира, изысканно красивый, с высокой башней, из окна которой прекрасная дева могла выглянуть и увидеть внизу своего рыцаря.

– Сомневаюсь, чтобы ваша бабушка Мария или моя мать сошли за лилейную деву, – со смешком произнесла я, и чары рассеялись.

Внутри этих стен жили две очень земные девушки, ни одна из которых даже не думала угасать из-за безответной любви.

Мы пересекли массивный деревянный подъемный мост; наша свита последовала за нами. Впереди высились величественные ворота с тройной решеткой. Она была поднята, но зубцы ее угрожающе поблескивали.

Сэр Чарльз Уолдегрейв, нынешний владелец, уже ждал нас у входа. Высокий мужчина, такой же внушительный, как и его имя. Он низко поклонился – ниже, чем того требовал этикет, – затем повел наших лошадей через массивные ворота во двор.

Места там оказалось всего ничего; современные постройки, лепившиеся к старым крепостным стенам, съели его. Из-за всех этих строений в перекрестьях темных балок двор стал походить на узкую лондонскую улочку.

Я на мгновение остановилась и обвела двор взглядом. Может, я когда-то уже здесь бывала? Казалось ли все это знакомым? Но едва эта мысль промелькнула, воспоминание ускользнуло и рассеялось.

– Для меня огромная честь приветствовать вас под моим кровом, – произнес Чарльз. – Когда вы в последний раз посещали свое фамильное гнездо?

– Однажды в глубоком детстве я видела его снаружи, – сказала Кэтрин. – Это все. Я родилась уже после того, как моя семья перестала владеть замком. Но он надолго поселился в нашем воображении.

– Я, кажется, когда-то здесь бывала, – ответила я, – но когда и как, сказать не могу.

Возможно, я была здесь с Марией Болейн? Она привозила меня повидаться с моими дедом и бабкой? Они умерли следом за моей матерью. Не поэтому ли все воспоминания об этом месте были столь смутны?

– Если бы камни умели говорить… – Он улыбнулся. – Позвольте проводить вас в ваши покои. Но должен вас предупредить, хотя Хивер и был домом королевы, это было до того, как она ею стала, так что обстановка тут не слишком-то королевская…

– Вам не за что извиняться, сэр Чарльз, – заверила я его.

Отведенные нам покои располагались на третьем этаже, в западном крыле, и выходили окнами в сад, за которым тянулись луга. Комнаты были уютными и гостеприимными. Мы расположились. Нашу свиту поселили в домиках по ту сторону рва. Мы остались в одиночестве – насколько могут остаться в одиночестве королева и ее кузина. Аккуратно сложенные одеяла и комод с тазом и кувшином представляли собой все скромные удобства. На полированном столе стоял простенький подсвечник.

Я обошла комнату, примериваясь к ней.

Что-то в душе моей матери стремилось подняться выше этого домашнего уюта и безопасности, жаждало приключений. Не родители подтолкнули ее к этому, она сама.

А Мария, ее сестра, бабка Кэтрин и Летиции? Может, она танцевала и делила ложе с королями, но в конечном итоге удовольствовалась незнатным солдатом. Она избежала как безвестности, так и бессмертной славы.

Выбор Ахилла: отправиться в Трою, прожить короткую жизнь, но снискать вечную славу – или же остаться дома, прожить долгую, благополучную, небогатую событиями жизнь, но кануть в пучину забвения. Моя мать, как и Ахилл, выбрала жизнь короткую, но яркую. Когда она родилась, никто этого не заметил, никто теперь не помнил точную дату. Когда она умерла, об этом узнал весь мир. Я сделала бы точно такой же выбор.

– Спасибо, матушка, – пробормотала я. – Спасибо за вашу смелость.

Мы прекрасно выспались ночью. До прибытия Летиции оставался еще целый день. Мы осмотрели дом и попросили сэра Чарльза показать нам записи. И все это время тени прежних владельцев безмолвно маячили рядом, неотступно следовали за нами повсюду.

– Завтра приедет Летиция, – сказала Кэтрин, когда мы готовились ко сну.

– Я помню, – отозвалась я.

– Вы готовы с ней встретиться?

«Не более чем мой отец, когда ехал в Хивер», – подумалось мне.

– Да, – ответила я и, задув свечу, задернула полог кровати.

92

В этих древних стенах мне спалось лучше, чем я полагала возможным. Меня не тревожили ни призраки прошлого, ни сны, и пробудилась я почти на рассвете, когда все ночные мороки должны были уже рассеяться.

Я представила, как спустя столько лет вновь увижу Летицию. Испытывала ли я к ней когда-нибудь теплые чувства, к моей младшей кузине? Когда-то мы были близки. Я знала ее совсем малышкой. Ее огненно-рыжие волосы были связующей ниточкой между нами, как и ее неукротимый дух. Она куда больше походила на меня, чем на мою единокровную сестру Марию, которую я в ту пору пыталась утешить и ободрить. Летиции не пришлось этого делать; ее родители бежали из Англии, вместо того чтобы подчиниться вновь насаждаемому в стране католицизму. Мне, как наследнице престола, такая роскошь была недоступна. Я вынуждена была оставаться здесь и выживать.

Когда это стало безопасным, Ноллисы вернулись. Летиции тогда было пятнадцать. Девушка, которая явилась ко двору, чтобы стать моей фрейлиной, ничем не напоминала ту непоседливую девчушку, которая уехала в протестантскую Европу; теперь она стала чувственной и коварной. Свое положение при дворе использовала, чтобы завлекать мужчин, и очень скоро вышла замуж за Уолтера Деверё, будущего графа Эссекса. Будь она такой, как все, этим бы все и закончилось.

Но она не была такой, как все.

Мне нужно увидеть ее, эту женщину, которая когда-то была так дорога моему Роберту Дадли; предательницу-кузину, которая тем не менее во многом была моим зеркальным отражением. Нам было необходимо вдвоем прикоснуться к своим общим корням, которые нас роднили и которые так много объясняли. Вот зачем я сюда приехала.

В ожидании Летиции мы с Кэтрин перешли подъемный мост, чтобы прогуляться по саду на той стороне рва. Вода доходила до самых крепостных стен, и казалось, что замок плывет. На твердой земле за рвом раскинулись фруктовый сад и небольшой парк с цветочными клумбами, бордюрами и видавшими виды солнечными часами в центре.

– Что отец рассказывал вам о Хивере? – спросила я Кэтрин.

– Он был не из тех людей, которые описывают дома. Он лишь улыбался, упоминая о нем.

Мне хотелось подробностей, воспоминаний.

– Прекрасное место, – заметила я. – Трудно вообразить, чего ради кто-то мог добровольно покинуть его. Но двор – это рожок, который играет мелодии, различимые лишь для некоторых ушей.

Люди очень разные – кто-то слышал и был восприимчив к его блестящим посулам, кто-то оставался к ним глух.

– Едет! – сообщил нам сэр Чарльз. – С башни я видел на дороге медленно приближающуюся всадницу. Думаю, это она.

Шла вторая половина дня. Мы с Кэтрин стояли в обществе нашего хозяина и ждали. Наконец легкое облачко пыли возвестило, что кто-то приближается к гребню холма, и вскоре показалась буланая лошадь с покачивающейся в седле всадницей. Облаченная во все черное, она придерживала рукой шляпу. Позади скакал лакей.

Слуги бросились ей навстречу, чтобы забрать лошадь. Всадница неловко спешилась и двинулась к нам. Ее нельзя уже было назвать молодой, но и ту черту, за которой женщина выглядит старой, она еще не пересекла. Лицо ее выражением напоминало маску, а улыбка, в которой растянулись губы, когда она приблизилась к нам, выглядела не естественнее, чем нарисованная на листке бумаги.

Она поклонилась, приподняв шляпу. Черные перья заколыхались.

– Ваше величество, – произнесла она, надолго замерев в поклоне.

– Прошу вас, кузина, встаньте, – сказала я.

Она подчинилась и, распрямившись, прямо на меня посмотрела. И вот теперь уже улыбнулась по-настоящему, лицо ее ожило.

– Кэтрин. Ваше величество.

– Добро пожаловать, – произнес сэр Чарльз. – Я чрезвычайно польщен той честью, какую вы оказали мне, собравшись под моим кровом.

– Это вы оказали нам честь, – возразила я. – Двери этого дома были закрыты для нас с тех пор, как нас разметало в разные стороны. А теперь мы вернулись в родовое гнездо.

Мы неловко стояли во дворе до тех пор, пока сэр Чарльз не произнес:

– Я с удовольствием покажу вам каждый уголок и каждый альков. Этот дом таит массу секретов.

Он повел лакея Летиции с их багажом в ее покои, а я повернулась к ней. Я решила ничего не говорить относительно ее черных одеяний, однако мы с ней составляли странный контраст, поскольку я была во всем белом – это был мой любимый цвет. И тот и другой замечательно оттеняли рыжие волосы. Ее выбор символизировал траур, мой – девственность; эти два цвета единственные служили определителями для окружающих.

– Присядем? – предложила я.

В саду там и сям стояли скамьи; мы нацелились на ту, что была в тени раскидистого платана.

– Вы, вероятно, устали, – сказала я Летиции. – Может, вы предпочли бы отдохнуть в вашей комнате?

Она склонила голову набок:

– Нет. Я еще не дошла до такой стадии.

Держась очень прямо, она двинулась к скамье. Мы уселись под деревом, и с его ветвей тотчас сорвалось несколько птиц, с шумом хлопая крыльями.

– Меня так и подмывает пошутить про трех старых ворон, распугивающих пташек поживее, – сказала Кэтрин, – да боюсь показаться грубой.

– Даю вам разрешение говорить все, что взбредет в голову, – отозвалась я. – Летиция, вы не против?

– Нет, – произнесла та, но тон у нее был ледяной.

– Что ж, прекрасно! – воскликнула Кэтрин. – Печально, Летиция, что, хотя мы с вами и кузины, я не помню, когда в последний раз вас видела.

– А я – вас.

Повисло молчание. Дипломатическое молчание, ибо и та и другая прекрасно помнили, когда и при каких обстоятельствах встречались в последний раз.

Все шло еще хуже, чем я себе представляла. Ну почему я позволила Кэтрин уговорить меня на это? Я решила броситься в омут с головой, и будь что будет.

– Зато я помню, – произнесла я. – Это было, когда вы подстерегли меня в коридоре Уайтхолла и попытались преподнести подарок.

Как я и рассчитывала, она клюнула на эту наживку:

– Подстерегла вас? Вы скрывались, оскорбили меня, и это после вашего приглашения с вами встретиться.

Ее глаза под полями шляпы напоминали две узкие щелки.

– Приглашения меня вынудил отправить ваш строптивый сын, который никогда не умел вовремя закрыть рот и угомониться. Слышали когда-нибудь старую поговорку «Можно подвести лошадь к воде, но нельзя заставить ее пить»? Мне хотелось преподать вашему сыну этот урок. К сожалению, он оказался не слишком-то способным учеником.

– Я приехала сюда не для того, чтобы выслушивать оскорбления в адрес моего сына.

Она поднялась.

– Сядьте, Летиция, – велела я.

Хорошо быть королевой и раздавать приказания. Она опустилась на скамью.

– У меня нет желания никого оскорблять. Он был человеком упрямым, и мы обе это знаем. Но он был преданным сыном своей матери, который пекся о ее чувствах, и я нахожу это похвальным. Многие дети не чтут пятую заповедь. Он был не таков, и мы обе это ценим.

– Но если не считать той встречи в коридоре, я не помню, когда в последний раз вас видела, – произнесла Кэтрин, вечная миротворица.

– В последний раз я появлялась при дворе в тысяча пятьсот семьдесят восьмом году, – сказала Летиция. – За десять лет до армады.

– Тогда нам следует обратиться к нашим детским годам, – сказала я, – ведь именно за этим мы сюда и приехали. Летиция, мать когда-нибудь говорила вам об этом замке?

Та впервые за все время улыбнулась. Возможно, произнеся вслух очевидное, она испытала облегчение?

– Да. В ее воспоминаниях это было идиллическое время. Природа. Бабочки. Поля. Лошади. Соколиная охота. Когда ее отец Уильям Кэри умер, ей было всего четыре. Она вспоминала, как он качал ее на качели. Вы единственная, кто был знаком с Марией Болейн, – говорила Летиция, обращаясь ко мне. – Вы единственная уже родились, когда она была еще жива.

Она задавала мне вопрос? Пыталась напомнить о моем возрасте?

– Да, я ее застала. После каз… после того, как потеряла мать, я кочевала из одного дома в другой. Иногда меня привозили ко двору повидаться с отцом и его очередной женой. Большую часть времени я жила в глуши, там, где ненароком не могла оскорбить ничей взор. Я любила тетушку Марию Болейн. Она относилась ко мне с теплотой и ободрением, и мне хотелось называть ее мамой. Она смотрела на меня, а не сквозь меня. В те времена никто, кроме нее, не обращал на меня внимания.

– Что ж, зато теперь внимания у вас хоть отбавляй, – заметила Летиция.

Эта дерзкая ремарка рассмешила меня; я ничуть не рассердилась. Меня порадовало, что она почувствовала себя достаточно непринужденно, чтобы произнести эти слова вслух. Наконец-то мы сдвинулись с мертвой точки.

– Думаю, первые двадцать пять лет невзгод прекрасно подготовили меня к обрушившейся впоследствии лести, – сказала я. – Следовало бы сделать это непременным условием для всех правителей: опыт гонений, отверженности и оскорблений. Это учит тебя трезво оценивать подхалимаж, который неизбежно сопутствует положению, понимать его истинную цену.

– А она была… красивая? – спросила Летиция.

Разумеется, она не могла не задать этот вопрос.

– Для меня – да. Но я необъективна, потому что она была добра ко мне. Я помню, что у нее были золотые волосы, у взрослых редко такие бывают. И безупречная кожа – бледная, но однотонная, без веснушек и пятен.

Я изо всех сил напрягла память.

– У нее был низкий доверительный голос. – Я помолчала. – Мне жаль, что вы ее не застали. Но вы обе унаследовали ее черты. Кэтрин, ваш голос очень похож на ее, и вы такая же добрая. Летиция, она действовала на мужчин, как на котов валерьяна, и вы тоже.

– Куда мне с ней тягаться! – рассмеялась она. – В ее послужном списке два короля и двое мужей.

– И какие два короля! – воскликнула обыкновенно сдержанная Кэтрин. – Молодой Франциск, король Франции, и король Англии!

– Да, и к тому же один за другим, – признала Летиция. – Это изрядно подмочило ей репутацию. Вы же знаете этих французов. Едва им удается заполучить вас в постель, как они бросают вас и начинают потешаться.

– Вы по собственному опыту знаете? – поддразнила я ее.

Я – и поддразниваю Летицию! Это было чудо – чудо, сотворенное Кэтрин.

– Нет. Я всегда старалась держаться от французов подальше. Меня вполне удовлетворяли англичане.

– А вы удовлетворяли их. Неплохая сделка. – Я рассмеялась. – Как бы то ни было, вы побывали замужем трижды. Вам ли жаловаться, что она вас обскакала?

– А разве это соревнование? – поинтересовалась она.

– Да, как и всегда, – кивнула я. – Мы стараемся обойти наших предков.

– И вы тоже?

А она дерзкая.

– Даже задаваться таким вопросом с моей стороны дочерняя непочтительность, – сказала я. – Но сформулируем это так: если бы мой отец, который никогда даже не думал, что я взойду на престол, а если и взойду, то смогу удержать его, взглянул бы на нас сейчас, думаю, он был бы весьма… удивлен. И доволен.

– Он был бы поражен, – твердым голосом заявила Кэтрин.

– Этого мы никогда не узнаем, – заметила я.

Смерть – непреодолимый барьер. Мы можем строить догадки, но никогда не узнаем наверняка.

– Она что-нибудь вам оставила? – спросила Летиция у Кэтрин.

– Нет, – отозвалась та. – К тому времени, когда она умерла, ей почти нечего было оставить внукам. Она была женой бедняка. Да, она унаследовала от Болейнов земли и особняки в Эссексе, но ребенку это не передашь.

– Моей матери она оставила несколько личных вещей, – сказала Летиция. – Платья, письма, ожерелье – как вам хорошо известно!

– Летиция, я приношу вам свои извинения за тот случай, – произнесла я. – Это был не самый достойный поступок с моей стороны, и я прошу меня простить.

– Это и к лучшему, – сказала она. – Я рада, что оно осталось у меня.

– А что, если бы я потребовала его у вас теперь?

Она взглянула прямо мне в глаза:

– Я бы сказала: «После драки кулаками не машут». Вы же любите старые деревенские поговорки.

– И теперь вы пускаете их в ход против меня, – усмехнулась я. – Впрочем, вы в своем праве. Подарок предлагают только раз. И как я вам и сказала, у меня есть точно такое же ожерелье. Я привезла его с собой.

Это показалось мне уместным, раз уж я собралась туда, где оно появилось.

– И я тоже, – отозвалась она.

– Мы должны вместе их надеть. – Я коснулась ее руки. – Мне бы очень этого хотелось.

Лестер, Эссекс, мой отец – все разделявшие нас мужчины вдруг показались призраками, постоянно маячившими рядом, но лишенными реальной силы.

Кэтрин перевела взгляд с меня на нее.

– Мы – три образчика женской судьбы, – произнесла она. – Одна из нас трижды была замужем и трижды овдовела. Вторая никогда замужем не была и всю жизнь остается непорочной девственницей. А я вот уже почти сорок лет как замужем за одним мужчиной. Какие еще возможны вариации?

– Думаю, это все, – сказала Летиция. – Вы обе счастливы, так что можете смело рекомендовать ваш жизненный путь другим. Но трижды стать вдовой я не пожелала бы никому. Если притягательность в глазах мужчин заканчивается вот этим, я не хотела бы, чтобы эта черта пошла дальше меня. Увы, моя дочь Пенелопа унаследовала ее в полной мере. Судя по всему, переходя по наследству, она ничуть не ослабевает.

– Мне нужно прилечь, – произнесла Кэтрин, поднимаясь. – Предлагаю встретиться за ужином.

Это неожиданное заявление озадачило меня. Кэтрин не выглядела как человек, которому нездоровится. Возможно, она хотела оставить нас с Летицией наедине. Она зашагала по усыпанной гравием дорожке к дому.

– Она хочет оставить нас наедине, – точно подслушав мои мысли, произнесла Летиция.

– Возможно. Мне не показалось, что она плохо себя чувствует, но…

Летиция наклонилась вперед. Я взглянула на ее лицо. Возраст, без сомнения, оставил свой отпечаток, но оно все еще было привлекательным. Что ж, такова природа. Красота уходит медленно.

– Вы красивая женщина, Летиция, – произнесла я. – Самая красивая из нашей семьи.

– Можно подумать, это принесло мне много счастья, – фыркнула она.

– Я готова с вами поспорить, – возразила я.

– Как вам будет угодно.

– Красивой быть лучше, чем уродливой. В Священном Писании должен быть стих на эту тему, но я не стану сейчас его вспоминать. Мы все знаем, что это так.

– Вы мне завидуете, – заявила она.

– Я завидую вашей красоте.

– Ну, теперь она увядает.

– Но только после того, как принесла вам многочисленные выгоды.

– Ох, Елизавета! – не выдержала она. – Это было давным-давно. Все это. У меня была красота, у вас – положение. Я предпочла бы стать королевой, а не околдовывать мужчин или хоронить сыновей.

Да. Я на ее месте тоже предпочла бы это. Мне досталась лучшая доля.

Вечером сэр Чарльз с семейством пригласил нас на торжественный ужин. В обеденном зале стоял стол, по всей его длине горели свечи. Во главе стола сэр Чарльз установил для меня троноподобное кресло.

Летиция сидела на другой стороне, чуть дальше. На шее у нее было ожерелье с буквой «Б». Как и у меня. Джеромина, жена Чарльза, отметила это обстоятельство, сказав, что она чувствует присутствие Болейнов сегодня вечером в этом зале.

– Моя жена повсюду видит призраков, – сказал сэр Чарльз. – У нее буйное воображение. Не обращайте на нее внимания. Впрочем, я и сам нередко ощущаю их присутствие.

– Завтра, добрый сэр Чарльз, вы должны показать нам то, что от них осталось.

– Вы уже окружены всеми этими вещами. – Он указал на стены, увешанные оленьими рогами и охотничьими трофеями.

В свете свечей они отбрасывали длинные тени, которые, казалось, тянулись к потолку, точно голые зимние сучья. Символы забытых охотничьих побед. Мой отец любил охоту. Но сюда, в Хивер, он приезжал не ради дичи. Он преследовал мою мать, забрасывал ее страстными письмами – втайне от всех, как ему мнилось. Моя мать их сохранила; кто-то выкрал их и продал Ватикану.

После ужина мы разошлись по своим комнатам, провожаемые вдоль темных коридоров фонарями.

93

Проснувшись, я с удивлением обнаружила, что Кэтрин уже сидит и шьет у окна в утреннем свете. Она несколько раз прерывалась, чтобы потереть лоб, как будто пыталась что-то нащупать под кожей. Как только заметила, что я на нее смотрю, она поднялась и подошла к моей постели.

– Вы плохо спали, Кэтрин? – спросила я. – Вас тревожили призраки прошлого?

– Нет, – улыбнулась она и снова потерла лоб. – Просто голова болит.

– Тогда зря вы взялись за иголку, – сказала я. – От такой работы только больше голова разболится.

– Тогда я отложу пока вышивку. Никогда не любила это занятие, главным образом потому, что у меня это сроду не получалось.

– И ваш характер тут совершенно ни при чем, – заверила я ее. – Мария Шотландская была искусной вышивальщицей.

Мы услышали, как в соседней комнате зашевелилась Летиция.

После завтрака сэр Чарльз, как детей, повел нас в старую часть замка, прихватив с собой своих младшеньких.

– Тут не так красиво, – сказал он. – Но дети и внуки Болейнов любили играть в старом крыле, как мне рассказывали. В старой кухне, рядом с обеденным залом, был глубокий колодец. Стряпухам пришлось заказать для него прочную толстую крышку, потому что Анна, Мария и Джордж перевешивались через край и бросали вниз игрушечные ведерки, и все боялись, что в конце концов кто-нибудь из детей упадет следом.

Сэр Чарльз повел нас через двор в направлении главных ворот с подъемной решеткой:

– Вот излюбленное место их игр. В этой старой башне три этажа, а самый верхний разделен на две комнаты. Идемте!

Он провел нас по каменной винтовой лестнице, и мы вышли на площадку, откуда по узеньким ступенькам поднялись на крепостную стену. С нее открывался великолепный вид на окрестные поля и холмы. И впрямь, очутившись на вершине башни, за этими стенами, ты чувствовал себя неуязвимым.

Теперь я могла хорошенько разглядеть планировку садов. Густые зеленые изгороди, деревянные палисады и кирпичные стены окружали многочисленные площадки самых разнообразных размеров. Они простирались куда дальше, чем я предполагала.

Мы снова спустились во двор, и сэр Чарльз принялся рассказывать об окрестностях, упомянув, что в дальнем конце сада находится обнесенный стеной заброшенный садик.

– Я не могу умолчать о том, что, хоть это и прозвучит более увлекательно, чем есть на самом деле, мы очень долго не могли найти ключ от его калитки. Принцесса Анна Клевская никогда туда не заходила, и одна из ее служанок сказала моему отцу, что, когда король дарил ей замок, он взял с нее слово не ходить в этот садик и ничего там не менять. Она пообещала. В конце концов мы нашли ключ – он лежал в щелке под подоконником в комнате Анны. Запрет входить в сад давным-давно истек, поскольку ни короля, ни Анны уже не было в живых, так что мы решили, что можем туда заглянуть. От садика, конечно, за эти сорок лет ничего не осталось. Все заросло. Мы закрыли его и ушли. Джеромина хотела заново засадить его цветами, но… – Он пожал плечами.

– С одиннадцатью детьми у нее нашлось множество более важных забот, – подхватила Летиция.

– Можно и так сказать, – кивнул он.

– Будьте так добры, сэр Чарльз, принесите ключ. Мы хотели бы взглянуть на садик, – сказала я.

У меня было чувство, что там, внутри, скрывается нечто такое, что мне нужно увидеть.

– Как пожелаете, – вздохнул он.

«Глупая старуха», – вне всякого сомнения, подумал хозяин.

Даже если и глупая, то исполненная решимости.

Мы зашагали по вымощенным дорожкам мимо аккуратных насаждений, открытых солнцу. Четыре сада – грушевый, яблоневый, сливовый и кизиловый, – уже опустевшие по осеннему времени, шелестели, когда мы проходили мимо, словно гадали, что мы ищем. Впереди показалась увитая плющом каменная стена. Она была достаточно высокой, чтобы нельзя было разглядеть, что находится непосредственно за ней, но достаточно низкой, чтобы видно было верхушки деревьев.

– Батюшки! Калитка-то совсем заросла плющом. – Сэр Чарльз просунул руки и принялся шарить под листьями. – Так… Вот она.

Не сразу, но он все же нащупал под зеленым ковром деревянную дверцу. Он потянул за вьющиеся стебли, отрывая их там, где они цепко за нее держались. Наконец из-под зеленой массы показалась выцветшая покосившаяся дверца, довольно низенькая.

– Думаю, садик изначально был разбит для детей, поэтому все здесь такого маленького размера, – пояснил сэр Чарльз и, не сразу вставив ключ в скважину, попытался повернуть его.

Наконец это ему удалось, и ключ со скрежетом провернулся, отчего на землю из скважины дождем посыпалась ржавчина. Он толкнул калитку – она дрогнула, но не поддалась. Тогда он налег на дверцу плечом и поднажал. Она со скрипом приоткрылась на несколько дюймов прямо как упрямая устрица.

– Сильнее! – сказала я, упершись в дверцу обеими руками и изо всех сил толкая.

Мало-помалу она начала подаваться; когда каменный порожек остался позади, дело пошло веселее.

Наконец она распахнулась, и нашим взглядам предстали заросли кустов и деревьев, толстый ковер палой листвы и древние стены из розового кирпича, замшелые поверху и окружавшие садик со всех сторон. Желтые солнечные лучи прозрачными занавесями проникали сквозь сплетавшиеся над нами ветви деревьев. Вокруг царила тишина, как в тайном святилище.

– Мне кажется, что я вот-вот увижу в этой чаще керинейскую лань Артемиды, – прошептала Кэтрин.

– Это все игра света, – подала голос Летиция. – Он золотит не только ветви, но и наше воображение.

– С вашего позволения я вас оставлю, – сказал сэр Чарльз. – Думаю, вы захотите побыть тут в одиночестве. Да, кстати, там у дальней стены есть каменная скамья – ее теперь не видно из-за плюща. С тех пор как я впервые открыл этот садик, тут все заросло еще больше.

Он поспешно удалился.

– Вам не показалось, что ему очень хотелось очутиться подальше от этого места? – спросила Кэтрин.

– Или от нас, – заметила Летиция.

– Или и то и другое, – сказала я. – Какая разница? Теперь, когда он привел нас сюда, без него нам будет лучше.

Я двинулась по садику, осторожно выбирая, куда ступить, чтобы не запнуться на неровной земле. Сквозь палую листву там и сям проглядывали каменные плиты, но после многих лет заморозков и оттепелей они вздыбились. Вскоре я различила очертания старых клумб, выложенных по краю кирпичом. Задушенные все тем же вездесущим плющом, на них одиноко роняли лепестки несколько старых роз, бледных и чахлых.

– Ой, глядите!

Кэтрин стояла на краю того, что некогда было прудиком. Он давным-давно пересох; дно покрывал растрескавшийся ил.

– Когда-то здесь, должно быть, росли водяные лилии, – сказала она.

– Обычные лилии растут до сих пор, – заметила Летиция. – Я видела их там, у стены.

Постепенно облик старого садика начинал вырисовываться. В центре располагался пруд, заросший кувшинками. У стен цвели розы и лилии. В одном конце стояла беседка с каменной скамьей. Сквозь колючие заросли ежевики проглядывали очертания циферблата солнечных часов.

– Статуя! – воскликнула Летиция. – Вон там, вся опутанная плющом и ежевикой.

Она принялась обрывать плети, раня ладони о невидимые шипы.

– Ох, моя дорогая, надо нам было надеть перчатки, – сказала Кэтрин. – Позвольте, я вам помогу.

– Нет-нет, не нужно, – запротестовала Летиция.

Она отодрала последние плети, и нашим взглядам открылась осыпающаяся каменная статуя юной девушки. Она собирала цветы, но оглянулась через плечо, очевидно чем-то напуганная. Один или два цветка выпали у нее из рук. Она стояла на цыпочках.

Лицо у нее было очень красивое и совсем юное. Уже не девочка, но еще не женщина.

– А больше там ничего нет? – поинтересовалась я.

– Ничего, но… – Летиция отступила на шаг и заглянула за статую. – Там еще один постамент.

Мы с Кэтрин присоединились к ней и принялись ветками колотить плющ и бурьян. Вскоре нашим взглядам открылась упавшая скульптура. Она разбилась на три части, но у нижней были колеса, а верхняя представляла собой мужскую голову.

– Это Персефона! – внезапно осенило меня. – Она собирала весенние цветы, а потом Плутон на колеснице похитил ее. Должно быть, его обломки валяются на земле.

– Так ему и надо! – рассмеялась Летиция.

– Вы посмотрите только, какая яростная решимость написана на его лице, – заметила Кэтрин. – Он вознамерился во что бы то ни стало завладеть ею.

Худое каменное лицо с квадратной челюстью, лежавшее на земле, непреклонно взирало на грязь и камни.

– Возможно, на этих клумбах растут цветы Персефоны, – сказала я. – Гесиод говорит, что она рвала крокусы, гиацинты, фиалки, розы, нарциссы и лилии. Если бы мы расчистили клумбы и дождались весны, все эти цветы расцвели бы. Если, конечно, их за это время не задушили сорняки. Но, как мы видим, розы и лилии уцелели.

Кэтрин схватилась за горло, как будто не могла дышать; лицо ее побелело.

– Я помню… – произнесла она. – Теперь я поняла. Однажды мой отец обмолвился, что было место, где каждая из сестер тайно встречалась с королем и проводила с ним время, и что его мать была там первой, а затем уступила сестре… Для их родителей оно было жестоким напоминанием, поэтому они приказали его разрушить, но потом вместо этого заперли. А однажды они с сестрой тайком пробрались туда и получили ужасную взбучку. Он сказал: «Это был сад Аида, вот что это было». Я тогда не поняла, о чем он говорил. Он и не хотел, чтобы я поняла. Он говорил это самому себе.

– Аид. Сад Аида, на который Плутон совершил набег и похитил их, сперва Марию Болейн, а потом Анну, – произнесла Летиция с лицом почти таким же белым, как и у Кэтрин. – Открыто противиться они не могли, поэтому высказали свой протест через скульптуру. Король был слишком влюблен или слишком поглощен собой, чтобы обратить внимание на такую мелочь.

Да, король мог устрашать. Мне довелось испытать это на себе ребенком, когда он был уже стар, болен и сражался со своими демонами. Но я никогда не задумывалась о том, что точно такое же впечатление он мог производить и в молодости: слишком много его портретов я видела и слишком много читала о том, как хорош он был в молодые годы. И наверное, будучи королевой сама, я забыла – или постаралась забыть – тот ужас, какой способен наводить на своих подданных правитель. Я никогда не задумывалась о том, что сестрам Болейн он мог казаться Плутоном, который налетел на них в своей колеснице и унес прочь, растоптав их жизни.

Они превратили садик своих детских игр в место уединенных встреч с ним, обнесенное стенами, укрытое от повседневной жизни. Но выбора, ответить или нет на его притязания, у них не было. Единственное, что они могли выбрать, – место.

И именно здесь, где мы стояли, находилось самое сердце, самое средоточие их отношений.

– Возможно, и обратил внимание, – сказала я, испытывая потребность защитить его, – но был так же бессилен в своей страсти, как они бессильны были протестовать.

– Весьма лестная интерпретация, – заметила Летиция, пронзив меня взглядом. – Возможно, вы так говорите, поскольку он возвел вашу мать на престол.

– Возможно, вам стоило бы быть к нему более снисходительной, коль скоро ваша мать умерла в своей постели, – парировала я.

– Кузины! – вмешалась Кэтрин. – Покойники мертвы и не могут ничего чувствовать. Не стоит бросаться на их защиту. Все это давно в прошлом. Мы знаем, что боги – и любовь – способны наводить на людей безумие. Идемте, давайте найдем скамью, про которую говорил сэр Чарльз, пока не стемнело.

Эта часть сада заросла бурьяном особенно густо; каменная стена нагревалась на солнце и потом отдавала тепло. Напротив нее была установлена то ли шпалера, то ли пергола, увитая густым плющом, побеги которого стелились по земле, точно хрупкая завеса.

– Она должна быть где-то там, под этим плющом, – сказала я, указывая на шпалеру.

– Я вижу лишь груду сухих листьев, – пожала плечами Летиция.

Ее рыжие волосы растрепались, лицо блестело в испарине.

– Я сама ее расчищу, – сказала я. – Вы сегодня уже немало потрудились.

Я осторожно подошла к шпалере, следя за тем, чтобы не зацепиться подолом за колючки. В кустах послышался какой-то шорох. Я очень надеялась, что в зарослях не водятся змеи.

Под грудой мертвой растительности явно что-то скрывалось; я нащупала под зеленью камень. Очень осторожно, одну за одной, я отвела плети, и нашим взглядам открылась изящная резная скамья с ножками в виде львиных лап. На изогнутой спинке была выбита какая-то надпись.

– Вот тут они сидели, – сказала я.

Меня неожиданно взволновало это укромное убежище, которое не упоминалось в дворцовых описях, да и слухи о нем не ходили. Как будто они перехитрили историю, утаили что-то от летописцев и сочинителей баллад. Оно принадлежало только им, и никому больше.

– Вы можете прочитать слова? Что там написано?

Я провела пальцами по буквам, забитым грязью:

– Нет. Ничего не разобрать. Нужно ее отчистить.

Мы взяли веточки и принялись выковыривать из углублений слежавшуюся грязь, заново вырезая буквы. Постепенно они начали проявляться.

– «Приют любви», – прочитала я.

Я ожидала, что Летиция рассмеется или обронит что-нибудь презрительное. Но она молчала.

– Они в это верили, – сказала я. – Что бы ни произошло потом, этот миг в их жизни не был омрачен ничем.

– Для него, – не удержалась от комментария Летиция.

– Нет, для всех, – заключила моя дорогая Кэтрин, вечная примирительница. – Они были молоды. Все то, что мы понимаем сейчас, зная, как все закончилось, они предвидеть не могли. Мы должны уважать эту невинность.

– Вот уж кому-кому, а Марии Болейн невинность приписывают редко, – рассмеялась Летиция.

– Но она была невинна, – не сдавалась Кэтрин.

– Не стану спорить, – сказала Летиция. – Мне надоело, что мою бабку зовут шлюхой. Или дурой.

– Она не была ни той ни другой, – возразила я. – Вы слишком долго носили это в себе. Давайте посидим на этой скамье и побудем с ними.

Я приняла решение. Едва ли мы будем когда-либо еще ближе к ним.

Мы смахнули с сиденья грязь и вместе опустились на скамью. Старая шпалера защищала нас от внезапно поднявшегося ветра. Сухие листья плюща заколыхались, перешептываясь.

Я откинулась на спинку, позвоночником ощущая высеченные на камне буквы. «Приют любви». Я нащупала на мизинце золотое кольцо, которое носила, не снимая, семь лет, и стянула его с пальца. Суставы у меня распухли, поэтому пришлось приложить усилия. Наконец кольцо оказалось между большим и безымянным пальцем.

– Летиция, это вам. Ваш сын подарил мне его, когда мы ездили в Уэльс.

Зеленый Уэльс. «Dwi yu dy garu di». Я протянула ей кольцо.

Она взяла его, силясь разглядеть в скудеющем свете:

– И вы все это время его носили? Несмотря на…

– Он был мне дорог. Это не поменялось.

Она надела кольцо на палец:

– Нечасто доводится получать от кого-то подарок, так долго ожидавший своего часа.

– Это от нас обоих. Он хотел бы, чтобы оно было у вас. А я хочу, чтобы вы знали, что мои чувства к нему никуда не делись. Это была трагедия. Каждый из нас должен пройти свой путь. Даже королева не может свернуть с него. Королева, пожалуй, даже меньше, чем кто-либо. А в конце пути, наверное, приходишь к пониманию.

– Спасибо, – произнесла она, и я не услышала в ее голосе ни намека на что-то скрытое.

Она завела руки за голову и, повозившись с застежкой, медленно сняла ожерелье с буквой «Б», которое было скрыто за корсажем.

– Кэтрин, я хочу, чтобы это было у вас, – сказала она. – Пришла пора расстаться с ним. Вы будете ценить его больше, чем мои дочери или внуки. Вот.

Она протянула Кэтрин ожерелье.

Прежде чем та смогла что-то ответить или отказаться от подарка, Летиция повернулась ко мне:

– Я поклялась, что вы никогда его не увидите и даже не узнаете о его существовании. Это была моя месть. Но теперь в ней нет никакого смысла. Оно должно храниться у вас.

Она достала из видавшей виды сумочки, которая была при ней, старый мятый конверт и протянула мне.

Я взяла его, не понимая, что это. Время успело так его затемнить, что прочитать ничего было нельзя. Я повертела конверт в руке.

– Это одно из личных писем короля Анне Болейн, – пояснила Летиция. – Не все они попали в руки к ватиканскому шпиону. Несколько штук были доверены Марии Болейн, хотя уцелело лишь это. Я говорила вам, что она оставила моей матери в наследство кое-какие личные вещи, а моя мать передала их мне. Вы его заслужили.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – сказала я.

– Жена моего сына, любя его и желая помочь, во время его заключения в Йорк-хаусе собрала все семейные документы. Она боялась, что некоторые из них скомпрометируют его, поэтому отдала их на хранение служанке Джейн Дэниел. Теперь припоминаете?

– Шантажист, – припомнила я. – Муж этой Джейн решил, что удача сама плывет ему в руки, выкрал у нее бумаги и стал требовать денег.

– А ваше величество этого мужа примерно наказали, а бумаги, не читая, великодушно вернули Фрэнсис, вкупе со штрафом, который суд обязал шантажиста выплатить. В шкатулке с бумагами лежало и это самое письмо. Теперь оно ваше.

– О!..

Бесценное сокровище! Неизвестная нецензурированная переписка между моей матерью и отцом в полную надежд золотую пору их отношений.

– Спасибо вам. Это всем подаркам подарок.

– Вы заслужили его своим великодушным отношением к Фрэнсис.

Я смирилась. Тогда я сделала это отнюдь не по политическим соображениям, а исключительно из сострадания к Фрэнсис, сочтя, что того требует справедливость. А теперь в руках у меня это письмо…

– Наверное, награда за благие дела не всегда приходит на небесах, – сказала я. – Но, Летиция, ваше великодушие неизмеримо превосходит мое. Я потрясена.

– Я ненавидела вас, – призналась она откровенно. – Но я знаю, что, будучи королевой, вы вынуждены иногда проявлять жестокость. Я этого не понимаю, как не понимаю и того, какая алхимия превращает человека в материал для правителя, но я принимаю это. Я благодарна за то, что мы смогли встретиться и поговорить о таких вещах. В противном случае я унесла бы всю горечь моего сердца с собой в могилу, и моя душа не обрела бы покоя даже после смерти.

– Я тоже вас ненавидела, – сказала я. – Вы забрали у меня Роберта Дадли!

– И подарила ему счастье, – пожала плечами она. – Там, где вы этого сделать не могли.

– Быть может, это и есть любовь, – заметила я. – Когда отдаешь другому самое ценное. Тогда моя любовь была несовершенной. И лишь теперь, когда его давным-давно уже нет, я могу передать его в ваши руки. Я больше не держу на вас зла.

– Все это дела давно минувших дней, и что было, то было, – отозвалась она. – Наша история так же стара, как та, что случилась здесь, в этом саду.

– Вы говорите так, будто ваша жизнь кончена, – заметила Кэтрин.

– Для меня так и есть, – сказала Летиция. – Я планирую уехать в Дрейтон-Бассетт.

– В деревню! – воскликнула я. – Ох, Летиция, вы же всегда терпеть не могли жизнь в деревне!

– Все меняется, и мы тоже, – пожала она плечами. – Если нам везет дожить до перемен.

Я привалилась к спинке скамьи, теребя непрочитанное письмо.

– На моей коронации одна из триумфальных арок, через которые проезжала процессия, символизировала Время. С возрастом я пришла к выводу, что время – величайший дар из всех. Летиция, я желаю вам долгой жизни в Дрейтон-Бассетте. Еще более долгой, чем у Старого Томаса Парра.

Интересно, где-то он теперь? До сих пор живет в своем доме?

– Смотрите! – Кэтрин указала на нежный белый цветок, распускающийся у ножки скамьи, образ радости и надежды. – Ночной цветок. По всей видимости, те, кто поставил здесь эту беседку, знали, что ее будут посещать по вечерам.

Я наклонилась и коснулась хрупкого стебелька.

– Что ты видел? – прошептала я. – Что ты помнишь?

Поздно вечером, когда Кэтрин уже спала, я в тусклом свете свечи дрожащими пальцами открыла конверт. Бумага была такой жесткой, что потрескалась с одного края, но я достала письмо и расправила его.

«Бесценная моя, какая же радость для меня понимать… общество той, кого я почитаю величайшим моим другом… Написано рукой того, кто жаждет Вам принадлежать…»

Все это произошло наяву и привело к появлению меня, их дочери. Я почувствовала, как ладони обоих легли на мою голову, и услышала слова: «Наша дорогая дочь». Быть может, они не хотели дочь, но я воплотила величайшие их надежды. Жаль, что они не смогли увидеть этого своими глазами.

94

Декабрь 1602 года

Мы жались друг к другу в королевской ложе над залом, Кэтрин и я. Здесь, в Уайтхолле, построенном у самой реки, пронизывающий зимний холод пробирал до костей.

Впрочем, в адвент, пору подготовки к Рождеству, это было неудивительно. Темнота и холод. Сизые сумерки опускались рано, погружая нас в казавшуюся нескончаемой ночь, и лишь в середине цикла небо ненадолго светлело.

Как и всегда в адвент, ко двору приглашали проповедников со всех концов страны – как правило, прославившихся своим красноречием. В это воскресенье проповедь читал Энтони Радд, епископ Сент-Дейвидский.

Он поднялся на кафедру и начал свою проповедь с восемьдесят второго псалма, стихов шесть и семь:

– «Я сказал: вы – боги, и сыны Всевышнего – все вы; но вы умрете, как человеки, и падете, как всякий из правителей». Да, правители не вечны. Где Навуходоносор? Где сам Соломон? Все они обращаются в прах, жухнут, как травинки в огне горнила! – Он устремил взгляд на паству. – Если даже Давид встретил свою кончину, как можете вы надеяться избежать ее? Задумайтесь о своей жизни. Что, если ангел смерти явится за вами сегодня вечером?

Он обвел собравшихся взглядом, медленно поворачивая голову слева направо:

– Некоторые из вас выйдут сегодня отсюда, отправятся домой, лягут спать – и более уже не проснутся.

Кэтрин, сидевшая рядом со мной, вздрогнула. Я притянула ее к себе.

– А на правителе лежит двойная ответственность. Ибо после себя правитель оставляет не зерно в амбаре, не скот, но само благополучие своего королевства. На нем – или на ней – лежит обязанность позаботиться о том, чтобы переход его в другие руки прошел гладко.

Это было уже чересчур. Я поднялась, рванула шторку, защищавшую меня от взглядов людей, собравшихся внизу, высунулась наружу и прокричала:

– Вы прочитали мне прекрасную надгробную проповедь! Я умру, когда пожелаю!

Все головы обернулись в мою сторону.

– Все, хватит! – рявкнула я. – А теперь продолжайте службу, это ваша главная обязанность!

Уже после, в моих покоях, Кэтрин принялась сбрасывать с себя многочисленные плащи и меха.

– Я так понимаю, больше вы его не пригласите, – сказала она.

– Разумеется. Пускай возвращается к себе в Уэльс и там остается. Наглец.

Я пыталась скрыть тревогу за негодованием.

Королевство ждало моей смерти – моей кончины – моего ухода. Епископ Радд на сегодняшней проповеди открыто бросил мне это в лицо. Они затаили дыхание в ожидании, гадая, когда скипетр выскользнет из моих рук, чтобы быть подхваченным кем-то другим. Я прекрасно знала, что Роберт Сесил ведет тайную переписку с Яковом Шотландским, и одним из его условий шотландскому монарху было не наседать на меня с вопросом престолонаследия. «Будьте терпеливы, – советовал он. – Все достается тому, кто умеет ждать». Он полагал себя самым умным, но я читала его как открытую книгу. Однажды пакет, прибывший из Шотландии, вручили ему в моем присутствии. Вместо того чтобы вскрыть, он обнюхал его и заявил, что чувствует «непонятный зловещий запах», который может-де указывать на то, что он побывал в руках у зараженного человека. Он настоял на том, чтобы конверт вынесли на воздух и окурили дымом. Я с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться и не сказать: «Когда из него выкурят тайное послание Якова, принесите его обратно, чтобы прочесть в моем присутствии».

Но они заблуждались, все до единого. Я вовсе не собиралась умирать в обозримом будущем. Никаких тревожных признаков не наблюдалось. И вообще, я не готова. Так что придется Якову подождать.

Тем временем Сесил в своем новом доме на Стрэнде, Кэтрин с мужем-адмиралом в Арундел-хаусе и мой кузен Джордж Кэри в своем лондонском особняке по очереди принимали меня по случаю рождественского сезона. Я радовалась, глядя на наследников Бёрли и Хансдона, уютно обустроившихся в своих жилищах, но самое большое удовольствие мне доставила коллекция сувениров адмирала Говарда, напоминавшая о его победах на море. Он с гордостью демонстрировал ее. Кэтрин не отходила от него, но выглядела бледной и слабой. От всех моих настойчивых вопросов о ее здоровье она лишь отмахивалась.

Перед самым Новым годом меня ждала встреча со старым знакомцем. На время оставив свою должность в Манчестере, ко двору явился Джон Ди.

– Мой дорогой чародей, – приветствовала я, ошарашенная переменой в его облике: он весь как-то усох и словно уменьшился в размере. – Ваши обязанности в университете позволили вам вырваться в Лондон на праздники?

Он поклонился, и его длинная белая борода заколыхалась, едва не коснувшись коленей.

– Они там все вздохнули с облегчением, когда я уехал. Я совершенно в этом уверен. – Он распрямился. – Последние несколько лет были утомительны. На будущий год они меня выпроводят, вот увидите.

– Мы все или умираем на своем посту, или нас выпроваживают, – заметила я.

Не знаю, что было лучше.

Он обвел мои покои пронзительными темными глазами, не упуская ни одной мелочи:

– Ваше величество доверяет мне?

Я рассмеялась:

– Разве я не полагалась на ваши советы в важнейших вопросах? Дата моей коронации, мое будущее с французским принцем, упокой Господь его душу.

Франциск… Я все так же тосковала по нему. Тосковала по нашему общему прошлому.

– Это правда, – подтвердил он. – Я приехал, потому что увидел, что вам здесь грозит опасность. Я спрашивал звездную карту и хрустальный шар, и оба сказали, что вы должны перебраться из Уайтхолла в Ричмонд. Здесь вас подстерегает смерть.

Его уверенность удивила меня. Обыкновенно он смягчал свои предостережения.

– В самом деле?

– Да. Вы должны переехать немедленно. Не задерживайтесь! Уайтхолл для вас смертельная западня!

Он был настроен решительно. Никогда еще я не видела, чтобы он так настаивал на своем предсказании.

– Но у нас будут новогодние празднества и представления на Двенадцатую ночь, – возразила я.

– Вы не должны считать празднества препятствием к переезду, – сказал он. – Те, кто пирует и веселится, часто забывают обо всем на свете.

– Джон, вы прямо как какой-нибудь надоедливый пророк, вопиющий в пустыне. Я не стану расстраивать моих придворных, уехав в разгар торжеств, на которые их сама же и пригласила. Можете представить, какие пойдут разговоры? Люди и так шепчутся после той злополучной проповеди. Я не намерена давать им новую пищу для пересудов.

Скрестив руки на груди, он сердито посмотрел на меня:

– Ваше упрямство подвергает опасности вашу драгоценную монаршую особу!

– Не в первый раз и не в последний. Но я не хочу устраивать переполох, а мой поспешный отъезд именно к этому и приведет.

– Я сделал все, что было в моих силах, – заявил он. – Больше я ничего сделать не могу!

Вечером я велела Кэтрин, Хелене и прочим фрейлинам готовиться к переезду.

– Как только сыграют представление Двенадцатой ночи, мы отбудем в Ричмонд.

– Сразу же после? – воскликнула встревоженная Кэтрин.

– Нет, на рассвете.

Будет холодно, но я чувствовала, что обязана сделать это. Выражение в глазах Ди меня напугало.

Раннее утро 6 января приветствовало нас таким густым туманом и моросью, что я не могла разглядеть ворота на противоположном конце двора. Река, окутанная плотной дымкой, стала невидимой. В комнатах, которые мы миновали по пути к выходу к воде, царил пронизывающий холод. Наши шаги, казалось, выбивали слова: «Прочь, прочь, ибо твой отец умер здесь в точно такую же погоду».

Это была правда. Мой отец три недели лежал в Уайтхолле больной, а потом, уже на исходе месяца, скончался. Возможно, Ди уловил отзвуки того времени, ищущего повторения.

– Вы точно хотите ехать прямо сейчас? – спросила Хелена.

– Да, – отозвалась я и ускорила шаг (нужно найти правдоподобную причину). – Там теплее. В Ричмондском дворце отопление лучше.

– Может, оно и так, – сказала Кэтрин, с трудом поспевавшая за мной. – Только сначала придется пятнадцать миль проплыть по холоду.

– А мы закутаемся потеплее, – ободрила я ее.

Следом стайкой тянулись прочие мои фрейлины, в том числе Юрвен. Надо было отослать ее в Уэльс до того, как погода испортилась, но я пообещала ей рождественские праздники при дворе. А теперь было уже слишком поздно. Придется ей поехать с нами в Ричмонд, а возвращение домой отложить до весны.

В свете факелов мы спустились по замшелым каменным ступеням к королевской барке. Гребцы уже ждали. Мы отчалили, и вскоре Уайтхолл скрылся из виду, поглощенный туманом, который словно стер его.

Вскоре пошел снег с дождем. Мокрые хлопья полетели в окна. Мы подгадали под прилив, и все равно до Ричмонда было добираться несколько часов. Внезапно горы мехов и нагретые кирпичи показались мне жалкой защитой от стихии.

«Ох, Джон Ди, – подумала я, – ты уверен в том, что видел? Это безумие».

Кэтрин, сидевшую рядом со мной, начала бить крупная дрожь, и дамы сбились в кучку, чтобы согреться.

Позади остался Ламбет, потом Барн-Элмс и Мортлейк. Я попыталась разглядеть маленькую мортлейкскую пристань, но она была скрыта туманом. За Мортлейком по обоим берегам потянулись ивы и тростники, темным кружевом вырисовывавшиеся на фоне светлеющего неба. А потом впереди показались башни Ричмонда за неприступной стеной, шпили, пронзавшие густую пелену тумана и увенчанные блестящими флюгерами. Ну наконец-то!

– Дамы, вы все стойкие путешественницы, – сказала я. – Скоро мы все будем в тепле.

Если бы я только знала, что тепло мне уже не будет никогда.

Началась самая мрачная и унылая пора – веселые праздники остались позади, на обледенелых дорогах подстерегали опасности, зимние шторма делали моря практически непроходимыми, а дрова и еду надо было экономить. При дворе тоже практически никого не осталось. Многие придворные разъехались по домам – заниматься заброшенными хозяйственными делами. Хелена, жившая неподалеку, отправилась к своей семье.

Большой зал буквально просил устроить там какое-нибудь развлечение; он являл собой чудесную площадку для представлений. Но при дворе сейчас просто недоставало народу, чтобы что-то затевать. В особенности одиноко было Юрвен, поскольку молодежи во дворце практически не осталось.

– Боюсь, я оказала тебе дурную услугу, – сказала я. – Придется тебе скучать здесь со стариками. Как только погода наладится, я отправлю тебя обратно домой.

Однако мои слова ее, похоже, вовсе не обрадовали. Вот, значит, как.

– Все понятно, – сказала я. – И когда же вернется этот молодой человек?

Она зарделась и принялась внимательно разглядывать что-то чрезвычайно интересное за окном.

– На носу День святой Агнессы, – заметила я. – Возможно, она даст ответ на твой вопрос.

– Тогда мне понадобится отдельная комната, – взбодрилась она.

– Так ты знаешь обряд?

– Я же валлийка. Мы знаем все магические обряды, какие только существуют на свете!

– Отлично, – рассмеялась я. – Значит, вечером двадцатого января будет тебе отдельная комната. Что еще тебе понадобится?

– Небольшая лепешка из муки, яиц, воды и соли. Две белые свечи из чистейшего девственного воска. И еще мне придется весь день поститься, так что, с вашего позволения, на ужине меня не будет.

Кажется, она без ума от этого молодого человека, кто бы он ни был.

– Эти желания исполнить проще простого. – Я улыбнулась, глядя в ее восторженные глаза. – Ты действительно во все это веришь?

– О да! – воскликнула она. – У нас в деревне одна женщина гадала на святую Агнессу и увидела целых троих мужчин, а не одного, и у последнего была деревянная нога. И все сбылось! Она выходила замуж трижды, и у третьего мужа вместо ноги была деревяшка. Когда она гадала, он был еще женат на другой женщине.

– Поделись со мной, как вы в Уэльсе гадаете?

Когда-то давно мне о том же рассказывала Бланш Пэрри.

– Перед гаданием вы весь день поститесь. Потом печете лепешку и кладете ее у очага. На лепешке пишете свои инициалы, а затем спиной вперед возвращаетесь к себе в постель. Самое главное – за весь день не произнести ни словечка! Ложитесь спать. Пока вы будете спать, явится призрак вашего суженого, напишет на лепешке свои инициалы, а следом приснится вам. Утром вы встанете и посмотрите, что написано на лепешке. Дальше, если суженый вам нравится, нужно съесть кусочек лепешки. Это разрушит чары. После этого можно опять говорить.

– Ох, этак ты к утру будешь голодная как волк! А рассказывать, кого видела во сне, можно?

– Только если он вам не нравится. Если сон рассказать, он не сбудется.

– Получается, если ты не расскажешь мне, кого видела, значит это был тот, кто тебе нравится?

– Да, крестная.

– Тогда я буду надеяться, что ты не сможешь рассказать.

Болтовней об этих глупостях я надеялась отвлечь юную и милую девушку от ощущения тяжести и конца, которое нависло над нами. «Это все погода», – твердила я себе. Но правда заключалась в том, что предупреждение Ди вселило в нас чувство обреченности, несмотря на то что мы покинули Уайтхолл.

Кэтрин с каждым днем становилась все бледнее и как-то призналась мне, что после той поездки на барке никак не может согреться, сколько бы поленьев ни подкидывала в огонь и как бы ни куталась в меха. Я чувствовала себя виноватой, что притащила ее сюда.

Роберт Сесил, ни словом, ни взглядом ни разу не давший мне понять, что его ждут дома, составлял нам неизменную компанию при дворе, как и адмирал Говард. Приехали ко двору и Джон Харингтон с Джоном Кэри. Зато Рэли даже носу не казал из своего поместья в Шерборне, где у него гостил лорд Кобэм. Эджертон был у себя дома, в Лондоне, как и лорд Бакхерст.

Таким образом, отсутствующие пропустили самую потрясающую новость за много лет. Маунтджой наконец-то захватил О’Нила, и теперь тот был в нашей власти. С тех самых пор, как испанцы сдались после битвы при Кинсейле и уплыли домой, он находился в бегах и отказывался сдаваться. Мои войска постепенно подавили сопротивление ирландцев на юге и на западе и оттеснили О’Нила на север, в Ольстер, окружив его на маленьком лесистом пятачке близ озера Лох-Эрн. Его владения были разрушены, а старый коронационный трон в форте Таллихог разбит на куски. В стране свирепствовал голод, и от историй про людей, вынужденных есть траву, а иной раз не брезговавших и людоедством, в жилах стыла кровь. В конце концов О’Нил, первый граф Тайрон, безо всяких условий сдался Маунтджою, написав: «Не выставляя никаких требований и условий, я сим целиком и полностью отдаю себя на милость Ее Величества».

Не выпуская письмо из рук, я снова и снова перечитывала его. Сесил покорно стоял передо мной.

– Я вижу, это послание окуривать не потребовалось, – едким тоном заметила я. – От него-то наверняка разило смертью.

И прежде чем он пустился в пространные объяснения, добавила:

– Впрочем, хорошим новостям, даже если они пришли из скверного места, благовония не нужны.

Он вздохнул с облегчением.

Голова шла кругом. Она уже кружилась раньше – от головной боли, которая донимала меня два дня кряду вместе с ноющими от холода костями. Но сейчас это было головокружение ликования. У нас все получилось. Мы подавили ирландское восстание. Мы совершили невозможное! И все это несмотря на то, что ирландцам помогали злокозненные испанцы!

– Каковы будут наши условия? Чего мы от него потребуем? – спросил Сесил.

Мне не пришлось даже думать над ответом.

– Он должен отречься от титула О’Нила, Верховного Вождя Ирландии. Он должен отказаться от всякого союзничества с Испанией. Он должен приказать своему сыну вернуться из этой страны. Он должен безропотно принять те земли, которые я ему пожалую. И он должен присягнуть мне на верность как мой подданный. Тогда, и только тогда я оставлю ему жизнь. – Я помолчала. – Вольности и помилование следует рассматривать как отдельные вопросы.

– В зависимости от его поведения? – уточнил Сесил.

– Разумеется. За время своей карьеры он раздал множество политических обещаний и почти ни одно из них не сдержал. Посмотрим, как будет на этот раз. Да, и наведите справки о Грейс О’Мэлли. Я знаю, что Коннахт мы подчинили себе еще осенью, но я была бы рада узнать о ее местонахождении – и ее судьбе.

Сражалась она за меня, или против меня, или вовсе устранилась и ни за кого не сражалась?

– Я незамедлительно приступлю к выполнению ваших распоряжений, – сказал он и, порывшись в кожаной курьерской сумке, вытащил другое письмо. – Но это еще не все хорошие новости.

Я взяла конверт с внушительного вида печатью – малиновой восковой печатью Светлейшей Республики Венеции. Внутри оказалось письмо на листе пергамента, в котором дож просил установления дипломатических сношений между двумя нашими странами. Он желал как можно скорее направить к нам своего посланника.

– Ох, Сесил! – воскликнула я (это было совершенно неожиданно и совершенно прекрасно). – Католическое государство открыто идет против Рима!

– Первым из всех, – кивнул он. – Это назревало давно. Разумеется, французы никогда полностью не рвали с нами связи, но на протяжении последнего поколения они были слишком заняты своими междоусобицами, чтобы уделять внимание дипломатии за рубежом. Но это плевок в лицо папе. Союзники покидают его. Они признают вас королевой неуязвимого государства.

– Этак не успеем мы оглянуться, как испанцы запросят мира и тоже отправят к нам посланника.

Им пора было сделать это давным-давно.

– Очень надеюсь. Мы работаем над этим. А с тех пор, как Эссекса… не стало… голос партии войны практически не слышен. А теперь представьте себе, если Испания заключит с нами мир, Франция уже заключила, а теперь еще и Венеция, – вы будете полностью реабилитированы.

– Это была долгая борьба, друг мой, – заметила я, возвращая ему письмо. – Напишите дожу, что мы согласны, пока он не передумал.

95

Две эти новости так меня обрадовали, что коридор, ведущий к королевским покоям, я преодолела едва ли не вприпрыжку. Мне хотелось пуститься в пляс.

О’Нил! Сам О’Нил признал поражение! Человек, который на протяжении многих лет издевался надо мной, открыто не признавал мою власть, изводил меня, опустошая мою казну. Человек, по вине которого мне пришлось продать Большую печать отца и собственные драгоценности. Теперь он в моих руках. Если, конечно, опять не сбежит. В этом он был мастер, настоящая змея, способная проскользнуть в любую щелку.

И еще папа. Я надеялась, что он исходит пеной от злости. На своем веку я пережила семерых пап. Климент VIII был восьмым. Будь я склонна к сарказму, могла бы съязвить, что камень в лице апостола Петра, на котором, по утверждению католиков, зиждилась их церковь, кажется, покоился на песке. Этот папа был ничуть не лучше всех предыдущих. Он горячо поддерживал инквизицию, сжег на костре философа и астронома Джордано Бруно и посадил своих родственников на должности в Ватикане, а своего четырнадцатилетнего внучатого племянника даже назначил кардиналом.

За окнами сверкал и искрился в ледяном убранстве дворцовый сад. До весны было еще очень долго. Но я могла подождать. Даже холод теперь казался не таким пронизывающим.

Я миновала аудиенц-зал, пустой и гулкий, но, дойдя до своих покоев, обнаружила в передней столпившихся людей. От группки отделился адмирал Говард и двинулся мне наперерез. Лицо его было хмурым и расстроенным.

– Кэтрин… ей стало плохо, – сказал он. – Час назад.

Еще сегодня утром, помогая мне одеться, она казалась вполне здоровой, если не считать слабости, на которую жаловалась вот уже несколько недель кряду.

– В каком смысле? – спросила я.

– Лихорадка, тошнота, никого не узнает, – сказал Чарльз. – У нее сейчас врач.

– В опочивальне?

– Не было времени отвести ее куда-то в другое место. Она прибирала там и упала.

– Не стоит извиняться, Чарльз. Она столько лет мне служит, что опочивальня принадлежит ей в той же мере, что и мне.

Я не стала спрашивать, можно ли мне к ней заглянуть. Как королеве, никто не мог отказать мне в праве войти куда бы то ни было. Но, как ее подруга, я должна была оставить ее наедине с врачом. Меня до сих пор грели новости об Ирландии и Венеции. В такой день просто не могло произойти ничего плохого.

Через некоторое время врач вышел, тихонько прикрыв за собой дверь. Он на цыпочках подошел к нам и поклонился мне.

– Говорите же! – воскликнул Чарльз.

Врач покачал головой:

– Я перестелил белье и поставил на прикроватном столике несколько бутылок с водой. Ей нужно побольше пить, чтобы восполнить влагу, которая выходит с потом. От нее пышет жаром, как от печки. Никакой еды. Лихорадку нужно уморить голодом. К тому же у нее нет аппетита, и вся еда тут же выходит обратно.

– Ей больно? – спросила я.

– Она стонет и жалуется на ломоту в суставах и головную боль, но с лихорадкой это обычное дело.

– Пятен на коже нет? – спросил Чарльз.

– Нет. Это не оспа и не чума.

– Слава Господу! – воскликнула я: и то и другое могло ее прикончить.

Врач посмотрел на меня почти с жалостью:

– Это исключительно заразная лихорадка, хотя мы не знаем ее названия. Больной понадобятся силы, чтобы ей противостоять.

Силы. Но она в последнее время была совсем слаба. К этой дуэли она подошла неподготовленной.

– Не пускайте к ней молодых девушек, – сказал врач. – Хотя молодые менее уязвимы для этой лихорадки. Вы говорите, еще вчера вечером она была здорова?

– Да, – отвечал Чарльз. – Насколько она вообще была здорова.

– Что вы имеете в виду? – насторожился врач.

– Я сказал бы, что она с осени… прихварывала. Не знаю, как еще это описать. А потом еще этот переезд, да по холоду, да эта зима…

Я в очередной раз себя выругала. Я потащила сюда всех из опасения за свою безопасность, не думая об их безопасности.

«Но, – возразила я самой себе, – мы переезжали из дворца во дворец всю свою жизнь. Почему в этот раз что-то должно было пойти не так?»

– Еще утром она прекрасно себя чувствовала, – заверила я. – Когда я уходила, чтобы принять Сесила, она напевала себе под нос и собирала шитье.

– Возможно, она притворялась, – произнес врач. – Пыталась скрыть свое недомогание от вас.

– Если болезнь только начиналась, возможно, она пыталась скрыть свое недомогание от себя самой, – покачала я головой. – В конце концов, если бы мы укладывались в постель всякий раз, как только у нас где-нибудь кольнуло или стрельнуло, все постели в королевстве были бы заняты. Нет, ей, должно быть, стало плохо внезапно.

– И становится все хуже.

– Что вы имеете в виду? – воскликнул Чарльз.

– Я могу полагаться лишь на свои ощущения, но совершенно уверен, что лихорадка усилилась только за то время, что я находился в комнате.

– Может, ей нужно пустить кровь? – спросил Чарльз.

– Не думаю, что в ее случае это поможет. Я попрошу принести лед и натру ее, чтобы сбить жар. Нам повезло, что сейчас зима.

«Нам повезло». Если бы не зима, она не была бы теперь так ослаблена.

– Делайте все, что считаете нужным. Позвать кого-нибудь из других лекарей вам в помощь?

– Одна голова хорошо, а две лучше, – сказал врач. – Глупо в таких случаях отказываться от помощи. Я пойду посмотрю в своих записях, возможно, есть средства, которые я упускаю из виду.

Он откланялся и ушел.

Я обернулась к Чарльзу.

– Давайте пойдем к ней. – Остальные фрейлины опасливо зашевелились, но я велела им: – Пожалуйста, ждите здесь.

Кэтрин лежала на постели. Волосы ее слиплись от пота. Она была в сознании и при виде нас даже слабо улыбнулась.

– Простите меня, – прошептала она.

Мне пришлось подойти поближе, чтобы расслышать слова. Даже с расстояния в фут я ощущала, какой от нее исходит жар.

– Почему больные вечно извиняются? – сердито произнесла я. – Вы не совершили никакого преступления.

– Кроме того, что не могу служить вам, – сказала она.

– Вы прекрасно справлялись с обязанностями сегодня утром. И через несколько дней снова будете готовы к этому.

Она с усилием сделала вдох:

– Возможно, не так скоро.

– Кэтрин, у нас чудесные новости. Ирландская война окончена.

Она лишь молча взглянула на меня с таким выражением, будто не поняла моих слов. Или будто ей было все равно.

– О…

– Мы с Чарльзом вне себя от восторга. – Я бросила взгляд на ее мужа, бестолково топтавшегося у постели.

– Да, – пробормотала она, закрывая глаза. – Я очень за вас рада.

– Радоваться надо за Англию, – поправила я.

– И верно.

Глаза ее так и остались закрытыми.

Чарльз сжал ее пальцы, погладил по руке:

– Дорогая моя, откройте глаза.

Она попыталась, но веки ее, казалось, были налиты свинцом.

– Простите, – прошептала она. – Мне… нужно… поспать.

Я протянула руку и коснулась ее лба – горячего, как печка. Я отдернула руку.

– Боже правый! – воскликнула я (как можно быть настолько горячей и до сих пор оставаться в живых?). – Воды! Принесите воды!

Мы с Чарльзом вдвоем приподняли ей голову и попытались напоить, но она не могла ничего проглотить.

Меня охватил страх. Я обвела комнату взглядом, и мне вдруг померещилось, что в ее затененных углах притаилась тьма, готовая выползти и заявить свои права на Кэтрин.

– Давайте перенесем ее в боковую комнатку. Там ее никто не побеспокоит, – сказала я.

Как будто смена комнаты могла изгнать из опочивальни призрак смерти. Призвали слуг, кровать подняли и перетащили в маленькую комнату. Кэтрин провела там многие часы, смеясь и раскладывая мое белье и воротники.

Вернулся врач с полной бадьей льда и принялся растирать острыми ледышками ее руки и ноги. Одна тонкая сосулька оказалась просто идеальной для этой задачи: ее хватило целиком на одну ногу. Кэтрин стонала и вскрикивала: «Холодно, холодно, холодно!» – но не шевелилась.

Чарльз, стоявший у ее постели, разрыдался. Я взяла его за руку и вывела в большую комнату.

– Ей конец, ей конец, – плакал он. – Она перешла ту черту, из-за которой нет возврата. Она уже там.

– Нет, Чарльз! – яростно возразила я. – Дайте льду сделать свое дело. Когда я слегла с оспой, меня уже похоронили. Но я вернулась.

– Вам было двадцать девять. А ей уже под шестьдесят.

– Она сильная.

– Не такая уж и сильная, – снова покачал головой Чарльз. – Она многое от вас скрывала.

Из комнаты вышел врач:

– Она слабеет. Я не могу напоить ее, а без этого она очень быстро потеряет с потом всю влагу.

– Что у нее? – воскликнула я. – Это потливая горячка?

– Не знаю, – развел руками врач. – Я никогда не видел ее своими глазами. Ее не было в Англии двадцать пять лет.

Он что, так молод? Зубы Господни, неужто мне служат одни дети?

– Но разве не она вызывает такой резкий упадок сил и сильнейший пот?

– Так говорят, – пожал он плечами.

– Некоторые выздоравливают от потливой горячки, – сказала я Чарльзу. – Я таких знаю.

– Немногие, – всхлипнул тот. – Болезнь собрала тысячную жатву в Лондоне, Оксфорде и Кембридже. Половину студентов выкосила.

– Может, это не потливая горячка. Может, она просто съела что-то не то.

Но я ела все то же самое и прекрасно себя чувствовала.

Кэтрин застонала за дверью, и мы кинулись в комнату. Постель насквозь промокла от пота, на простынях темнели влажные пятна.

– Ох, моя дорогая. – Я погладила ее скользкий лоб.

Я кормила Бёрли с ложки в его последние дни. Я видела Уолсингема на смертном одре. Но никогда я еще не видела коллапса такого стремительного и полного, как этот. За те несколько минут, что мы провели за дверью, Кэтрин стало намного хуже.

Прибыл молодой помощник врача, однако оба они могли лишь беспомощно стоять в ногах кровати.

– Давайте устроим ее поудобнее, – сказал один. – Нужно снова перестелить белье.

Я опустилась на колени перед кроватью. Если время ее на исходе, я должна использовать его, чтобы сказать все, что мне хотелось. Потому что «потом» может не быть.

– Моя дорогая компаньонка, моя кузина, прошу вас, не торопитесь уходить. – Я взяла ее за руку, горячую, как уголь. – Я стольких уже потеряла, я не могу потерять еще и вас.

Ее рука слабо сжала мою в ответ. Веки затрепетали и поднялись.

– Мои ноги куда-то ускользают. Меня затягивает вниз, в черную пропасть. Честное слово, я не хочу уходить. Помогите мне. Держите меня. Я хочу остаться здесь!

Я стиснула обе ее руки:

– Я держу вас. Держу. Я никуда вас не отпущу.

– Они тянут… тянут… я ускользаю…

Я усилила хватку:

– Нет, нет! Вы здесь. В постели. Вы лежите ровно. Никто никуда не ускользает. Это всего лишь дурной сон. – Я огляделась по сторонам. – Вы в комнате. Вы здесь. Прямо за нами водяной шкаф Харингтона, над которым мы так потешались. Он до сих пор тут. Все в точности так, как было. Ничего не изменилось.

Чарльз опустился на колени с другой стороны и своими большими руками стиснул ее локти:

– Я никуда вас не отпущу. Я держу вас. Я сильнее черной пропасти.

Ее глаза на некоторое время закрылись, и я почувствовала, как ее тело напряглось, как будто она пыталась оттолкнуться от крышки люка. Она сжала мои руки и прошептала:

– Меня зовут. Я должна уйти. Но я не могу. Я остаюсь здесь. Пошлите за подушкой.

– Нет, – сказала я. – Не выйдет.

– Она облегчит мой уход, – выдохнула она. – Я должна уйти, но это тяжко. Молю вас, окажите мне последнюю милость, привезите подушку.

Чарльз с озадаченным видом посмотрел на меня. Но я знала, о чем она говорит.

Если я пошлю за подушкой, это будет означать, что я смирилась с ее смертью. Но это была ее последняя просьба. Я поднялась, чувствуя боль в каждой косточке затекшего тела, и вышла в кабинет.

– Поезжайте к епископу Или, – велела я одному из гвардейцев. – Попросите у него черную кружевную подушку. Он поймет, о чем я говорю.

Черная подушка из Или. Ее сшила монахиня из этой деревушки, и, когда приближалась смерть, ее подкладывали под голову умирающему, а потом аккуратно вынимали. В тот миг, когда голова касалась матраса, душа отлетала от тела.

Через час подушку доставили. Я осторожно покрутила ее в руках. Подушка смерти. Но нет, она просто облегчала смерть. Она не могла ее призвать. Как некоторые дети с трудом приходят в этот мир, так и некоторым умирающим нелегко бывает его покинуть. И рождение, и смерть – трудный переход.

Подушка была небольшая, вся обшитая кружевом. Черным, как безлунная ночь. Я принесла ее в комнату и положила перед Кэтрин.

Ее запавшие глаза раскрылись, и она улыбнулась, как будто узнала подушку, хотя никогда не видела ее прежде.

– Моя дорогая подруга, – пробормотала она. – Я так долго тебя ждала и так страшилась. Иди ко мне.

Казалось, она не видит ничего, кроме подушки. Она смотрела на нее с таким благоговением, будто это был святой Грааль.

Мы с Чарльзом осторожно положили подушку под ее пропотевшую голову. Затем, после того как по очереди попрощались с Кэтрин и поцеловали в лоб, вместе ее вытащили. Ее голова упала на постель.

Она издала слабый вздох, приглушенный вскрик. А потом затихла, перестав дышать.

Я стиснула подушку, вцепилась в нее пальцами. Кэтрин была мертва.

В кабинете на моем столе лежали письма из Ирландии и Венеции, мой триумф дня, да что там – десятилетия. Но дела государственные и дела сердечные не пересекаются. Пройдет много дней, прежде чем я смогу снова о них думать.

Я не могла объявить при дворе траур, поскольку Кэтрин не была ни особой королевской крови, ни государственным лицом, однако же настроение у всех было траурное. Я облачилась в черное, но на душе было еще чернее.

Убитая горем, я не сразу заметила Чарльза, который казался совершенно раздавленным. Он весь как-то сгорбился и в одночасье стал выглядеть много старше своих шестидесяти семи лет. Он казался таким же древним, как Старый Парр. С отвращением глядя на черную подушку, он то и дело повторял:

– Ее надо уничтожить. Ее надо уничтожить.

Он даже попытался швырнуть злополучную подушку в огонь, но я забрала ее, напомнив, что она принадлежит епископу Или и считается в той деревушке святыней.

– Мы уничтожаем папские реликвии, а эта штука куда хуже, – сказал он.

– Она помогла многим людям, и Кэтрин сама о ней просила.

Пытаясь меня развеселить, Джон Харингтон опустился на колени и стал читать какие-то свои сатирические стихи, но я прогнала его:

– Когда чувствуешь на пороге утекающее время, подобные фривольности перестают тебя забавлять. Такие вещи больше не доставляют мне удовольствия.

Мне больше не доставляло удовольствия вообще ничего, в душе царило такое же мрачное уныние, как и вокруг. Я ощутила укол совести, что лишаю крестников своей заботы и общества, поэтому призвала к себе Юрвен и сказала, что поручаю моего первого крестника и последнюю крестницу друг другу.

– Джон, возьмите Юрвен под свое крылышко и приглядывайте за ней. А ты, Юрвен, считай его своим старшим братом при дворе.

– Это звучит чересчур уж по-библейски! – заметил Джон. – Мы же не у подножия креста. А тут нам того и гляди возвестят: «Женщина, се сын твой!» и «Сын, се матерь твоя».

– Я же сказала, я не в настроении шутить, – предостерегла я его. – Брысь!

Оставшиеся фрейлины бродили по залам, точно тени по заросшим асфоделями лугам Аида. Вернулась Хелена. Она последняя из моих старых компаньонок осталась в живых и знала это.

– Я не могу заменить тех, кто от нас ушел, – сказала она, – но я никогда вас не покину.

– Не стану ловить вас на слове, – попыталась улыбнуться я.

– После почти сорока лет у вас на службе я научилась не обращать внимания на ваше дурное настроение.

Она не поняла. Это было не дурное настроение, а честный взгляд на то, что ждало меня впереди.

Время пришло. Я слышала зов, совсем близкий, как рокот грома во время обеда на свежем воздухе.

Помогая мне подготовиться ко сну, расчесывая мои волосы – вопреки слухам, волосы у меня по-прежнему были свои, и довольно густые, хотя теперь уже не рыжие, а седые, – Хелена была внимательной и предупредительной. Она рассказывала, чем заняты ее дети, и расспрашивала, каким будет предстоящий сезон при дворе.

«Это не имеет никакого значения», – думала я, подробно ей отвечая.

Лежа в постели, я перебирала в уме все то, что оставила недоделанным. Ничего такого, что не могли бы закончить за меня другие. Разве что Ирландия… да и то оставалось лишь подписать договор о капитуляции со всеми ее условиями.

Престолонаследие. Совершенно очевидно, что моим преемником станет Яков. Я не жалела о том, что так и не назвала имя наследника престола. Какой-нибудь наследник был всегда, прямой или нет, и королевство продолжало существовать. Проблема возникала, если его право оспаривалось. Но моя неприятельница, королева Шотландская, замечательным образом решила этот вопрос за меня, обеспечив единственного претендента на престол.

Парламент. Он набирал силу и требовал возвести его в ранг ветви власти, не довольствуясь больше исключительно совещательной ролью. Такое развитие событий не предвещало ничего хорошего, но я сделала все, что было в моих силах, чтобы это отсрочить. Что ж, еще одна задача для Якова.

Религия. Вопреки предсказаниям, католицизм никуда не делся. Не всех удалось склонить на сторону моего компромиссного «среднего пути», англиканства. Пуритане по-прежнему считали его слишком папским, а католики еретическим. Что ж. Всем сразу не угодишь.

Финансы. Я начинала свое правление с плачевного финансового положения, выправила его, но лишь затем, чтобы обнаружить, что многочисленные войны снова его подорвали. Теперь королевство находилось ровно в таком же положении, как и когда я приняла его, – глубоко в долгах, на пути к разорению, несмотря на все жертвы, на которые я пошла, чтобы удержать его на плаву.

Но теперь, когда война с Испанией практически завершена, а Нидерланды превратились в независимую процветающую страну, этих расходов больше не будет. Ирландия тоже перестанет без конца сосать из нас деньги. У Якова не должно возникнуть затруднений с восстановлением платежеспособности казны.

Довольны ли мной мои подданные? Без сомнения, защитив их от гражданской войны, я совершила для каждого великое благо. Пожалуй, это был мой величайший дар – многие годы спокойствия в нашей стране, благодаря чему в Англии бурлила жизнь. Французам, раздираемым Религиозными войнами, было не до театров, не до деревенских ярмарок и не до таверн. Обычная жизнь – вот чего лишала людей гражданская война.

Разгром Великой армады дал людям ощущение, что их хранит Бог, что Англия – избранная страна, ибо спас нас в конечном итоге «английский ветер». Наши моряки были умелыми, но именно ветер уничтожил испанский флот. И не однажды, а снова и снова – он разметал все последующие армады 1595, 1596 и 1597 годов, словно для того, чтобы поняли даже самые непонятливые.

И вопрос, которым люди будут задаваться еще долго после того, как меня не станет: не сделала ли я ошибку, не выйдя замуж? Ошибку в политическом смысле. И вот на этот вопрос я могла дать однозначный ответ: нет, это не ошибка. Будучи королевой-девственницей, я сплотила мой народ, моих подданных куда сильнее, чем могла бы, восседай на троне рядом со мной какой угодно консорт. Они знали, что моя преданность целиком и полностью принадлежит им, и только им.

Я коснулась своего коронационного перстня. Он навеки повенчал меня с подданными. Повенчал с самого первого дня, и я ни разу не нарушила этих священных обетов. Я покрутила его на пальце. В последнее время делать это становилось все труднее и труднее, как будто перстень врастал в самую мою плоть.

Все мои сомнения, что недостаточно любила, недостаточно отдавала – не моей стране, но тому единственному, кого я любила и кто мог бы царствовать вместе со мною как консорт. Эти сомнения… пришла пора отпустить их.

Что сделано, то сделано.

96

Март 1603 года

Печаль не желала меня отпускать, и даже наступление марта, предвестника весны, ничего не изменило. Я заставила себя дать аудиенцию венецианскому посланнику Джованни Карло Скарамелли, очаровательному молодому человеку, в лучших итальянских традициях. Какая-то часть меня радовалась запоздалому дипломатическому признанию, другая же едва замечала его, как будто что-то издалека тянуло меня за подол.

Пришли вести из Ирландии: О’Нил согласился на мои условия. Мы победили. К посланию был приложен осколок разбитого коронационного трона в Таллихоге.

Я достала его из мешочка и провела по нему пальцами. Размером он был с мою ладонь, неправильной формы, серовато-бурый. Он хранил в себе тайну власти ирландских королей. Имели ли мы право разбить его?

– На вид самая прозаическая штука, – сказала я.

– Как и хлеб Тайной вечери, – заметил Сесил.

– Трон куда проще уничтожить, – отозвалась я.

Как дальновидно со стороны Иисуса было не оставить после себя никаких реликвий, никаких святынь, лишь кусок хлеба, который должно было выпекать снова и снова, в свой срок.

Я указала на свой коронационный перстень как на эквивалент. Потом попыталась стянуть его с пальца, но он не поддавался.

Сесил попытался помочь мне, но лишь натер кожу:

– Он врос в плоть.

– Не только в плоть, но и в мою душу, – отозвалась я.

За эти годы он стал частью меня.

– Боюсь, он перекрывает ток крови. Посмотрите, как распух палец.

– Он уже и раньше так распухал, – заверила я его. – Это моя кровь, спешащая воссоединиться с моим народом.

– Символы не должны заслонять опасные явления, – нахмурился он. – Я пошлю за лекарем. Нам нужно его мнение.

Не слушая моих возражений, он послал за врачом. Тот взглянул на мой покрасневший и опухший палец и покачал головой:

– Его необходимо снять, ваше величество.

– Ни за что!

Я отдернула руку и для надежности прикрыла ее другой.

– Палец отомрет и начнет гнить, – предупредил он.

– Я повенчана с моим народом, с моей землей, с моим королевством. Этот перстень – тому доказательство.

– Он убьет вас, – настаивал врач.

– Я готова это принять. Я всегда это знала. Разве я не сказала моим подданным в Тилбери, что отдам за них жизнь?

– Распухший из-за кольца палец – не испанское вторжение. Будьте же благоразумны, ваше величество.

– Нет!

– Это всего лишь кусок металла. Не подвергайте свою жизнь риску.

– Прошу вас, моя дорогая королева. Голос моего отца взывает к вам вместе с моим, ибо мы не можем потерять вас из-за такого пустяка, – вмешался Сесил.

Не успела я спрятать руку, как врач достал клещи, разложил мой палец и в два счета перекусил металл. В палец хлынула теплая кровь.

– Ну вот. Вы спасены.

Он протянул мне искореженные остатки кольца.

Я сокрушенно взяла их в руку. Украшавший перстень затейливый узор был разорван. Я взяла в другую руку осколок камня из Таллихога:

– Выходит, мы теперь оба лишились власти – О’Нил и я.

– Вздор, – отрезал Сесил. – Он потерял власть из-за поражения в войне. А вас власти никто не лишал.

Но я чувствовала себя обнаженной, ограбленной, как будто королевство развелось со мной, отменило мою власть.

На пальце, на том месте, где было кольцо, осталась глубокая вмятина. Я потерла ее, – казалось, она была выгравирована на моей коже, вытиснена в плоти. Наверное, она останется навсегда.

Тяжесть, камнем лежавшая на моей душе, никак не проходила, следом за ней спустилась и тяжесть тела. Ноги постоянно мерзли, кости ломило, я перестала спать. Потом вдруг заболело горло, в нем вырос огромный гнойник, из-за которого каждое слово превращалось для меня в пытку. Я отменила встречу с де Бомоном, французским посланником. У меня попросту не было сил. Вместо этого я написала письмо моему старому приятелю, королю Франции Генриху IV, в котором признавалась, что мало-помалу ткань моего царствования начинает расползаться и распадаться. Почему-то признаться в этом другому монарху было легче.

Мой врач пытался пичкать меня какими-то снадобьями, но я наотрез отказалась принимать их, несмотря на увещевания Хелены, Сесила, Харингтона и кузена Джона Кэри.

– Это отрава! – сказала я. – Она только ускорит мой конец.

Я увидела, как они молча обменялись полными жалости взглядами, молчаливо согласившись, что королева спятила. Но у меня не было никакого желания удлинять тот путь, на который я уже вступила.

Проведать меня пришел Чарльз. Сложно было сказать, кто из нас двоих пребывал в худшем состоянии.

– Мне передали, что вашему величеству нездоровится, – с поклоном произнес он.

– Я…

Я схватилась за горло. Каждое слово отзывалось острой болью.

– Мою шею стянули железной цепью, – прохрипела я. – Я связана, связана. Для меня все изменилось.

– Все изменилось для всех нас, дорогой друг, – отозвался он. – Кэтрин, вашей компаньонки и кузины, моей жены, больше нет. Вместо того чтобы чувствовать себя пригвожденным, я чувствую, будто меня несет куда-то.

– Ох, Чарльз, – просипела я. – Мы стольких потеряли. И со временем становится только тяжелее, не легче.

– Возможно, рано или поздно приходит миг, когда потери перестают иметь значение, – сказал он. – Я пока что не дорос до такой мудрости.

– Я тоже, – призналась я. – Я тоже.

Чем дальше, тем больше крепло мое убеждение, что я никогда не покину пределов Ричмонда. Я оглядывалась вокруг, стараясь запечатлеть все это в памяти. Мой кабинет с инкрустированным письменным столом. Фриз из голубых барельефов, украшающий коридор. Нелепый водяной шкаф в уборной. И в то же время все эти вещи отступали, уходили в прошлое, которое становилось все более и более призрачным.

Джон Ди попросил аудиенции, и я приняла его. Едва он переступил через порог, как я прохрипела:

– Вы отправили меня в Ричмонд, чтобы обезопасить. Но поглядите! Я слабею, я погибаю. Вы неверно истолковали ваши диаграммы. – Я просверлила его взглядом. – Вы отправили нас сюда на смерть! Кэтрин уже пала жертвой, да и мне недолго осталось. Этот дворец нас доконал.

Он стиснул свои костлявые руки и принялся отчаянно их ломать:

– Возможно, я неверно истолковал знаки. Простите меня! Дьявол вводит нас в заблуждение. Ричмонд может оказаться Самаррой! Вы должны уехать отсюда сегодня же!

– Вы собираетесь гонять меня по всему королевству? – улыбнулась я. – Нет, хватит с меня поспешных переездов. И при чем тут Самарра?

– Это старая притча, которую я услышал в Европе от некоего арабского врача. Один багдадский торговец послал слугу на базар. Там тот увидел бледную женщину, в которой мгновенно узнал Смерть. Испугавшись ее, он бросился обратно к хозяину и попросил разрешения бежать в Самарру. Хозяин дал ему разрешение, и слуга пустился в путь на быстроногом коне. Тогда хозяин сам пошел на базар и разыскал ту бледную женщину. «Что ты сделала, что так напугала моего слугу?» – спросил он у нее. Та поколебалась, а потом ответила: «Я удивилась, увидев его здесь, в Багдаде, ибо этим вечером у меня назначена встреча с ним в Самарре». Такая вот притча, моя королева.

– Значит, это моя Самарра, – произнесла я. – Я останусь здесь и встречу темного ангела как подобает.

Вид у Ди стал совершенно несчастный.

– Рано или поздно каждому из нас приходится проявить твердость или заработать клеймо труса, – попыталась я его приободрить. – Королеве такое не к лицу.

Ричмонд так Ричмонд. Смерть шагнет мне навстречу, и я учтиво ее поприветствую. Кто-то раз сказал мне, что смерть кажется нам самой немыслимой, самой отвратительной, когда мы находимся в расцвете лет и здоровья. А архиепископ Уитгифт ответил: «Благодарное принятие смерти дается нам лишь тогда, когда приходит наш час. Это последний дар нам от Господа. Мы не можем требовать его прежде срока».

Быть может, Он уже даровал его мне? И я готова?

– Вы не должны ложиться в постель, – сказал Ди. – Покуда вы не ляжете в постель, вам ничего не грозит. Я пришел затем, чтобы сказать вам это.

– Ничего не грозит? – Я рассмеялась, хотя боль в горле была невыносимой. – На протяжении моего царствования не было ни одного года, когда мне что-нибудь не грозило бы.

Однако его слова крепко засели у меня в памяти. «Покуда вы не ляжете в постель, вам ничего не грозит». Я собиралась пойти на службу в Королевской капелле, но сил не было, поэтому для меня на полу разложили подушки. Я слышала все, слышала песнопения через маленькое окошечко на балконе над капеллой.

Когда служба закончилась, Джон Кэри с Харингтоном попытались поднять меня. Но у меня не было сил. Я хотела лежать на полу.

– Дорогой друг, – настаивала Хелена, – пожалуйста, позвольте нам хотя бы переложить вас в постель.

– В постель? – накинулась я на нее. – Нет! Только не в постель! Это конец!

– Мадам! Постель ваш друг, – сказала она.

– Нет! Она мой враг. Несите мне сюда свечи!

Я все еще была королевой, и они вынуждены были повиноваться. Свечи принесли и расставили на полу вокруг меня – горящий частокол тоненьких восковых свечек.

– Свеча из чистейшего девственного воска, – сказала я, касаясь той, что была ко мне ближе всех. – Вот и я была такой. Скажите им. Скажите им всем. Я растрачивала себя ради своих подданных и сохраняла себя только ради них. Сжигала мою жизнь ради них.

– Скажу, скажу, – закивала Хелена.

Лицо ее некрасиво сморщилось. Она плакала. Слезы уродуют женское лицо. Я хотела сказать ей об этом, но почему-то не смогла выдавить из себя ни звука.

День угасал. Я смотрела, как солнце медленно меркнет в окнах, на которые был устремлен мой взгляд. А потом вдруг в опочивальню один за другим бесшумно проскользнули они. Мои гости.

За ширму, которую поставили, чтобы прикрыть меня от посторонних глаз, осторожно заглянул Уильям Сесил. Только он был не тем стариком, с которым я пришла проститься на смертном одре, но молодым и полным сил мужчиной, какого я увидела за столом на самом первом заседании совета на следующий день после того, как стала королевой. Он озорно ухмыльнулся и сказал:

– Неплохо, миледи, очень неплохо.

Он вежливо посторонился. Из-за ширмы показалось следующее лицо.

– Наконец-то испанцы получили по заслугам! – Фрэнсис Дрейк, щеки его горели ярким румянцем. – Я знал, что это всего лишь вопрос времени!

Он присоединился к Сесилу и почтительно застыл рядом с ним.

Перед моими глазами возникла еще одна расплывчатая фигура, и мало-помалу милый образ обрел четкость. Роберт Дадли. Он подошел ко мне и взял за руку. Клянусь, я ощутила его прикосновение, теплоту его пальцев. Потом и он отступил.

Следующей была Марджори Норрис. Снова с черными волосами, как в те времена, когда они заслужили ей прозвище Ворона. Она смеялась и манила меня к себе.

Юное сияющее лицо. Жидкие усики. Франциск.

– Ma chérie, – прошептал он.

Печальный обвиняющий силуэт, облаченный в голубой бархат. Он покачал головой, и его окладистая борода заколыхалась в такт. Роберт Деверё, граф Эссекс.

Следом медленно обрела четкость фигура Грейс О’Мэлли. Ее рыжие волосы рассыпались по плечам. Она улыбнулась мне.

– Моя врагиня, – произнесла она. – Ты одержала победу – временно. Но это ничего не значит. Мы еще поглядим. История Ирландии не имеет конца.

Последней была Кэтрин, ушедшая совсем недавно. Ее образ был самым четким из всех. Я могла поклясться, что она стоит прямо передо мной. Она безмолвно протянула ко мне руки. Я чувствовала их прикосновение, чувствовала, как они тянут меня вверх. Я поднялась в подушках.

– Ее величество встает! – закричали вокруг меня живые, ставшие теперь куда более незримыми, нежели мертвые. – Уложите ее в постель!

В постель, нет-нет, только не в постель! Внезапно над моим ухом раздался голос Роберта Сесила:

– Ваше величество, чтобы не огорчать подданных, вы должны лечь в постель.

Я обернулась и пригвоздила его взглядом:

– Никто не смеет говорить правителям, что они должны, а чего не должны, ничтожество!

С этими словами я улеглась обратно. И так и осталась лежать. Здесь, на полу, на подушках, отказываясь уходить с тенями, отказываясь ложиться в постель. Со всех сторон на меня были устремлены обеспокоенные взгляды. Я по-прежнему видела ушедших – они толпились вокруг, толкались среди живых, набившихся в мою опочивальню.

– Разве я не говорила, разве я не обещала, что не буду править долее, чем смогу служить моему народу?! – воскликнула я.

Но никто меня не услышал. Я стала безмолвной и незримой.

Мое царствование завершилось. Я сдержала обещание.

Эпилог. Летиция

Ноябрь 1633 года

Я тронута. Десять моих внуков и пять правнуков приехали за тридевять земель в Дрейтон-Бассетт, чтобы поздравить свою grandmère с днем рождения. Это доказывает, что время преподносит бесценный дар респектабельности даже самым отъявленным негодяям. Если живешь достаточно долго, в конце концов становишься уважаемым человеком. Это компенсация за все то, что успеваешь к этому времени потерять.

Я пережила всех моих детей и нескольких внуков. Здесь, в деревне, время течет медленно и быстро одновременно, и трудно поверить, что правит нами давно уже не Яков. Ответ на так занимавший всех вопрос, каким королем будет Яков, мы получили довольно быстро: скучным. Сравниться с кричащей роскошью правления Елизаветы нелегко было бы никому, но этот неуклюжий и неотесанный человек являл собой прямо-таки чудовищный контраст. Подданные очень скоро разочаровались в нем и немедленно возвели Елизавету в своей памяти на пьедестал. Феникс снова восстал из пепла и взмывает все выше по мере того, как года идут, и людей охватывает ностальгия, даже – или в особенности – тех, кто во времена ее правления не успел еще появиться на свет.

«Ну расскажите же, расскажите, какая она была?» Даже мои внуки и правнуки донимают меня этим вопросом. Я сильно подозреваю, что они приехали сюда не столько ради моего дня рождения, сколько ради того, чтобы услышать о Елизавете от той, кто знала ее лично.

После того как король Яков прибыл в Лондон, мы стали свидетелями кое-каких поразительных поворотов событий. Графа Саутгемптона выпустили из Тауэра и назначили на придворные должности и даже – какая ирония – пожаловали ему монополию на те самые сладкие вина, которые сломали Роберта. Если бы только Роберт тогда немного подождал! Между его мятежом и концом правления Елизаветы прошло немногим более двух лет. Он мог бы провести эти несчастные два года в изысканиях, играя со своими детьми, а после воцарения на престоле Якова вернуть себе все былые блага. Даже милосердное время не может притупить остроту сожаления, когда я думаю об этом.

Его вдова Фрэнсис, которая клялась, что, если ее муж умрет, она не желает пережить его хотя бы на час, снова вышла замуж. Ее новый муж сэр Ричард де Бург, граф Кланрикард, обладал поразительным сходством с Робертом. Как та вдова, что побывала замужем за семью братьями по очереди, из вопроса, который задали Господу нашему саддукеи, Фрэнсис, казалось, выходила замуж за разные версии одного и того же мужчины: Сидни завещал свою шпагу и жену Роберту; преемник Роберта был похож на него, как брат-близнец. У них родилось трое детей. Фрэнсис умерла только в прошлом году. Это правда, я пережила всех.

Некоторые из помилованных участников мятежа Роберта ввязались в самый шокирующий заговор, который когда-либо был раскрыт в Англии: Пороховой заговор. Они пытались взорвать не только короля, но и парламент. Благодаря своевременному анонимному письму никто не пострадал, но на сей раз всех заговорщиков казнили. Название свое этот заговор получил по имени некоего Гая Фокса, но причастных было намного больше.

Король Яков никогда не пользовался народной любовью, а его сын Карл I, унаследовавший престол после двадцати двух лет отцовского правления, оказался еще менее популярен. Он пытается править железной тюдоровской рукой, не имея ни капли тюдоровского обаяния, такта и остроумия. Зреют большие неприятности, ибо парламент больше не тот послушный орган, каким был когда-то.

Мои воспоминания. Что от них осталось? Я едва помню Уолтера, моего первого мужа. Образ Роберта Дадли тоже мало-помалу изглаживается из моей памяти. Чаще всех мне вспоминается Кристофер. Жаль, нельзя поговорить с ним, попросить его объяснить, что произошло. Уилл Шекспир. Мы с ним виделись еще однажды, в соборе Саутуарка, где я наткнулась на надгробную плиту с именем Эдмунда Шекспира, родившегося в 1580 году и умершего в 1608-м. Выходит, он приехал в Лондон, играл в театре и умер. Это глубоко опечалило меня. Стоя перед плитой и глядя на нее, я вдруг почувствовала, что кто-то у меня за спиной тоже молча на нее смотрит. Я оглянулась и увидела Уилла.

– Это ваш Эдмунд? – спросила я.

Казалось совершенно естественным, что мы с ним встретились вот так, здесь, восемь лет спустя.

– Зря он приехал в Лондон, – кивнул Шекспир.

– Если бы вы умерли молодым, про вас сказали бы то же самое, – заметила я. – Но разве вы могли не приехать, как бы дальше ни сложилось?

Он улыбнулся своей медленной задумчивой улыбкой.

– Я не мог не приехать, – согласился он. – Мы оба не могли.

Уилл постарел, и сильно.

– Я подумываю отойти от дел, – сказал он. – Но, как обычно, когда у меня возникает какая-то идея, я сперва опробую ее, написав об этом пьесу. Что произошло бы, реши какой-нибудь король вдруг отойти от дел?

– Многие были бы не прочь, если бы наш нынешний задумался об этом, – усмехнулась я.

– Летиция, оставайтесь всегда такой же, – сказал он, рассмеявшись.

Мне понравились его слова, поэтому я не стала уточнять, что он имел в виду. Все эти годы, когда сталкиваюсь с временами или людьми, которые приводят меня в уныние, я повторяю про себя: «Летиция, оставайтесь всегда такой же».

Больше мы с ним ни разу не виделись. Он умер восемь лет спустя, похоронен в Стратфорде. Я не бываю на его могиле. Я не могу навестить могилы моего сына и моего последнего мужа, так что не имею права оскорблять их память, навещая вместо них Уилла.

Я то и дело ускользаю мыслями в прошлое. Оно имеет свойство накатывать и увлекать меня за собой, в особенности когда его столько.

– Прабабушка, а расскажите нам про Елизавету, – просит семилетний Генри Сеймур.

Ну вот, так я и думала.

– Она в самом деле носила доспехи и сама вела войска в бой? – интересуется Сюзанна Рич, встряхивая медными кудрями.

– Да нет же, глупышка! – снисходительно говорит ее брат Роберт. – Все знают, что она плавала на кораблях и потопила армаду!

– Все было не совсем так. – Я обнимаю детей. – Видите ли, давным-давно жила на свете рыжеволосая принцесса…

– Похожая на вас? – оживляется Сюзанна. – И на меня?

– Самую капельку, – соглашаюсь я. – Мы ведь с тобой ее родственницы. А потом принцесса выросла и стала королевой, и не простой, а выдающейся. Но на кораблях она не плавала и доспехов не носила.

– Ну во-о-от, – разочарованно тянет Роберт.

– Но она делала кое-что получше. С ней ее подданным казалось, как будто они сами носят доспехи и топят корабли. Только необыкновенная королева способна на такое. Это ведь дело совсем не простое. Тут нужно быть кем-то вроде волшебницы. – Я смотрю на них. – Понимаете?

Личики у всех троих озадаченные. Генри мотает головой.

– Ничего, дети, когда-нибудь поймете. Когда-нибудь поймете.

Послесловие

Елизавета Тюдор – королева-девственница – настоящая женщина-загадка. Не будет преувеличением сказать, что никто не знал, не знает и уже никогда не узнает, что происходило у нее в голове, потому что она этого и хотела. Что, разумеется, никогда никому не мешало пытаться на протяжении вот уже четырехсот с лишним лет разгадать ее загадку. «Как ее величество решит поступить, ведомо… одному лишь Богу», – сказал однажды ее главный секретарь Уильям Сесил. Хранитель государственных архивов уже следующего поколения сэр Дадли Диггс писал: «Что сие означало в действительности, я принужден оставить ходу ее мысли, каковой вдвойне непостижим, ибо она была королева и женщина». Широко известно ее собственное высказывание: «Я не люблю открывать окна в человеческие души», и оно вполне может отражать не столько ее религиозную терпимость – как ее обыкновенно истолковывают, – сколько предупреждение окружающим относительно ее самой.

История успешно помогает ей в сокрытии подлинного характера. У нас почти нет ни ее личных писем, ни дневников, ни мемуаров. Авторство стихов, которые ей приписывают, вызывает сомнения. Ее крайне противоречивое поведение тоже не добавляет ясности. Она была королевой-девственницей, которая поощряла любовные отношения (до известного предела) и все внешние проявления пылкой любви. Ее личным девизом было «Всегда одна и та же» – но так же она славилась тем, что могла несколько раз изменить свое решение по одному и тому же вопросу. Ей случалось отзывать моряков уже после того, как они отправились в плавание. Ее всегда рисовали решительной и жесткой правительницей, однако она любила давать «ответы без ответа». Она была брезгливой и ненавидела запах выделанной кожи или несвежего дыхания, но при этом употребляла крепкие выражения и плевалась. Она была скупа, но обожала драгоценности. Она строго контролировала собственный образ в глазах общественности, позволяя демонстрировать публике только одобренные ею самой портреты – нередко не имевшие ничего общего с ее действительным внешним видом, – однако же могла прилюдно вспылить и устроить грандиозный скандал. «Когда она улыбалась, то был чистой воды солнечный свет, в котором каждому, кто мог, хотелось искупаться; однако же вскоре внезапно начинали сгущаться тучи, налетала гроза, и она принималась метать громы и молнии на головы своих изумленных подданных без разбору чина и звания», – писал ее крестник Джон Харингтон.

Единственной ее чертой, которая оставалась неизменной на протяжении всей ее жизни, была сверхъестественная способность разбираться в людях и выбирать абсолютно правильного человека для службы в правильном качестве, извлекая тем самым максимум из самых разнообразных талантов, которыми она была окружена. Она не меняла министров на протяжении всего своего правления. Поскольку она прислушивалась к своим мудрым советникам, в некотором смысле ее царствование было коллективным. Но и тут имеется противоречие, поскольку она, как и все Тюдоры, была уверена в собственном королевском величии и оспаривать его не позволила бы никому. И в то же самое время она во многом была подлинно народной королевой и неоднократно заявляла, что замужем за Англией. Никаких иллюзий относительно ограничений, накладываемых на нее человеческой природой, она, судя по всему, не питала и от отца унаследовала простоту в обращении, но при всем при том от своего королевского величия никогда не отступала, умудряясь каким-то образом нащупывать это хрупкое равновесие.

Хотя Глориана, королева фей, принадлежит вечности, каждая эпоха изображала ее в соответствии с собственными потребностями. После смерти Елизаветы, вместе с которой закончилась и эпоха Тюдоров, люди быстро устали от Стюартов и, оглядываясь на ее царствование, стали именовать его золотым веком, отмечая 17 ноября, день ее восхождения на престол, вплоть до середины восемнадцатого столетия. Ее чествовали как протестантскую героиню. В следующем столетии антикатолические настроения мало-помалу утихли, и люди стали гораздо больше интересоваться Елизаветой как женщиной, ее личной жизнью и бурлившими в ней страстями (которые она тщательно подавляла). Они видели трагедию неудовлетворенной любви, страдающую женщину внутри роскошных платьев. К началу XIX века, когда Англия превратилась в Британскую империю, Елизавета превратилась в добрую королеву Бесс, воплощение старой доброй Англии (вместе с ее отцом, веселым королем Хэлом).

Викторианцы видели в ней правительницу, заложившую фундамент величия Англии, с ее прославленным морским флотом, английскими торговыми компаниями и экспедициями в экзотические края. Благодаря ей и ее отважным морским волкам в новом жанре приключенческой детской литературы, призванном сформировать характер юных читателей, появилось множество образцов для подражания.

В последнее же время Елизавету стали рассматривать как сверхуспешную руководительницу (или героиню боевика, если вам так больше нравится), а также как самую прославленную английскую звезду в эпоху, которая одержима феноменом знаменитости, известности ради известности. Один только облик – фижмы, жемчуга, высокие кружевные воротники – делает ее мгновенно узнаваемой культовой фигурой во всем мире. И в самом деле, узнаваемость ее личного бренда такова, что коммерческим продуктам остается только рыдать от зависти. Выходит, Элиза Торжествующая по-прежнему обладает над нами властью.

Хотя я, как всегда, старалась придерживаться исторических фактов, некоторые моменты в книге являются плодом моего вымысла; обыкновенно они в той или иной степени основаны на фактах. Хочу разъяснить здесь некоторые из них. Во-первых, испанские армады. Историческая наука фокусируется на первой и самой впечатляющей армаде 1588 года. Однако после нее были по меньшей мере еще три. Как и в моем романе, все они по тем или иным причинам (обыкновенно связанным с погодой) так и не достигли своей цели. Однако они доставили Англии немало беспокойства. К моменту смерти Елизаветы в 1603 году обе стороны уже устали от войны, и в следующем, 1604 году был заключен мир. Так что знаменитый разгром Непобедимой армады, битва, которая превратилась в национальную легенду, стал началом войны, а не ее концом.

Далее, Летиция Ноллис, внучатая племянница Елизаветы. Та невзлюбила ее с того момента, когда в период одной из размолвок Елизаветы с Робертом Дадли в 1565 году – задолго до времени действия этого романа – Летиция начала с ним флиртовать. Дадли, не пропускавший ни одной юбки, стал ее любовником. Разъяренная Елизавета удалила от двора Летицию, Дадли же в конце концов простила. У Летиции и Елизаветы было много общего, и это делало их соперничество еще более ожесточенным. Обе считали себя неотразимыми, обе были тщеславными и страстными, обе были безжалостными. Но Елизавета, будучи королевой, могла раздавить Летицию в любой момент. Враждебность между этими двумя женщинами впоследствии сказалась на судьбе сына Летиции, Роберта Деверё, графа Эссекса.

В свое время Летицию считали интриганкой, ради положения в обществе готовой на что угодно; кроме того, на нее пала тень дурной славы Дадли, которого молва обвиняла в отравлении первой жены. Ее многочисленные дети и внуки играли активную роль в периоды правления следующих королей и вплоть до гражданской войны, в которой они сражались по обе стороны конфликта. Ее правнук Джервейс Клифтон сочинил на ее смерть вот какую эпитафию: «Та, что в молодые годы была равной двум английским пэрам и снабжала войны грозой, а двор звездами». Удалившись после казни сына в свое имение в деревушке Дрейтон-Бассетт, бывшая роковая женщина посвятила себя благотворительности и умерла в 1634 году в возрасте 91 года. У нее множество знаменитых потомков, в том числе и Диана, принцесса Уэльская, в которой очарование Летиции возродилось в полной мере.

Несколько участников мятежа Эссекса впоследствии оказались замешаны в Пороховом заговоре 1605 года. Его зачинщик Гай Фокс действительно служил в 1590-е годы у сэра Энтони Брауна. Однако эпизод его встречи с Елизаветой на балу и их танец я выдумала – хотя он вполне мог иметь место на самом деле.

Существовал в реальности и Старый Томас Парр, живший в окрестностях Шрусбери. Он похоронен в Вестминстерском аббатстве, и на его надгробии значится, что он родился в 1483 году и жил при десяти монархах, от Эдуарда IV до Карла I. Умер он в 1635 году, когда его привезли ко двору, чтобы представить Карлу I. В его 152 года смена диеты и обстановки оказалась роковой. Эпизод, в котором Елизавета с Эссексом наносят ему визит, вымышлен, как и их ночевка у родственников Деверё в Уэльсе, и крестница Елизаветы по имени Юрвен. Однако у Елизаветы действительно было более сотни крестников, и мне хотелось показать, с какой теплотой она к ним относилась. Обыкновенно их представляли королеве, а мне захотелось рассказать историю о том, как она сама выбрала себе крестницу.

У Шекспира действительно был младший брат по имени Эдмунд. Он приехал в Лондон, чтобы играть в театре, и умер совсем молодым.

После смерти Елизаветы Фрэнсис Бэкон добился высокого положения при дворе Якова Стюарта, став виконтом Сент-Олбаном и получив должность лорд-канцлера. Однако в 1621 году он был обвинен во взяточничестве и казнокрадстве и впал в немилость. Умер он, как утверждают, из-за собственного любопытства, решив экспериментально установить, способен ли холод продлить срок хранения мяса. Набивая куриную тушку снегом, он простудился, заболел пневмонией и умер – смерть эта была до странности в его характере.

Жизнь Фрэнсис Уолсингем после казни Роберта Деверё, графа Эссекса, приняла неожиданный оборот. Менее чем через два года она вновь вышла замуж за сэра Ричарда де Бурга, графа Кланрикарда, обладавшего портретным сходством с Эссексом. Ко всеобщему удивлению, она перешла в католицизм. Ее ревностный протестант-отец, наверное, перевернулся бы в гробу, узнав об этом.

Вокруг Кристофера Марло и его шпионской деятельности существует множество домыслов. Был ли он убит с целью заставить его замолчать? По всей видимости, общепринятая версия его убийства, заключающаяся в том, что он погиб в пьяной драке в таверне по чистой случайности, далека от истины. Однако теперь, четыреста лет спустя, правды мы, скорее всего, уже не узнаем. Судя по всему, Кристофер Блаунт был задействован, хотя бы по касательной, в шпионаже, в особенности в период заговора Бабингтона в 1586 году, целью которого было убить Елизавету и посадить на ее место Марию Шотландскую.

Я также позволила себе некоторую вольность в обращении с датами. Побег священника-иезуита Джона Джерарда из Тауэра (и в самом деле осуществленный тем головокружительным способом, который описан в романе) имел место в октябре 1597 года, на несколько месяцев позднее, чем в романе. Стихи Джона Донна были опубликованы лишь после его смерти. Никто не знает, что именно говорил Шекспир на похоронах Эдмунда Спенсера, так что я использовала отрывок из описания похорон «Цимбелина». А вот то, что поэты во время церемонии прощания бросали свои перья, а возможно, и стихи в могилу, – чистая правда. В 1938 году могила была вскрыта в надежде найти их (а также, возможно, и неизвестное стихотворение Шекспира), однако успехом эта попытка не увенчалась. В Или действительно хранилась сшитая безвестной монахиней и передаваемая из поколения в поколение «черная подушка смерти», использовавшаяся для того, чтобы облегчить переход между жизнью и смертью. В 1902 году ее сжег сын последней женщины, которой она принадлежала. В романе я сделала ее владельцем епископа Или – у него был дом в Лондоне. То, что Кэтрин Кэри перед смертью попросила ее принести, – моя выдумка.

О Елизавете I и ее правлении написано так много книг, что я могу перечислить только те, которые показались мне наиболее полезными при написании этого романа.

К некоторым биографиям самой Елизаветы я постоянно возвращалась. Queen Elizabeth I Дж. Э. Нила (Великобритания: Jonathan Cape, 1934) – прародительница всех основных биографий, элегантная, лаконичная, каноническая. Более современными являются The Life of Elizabeth I Элисон Уэйр (Лондон: Jonathan Cape, 1998), Elizabeth Regina Элисон Плауден (Лондон: Macmillan, 1980), Elizabeth: A Study of Power and Intellect Пола Джонсона (Лондон: Weidenfeld & Nicolson, 1988) и Elizabeth Tudor: Portrait of a Queen Лейси Болдуина Смита (Лондон: Hutchinson, 1976). Редакторы Лия С. Маркус, Джанел Мюллер и Мэри Бет Роуз, в книге Elizabeth I: Collected Works (Чикаго: издательство Чикагского университета, 2000) позвольте Елизавете говорить своими словами.

Книги более широкого охвата, относящиеся к определенной эпохе, включают очень полезную книгу Эдварда П. Чейни A History of England: From the Defeat of the Armada to the Death of Elizabeth, тома 1 и 2 (Лондон: Longmans, Green, and Company, 1914 и 1926). Несмотря на то что произведению почти сто лет, в нем есть детали, отсутствующие в более новых публикациях, и они способствуют более широкому анализу. Среди других – Elizabeth I: War and Politics, 1588–1603» Уоллеса Т. Маккэффри (Принстон, Нью-Джерси: издательство Принстонского университета, 1992) и New Worlds, Lost Worlds: The Rule of the Tudors, 1485–1603 Сьюзен Бригден (Лондон: Penguin Press, 2000), а также книгу под редакцией Джона Гая The Reign of Elizabeth I: Court and Culture in the Last Decade (Кембридж: издательство Кембриджского университета, 1995) и труд Дж. Э. Нила Elizabeth and Her Parliaments, том 1, 1559–1581, и том 2, 1584–1601 (Нью-Йорк: St. Martin’s Press, 1958), дополняющий картину. Есть также книга Лейси Болдуина Смита The Elizabethan World (Бостон: Houghton Mifflin, 1966), в которой запечатлен буйный дух той эпохи.

Серия «Путеводители по эпохе Шекспира Библиотеки Фолджера» охватывает множество тем. Книга Адриана Проктера и Роберта Тейлора The A to Z of Elizabethan London (Лондон: Лондонское топографическое общество, 1979) позволила мне прогуляться по улицам старинного Лондона. Другие книги, которые перенесут вас в Лондон, – это Elizabeth’s London Лайзы Пикард (Лондон: Weidenfeld & Nicolson, 2003) и замечательное издание Riverside Gardens of Thomas More’s London К. Пола Кристиансона (Лондон: издательство Йельского университета, 2005). Книга Роя Стронга The Cult of Elizabeth: Elizabethan Portraiture and Pageantry (Лондон: Thames and Hudson, 1977) является новаторским исследованием эволюции символизма в портретах королевы.

Более конкретно дворцы и другие места описаны в следующих книгах. Хэмптон-корту посвящены три: Рой Нэш Hampton Court: The Palace and the People (Лондон: Macdonald, 1983), Р. Дж. Минни Hampton Court (Нью-Йорк: Coward, McCann & Geoghegan, 1972), Уолтер Джерролд Hampton Court (Лондон: Blackie and Son, без даты). Последняя из них довольно старая, она иллюстрирована восхитительными акварелями Э. У. Хаслхаста. В Palaces and Progresses of Elizabeth I Иэна Данлопа (Лондон, Jonathan Cape, 1962) представлено множество деталей архитектуры и обстановки. Дополнительная информация содержится в книге Джун Осборн Entertaining Elizabeth I: The Progresses and Great Houses of Her Time (Великобритания: Bishopsgate Press, 1989).

К книгам, посвященным выдающимся личностям, относятся The Queen’s Conjurer Бенджамина Вулли (Нью-Йорк: Henry Holt, 2002), биография Джона Ди, астролога Елизаветы, Robert, Earl of Essex: An Elizabethan Icarus Роберта Лейси (Лондон: Weidenfeld & Nicholson, 1971) и его же книга Sir Walter Ralegh (Лондон: Исторический книжный клуб, 1973). Полное собрание сочинений Фрэнсиса Бэкона (Нью-Йорк: Dover Publications, 2008) позволяет нам убедиться в его поразительном уме и наблюдательности. Эти качества по сей день не потеряли своей актуальности. Книга Невилла Уильямса All the Queen’s Men: Elizabeth I and Her Courtiers (Лондон, Weidenfeld & Nicholson, 1972) представляет собой хороший обзор с портретами многих людей, что позволяет нам легче представить их. Книга Лейси Болдуина Смита Treason in Tudor England: Politics and Paranoia (Лондон: Jonathan Cape, 1986) проливает свет на темные и чуждые нам глубины сознания, свойственные людям эпохи Тюдоров. Наконец, более подробную информацию о личной жизни и положении тех, кто заседал в палате общин, можно найти в книге П. У. Хаслера The House of Commons, 1558–1603, три тома (Лондон: Канцелярия Ее Величества, 1981). Эта серия была подготовлена по заказу фонда «История парламента».

У Летиции Ноллис должна быть своя биография, и, без сомнения, она скоро появится, поскольку ее история важна и увлекательна. На данный момент пустоту заполняет роман Виктории Холт My Enemy the Queen (Нью-Йорк: Doubleday, 1978). Литература о женщинах, прислуживавших Елизавете, включает недавно опубликованную биографию Mistress Blanche, Queen Elizabeth’s Confidante Рут Элизабет Ричардсон (Великобритания: Logaston Press, 2007), а также Ladies in Waiting Далси М. Эшдаун (Лондон, Arthur Barker, 1976) и Ladies in Waiting: From the Tudors to the Present Day Энн Сомерсет (Лондон: Weidenfeld & Nicholson, 1984).

О Шекспире написано немало. Я нашла книгу Джеймса Шапиро A Year in the Life of William Shakespeare: 1599 (Нью-Йорк: HarperCollins, 2005), The Lodger Чарльза Николла (Нью-Йорк: Viking Penguin, 2008) и Will in the World Стивена Гринблатта (Нью-Йорк: W. W. Norton, 2004). Эти произведения прекрасно напоминают о том, что Шекспир был мужчиной, прежде чем стал бардом.

Государственные деятели заслуживают отдельного внимания. Книги Коньерса Рида Mr. Secretary Cecil and Queen Elizabeth (Лондон: Jonathan Cape, 1955) и Lord Burghley and Queen Elizabeth (Лондон: Jonathan Cape, 1960) об Уильяме Сесиле, лорде Бёрли, с исчерпывающими подробностями воздают должное великому человеку.

Исследования, посвященные армаде, приобретают все большую популярность. Оригинальный анализ событий прошлого приводится в блестящей книге Гаррета Маттингли The Armada (Бостон: Houghton Mifflin, 1959). Но к этому добавились и более современные работы: The Armada Патрика Уильямса (Великобритания: History Press, 2000), Armada 1588: The Spanish Assault on England Джона Барратта (Великобритания: Pen & Sword Military, 2005) и The Confident Hope of a Miracle: The True History of the Spanish Armada Нила Хэнсона (Нью-Йорк: Knopf, 2003). Последний автор не лучшего мнения об англичанах, особенно о Елизавете.

Шпионаж в Елизаветинскую эпоху вызывает живой интерес у читающей публики. Я опиралась на ценные сведения, изложенные в книгах Стивена Будиански Her Majesty’s Spymaster: Elizabeth I, Sir Francis Walsingham, and the Birth of Modern Espionage (Нью-Йорк: Viking Penguin, 2005), Алана Хейнса The Elizabethan Secret Services (Великобритания: Sutton, 1992) и Чарльза Николла The Reckoning: The Murder of Christopher Marlowe (Лондон: Jonathan Cape, 1992).

Наконец, есть исследования, посвященные тому, как менялось восприятие личности королевы Елизаветы на протяжении веков. Такие книги по социологии и массовой культуре напоминают нам, что история не статична, она – или, по крайней мере, ее интерпретация – постоянно меняется вместе с менталитетом общества. На эту тему особенно рекомендуется прочитать книгу Майкла Добсона и Николы Дж. Уотсон England’s Elizabeth: An Afterlife in Fame and Fantasy (Оксфорд: издательство Оксфордского университета, 2002).

Благодарности

Как всегда, спасибо моим родным – мужу Полу, дочери Элисон, зятю Роберту, сестре Розмари – за поддержку и помощь, а также моему агенту Жаку де Спульбергу и редакторам Каролин Карлсон и Бине Камлани, в чьих руках эта книга засияла ярче. Хочу также поблагодарить профессора Уильяма Эйлуорда с факультета классических языков Висконсинского университета в Мэдисоне за помощь в переводе с латыни, доктора Мэри Магрей, специалиста по истории Ирландии с факультета свободных наук и искусств Висконсинского университета в Мэдисоне, за ее познания и помощь с хитросплетениями ирландской истории в Елизаветинский период и мою подругу Мики Кнезевич за ценные соображения относительно персонажей. Доктор Линн Куртене и доктор Натаниель Олкок раздобыли для меня точные слова, выбитые на семейной усыпальнице рода Дадли в Уорике, чем внесли неоценимый вклад в сюжет книги. Мой отец Скотт Джордж рассказал мне о Старом Парре, когда искал его могилу в Вестминстерском аббатстве. Дружба и поддержка моих сестер по женскому христианскому благотворительному обществу, Лолы Баринтос, Пэтси Эванс, Крис Томас, Беверли Реш, Мэри Сэмс, Дианы Хагер и Маргарет Хэрриган, на протяжении всех этих лет очень много для меня значит. И наконец, огромное спасибо таким же, как я, поклонникам Елизаветы, Джерри и Нэнси Митчеллам, которые однажды вечером появились в Хатфилд-хаусе и превратили банкет в сказку. И я верю, что дух самой Елизаветы, направляя и вдохновляя меня, незримо витал над книгой все то время, пока она обретала законченный вид.

Сноски

1

У. Шекспир. Генрих VIII. Перевод В. Томашевского. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Шотландские марки – в Средние века область в англо-шотландском пограничье. Отсутствие четкой границы и постоянные войны между Англией и Шотландией приводили к тому, что здесь свирепствовали банды и грабители. В задачи попечителей марок, назначаемых монархом, входила борьба с ними. Для удобства управления марки были разделены на Западную, Среднюю и Восточную.

3

Иоил. 2: 28.

4

От лат. virgo – дева; Елизавета была известна как королева-девственница.

5

Согласно легенде, Филип Сидни во время боя с испанцами близ нидерландского города Зютфен снял доспех, защищавший бедро, чтобы не иметь преимуществ перед простыми солдатами, у которых таких доспехов не было. В бою он был тяжело ранен в бедро, рана воспалилась, и он скончался от заражения крови. Также по легенде, когда ему, уже раненному, принесли флягу с водой, он отдал ее другому раненому со словами: «Тебе нужнее».

6

Летиция Ноллис приходилась внучкой Марии Болейн – сестре второй жены Генриха VIII Анны Болейн, матери Елизаветы I. Мария, подобно сестре, некоторое время состояла в любовной связи с Генрихом, и ходили слухи, что один или даже оба ее ребенка были рождены от короля, однако никаких документальных подтверждений этому нет.

7

Мк. 14: 7.

8

Капелла – здесь: молельня знатного семейства или домашняя церковь в замках и дворцах – как правило, полноценная церковь с алтарем. Также помещение в боковых нефах храма.

9

Букв.: Разумному достаточно одного слова.

10

Притч. 25: 3.

11

Чидик Тичборн. Элегия. Здесь и далее перевод А. Парина.

12

Екк. 10: 20.

13

Перевод Г. Кружкова.

14

Быт. 3: 19.

15

Перевод В. Рождественского.

16

Мф. 10: 16.

17

Екк. 9: 11.

18

У. Шекспир. Сон в летнюю ночь. Здесь и далее текст пьесы – в переводе М. Лозинского.

19

Межер – медленный английский танец, сходный по ритму с паваной и котильоном.

20

Мордред – рыцарь Круглого стола, один из главных отрицательных персонажей легенд о короле Артуре. Некоторые легенды называют его незаконнорожденным сыном Артура. В решающей битве смертельно ранил короля, но и сам тоже погиб от его руки.

21

Здесь и далее приводится нумерация псалмов по Библии короля Якова, восходящая к масоретсткому тексту. Она имеет расхождения с нумерацией в греческой Библии. Так, в синодальном переводе это псалом 89.

22

У. Шекспир. Отелло. Перевод М. Лозинского.

23

У. Шекспир. Ромео и Джульетта. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

24

Во времена Шекспира вокруг собора Святого Павла располагалось множество книжных лавок и лотков; сам собор был местом притяжения горожан, где можно было узнать все последние слухи, а церковный двор был чем-то вроде центра лондонской книготорговли.

25

Здесь и далее «Опыты» Ф. Бэкона цитируются в переводе З. Александровой.

26

Ин. 13: 8.

27

Согласно старой английской традиции, о новопреставленных сообщалось ударами в колокол. Тремя ударами оповещали о смерти ребенка, два раза по три удара означало, что умерла женщина, три раза по три удара – что умер мужчина.

28

Мф. 5: 37.

29

У. Шекспир. Ричард II. Здесь и далее цитируется в переводе А. Курошевой.

30

Перевод Е. Бируковой.

31

Вт. 22: 5.

32

Иоил. 2: 25.

33

Лк. 16: 26.

34

Ис. 6: 8.

35

Исторически все лебеди-шипуны на Темзе, за некоторым исключением, считаются собственностью монарха.

36

Звездная палата – существовавший в 1487–1641 гг. чрезвычайный суд при короле Англии. Создан Генрихом VII для судов над дворянами после Войны Алой и Белой розы в качестве комитета при Тайном совете. По одной из версий, название связано с тем, что потолок зала заседаний был украшен позолоченными звездами.

37

В средневековой Англии полы для тепла часто застилали стеблями камыша или соломой.

38

Перевод С. Маршака.

39

Перевод П. Мелковой.

40

Перевод А. Сендыка.

41

У. Шекспир. Гамлет. Перевод М. Лозинского.

42

Ин. 13: 27.

43

Королевский чемпион – почетная наследственная должность при дворе британского монарха. Изначально обязанность чемпиона заключалась в том, чтобы во время церемонии коронации вызвать на поединок любого, кто попытается оспорить право нового короля или королевы на престол. В настоящее время эта должность носит исключительно церемониальный характер.

44

Перевод Г. Кружкова.

45

Перевод Л. Некоры.

46

Силлабаб – густой напиток из молока, створоженного благодаря добавлению сидра.

47

Здесь и далее стихотворение Джона Донна цитируется в переводе А. Сергеева.

48

По примете, если в День святого Свитуна пойдет дождь, то он будет продолжаться 40 дней.

Content

Маргарет Джордж
Елизавета I

1

2

3

4. Елизавета

5

6

7

8

9

10

11

12. Летиция

13. Елизавета

14

15. Летиция

16. Елизавета

17

18

19

20

21. Летиция

22. Елизавета

23

24

25. Летиция

26. Елизавета

27

28

29. Летиция

30. Елизавета

31

32. Летиция

33. Елизавета

34

35

36

37

38. Летиция

39. Елизавета

40

41. Летиция

42. Елизавета

43

44. Летиция

45

46. Елизавета

47

48. Летиция

49

50

51. Елизавета

52

53. Летиция

54. Елизавета

55

56

57

58

59. Летиция

60. Елизавета

61. Летиция

62. Елизавета

63. Летиция

64. Елизавета

65

66

67

68

69

70. Летиция

71

72. Елизавета

73

74. Летиция

75. Елизавета

76. Летиция

77. Елизавета

78

79. Летиция

80

81. Елизавета

82

83

84

85. Летиция

86

87. Елизавета

88

89. Летиция

90. Елизавета

91

92

93

94

95

96

Эпилог. Летиция

Послесловие

Благодарности

Сноски