Фёдор Годунов. Стылый ветер

Пролог

— Дмитрий⁈ Ты как здесь? А как же войско⁈

Князь Дмитрий Шуйский хмуро покосился на брата, ничего не ответил и, прошествовав к столу, жадно приложился к огранённому драгоценными камнями серебряному кувшину с холодным квасом.

— Чего молчишь, ирод? — не выдержав, сорвался на крик царь, подступив к князю. — Вижу же, что худые вести принёс! Сказывай! Не томи!

— Да откуда добрым вестям взяться, брате? — наконец отставил кувшин в сторону князь. — После того, как Шаховский начал воду в Путивле мутить, я добрых вестей и не жду, — боярин вытер губы рукавом дорогущей шубы, сел, тяжело дыша, на обитую итальянским бархатом лавку и, собравшись с духом, признался. — Побили нас тати. Всё войско побили.

Царь ещё больше сгорбился, словно ему на спину взвалили пудовую гирю, прошамкал, тяжело опираясь на посох к креслу.

— Где? У Коломны?

— Не дошли мы до Коломны, брате. Воры не только город взять успели, но и нам навстречу двинулись. Верстах в сорока от Москвы мы изменников встретили. И…

— И позволили себя разбить, — перебил брата царь. — Каким-то холопам позволили! — Шуйский, захлёбываясь от возмущения, затряс жиденькой бородкой. — Я же с тобой лучших воевод послал, Дмитрий! Мстиславского, Воротынского, Шеина, Голициных! Оружных людишек, сколько под рукой было, всех отдал! Вот Михайла даром что годами юн, этих татей на Пахре с малой ратью разбил. А ты… — Василий закашлялся, поперхнувшись словами и сразу как-то сдулся, потеряв весь задор: — А теперь что? Из Москвы бежать?

— В осаду сядем. Стены у города высокие. Не взять татям Москвы.

— А если москвичи им ворота откроют?

— Кому им? Ворам да разбойникам? Вот если бы с Болотниковым романовский выкормыш был, может и открыли бы. Но Гришка мёртв. А Мишка Молчанов, что к ляхам с царской печатью сбежал, за спасшегося Дмитрия себя выдать не рискнёт. Слишком многие этого разбойника в лицо знают. Он только и может, что грамотки на Русь слать.

— Он этими грамотками весь Юг взбаламутил! До того дошло, что в осаду садиться приходится!

Братья помолчали, сердито сверля глазами друг друга. Василий обессиленно откинулся на спинку жёсткого кресла, а Дмитрий вновь протопал к кувшину, оставляя грязные следы на персидском ковре.

— Государь, — в царский кабинет, приоткрыв дверь, заглянул молодой рында, насторожено косясь в сторону князя. — Гонец из-под Коломны прискакал. Впустить?

— Гони его в шею! — окрысился в ответ Василий, приподнявшись с кресла. — Долго же он скакал, если воевода наперёд его мне вести принёс!

Воевода дёрнулся, поперхнувшись квасом, с громким стуком поставил кувшин на стол. Рында отпрянул назад, хлопнув дверью. Царь, страдальчески подняв глаза к потолку, вновь опустился в кресло.

— Это что же, государь, ты меня сейчас в трусости обвинил⁈ Я без продыху скакал, лишь бы поскорее до Москвы добраться и город к осаде начать готовить.

— Пустое говоришь. Сядь!

Князь Дмитрий постоял, сжимая кулаки и, упрямо мотнув головой, вернулся на лавку. Вины за собой царский брат не чувствовал. Слишком много воевод Василий в этот поход послал. И каждый себя главным считал, норовя на свой лад всё перед предстоящей битвой устроить. Даже этот сопляк, Скопин-Шуйский, и то норовил со своими советами лезть. Тоже мне, полководец! Один раз случайно битву выиграл и уже нос начал задирать.

Да и войско, что удалось собрать, было настолько малочисленно, что вместо положенных пяти полков, его лишь на три разделили. Как тут с мятежниками совладать?

— Устал я, Дмитрий, — неожиданно признался, прервав молчание, царь — Полгода всего правлю, а сил это бремя нести уже нет. Бояре за спиной козни плетут, войско ропщет, народишко шепчется. А тут ещё царевич этот. Кто же знал, когда мы слухи о том, что сын Ивана Грозного спасся, распространяли, что он таким живучим окажется? Думалось, скинем Бориса с помощью романовского выкормыша, а потом и самого царевича следом за Годуновым отправим. И ведь по нашему всё получилось! — лицо царя болезненно искривилось. — Бориску отравили, Федька сам где-то сгинул, Гришку на куски порубили, — Василий с осуждением посмотрел на брата. — Хоть бы лицо ему не уродовали, ироды. Глядишь, и не воскрес бы самозванец.

— Так сам ведаешь, государь, что он едва не сбежал, — начал оправдываться князь. — И ведь верёвку заранее в спальне приготовил. Хорошо, что мы после бегства Федьки и за окнами приглядывать начали. Эх, знать бы ещё, что за тать Гришке о готовящемся перевороте донёс. Не зря он попытался всех, кто с нами в сговоре состоял, в разные стороны с поручениями разослать.

— Это да, — согласился с ним царь. — О заговоре Гришка знал. Хорошо, что он среди стрельцов сторонников искать начал да Луку Алексича на свою сторону перетянуть попробовал. Если б тот не упредил… — сделал он выразительную паузу. — И так на три дня раньше чем задумывалось, людишек поднимать пришлось.

— Тут ещё есть докука, государь, — вновь замялся боярин.

— Что ещё случилось⁈ — сверкнул глазами Василий. — Мало нам бунтовщиков, что к Москве подходят⁈ Ну⁈ Говори!

— Фёдор Годунов не сгинул, — скривил губы воевода. — В войске Болотникова под чужой личиной прячется.

— Откуда знаешь?

— Человечек мне верный его видел. Он сотником в тысяче Грязного служит.

— Грязной тоже к Болотникову примкнул?

— А куда ещё старику деваться? Гришка его не приветил, ты тоже в Москву не позвал.

— И что теперь с Федькой делать будем? — судьба Грязнова царя не интересовала. — Говорил же я тебе — ищи!

— Да мои люди все монастыри обыскали! — обиженно вскинулся князь. — Не было там Федьки! По всему видать, в Польше змеёныш прятался, раз вместе с Болотниковым на Руси объявился. Но ничего, государь. Есть у меня задумка, как его в западню заманить. Не вырвется!

— Смотри, только не упусти его, брат. Нам бы со спасшимся царевичем силы найти управится. А если ещё и Годунов воскреснет, точно не сдюжим!

Глава 1

— Добрались, слава тебе Господи! — размашисто перекрестился Грязной. — А людишек-то у крепостцы изрядно собралось. Войско!

Я мысленно согласился со своим боярином, разглядывая оживлённый воинский лагерь, вольготно раскинувшийся у стен небольшого городка-крепости, нависающего над извилистой рекой.

— Стены изрядные, — задумчиво смерил взглядом выложенные из белого камня крепостные сооружения Данила Порохня. — С наскока не возьмёшь!

— Так на важном рубеже стоит, Порохня, — обернулся я к нему. — С одной стороны, Речь Посполитая мечом грозит, с другой, набегов татарских жди. Поневоле каменным поясом подпояшешься!

Называть запорожца, после начала нашего похода, дядькой Данилой я перестал. Для наказного атамана половины нашего «войска» несолидно выйдет. Правда, отряд у моего атамана был небольшой. После моей «гибели» на дне Днепра, Запорожскую Сечь вместе с Порохнёй покинули лишь Грязной, Тараско и Петро Мохина. Все, кому я смог довериться на тот момент, не боясь, что меня тут же предадут.

С такой армией даже от разбойников не отбиться.

Поэтому, когда мы добрались до Полтавы, прикупив там коней, Порохня задержался в городе и догнал нас уже в городе Ромны, выбранном для общего сбора. С собой наказной атаман привёл ещё пятерых казаков, увеличив таким образом свой отряд до восьми человек.

Вторую часть нашей «армии», возглавлял Грязной. В его число входило девять человек: шестеро боевых холопов вызванных за зиму со своей усадьбы сыном Грязнова Тимофеем, пушкарь Гаврила Мизинец из смоленского гарнизона, втихомолку сагитированный им же, сам Василий Грязной, ну и я до кучи. Куда же без меня?

Была у меня надежда, что в этот отряд войдёт ещё и Янис, но литвин ни в Сечи, ни в Ромнах так и не объявился. Вот и думай теперь; то ли голову в московской резне сложил, когда сторонники Шуйского заодно с самозванцем довольно много поляков и литвинов перебили, то ли передумал, к врагам моим переметнувшись. Не хочется мне, конечно, так о товарище, с которым огонь и воду вместе прошли, думать, а только слов из песни не выкинешь. Мировая история и похлеще примеры знает, когда дело о власти и богатстве заходило.

Хотя, если с другой стороны взглянуть; расскажи обо мне Янис тому же Василию Шуйскому, что нахрапом на московский престол вскарабкался, нас бы в Ровнах и приняли. Город на данный момент на территории Русского царства находится, а чтобы прислать комитет по встрече, времени было более чем достаточно.

И таки да. Свершилось! Не знаю, получилось что-нибудь у академика Нечаева с перенесением сознания очередного испытуемого в тело ЛжеДмитрия или нет, а только самозванца всё же убили. Что, кстати, подняло мой авторитет среди соратников на недосягаемую высоту. Вон даже Порохняк как-то странно в мою сторону смотреть стал. А о Грязном и разговора нет. Дай волю, с колен бы не вставал.

Пришлось ещё по дороге в Полтаву разъяснительную работу провести. Я ведь теперь по легенде внук вятского дворянина Савелия Кочина, что в стародавние времена с Грязным крепко дружил. Вот и принял вернувшийся на Родину бывший опричник сироту под своё крыло.

И теперь даже наедине кроме как Фёдором сыном Ивана Кочина называть меня воспрещалось. И вести себя со мной, я приказал соответственно отыгрываемому статусу. Потому как «закон подлости» ещё никто не отменял и он во все времена исправно действует. Хоть кто-нибудь посторонний краем уха, но услышит. Бери потом грех на душу.

Кстати, Грязнов, попытался поставить меня хотя бы во главе своего отряда. Всё та же песня о том, что не «по чину» и царь, даже своё истинное имя скрывая, во главе отряда должен стоять.

Может и должен; кто же с этим спорить будет? Вот только высовываться мне, пока, рано.

Своё возвращение на Русь я решил начать с присоединения к войску Болотникова. Совсем ненадолго присоединиться, сформировав свой первый собственный полк. А затем, получив грамоту от Ивана Исаевича (Болотникова), довести этот полк до Ельца, где и вооружить, создав костяк будущей армии. Только мне самому при этом желательно в тени оставаться!

Пусть уж лучше Грязной с Шаховским и Болотниковым общается. К бывшему ближнику самого Ивана Грозного наверняка отношение особое будет, вот ему и карты в руки. На должность воеводы вполне рассчитывать сможет. Дополним наш отряд за счёт стекающихся в Путивль сторонников второго самозванца, попробуем хоть немного обучить, и мой воевода отпросится у Болотникова в поход с целью оказания помощи и налаживания контактов с восставшими отрядами Пашкова и Ляпунова. Тут главное грамоту от большого воеводы (должность Болотникова) с царской печатью получить о том, что Грязной является воеводой спасшегося царя Дмитрия. Тогда легко пройдём. Весь Юг уже в восстание против Шуйского втянулся и нам в любом городе рады будут.

Только нам в любой не нужно. Нам, как я уже говорил, в Елец нужно. Ведь именно в этом городе ЛжеДмитрий решил создать плацдарм для намеченного им похода на Крымское ханство. И именно в нём, на данный момент, находятся огромные запасы оружия, пороха, амуниции. Пашков. конечно, уходя из города, много чего с тех складов заберёт. Но не всё же. А тут мы с грамотой на воеводство от того же царя Дмитрия. Думаю нормально вооружить весь набранный отряд, вполне можно будет. Останется только из этой толпы боеспособную армию преобразовать. Чем мы с Грязным, не спеша, и займёмся. Настолько не спеша, что догнать отряды Пашкова и Ляпунова так и сможем, не поучаствовав ни в одной битве до самой Москвы.

Ну, а там, по-видимому, опять Грязнову с Болотниковым придётся договариваться. Гробить «свой» полк в сражениях под Москвой у меня никакого желания нет. Он мне для дела нужен.

Ну, и второй причиной моего решения присоединится к восстанию Болотникова, был Юрий Беззубцев.

Этот простой сотник городовых казаков в Путивле в будущем сыграет одну из главных ролей в противостоянии Болотникова с царскими войсками, одержав ряд блестящих побед над московскими воеводами. А затем, после подавления восстания, будет вместе со своим отрядом неожиданно помилован.

Вот он эти четыре тысячи воинов потом ко второму самозванцу и уведёт. Но ни при ЛжеДмитрии II, ни во втором ополчении, бывший полководец Болотникова, существенной роли уже не сыграет, резко уйдя в тень. Оно и понятно. Ко двору самозванца целая толпа бояр с Москвы набежит, да гонористые поляки понаедут. Простому сыну боярскому, несмотря на прежние заслуги, наверх не пробиться.

Так что пускай Грязной заодно с Юрием контакт наладит. На будущее, так сказать. Ну, а затем, в нужный момент, мой боярин ему альтернативу и предложит. Для меня четыре тысячи опытных бойцов во главе с талантливым полководцем, точно лишними не будут.

— Эка невидаль стены! — весело оскалился Яким Подопригора, дюжий казак с хищным ястребиным лицом и характерным для запорожцев чубом. — Мы и не такие пояса развязывали, да воротами вверх задирали. Слышали же, браты, как мы Варну в прошлом году взяли⁈ Так что не журись, Фёдор, — с видимым добродушием он так хлопнул меня по плечу, что зубы клацнули. — Нужно будет и с этой крепостцы поясок снимем!

Казаки весело заржали, поддерживая своего заводилу. Я машинально потянулся к пистолю, чувствуя как в груди поднимается бешенство.

Подопригора был реестровым казаком, получавшим своё время за службу жалование. Вот только являясь отъявленным баламутом, скандалистом и выпивохой, в итоге сумел поссориться даже с собственным полковником, за что был выгнан со службы и посажен в поруб, с перспективой на следующий день умереть под плетью. Что не помешало Порохне этого бузотёра выкупить и пригласить в поход. На вопрос «зачем», наказной атаман заявил, что он Подопригору давно знает и тот, хоть и большой гуляка и скандалист, но воин славный. И он за ним до поры присмотрит.

В общем, поставил меня перед фактом. Как итог, все три дня, что мы Ромны к Путивлю добирались, неугомонный казак постоянно был в скверном настроении и едко язвил, задирая людей Грязнова. Но ко мне до сих пор цепляться не смел.

— А я и не боюсь, Подопригора, — зло ответил я, — Вот только Варну запорожцы, насколько я знаю, без твоей помощи взяли. А вот тебя рядом что-то не видели. Ты же, говорят, в шинке в Полтаве в это время постоянно сиживал? С горилкой воевал?

На этот раз засмеялись все. О пристрастии Якима к выпивке знали даже холопы Грязного. Спутники Подопригоры и рассказали.

— По всему видать, жить без неё не может! — окончательно добыл смутьяна Мохина, сделав руками характерный жест.

— Ты смеешь меня в трусости упрекать? — Подопригора, побагровев, потянулся к сабле. — Я в реестре в то время служил! Иначе давно бы на Сечь ушёл!

— А я не упрекаю, а говорю как было, — парировал я, пожав плечами. — Легко хвастаться победами, в которых сам не участвовал.

Эх. Жаль нельзя намекнуть, что я-то как раз в Варне был. Нельзя. Что приехавшие с Порохнёй казаки, что холопы Грязнова в первый раз увидели меня в Ровны и том, что я в Сечи был, а до того на галере веслом махал, знать не должны. Для большинства я по легенде из-за границы приехал, куда был послан на обучение три года назад Борисом Годуновым. А для Глеба и Кривоноса посвящённых в мою тайну, у датского короля вместе с сестрой гостил и теперь, узнав о гибели самозванца, решил трон себе вернуть.

Ага. Сам в шоке. Вот только семейка Грязных меня перед свершившимся фактом поставила. Один своему верному холопу, что ещё до пленения Грязнова, своему хозяину верно служил, открылся. Другой послужильцу и боевому товарищу страшную тайну сообщил. И всё самовольно, меня даже не спросив! Осталось ещё Порохне с Подопригорой пооткровенничать! Этак скоро полРоссии в мою сторону пальцем тыкать начнёт!

Нет, понятно, что это люди надёжные. Иных Грязные к такому делу и не привлекли бы. И пользы они, зная кто я такой, больше принести смогут. Просто такие вопросы без моего ведома, впредь, решать не стоит. Что, надеюсь, я вполне доходчиво до моего боярина и довёл.

— А ну, охолоните оба! — втиснулся между нами Порохня. — Ты Подопригора казак храбрый, то мне ведомо, — смерил он взглядом оскалившегося бунтаря. — Вот только задевать своих товарищей в походе не следует. Наши законы ты знаешь, Яким, — добавил он жёстко. — Если в поход пошёл, о розни и сварах забудь. В походе казаки друг за друга крепко стоят. На том наше товарищество и держится.

— Да какой он казак?

— А пусть и не казак, — жёстко оборвал Порохня. — Раз они с нами одним отрядом идут, значит, все товарищи. А Фёдор ещё и дворянство по чину имеет. А ты своё шляхетство, из реестра вылетев, потерял. Так чего задираешь? — наказной атаман немного подождал, вопросительно изогнув бровь и, так и не дождавшись ответа, резюмировал: — В общем так, Подопригора. Силком тебя в поход никто не тянул, мог бы и дальше в своём порубе казни дожидаться. Но раз со мной пойти согласился, то и спрос с тебя будет, если не угомонишься, по законам нашим. Понял ли?

— Понял, батька, — через силу выдавил Подопригора, зло сверкнув в мою сторону глазами.

— Ну, то-то.

Ну, вот. Ещё одного врага я себе нажил. Хотя, думаю, это ненадолго. В Путивле с Порохнёй серьёзно поговорю. Этаких подарочков нам не нужно. У меня и без этого смутьяна проблем хватает.

За спором не заметили, как подъехали к воротам города.

— Кто такие? По какой надобности в Путивль едете? — перегородили нам дорогу с десяток городовых казаков.

— Я думный дворянин Василий Грязной,. — подал коня вперёд мой боярин, покосившись на смотрящих со стен лучников. Ну да, если что, нас тут быстро перебьют. Наверняка и за воротами воины на этот случай стоят. — Вот приехал со своими людьми в войско царя Дмитрия Иоановича вступить. За дело правое постоять, как в грамотах вашего воеводы князя Шаховского сказывалось

— Проезжайте, — тут же расступились казаки в разные стороны. — Но только смотрите. Если забалуете, враз порубим. У нас с этим строго.

За воротами, и впрямь, оказался ещё отряд в полсотни человек. Да и улицы были буквально наводнены вооружёнными людьми, деловито снующими туда-сюда. Чувствовалось, что город готовится к осаде. Оно и понятно. Новый Дмитрий, несмотря на все старания Шаховского, ещё не появился, да и Болотников ещё в пути из Польши, а Василий Шуйский свой ход уже сделал, послав на охваченный мятежом Юг сразу две армии. И к этому моменту князь Иван Воротынский уже осадил Елец, а князь Юрий Трубецкой Кромы. Поневоле к осаде готовится будешь.

Нашли дом Шаховского, но оттуда нас послали в собор Рождества Богородицы, куда воевода ушёл помолиться.

У входа в церковь столкнулись с самим окольничим, выходящим в окружении целой толпы воинов. Я сразу сдал назад, затерявшись среди соскочивших с коней всадников. Шаховский во дворце частым гостем не был, но всё же пару раз «меня» видел. Вот и ещё одна причина, что я в командиры отряда не полез. Пускай лучше с ним Грязной в гляделки играет.

— Здрав будь, Григорий Петрович, — выступил вперёд Грязной. — Вот приехал по твоему зову за государя нашего Дмитрия Иоановича постоять. И людишек с собой привёл, сколько набрать смог.

— И тебе здравствовать — поднял на него глаза окольничий. От опытного придворного не ускользнуло, что подошедший старик держится с ним на равных да и приодеться боярин на свою долю добычи с похода, давно успел: — Кто таков будешь? Прости, не признал.

— Не признал, выходит, — хмыкнул Василий, пригладив бороду. — А вот я тебя помню, князь, хоть и был ты мальцом, когда в гости к твоему батюшке заезжал. Давно это было, — сокрушённо покачал он головой. — Василий я, Грязной. Вот вернулся из Туретчины, где считай с тридцать годков в неволе протомился да решил царю Дмитрию Иоановичу верой и правдой послужить, как прежде батюшке его служил. Кто знает, может и от меня, старика, государю польза будет?

— Василий Григорьевич! — нахмуренное лицо окольничего расплылось в приветливой улыбке. — Ещё зимой весточка о твоём возвращении дошла. Государь хотел тебя летом к себе призвать, да вот не успел.

— Звать или нет, то его воля. — вздохнул бывший опричник. — Стар я стал для службы государевой. А только как на покой уйдёшь, если такое воровство на Москве творится? Послужу царю-батюшке в последний раз, а там может и наградит старика чем-нито за службу верную.

— Добро, — кивнул окольничий. — Государь наш Дмитрий Иоанович всех верных ему людишек без награды не оставит. А уж старому слуге своего батюшки, тем более будет рад. Пойдём в дом, Василий Григорьевич, — потянул Шаховский за собой боярина. — Посидим за столом, вина заморского выпьем да как дальше нам быть обсудим. Заодно и о злоключениях своих поведаешь.

— То дело доброе, — согласился Грязной, полностью одобряя предложение воеводы. — Вот только людишек моих бы пристроить.

— Так пускай за стенами станом встанут, — пожал плечами Шаховский. — Чай привычные к походной жизни, а провиант мы им выдадим. Юрий, — обернулся он к стоящему по правую руку пожилому воину в кольчужном доспехе. — Определи людишкам Василия Григорьевича место под лагерь. И провиантом обеспечь. Это сын боярский Юрий Беззубцев, — пояснил воевода Грязному. — Он полк собирает для войска царского. Вот рядом с его людьми и встанете. Пошли.

Я задумчиво посмотрел вслед им вслед. Ну вот, мой план начинает выполняться. И Грязнова с почестями приняли, и Беззубцев с нами соседствовать станет.

— Ну что же, — подошёл к нам между тем Беззубцев. — Ещё два десятка воинов лишними не будут. Кто из вас за старшего будет?

— Я наказным атаманом над казаками буду, — выступил вперёд Порохня. — Данилой Порохнёй зовут.

— А я остальными людишками в отсутствие Василия Григорьевича командую, — вышел я следом. Беззубцев в отличие от Шаховского по Кремлю в своё время не шлялся и узнать меня не мог. — Фёдор Кочин. Из вятских дворян буду.

— А не молод ли? — без всякого интереса спросил меня будущий полководец Болотного.

— Так я ворогов саблей рубить буду, а не годами.

— И то, — хмыкнул Беззубцев и окликнул крутящегося рядом молодого примерно моих лет воина. — Мишка!

— Звал, батя? — сунулся тот к нему.

— Сведёшь воинов в стан, где полк мой стоит. Рядом с оврагом пусть свой лагерь разбивают. Провианту им выдашь как положено, дров в достатке. Ну, и ещё чего по надобности. В округе не шалить, горожан не обижать, — вновь повернулся он к нам. — С этим у нас строго.

— А государь когда прибудет? — решил я сыграть в неведение.

— В пути, государь, — перекрестился Беззубцев. — Князь Григорий Петрович личную переписку с ним имеет. Так что скоро прибудет.

— Ну, что же, — не стал спорить я. — Ежели в пути, то подождём. Показывай дорогу.

* * *

Грязного в Путивле встретили на ура. Ещё и весть в этот же день о его появлении до всего войска донесли. Оно и понятно. Появление в городе одного из ближников самого Ивана Грозного, добавляло веса призывам князя Шаховского, как бы подтверждая, что царь Дмитрий, и вправду, сумел спастись, вырвавшись из рук подлых москвичей. И, как следствие, моему боярину было предложено возглавить один из полков. И даже собственный шатёр выделили, чтобы новый воевода без урона своему статусу мог в поход отправится.

Ну, насчёт полка — это сильно сказано. Три с половиной сотни совершенно необученных и чем попало вооружённых мешан и крестьян на гордое звание полка никак не тянули. Но всё же лучше так, чем совсем ничего. Теперь главное воинскому строю их обучить, да к себе привязать — в будущем это разношёрстная толпа вполне может стать основой моего войска.

Грязной разделил мою будущую армию на четыре неполные сотни примерно по восемьдесят человек в каждой, возведя в ранг сотников меня, Глеба, пожилого холопа, в молодости служившего под началом самого воеводы, Кривоноса, послужильца и боевого товарища Тимофея, сына Грязного и бывшего пушкаря Гаврилу Мизинца. Порохня же стал главой конницы добавив в свой отряд четырёх холопов Грязного и тем самым увеличив его численность до двенадцати человек.

А вечером, после того, как мы немного обустроились в лагере, новоиспечённый воевода, оставив Мизинца старшим над ополченцами, созвал остальных сотников к себе в шатёр, добавив туда Тараску и Мохину. Ну, вернее, созвал их я. И тут же озадачил, выложив план обучения новобранцев.

— Смердов учить? А какой в этом прок? Только время тратить, — удивился Грязной. — Если при виде врага не побегут, да толпой навалятся, уже хорошо. Исход сражения не они будут решать.

— Верно говоришь, Василий Григорьевич, — согласился с боярином Порохня. — Ты, Фёдор Иванович, главное возле нас держись, — повернулся он ко мне. — Если царская конница наскочит, всех мужиков в капусту посечёт. Ну, а мы на конях уйдём.

— И людей своих на погибель бросим, — добавив в голос яду, констатировал я. — Я так дела вершить не привык. Да и людей этих думка была к себе привязать.

— Да их в первой же сече посекут, — горячо возразил Тараско. — Ты выдел Фёдор, как они оружие держат? Словно палками частокол городить собрались!

— Вот и нужно обучить хотя бы строй держать для начала. Чтобы врага стена копий встречала, а не толпа неуправляемая, — я внушительно окинул взглядом своих сподвижников и, пресекая возражения, продолжил: — А, чтобы конница в первого наскока не стоптала, перед строем деревянные засеки выставим или те телеги, что нам под провиант князь Шаховский выдал. Что насчёт копий и пищалей, Василий Григорьевич? — обернулся я к Грязному. — Сколько князь выдать обещал?

— Копий у него не много, — солидно крякнул Грязной. — Роздал уже. Но пять десятков князь обещал дать. А с самопалами совсем худо. Восемнадцать пищалей всего выдаст. Да и те еле выпросил, — со вздохом развёл руками боярин. — Зато свинца да пороху к тем ружьям выдал изрядно. Путивль — крепость пограничная. В ней пороху запас большой.

— Копья те дрянь, — высунулся из своего угла Кривонос. — Половиной разве что в курёнка тыкать.

— И то хлеб, — отмахнулся я от сотника. — У нас и таких нет. Значит так, — разворачиваюсь к как набравшему в рот воды Глебу. Может зря всё-таки Грязной своему холопу правду обо мне открыл? С самих Ровен при мне двух слов сказать не может. Вот и сейчас. Сидит, не мычит, и глаза пучит. — Заберёшь эти копья себе. Вооружишь свою сотню, да будешь строй держать обучать. Понял?

— Понял, г… — Глеб, запнувшись, побагровел ещё больше. В глазах у сотника промелькнул нешуточный испуг. Ну да. Мой строжайший приказ о запрете титулования, Грязной до своего холопа ещё в Ровнах довёл. — Дык я…. Оно же….

— Значит, понял, — махнул я рукой, сжалившись над сотником. — Остальные сотни, пока, с кольями маршировать будут. А обучением стрельцов я сам займусь. Порохня, — развернулся я к запорожцу. — На тебе наша конница. Раз Глеб, Кривонос и Гаврила Мизинец, став сотниками, спешились, три лишних коня у нас есть. Подбери из этой толпы трёх человек, кто хоть какой-нибудь навык в конной езде имеет. Хотя бы полтора десятка всадников под рукой иметь будем.

— Найдём, — уверенно махнул рукой Порохня. — Я для того Якима в Путивль погулять и отпустил. Были бы кони, а наездников к ним он сыщет!

Я лишь тяжело вздохнул, с трудом сдержав резкий ответ. Вот же упёрся наказной атаман со своим Подопригорой! Ни в какую выгонять не хочет. Знай, твердит, что головой за старого товарища ручается да на своё право, в отряд набирать тех кто ему нужен, напирает. Чуть не разругались!

— Ну, смотри, — окончательно сдался я. — С тебя спрошу. А ты Василий Григорьевич с Беззубцевым дружбу постарайся завести. Он для нашего дела наиважнейший человек. Видение у меня намедни о нём было.

— Какое видение, государь? — встрепенулся боярин, в свою очередь забыв от волнения о запрете.

На меня с напряжённым вниманием уставились шесть пар глаз.

Ну да. После того как сбылось предсказание о гибели самозванца, к моим видениям ближники стали относится совсем по-другому. В их истинности ни у кого уже и тени сомнения не возникало.

— А вот такое, — мысленно усмехнулся я, чувствуя себя современной Вангой. — К следующей осени Васька Шуйский Болотникова в Туле в полон возьмёт. А Беззубцева с четырьмя тысячами воинов помилует и отпустит. Вот бы нам его на свою сторону перетянуть.

— Четыре тысячи — это сила, — пригладив усы, признал Порохня.

— Вот и я о том. И для нас эта сила лишней не будет.

— А мы что, — неожиданно подал голос Глеб. — Тоже в полон попадём?

— А мы с Болотниковым только до зимы, — покачал я головой. — Умирать за самозванца, я не собираюсь.

Глава 2

Со следующего дня у скучавшего под стенами Путивля войска, появилось новая потеха — за обучением нашего отряда наблюдать.

Грозный выкрик Грязнова и три сотни мужиков, хватая с телег копья и древки, начинают лихорадочно метаться, пытаясь найти своё место в строю. Рёв, мат, взаимные тычки то и дело грозящие перейти в потасовку. Бардак, одним словом. А ведь мне предстоит научить этим мужиков держать строй, синхронно колоть врага пиками, не ломать линию при движении. Это в будущем шагистика выродится в бесполезные, никому не нужные марши. В эпоху зарождающейся в это время линейной тактики, слаженные действия копейщиков жизненно необходимы, являясь краеугольным камнем успеха в сражении.

Выстроившиеся в жиденькую линию впереди пикинёров, стрелки начинают лихорадочно заряжать пищали, неловко вытаскивая из берендейки зарядцы, просыпая порох мимо затравочного отверстия, роняя в траву шомпола. Я лишь зубами проскрипел, устало смахивая с лица капли пота. Этак противник до нас ползком доберётся, прежде чем они к стрельбе изготовятся!

Наконец, восемнадцать искрящихся фитилями пищалей легли на сошки, нацелившись в сторону воображаемого противника. Жиденький, не слитный залп, произведённый по команде и стрелки бросаются назад сквозь заранее оставленные в строе копейщиков щели.

А что им впереди с разряженными пищалями делать? Ещё раз перезарядится противник точно не даст. Только погибнут напрасно. А вот в тылу за спинами ощетинившимися пиками копейщиков шанс на ещё одну перезарядку есть. Особенно когда вчерашние мужики это действие хоть немного до ума доведут.

Да и тогда…

Всё-таки фитильное оружие мало эффективно. Вот только выбирать, пока, что не из чего. Колесцовые ружья очень дороги и капризны, а кремнёвые, тоже появившиеся на Руси ещё в прошлом веке, очень уж ненадёжны, с завидным постоянством делая осечки. Да и нет ни тех, ни других в Путивле. Что Шаховский выдал, то и взяли.

Ну ничего, совсем скоро в 1610 году, Марэн Ле Буржуа создаст батарейный замок, который станет основой огнестрельного оружия на ближайшие триста лет. Вот на основе этого оружия и будут формироваться армии ближайшего будущего. Так что, если я смогу прийти к власти, первым делом переманю француза на Русь. Никаких денег и почестей для этого не пожалею, а переманю! Ну, или ружьё с таким замком украду, в крайнем случае. Умельцы и у нас найдутся, если хорошо поискать и простимулировать.

Но пока, что имеем, то имеем. Пищали старые и изношенные, а большая часть копейщиков ни доспехов не имеет, ни нормального оружия для ближнего боя. Топорами, ножами и кистенями, если строй прорвут, много не навоюешь. Хорошо хоть, что Шаховский обещал к началу похода наконечники для копий изготовить. Хоть заострёнными кольями во вражину тыкать не придётся.

Ну, ничего. Нам, главное, до Ельца без приключений добраться. А там, прикрываясь именем самозванца и снарягу нормальную подберём, и с вооружением проблему решим. А навыки сражаться в строю со временем придут. За один день даже кролики не родятся.

Так что пускай смеются, если больше заняться нечем. Просто для многих ещё не дошло, что время мечников и лучников подходит к концу, окончательно уступая место эпохе огнестрельного оружия. Это владению мечом, булавой и или тем же луком нужно долгие годы обучаться. На то, чтобы научить человека держать строй и более-менее сносно обращаться с той же пищалью, столько времени не требуется. В Европе в это время уже давно сформировались отряды наёмников, куда принимают всех желающих. Лишь бы по здоровью подходил и экипировка соответствующая была.

На второй день тренировок приехал Беззубцев. Долго смотрел на наши метания, поглаживая короткую бороду, подошёл, спешившись, к Грязному.

— Экую потеху ты затеял, Василий Григорьевич. Неужто думаешь, что толк будет? По мне мужиков учить, баловство одно.

— Баловство с этаким войском на царские рати идти, — пожал плечами Грязной. — Сомнёт нас дворянская конница и даже не заметит. Как скакала, так и дальше поскачет.

— Этих сомнёт, — согласился воевода, с усмешкой поглядывая на бестолково мечущихся людей, в очередной раз спешащих встать в строй. — Но скоро государь с настоящим войском придёт, не чета этому сброду. Донцы по слухам нам на помощь спешат. Да и мои казаки умеют воевать. Только мало их.

— А я вот хочу, чтобы заметили, — рубанул рукой воздух бывший опричник. — Чеснок (металлические колючки) да копья ненадолго конницу заставят остановиться, а там мы в упор из пищалей дадим. Хоть кого-то из злодеев с седла ссадим. Бей, — сердито махнул боярин мальчишке-подростку, стоящему рядом.

Тот со всей дури лупанул молотком по железному брусу, подвешенному к толстой жердине. Вразнобой пальнули пищали, окутав стрелков дымовой завесой, те, толкаясь, бросились назад, попутно сбивая с ног не успевших перестроится копейщиков.

— Мужичьё косорукое! — прохрипел боярин, косясь в сторону уже откровенно усмехающегося Беззубцева. — Вам бы палки в руки дать, — и рявкнул во всё горло: — Фёдор! Иди сюда!

— Звал, Василий Григорьевич? — подхожу я к воеводам, вытирая струящийся по лицу пот.

Умаялся я к этому времени, честно говоря. Каждому по десять раз объяснять нужно, что он в данный момент делать должен и что вслед за этим действием затем воспоследует. Воистину, непробиваемый народ! Хорошо ещё что Глеб с Кривоносом довольно быстро в мою задумку вникли и помогать взялись. Вот только руководить всем этим безобразием, на виду у всего остального войска, пришлось Грязнову. Что настроения моему боярину, считавшему эту затею откровенной блажью, отнюдь не добавляло.

— Звал! — недобро покосился на меня старик. — Хватит уже на сегодня народ смешить! Только порох понапрасну изводим. Пусть выспятся да за ночь в разум войдут. Завтра продолжим.

— Это, да, — согласился с ним Беззубцев, поглаживая рукоять пистоля за поясом. — Крестьянам нужно землю пахать, а не воинскому делу учиться. Потому как, сколько не учи — а воинов из них всё равно не получится. Но если хотите конницу хоть ненадолго задержать, попробуйте перед собой засеки выставить. Против всадников защита изрядная. С наскока не возьмёшь, — задумчиво заявил он, нахмурив брови. — Из-за них всадников ловчее расстреливать будет.

В то, что Беззубцев об использовании засек против конницы подумывает, вполне поверю. Я сам эту идею у князя Скопина-Шуйского сплагиатить собираюсь. Он благодаря таким сооружениям вполне успешно с польской панцирной конницей боролся и победы одерживал. Только и сам знаменитый князь эту тактику как раз у болотниковцев и подсмотрел. Очень уж его впечатлило, когда в битве на реке Вороньей такие засеки дворянскую конницу остановили.

— Можно и засеки сделать, — согласился я с Беззубцевым. — Вот только их срубить да изготовить — время нужно. А если враг внезапно налетит?

— А ты не зевай — вот и не налетит, — усмехнулся тот в ответ, запрыгивая в седло. — На то и дозоры, чтобы ворога не проворонить.

— Дозоры хороши, когда у тебя в достатке конница есть, — со вздохом прошептал я ему вслед. — А у меня в седле всего полтора десятка человек.

И нехотя побрёл к развалившимся у телег мужикам. Будущие копейщики пускай отдыхают. А вот со стрелками потренироваться пищали заряжать, ещё можно.

Так за напряжёнными занятиями прошли несколько дней. А затем к Путивлю подошла армия Болотникова.

* * *

«Успокойся, Фёдор, успокойся. Никуда он от тебя теперь не денется. Тут по уму всё делать нужно, а не сгоряча».

Мда. Я так себя, наверное, уже битый час уговаривал, пристально вглядываясь в ворота детинца (кремля), за которыми скрылся мой злейший враг. Уговаривал и всё никак не мог себя заставить, повернуться к ним спиной и уйти обратно в лагерь, чтобы осмыслить всё на трезвую голову.

Вот ведь! Даже и не ожидал, что могу так ненавидеть! В той, прошлой жизни до настоящей ненависти к кому-то я так и не сподобился. Нет, недоброжелателей у меня хватало, как же без них. И кое-кого из своего окружения я тоже сильно не любил. Но ненавидеть? Так напакостить простому сельскому учителю, чтобы вызвать к себе столь сильное чувство, никто не умудрился.

В этой жизни поводов для ненависти хватало. Один поход по степи, после захвата в плен ногаями, чего стоит! Да и к туркам, после того, как меня вслед за Нагибой и Михайлой едва на кол не определили, особо тёплых чувств я не питаю. Чаплинского с Щербиной опять же при встрече не раздумывая прирежу. В общем, я уже целый список (как у Арьи Старк) тех, кто в моём сердце ненависть к себе пробудить умудрился, составил.

Но чтобы вот так!

Людей с собой большой воевода царя Дмитрия привёл немного: чуть более сотни поляков, несколько десятков наёмников и около тысячи разношёрстного воинства вооружённого чем попало.

Мда. С такой армией, даже после того, как в неё подготовленные Шаховским отряды вольются, много не навоюешь. Тот же Путивль от этого сброда, особо не напрягаясь, отбиться сможет. Но именно эта армия, громя царские полки, дойдёт до Москвы и, сложись всё немного удачнее для Болотникова, вполне могла бы её взять.

Но это всё в будущем, когда в армию вольются дворянские отряды. А пока входившее в Путивль войско откровенно не впечатляло.

Я, стараясь особо не высовываться из радостно гомонящей толпы, напряжённо всматривался в лица прибывших, пытаясь разглядеть Болотникова. Всё же чуть меньше года после нашей встречи прошло. Я изменился, он изменился, расклады теперь другие. Жаль только на глаза ему показываться нельзя. Но хоть так посмотреть.

Вот тут я своего врага и увидел.

С князем Василием Михайловичем Рубец-Мосальским я, попав в этот мир, лично не встречался, но в памяти того, настоящего Фёдора Годунова, его образ запечатлелся чётко. Так что узнал я своего несостоявшегося убийцу с первого взгляда. Узнал, и в первый момент, глазам своим не поверил.

Что он тут делает? Он же сейчас в Кореле, куда после гибели ЛжеДмитрия был сослан, сидеть должен был. Не участвовал этот негодяй, получивший даже от современников прозвище «Окаянный» в восстании Болотникова. В той моей прежней истории не участвовал!

Выходит, и вправду, я в какой-то параллельный мир попал. И теперь каждому предстоящему событию, которое произойти должно, мне придётся с осторожностью относится. Мало ли как оно в будущем повернуться может?

Ну, об этом подумать у меня время ещё будет. Вопрос, что мне с этой мразью делать? Потому что не могу я, уходя в поход, эту сволоту в живых оставить. Я же тогда от собственной ненависти как свечка выгорю.

— Да пойдём уже, Фёдор! Встал как столб! На тебя уже оглядываться начинают! Вечером Грязной с пира придёт и всё толком расскажет. Тогда и думать будем.

Я оглянулся на тормошащего меня Тараску и ошеломлённо потряс головой.

Здорово меня накрыло, раз даже мой легкомысленный друг к благоразумию призывает. Но откуда такой взрыв эмоций? Ненависть к своему «убийце»? Нет, я понимаю, что по первоначальному сценарию, он меня придушить должен был. Но это же гипотетически! Я эту возможность своим побегом из Москвы напрочь перечеркнул. Один из главных негодяев Смутного времени? Так таких и без него хватало. Сомневаюсь, что меня при виде каждого так трясти начнёт.

Неужто это из-за убийства царицы Марии? Хоть сильных эмоций я, при известии о её гибели, не испытал, но возможно осталась где-то глубоко внутри частица того прежнего юноши, что любил свою мать. Вот эта частица наружу и вылезла, требуя немедленного возмездия.

Впрочем, гибель князя и в моих интересах. Ведь, как и Шаховский, Рубец-Масальский при дворе несколько раз бывал и возможность наследника престола созерцать имел. Зачем мне эти не запланированные разоблачения?

— Ладно, пошли, — кивнул я своему другу. — Подождём. Всё равно сейчас уже ничего сделать нельзя.

Грязной вернулся вечером. Кряхтя, уселся рядом со мной на берегу реки, разулся, вытянул ноги, сунув в воду, сощурился, довольно улыбаясь.

— А ведь не признал меня Иван Исаевич, Фёдор. Даром, что полдня вместе пировали. Но поговорить с ним о нашем походе, я всё же успел!

— Потом о походе, Василий Григорьевич, — нетерпеливо перебил я своего боярина, пнув реку ногой. — Ты лучше ответь; Рубец-Мосальский на том пиру был?

— Был, — неприятно оскалился мой боярин. — За матушку, царицу Марию отомстить желаешь?

— И отомщу, — твёрдо заявил я, пресекая дальнейшие споры. — Этакой измены прощать нельзя. Мне бы только этого разбойника из Путивля выманить!

— А затем его выманить, если он завтра сам из города уедет?

— Это как? — я придвинулся к Грязному, внимательно слушая его рассказ.

Всё-таки зря я грешил на историю. Не изменилась она. Во всяком случае в отношении князя Василия Михайловича Рубца Мосальского, не изменилась. Сказано в ней, что не участвовал дворецкий ЛжеДмитрия I в восстании Болотникова, так оно на поверку и вышло.

По словам Грязнова, мой несостоявшийся убийца идти в поход на Москву отнюдь не стремился. Хитрый боярин тайно прибыл в Путивль лишь для того, чтобы отметиться как сторонник нового самозванца, на случай если Болотникову улыбнётся удача. Отметился, и тут же запросился обратно в Корелу под тем предлогом, что неплохо бы и Север на помощь спасшемуся государю поднять.

Кстати тот ещё вопрос: где Корела и где Путивль? Это же выходит, что Рубец заранее сюда выехал, чтобы встретиться с Болотниковым успеть. Знал выходит о готовящемся походе, а может и сам Молчанову его организовывать помогал.

Ну, да ладно. Во всяком случае, будущее, в отношении данного, шибко мне неприятного индивидуума, я сам намерен кардинально изменить. И если всё получится, не удастся Рубцу-Мосальскому спокойно в крепости пару лет пересидеть, а затем ко второму ЛжеДмитрию примкнуть. И среди бояр и дворян, к полякам впоследствии переметнувшихся, «Окаянного» тоже уже не будет. И сдохнет эта тварь на четыре с половиной года раньше, чем в «прошлой» жизни произошло.

— Это хорошо, — задумчиво потёр я подбородок, анализируя сообщение Грязнова. — Значит попробуем догнать. Эх, знать бы заранее, какой князь дорогой на Север возвращаться будет, можно было бы ему засаду устроить!

— Через Глухов он поедет, Фёдор, — пожал плечами бывший опричник, давая понять, что проблема и выеденного яйца не стоит. — А засаду нужно у переправы через Клевень устраивать. Там удобный брод только один. Иначе хороший крюк делать нужно.

Мы немного посидели молча, всматриваясь в искрящиеся в полоске заходящего Солнца волны Сейма.

— А ты откуда знаешь? Ну, про Глухов?

— Так я, Фёдор, и на пиру о службе не забываю. За то меня сам Иван Васильевич ценил. Увидел рядом с Болотниковым убийцу царицы Марии, сразу о том, что ты татя казнить пожелаешь и подумал. Ну, и подсел к злодею вина заморского распить. А когда тот охмелел, расспросил осторожно о том, что нам для дела знать надобно будет.

— Ладно, — решительно хлопнул я по колену, поднимаясь. — Зови к себе в шатёр Порохню. Думать будем.

Выдвинулись из лагеря заранее, примерно за час до рассвета. К частым отлучкам небольшого конного отряда в лагере уже привыкли (Порохня каждый день со своим воинами тренироваться уезжал, заодно объезжая окрестности), так что дозорные на наш отъезд никак не отреагировали, лишь проводив равнодушными взглядами. Чудят запорожцы, что к войску недавно прибились, ну и бес с ними! Пускай себе чудят, если по дурости своей даже ночью покоя не ведают.

Тихонечко покинув лагерь, бросили лошадей вскачь, забирая к западу от наезженной дороги. Ничего, до Клевеня и пятнадцати вёрст нет, так что можно и небольшой крюк сделать. Всё равно к полудню успеть должны. Зато теперь Рубец-Мосальский не по нашим следам ехать будет. Не дай Боже, заметит, что на пару часов до него другой конный отряд из-под Путивля зачем-то ни свет ни заря снялся. Насторожится бывалый воевода да людей вперёд на разведку пошлёт. А у нас вся надежда, врасплох вражеский отряд застать, так как шестнадцать человек супротив трёх десятков в открытом столкновении не пляшут. Воинов с собой в дальнюю дорогу князь наверняка самых лучших взял и если мы их даже каким-то чудом и одолеем, грудь в грудь сойдясь, то и от самих мало что останется. Нет. Пиррова победа мне не нужна. Если такая перспектива вырисовываться будет, я вообще столкновения избежать попытаюсь. Не так много у меня верных людей, чтобы их ради личной мести терять.

А то что людей, на которых можно полностью положиться действительно мало, нынешняя, затеянная мною акция, наглядно показала. В поход, не считая меня, отправилось пятнадцать человек: восемь казаков во главе с Порохнёй и Грязной с шестью своими холопами. И то, если обещанию своего боярина, что его холопы о том, что вскоре случится, будут молчать, я вполне доверяю, то заверения Порохни о надёжности его людей, вызывают сомнения. Особенно одного из них. Только выбора у меня нет. Без них мой отряд совсем скукожится.

К реке вышли ближе к полудню, проломившись сквозь небольшой, но густо растущий лесок.

— До переправы не больше версты будет, — заявил Грязной, поглаживая прильнувшего к воде коня. — Я в этим местах не раз бывал, помню. Ты Порохня вдоль берега со своими людьми двигай потихоньку. Лесок как раз до самого брода тянется. На его окраине и затаитесь, как уговор был.

— Я помню, — отмахнулся атаман. — Ни один из западни не уйдёт.

— Если, конечно, вы вражину на тот берег не пустите, — влез в разговор Подопригора, насмешливо сощурившись. — Уйдут на конях в сторону Спадщанского леса. Там и целое войско их нипочём не сыщет.

— Не уйдут, — не согласился с ним Тараско. — Первый напор мы выдержим. Главное, вы вовремя им в спину ударьте.

На том и разделились. Порохня увёл казаков вдоль берега, мы же вместе с присоединившимися Тараской и Махиной переправились через реку и двинулись к переправе уже с той стороны.

Следующий час прошёл в подготовке к предстоящему бою. Устроили рядом с бродом лёжку в примыкающим к берегу густом кустарнике, тщательно зарядили все пищали, положили каждую на вбитые в землю рогатины, вставили фитили в серпантин. В вырытой яме развели небольшой костерок, сверху над ним повесили полотно, чтобы рассеять и без того жиденький дымок. О появлении Рубца-Мосальского с отрядом нас Порохня заранее упредит, так что мы его, взяв по угольку, сразу землёй засыплем, а еле заметные дымки от фитилей всадники вряд ли разглядят. Так что по моему замыслу мы своих врагов во время переправы изрядно проредим. Как-никак все восемнадцать пищалей с собой забрали. Как раз по два залпа из девяти стволов выйдет. Плюс у меня, Грязнова, Тараски и Мохины ещё по колесцовому пистолю есть. И это всё в упор по скученному отряду, изрядно сбросившему скорость на переправе. Сильно удивлюсь, если нам с десяток врагов с коней ссадить не удастся.

Ну, а остальных уже сами на берегу встретим. Не зря рядом в траве копья лежат. Весь берег мы, конечно, не перекроем, но на то по бокам в воде железные колючки раскиданы, а дальше река, что вверх, что вниз по течению глубже становится и берег обрывистей. Просто так на коне не выскочишь.

Медленно потекли минуты ожидания. Солнце, поднявшись к зениту, припекало всё сильней, вдавливая испуганную тень в траву, слабый ветерок, ещё совсем недавно весело теребивший волосы, окончательно стих и только речка продолжала тихо плескаться волной о берег, зазывно маня обещаемой прохладой.

— А они точно именно здесь проедут? — первым не выдержал через пару часов ожидания Петро Мохина.

— Рубец-Мосальский через Глухов на Север ехать собирался, — недовольно скривил губы Грязной. Чувствовалось, что боярина начали терзать те же сомнения, что и остальных. — Он о том сам мне сказывал. Здесь самая удобная дорога туда. Не через Жиленское же болото ему ехать? И крюк большой, и дорога там хуже.

— А вдруг он соврал про Глухов, а сам через Чернигов путь держать решил? — не пожелал униматься казак.

— Значит на то воля Божья была, — пожал я плечами. — Выждем ещё немного да обратно в Путивль вернёмся. А Рубца я потом и в Кореле достану.

О подобном варианте я и сам уже начал задумываться. Рубец был кем угодно, но только не дураком. И чуйка на опасность у этого авантюриста наверняка была отменная. Заподозрить в желании устроить на него засаду, он вряд ли мог. Раньше он с бывшим опричником никогда не пересекался и делить им было абсолютно нечего. Но сообщить ложную информацию о своём намеченном маршруте в Корелу, он ему вполне мог. Так, на всякий случай сообщить, чисто из осторожности. И если это так, то едет сейчас князь по совсем другой дороге и в ус себе не дует.

Но с другой стороны, до Глухова от Путивля и пятидесяти вёрст нет. Расстояние для опытного всадника на добром коне изрядное, но не критическое. Можно и не вставать спозаранку, чтобы к ночи на ночёвку успеть. Так что вполне возможно, что и не сильно спешил боярин из Путивля выезжая, и в данный момент, как раз к реке подъезжает. Во всяком случае, ещё пару часов подождать нужно и уже потом, не солоно хлебавши, восвояси уходить.

— Едут! — прервал мои мысли Кондратий, самый молодой из холопов Грязнова. — Вон Подопригора руками машет!

Ну, вот и всё. Время для размышлений осталось позади. Пришло время действовать.

Глава 3

— Фитили готовь! — тут же рявкнул боярин, потянувшись к костру за угольком. — Костёр гаси! И не забывайте, стреляем только тогда, когда я голос подам. Пусть всем скопом в реку влезут.

— В князя не цельте, — решил и я в свою очередь напомнить своим воинам. — Он мой!

Ну, да. Мой, и только мой. И дело даже не в том, что я хочу эту сволоту лично в объятия сатаны отправить. Меня вполне устроит, если его тот же Грязной или Тараско пристрелят. Я просто очень хочу сначала в глаза этой паскудине посмотреть и парой слов перекинуться. Поэтому целить в коня буду. Жалко, конечно, животину безвинную, но тут уж ничего не поделаешь. Не повезло коняке с хозяином.

Всадники выехали из леса через пару минут. Неспешно подъехали к реке, остановились, давая коням напиться и всматриваясь в противоположный берег.

Вот чего ты ждёшь, Василий Михайлович? Тихо же всё. Водичка плещется, птички поют и даже травка у переправы не помята. Чего тебе бояться? Особенно здесь в окрестностях дружественного Путивля? Если ты так каждое потенциально опасное место тщательно осматривать станешь, то целый год до своей Корелы добираться будешь. Давай уже, дружище, решайся!

И всё же Рубец Мосальский решил проявить осторожность. Воевода махнул рукой и два всадника въезжают в реку.

Вот же ты скотина подозрительная! Перестраховался, всё-таки!

Вжимаюсь всем телом в траву, боясь лишний раз вздохнуть, вслушиваюсь в приближающиеся всплески под копытами коней.

Не должны они нас обнаружить. Кустарник густой, и мы чуть в сторонке от брода лежим. Да и подходили сюда с другой стороны, боясь лишний кустик сломать. Они скорее в небольшой лесок, что с другой стороны к броду вплотную подступает, заглянут. Там немного пошарятся. Всё же по-настоящему князь в возможность устроенной на него здесь засады вряд ли верит и решил прошерстить подозрительный лесок из привычной осторожности.

Всадники, и впрямь, долго в лесу не задержались и уже через пару минут вернулись обратно к реке. Вновь донеслись характерные всплески.

— Фитили зажигай, — тут же чуть приподнялся рядом со мной Грязной.

Подношу уголёк к вымоченному в пороховом растворе обрывку верёвки. Тот мгновенно вспыхивает, задорно колыхаясь крошечным огоньком.

Всё. Теперь только ждать. Тонюсенькие струйки дыма от горящих фитилей с того берега не должны заметить.

Осторожно положив дуло пищали на вбитый в землю колышек-рогатину, я застыл, прожигая глазами своего врага.

Ну, давай же! Чего ты там топчешься? Тебе же доложили, что нет здесь никого!

Словно услышав мой мысленный призыв, князь отдал короткую команду, и конная кавалькада двинулась вперёд, разбрызгивая воду во все стороны.

— Целься, ребятушки, — одними губами прошептал Грязнов, прильнув к пищали.

Я в свою очередь прицелился, метя в широкую грудь боярского жеребца. Хорошая цель; и близко, и едет почти прямо на меня. Тут промахнуться будет довольно трудно.

— Стреляй! — взревел Грязной, дождавшись того момента, когда всадники достигли середины реки.

Жму спусковой крючок, высвобождая фитиль из защёлки и одновременно закрыв глаза.

Грохнуло. Конское ржание, крики, громкие вплески упавших в воду тел. Кто-то заковыристо матюгнулся одновременно рыча и плача. Грохнул одинокий пистоль, послав пулю в ответ, наугад.

Не пытаясь разглядеть результаты стрельбы ( время дорого да и пороховой дым хорошему обзору не способствует) тяну к себе вторую пищаль. Руки дрожат от возбуждения и зажечь фитиль от практически потухшего уголька получается не сразу. Эх! Надо бы зажигалку изобрести. Знать бы ещё как!

— Целься! — зло орёт мне прямо в ухо Грязной.

На бывшего опричника страшно смотреть; глаза бешеные, навыкате, зубы в хищном оскале ощерились. И сам будто пружина сжался, прильнув к прикладу своей пищали. Сразу видно; в свою стихию попал человек. Ему этот бой в радость.

— Стреляй!

Дым к этому моменту немного развеялся, позволив разглядеть, что творится на реке. Большая часть отряда из всадников и потерявших седоков коней сбилась в кучу, бестолково крутясь во все стороны. Но с десяток воинов, вырвавшись из толчеи, целеустремлённо устремилась к берегу.

В них-то я и выстрелил, спустив спусковой курок. И, подхватив лежащее рядом копьё, одним рывком поднимаюсь на ноги.

— К броду! Быстрее! — рванул, проносясь мимо меня, Грязной.

Бегу следом, с треском ломясь сквозь кустарник. Рядом запыхтели остальные. Кто-то грохнулся, запнувшись за неподатливый корень, с чувством выматерился нам вдогонку.

Вываливаюсь вслед за боярином на открытое пространство и матерюсь уже я.

Судя по всему, второй залп в основном пришёлся на застрявших посередине реки наездников, окончательно смешав их ряды. Всадники запаниковали, начав было разворачивать коней в сторону покинутого ими берега, но туда, нещадно поливая врагов стрелами, уже во весь опор скакали шестеро казаков. А вот ринувшийся к нашему берегу отряд, проредить не удалось. И оставшимся в седле всадникам до берега всего-ничего осталось. Многовато для жиденького строя из семёрки копейщиков! Хорошо ещё, что брод в реке был довольно глубоким, и лошади еле брели. Ни скорости, ни слитности, ни напора.

Над головой хищно просвистели стрелы. Ражый детина в латном нагруднике выронил в реку пистоль и бессильно заскрёб рукой по торчащему из глаза древку. Рядом заржала раненая лошадь, опрокидываясь вместе с всадником в воду. Глеб, Кривонос и Филимон, ещё довольно молодой веснушчатый воин из числа холопов Грязнова, быстро вытянув из колчанов по стреле, вновь вскинули луки. Вот только враги до нас уже добрались. Хлопнул выстрел, заставив вскрикнуть кого-то из лучников у меня за спиной, пролетел джерид (короткое метательное копьё) выбивая из строя одного из копейщиков.

— Из пистолей их бей!

— Копья в землю упирай!

Ах, ты ж! У нас же на семерых четыре пистоля имеются! А я в горячке боя о своём и забыл совсем!

Успеваю разрядить свой пистоль перед самой сшибкой, метясь в чернобородого крепыша в добротном тягиляе ( кафтан с наклёпанными на него металлическими пластинами) напирающего на меня, каким-то чудом умудряюсь промахнуться и целю копьём в грудь коня. Конь недовольно заржал, чуть сдав назад и вновь рванул вперёд, выбивая из рук копьё и опрокидывая на землю. По кольчужной рубахе прочертило копытом, едва не вдавив меня в траву, небо заслоняет оскалившееся в яростной гримасе лицо моего врага. И тут же он падает вниз, прямо на меня, впечатывая грузным телом в траву.

Ох, ты ж, святые угодники! Пощадите мои рёбра!

Мыча от боли, с трудом вылезаю из-под бородача, поднимаюсь, скособочившись на правый бок.

— Как ты, Фёдор? — склоняется ко мне Тараско. — Живой?

— Не знаю, — цежу сквозь зубы в ответ, оглядываясь по сторонам. — Кто эту скотину по людям топтаться научил? Хорошо вскользь прилетело.

Бой к этому моменту уже почти закончился. К нашему счастью, мазилой оказался только я и троих всадников перед самой сшибкой, мы всё же выбили. Да и Кривонос с Глебом без дела не стояли, продолжая в упор расстреливать врага. Так что до нас добрались только двое всадников, коих тут же копьями оперативно с коней и ссадили. Причём одного из них как раз в аккурат на меня. Ещё двое попытались обойти копейщиков стороной и, нарвавшись на чеснок, бултыхались вместе с жалобно ржущими лошадьми в воде. А на том берегу под азартные выкрики Подопригоры, казаки добивали остатки отряда Рубца Мосальского.

Рубец!

Я даже на мгновение о собственной боли забыл, с тревогой ощупывая глазами реку.

Моего врага нигде не было видно.

На дне реки или вниз по течению уплыл? Ну уж, нет! Вот так мы не договаривались!

— Фёдор! — проревел мне вслед медведем Грязной. — Куда ты⁈

Но я уже врываюсь в примыкающий с этой стороны брода к реке лес.

Нет! Рубца я отсюда живым не отпущу. Вес лес обыщу, а эту сволочь, если он до берега добраться смог, обязательно найду!

Впрочем, долго искать мне не пришлось. Я и полсотни метров не пробежал, от души матеря прильнувшие к самому берегу деревья, как выскочил прямо на боярина. Остановился, внимательно рассматривая своего врага, удовлетворённо вздохнул, зажав левой рукой бок.

— Что смотришь? — зло сверкнул глазами князь, отфыркиваясь от стекающей воды. — Не повезло мне. Аккурат в ногу чья-то пуля угодила. Видимо, кость раздробило.

— Не повезло, — согласился я, вслушиваясь в затихающие на реке крики. Всё. Похоже добили мои люди оставшихся выживших. — И так бывает.

— А вы зачем моих людишек перебили? — Мосальский, попытался подняться, зажимая рукой рану на ноге и обессиленно рухнул обратно, заскрипев зубами. — В здешних краях все руку истинного царя Дмитрия Ивановича держат. А я боярин его, князь Рубец Мосальский. Может, слышал? Я в прошлом году здесь в Путивле вторым воеводой был и город под руку царевича привёл. И сейчас оттуда путь держу. Ошиблись вы, спутав нас с людишками изменника Васьки Шуйского.

Неужто не узнал? Нет, одетая на голову мисюрка (шлем с кольчужной сеткой) часть лица скрывает, но не на столько же! Или только вид делает, стараясь внимание усыпить? И насчёт раненой ноги тоже расслабляться не стоит. Может и не так мой враг обездвижен, как показать хочет. И в нужный момент вполне сможет на эту самую ногу вскочить и глотку нерасторопному юнцу перерезать.

— Да нет тут никакой ошибки, Василий Михайлович, — хмыкнул я, не сводя глаз со своего врага. — Именно тебя с твоими людишками мы тут и ждали. Так что на этот счёт ты уж будь спокоен.

— Это кому же я так шибко дорогу перейти успел? — озадачился князь, как бы невзначай потянув руку к поясу, из-за которого торчали ножны с ножом. — Неужто Шаховский соперника во мне увидел, да за своё место при новом царе испугался?

При новом. Значит в то, что царь Дмитрий из Москвы спасся, Рубец не верит и власть заведомого самозванца признать готов, лишь бы самому возвысится. Хотя о чём я? Сколько таких бояр, князей и дьяков после на службу в Тушинский лагерь переедут? И то что новый претендент на власть на убитого ЛжеДмитрия совсем не похож, никого из них не смутит. Пусть самозванец, зато чины да вотчины исправно раздаёт. Чего ещё надо?

— И вновь не верна твоя догадка, боярин. Ты мне дорогу перешёл, и ответ сейчас за свои злодеяния именно передо мной держать будешь.

— Перед тобой? Да кто ты таков, чтобы князей во врагах иметь! Холоп!

— Он к ножу тянется, государь!

Выскочившие из-за спины Тараско с Мохиной в два прыжка добрались до князя, навалились и, прижимая к земле, быстро связали руки.

— Я видел, — обернулся я к подошедшему Грязному. — Но всё равно, благодарствую, боярин. Справно ты службу несёшь, со всем радением.

— Государь? — Мосальский был настолько ошеломлён, что перестал сопротивляться. — Федька⁈ — в широко распахнувшихся глазах появилось узнавание.

— Не Федька, а Фёдор Борисович! — от души зарядил Тараска кулаком в лицо изменнику. — Не по чину тебе так со своим царём разговаривать, вошь навозная!

— Всё, — кивнул, поигрывая ножом Мохина. — Нет у него более ничего.

— Вот и славно, — я осторожно прислонился к дереву, кривя губы от боли. — Подождите тогда в сторонке немного. Мне с князем с глазу на глаз поговорить нужно. И ты иди, Василий Григорьевич.

— Я недалече буду, государь, — поклонился мне боярин.

Кто бы сомневался. Уж кто-кто, а Грязной с меня глаз не спустит. Вон и мой незапланированный забег по лесу оперативно проконтролировал. Но что характерно, с собой только Тараску с Мохиной взял, а своих холопов у брода оставил. Мгновенно сообразил, что ни к чему им о том, что здесь произойдёт, знать.

— А я ведь тебя поначалу не узнал, Федька, — сплюнул кровью себе на грудь Рубец-Мосальский. — Думал, сгинул ты, когда в прошлом году на Кавказ убегал. А оно вон как повернулось.

— Потому и матушку мою резать пошёл, что расплаты не боялся? — не обратил я внимание на очередное оскорбление князя. Плевать я хотел на его оскорбления, тем более, что их не слышит никто. Это он от отчаяния дерзит. Хотя, нужно признать, что Рубец Мосальский, хоть и сволочь приличная, но держится хорошо. Лебезить и о пощаде молить, и не думает. — Это ты, князёк, большую глупость сотворил. И ведь Бога не испугался, когда свою государыню убить решился.

— Отмолил бы, — неприятно оскалился Рубец и сменил позу, попытавшись усесться поудобнее. — А только не было у меня другого выхода, кроме как на душегубство решиться. Кем я был до того? Князьком худородным. А так в бояре вышел, чин немалый получил, в ближниках при новом государе состоял! Опять же род свой возвысил!

— Ненадолго, — криво усмехнулся я. — И сам сдохнешь сейчас. И весь род твой поганый я под самый корень изведу. Так-то, Васька!

— Эва размахнулся! — не дрогнул Мосальский. — Ты престол себе сначала верни, Федька! Чтобы на Москву править вернуться — сила нужна, а войска у тебя за спиной я что-то не вижу. Или ты на Грязного надеешься? Так он тебе с войском не поможет. Он ныне на Руси никто, даром, что ближником самого Грозного был! — презрительно сплюнул князь.

Я усмехнулся, не сводя глаз со своего врага. Вот же змеюка ядовитая! Сам практически в могиле уже лежит, а всё ужалить побольнее норовит. Не мечом, так словами ранить. И хамить при этом не забывает.

— Войска у меня, и вправду, нет. Тут ты меня уел, — признал я, глядя прямо в глаза князю. — А всё же моё положение теперь не так безнадёжно, как в прошлом году было. Тогда, кроме патриарха, все против меня были. Куда взор не кинь, со всех сторон ножами грозили, хоть сам в петлю лезь! Но я этот год пережил, — проникновенно заявил я. — И теперь расклад немного другой выходит. У Васьки Шуйского прав на трон, раз я жив, никаких нет. Узурпатор он. А самозванец мёртв, то сам знаешь. И даже если поляки ещё одного сыщут, то такой поддержки в Москве, как у Гришки Отрепьева была, ему уже не добиться. Слишком многие первого самозванца своими глазами видели!

— И всё же войска у тебя нет! — не пожелал сдаваться Рубец.

— Сейчас нет, — с нажимом возразил я. — Но я ещё год подожду, людишек соберу. К тому времени народ и Шуйского возненавидеть успеет, и на харю нового самозванца налюбуется. Вот тогда я и объявлюсь. Вот только ты этого уже не увидишь, — я медленно отлепился от дерева, охнув от резкой боли и бросил в искажённое ненавистью лицо. — Ты сейчас сдохнешь, князь. Давно пора, а то тебя в аду уже заждались. Но род свой ты всё же можешь спасти. Ответишь на мой вопрос и я их всех по городкам сибирским на вечное поселение раскидаю. Но хоть выживут.

— Слово своё дай.

— Нет, — покачал я головой. — Торговаться я с тобой, Васятка, не буду. Не по чину это тебе.

— Хорошо. Спрашивай, государь.

Ишь ты, какой сразу вежливый стал! Хотя тут как раз всё понятно. Решил не нарываться лишний раз, раз уж речь о судьбе всего рода зашла. Вдруг мне, и впрямь, престол себе вернуть удастся?

— Кто в убийстве царицы Марии вместе с тобой участвовал?

— Мишка Молчанов, Андрюшка Шерефединов и подъячий Ивашка Богданов.

Ясно. Я, конечно, и так об этом знал, но решил уточнить. История после моего побега изменилась. А значит и состав убийц царицы вполне мог претерпеть изменения. Так что лучше у непосредственного участника имена убийц уточнить.

— Экие вы удальцы! Вчетвером женщину резать пришли!

— Удавили её, — прохрипел князь, закрыв глаза. — И ещё, — решил подкинуть он гирьку на чашу весов. — Хоть я вместе с убийцами в твой дом и вошёл, сам царицу не душил. Рядом стоял.

— А это не важно, — пожал я плечами. — Грязной!

— Что прикажешь, государь? — тут же возник рядом боярин.

Неужто подслушивал? Вряд ли. Бывший опричник границу дозволенного ни за что не перейдёт.

— Добейте. И тело потом в реку с грузом бросьте. Пусть там гниёт.

* * *

В Путивль вернулись уже ночью. Это ведь только со стороны кажется, что уничтожить небольшой отряд — дело не очень хлопотное. Главное достаточные силы в наличии иметь и засаду грамотно организовать. А вот и нет. Это только полдела, причём менее сложное. Самое главное наступает после, если тебе, конечно, не наплевать, на последствия учинённого тобой нападения.

Мне было не наплевать. По-хорошему, вообще было бы неплохо, если бы об этом нападении в Путивле не узнали. Уехал князь Рубец-Мосальский обратно в Корелу и ладно. Чего о нём вспоминать? Но для этого следы состоявшегося сражения нужно как следует припрятать, чтобы хотя бы в ближайшие дни не нашли. А там уже и поход на Москву со дня на день начнётся.

Вот и пришлось этой самой приборкой заняться. Покойников для начала избавили от всего лишнего, а затем притопили, выбрав место подальше от переправы. А вот казака и двух холопов Грязнова закопали в лесу, прочитав над могилами молитву. Оно, конечно, со временем найдут, но не думаю, что быстро. А вскоре такая заварушка начнётся, что паре-тройке трупов и не удивится никто.

Мда. Несмотря на грамотную засаду, победа нам далась недёшево. Мне вспомнилось искажённое болью лицо Филимона зажимавшего руками живот. Стоила ли моя месть того? Ведь и среди людей Рубца Мосальского не все злодеями были. Обычные воины следующие по приказу за своим командиром. Русские воины, что со временем против тех же поляков рядом со мной плечом к плечу встать могли. Теперь уже не встанут.

И ведь это только начало. Страшно даже представить, сколько крови на Руси в ближайшие годы прольётся. Готов ли я к этому? Если нет, то лучше сразу куда-нибудь за границу уехать или вон в монахи податься. Хотя монастыри в свете надвигающихся событий, не панацея. Те же тушинцы с поляками и святые обители своим вниманием не обойдут. Страшное время, жестокое. И люди тому времени под стать. Вон, того же Филимона Грязной на моих глазах собственноручно добил, пообещав напоследок, что матушку и младшего брата не оставит. И тут же забыл о нём, начав руководить сбором трофеев.

А вот полученные трофеи мою авантюру с кровной местью полностью оправдали, сразу возведя её в ранг удачного предприятия. Князь в дальнюю и, что уж там говорить, опасную дорогу с собой лучших воинов взял. И бронька у убитых неплохая была, и оружие справное, кони опять же победителям достались.

Вот только куда всё это девать? В открытую в Путивль не привезёшь. Сразу вопросы возникнут. Половина войска дрекольем да вилами вооружено, а тут столько добра неожиданно появится. Не на рынке же мы это оружие купили? А тут ещё кони!

Сказать, что царский отряд ненароком встретили да побили?

Ага. То-то Болотников с Шаховским всполошатся! Царские войска к Путивлю подбираются — шутка ли. Тут же конный отряд на разведку отправят, а нас потребуют место, где стычка произошла, показать. И что мы им покажем?

Посовещавшись решили, что Порохня со своими казаками обратно в Путивль уже не вернётся, а, забрав с собой коней и трофеи, тронется вперёд по дороге на Рыльск. Там в небольшом сельце Климовское, что стоит верстах в двадцати от Путивля, он нас и дождётся.

Я поморщился, погладив рукой повязку, туго стянувшую многострадальный бок. Грязной сразу после расправы с Рубцом тщательно его осмотрел, буквально по сантиметру прощупав каждое ребро и вынес вердикт, что всё кости целы.

То же мне, рентгенолог хренов! Если всё цело, то почему так болит? А ведь послезавтра нам уже в поход выступать!

Всё же не зря Грязной на пир в честь прибытия царского войска сходил. И о планах Рубца Мосальского разузнал, и грамотой на воеводство у Болотникова разжился.

О том, что творится в стране, большой воевода мог лишь предполагать, основывая свои догадки на скупых сведениях с трудом доходящих до небольшого городка, стоящего на окраине русского государства. Понятно, что всех Юг охвачен бунтом, не желая признавать власть Василия Шуйского. Также уже дошло известие об отправке царём двух армий для усмирения непокорных городов. Как раз накануне пришла весть об начавшейся осаде Кром князем Юрием Трубецким. И всё. Что творится в восставших городах, кто стоит во главе восставших, Болотникову было неизвестно.

Поэтому предложение Грязнова выдвинуться со своим отрядом в сторону Курска и Ельца, собрать восставших в один кулак и двинутся вместе с ними на Москву, было полностью одобрено.

Так что дело теперь за малым; без приключений до Ельца добраться. Потому как с этаким «воинством», что сейчас под присмотром Глеба, Кривоноса и Мизинца к походу готовится, мы и против небольшого неприятельского отряда не выстоим. Ну, разве что они от смеха, наблюдая за нашим построением, помрут.

Ну, это как Бог даст. Трубецкому и под Кромами сейчас не сладко. Так что шансы нарваться на один из его отрядом минимальные. Гораздо страшнее дизентерия, порой выкашивающая целые армии. Посмотрим. Может быть, я что-нибуть и придумаю.

Глава 4

— Вот и добрались, слава тебе Господи! — размашисто перекрестился Грязной.

Я криво улыбнулся, покосившись в сторону своего воеводы.

Добрались? Скорее уж насилу доплелись! О том, как мы сюда добирались и вспоминать не хотелось. Мука смертная!

В фильмах оно как-то всё по эффектнее смотрится. Собрал войско, выступил в поход, и вот ты уже громишь неприятеля в хвост и в гриву. В жизни всё вышло значительно прозаичнее. Ведь до точки назначения ещё как-то добраться нужно!

Наш недополк, своей численностью приближавшийся уже к полутысяче бойцов, брёл по степи со скоростью беременной улитки. И порой у меня возникали сильные сомнения в том, что он вообще до Ельца хоть когда-нибудь добредёт.

И если бы не Рыльск, Курск и Ливны, города в которых, благодаря полученной от Болотникова грамоте, удалось немного передохнуть и пополнить запасы, точно бы не доползли, растеряв половину отряда в лесах и степной траве.

Не удивительно, что когда мы добрались до Ельца, перед взором горожан представала измождённая, оголодавшая толпа оборванцев, которая не то что на царское войско, на шайку татей-неудачников не тянула! И даже небольшой конный отряд, своей экипировкой и вооружением разительно отличающийся от общей серой массы, общего впечатления не исправлял, лишь подчёркивая унылую картину.

— Ладно, чего пялиться попусту? — вздохнул я, поглядывая на толстенные, деревянные стены, нависшие над глубоким оврагом. — Поехали, Василий Григорьевич, побеседуем. Если всем войском двинемся, могут и пальнуть.

Тронули коней, стараясь ехать шагом. Сзади привычно пристроились Тараско с Мохиной.

— Вы кто такие будите? — высунулась из бойницы рыжебородая голова в железной шапке. — Ступайте отсюда, разбойники, пока из пушек бить не начали!

— Я тебе пальну! — пригрозил кулаком крикуну Грязной. — А ну, зовите сюда своего воеводу! Я ратный воевода царя Дмитрия думный дворянин Василий Григорьевич Грязной.

— Да мы уж видим, что не чистый! — заржали в ответ. — И войско у тебя рваное! А воевода наш князь и московский дворянин Василий Григорьевич Долгоруков в детинце (городском кремле) сидит. Не по чину ему с разбойниками переговоры вести. Ишь ирод, ферязь с какого-то боярина снял и сразу в думные дворяне вышел! Ступай отсель, окаянный, кому сказано? А то, и впрямь, пальнём.

Василий Григорьевич Долгоруков по прозвищу Чертёнок? Да ну⁈ Ещё живой?

Я сплюнул от досады, проклиная своё невезение.

Просто брат елецкого воеводы был горячим сторонником Шуйского, а о самом князе Василии после этого года больше нигде в исторических источниках не упоминалось. Вот я грешным делом и подумал, что его восставшие горожане убили, как это в других южных городках с некоторыми воеводами произошло. Так нет же! Ушлый московский дворянин не только, вовремя сориентировавшись в обстановке, выжил, но и власть в Ельце сохранить сумел, спровадив Пашкова с войском в поход на Москву.

Плохо. Долгоруков в мои планы не входил. Он и меня в лицо знает, и моим намерениям на царских складах покопаться, воспротивиться может.

Ладно. Нам сначала в город попасть нужно. А как с нелояльным воеводой поступить, потом посмотрим.

— Ах ты ж, горлопан криволапый! Да я тебя!..

— Погоди, Василий Григорьевич, не горячись, — положил я руку на плечо побагровевшему боярину. — Не видишь разве, не признали они нас. За татей принимают. Тут горлом не возьмёшь. Эй, вы там, — развернулся я к крепостной стене. — У нас грамота есть от большого государева воеводы Ивана Исаевича Болотникова. С печатью царской. И ещё одна от воеводы Путивля, князя Григорьевича Шаховского. Покличьте, воеводу.

— Ну я, тут воевода, — отодвинул в сторону рыжебородого крикуна дородный бородач средних лет, одетый в дорогую шубу. — А ты насчёт грамотки не соврал случаем? Уж больно не похожи вы на царское войско.

«Ах ты ж, сволота! В детинце он сидит, как же»! — я сдал чуть назад, прячась за широкую спину Тараски. — " А сам из-за спины рыжебородого за нами исподтишка наблюдает. Узнал? Да судя по выкрику нет. Вот и не будем дальше судьбу испытывать. Пусть теперь Грязной переговоры ведёт. Ему это как раз по чину будет'.

— А ты выпусти к нам того крикуна! — гаркнул в ответ Грязной. — Вот мы ему грамоту и покажем. Раз на язык бойкий, в грамоте разуметь должен.

— Ишь, какой ушлый! К вам спустись, а ты палашом в брюхо! — заподозрил подвох рыжебородый.

Правильно, между прочим, заподозрил. Очень уж моему боярину то, как над его фамилией местный шутник скаламбурил, не понравилось. А шутки над собой бывший опричник разве что от царя готов терпеть. Так что я тоже на месте незадачливого переговорщика к нам бы выходить поостерёгся.

Пришлось Мохине с этой грамотой переться под самые стены и привязывать её к сброшенной верёвке. Зато потом горожане открыли ворота, не побоявшись впустить почти полутысячный отряд. Хотя чего им нас боятся? Хоть Пашков, разбив под стенами города армию князя Воротынского, и ушёл два дня назад в поход на Москву, гарнизон в городе он оставил. Всё же Елец на дороге из степи на Русь стоит и в случае набегов крымчаков или ногаев, дорогу на Русь закрывает. Так что случись чего, и местные стрельцы да городовые казаки быстро моих мужиков в мелкий винегрет порубят.

— Слышь, боярин, — я оглянулся на нерешительно топчущегося передо мной рыжебородого стрельца. — Неужто ваш воевода, и впрямь, из Грязных будет?

— А то, — мысленно усмехнулся я. Вон как бедолагу проняло. Даже меня сразу в боярский чин возвёл. — А что, есть сомнения?

— Дык помладше Грязной будет. И он из простых дворян будет, а не думных.

— А ты откуда знаешь?

— Ходил вместе с ним ещё при государе Фёдоре Ивановиче на татарву под Дедилов.

— Так-то, по-видимому, другой Грязной был, — влез в наш разговор проезжающий мимо Подопригора. — А наш из плена басурманского вернулся. А раньше при самом Грозном у опричников в начальных людях ходил. Ох, и лют!

— Хорошо, что ваш воевода его с собой пировать увёл, — решил подлить масла Мохина, махнув рукой в сторону уехавших в сторону детинца Долгорукова с Грязным и Порохнёй. — Но ты даже не надейся, друже. Василий Григорьевич о тебе не забудет.

— И что теперь делать? — окончательно растерялся рыжебородый, машинально теребя рукой берендейку. — Я ж думал, что вы тати. Пограбили кого из дворян, что от разбитого царского войска отбились да решили обманом за стены попасть.

— Ладно, не печалься, стрелец, — решил я сжалиться над незадачливым шутником. Просто дело уже к вечеру идёт. Пора куда-то на постой вставать. Можно было, конечно, напирая на свой дворянский статус и посолиднее себе жильё вытребовать. Но тогда и поселят в детинце, и от присутствия на пиру у Долгорукого не отвертеться. Нет. Мне по неприметнее здесь нужно быть. А значит, и жилище поскромнее подобрать. И местный воин, знающий в небольшом городке всё и всех, в поиске нормального жилья, мог оказаться полезным. — Скажу я за тебя слово перед воеводой. Всё же не со зла, а по-дурости языком трепал. Тебя как звать-то?

— Так Федька я, Косарь. В городовых стрельцах в Ельце уже седьмой год как состою.

— Так посоветуй, Федя, где нам с друзьями, — кивнул я на лыбящихся Тараску с Мохиной, — здесь на постой можно встать? Да так, чтобы в и в хате чисто было, и в баньке хорошо попарили, и накормить опять же не забыли.

Дом, в который привёл нас стрелец, оригинальностью интерьера не отличался. Всё та же массивная, занимающая собой почти половину хаты, печь без трубы, полати, несколько лавок у окна, печки и в красном углу. Рядом небольшой грубо сколоченный стол, два сундука, кадка, наполненная водой. Но вместе с тем в доме было чисто и даже немного уютно. Вымытый пол накрыт плетёной дорожкой, цветастая скатерть на столе и сундуках, разноцветные суконные полавочники на лавках.

Перекрестившись на икону в углу, умылись, тщательно смывая дорожную грязь. Пухлая хозяйка, поклонившись, начала шустро накрывать на стол.

— Полина овдовела не так давно, — проводил взглядом полногрудую молодку Косарь, располагаясь вместе с нами за столом. — Мужа, брательника моего, два года назад татары убили. Вместе мы тут службу в стрельцах несли, вместе в тот раз и в дозор ехать должны были, — Федька со вздохом разлил по глиняным чаркам брагу, — А тут у моего жеребца как на грех подкова сбилась. Ох, Иван Семёныч и ругался. Грозился, когда вернётся, шкуру за ротозейство спустить, — стрелец сделал паузу и пригорюнившись, заключил: — А оно, видишь, как обернулось! Весь десяток в степи полёг.

— Все мы под Богом ходим, — потянулся к своей чарке Тараско. — По всему видать, не пришёл ещё твой срок, — со свойственным запорожцам фатализмом заключил он.

— Может и так, — согласился Косарь. — Ратное дело, оно такое. Никогда не знаешь, переживёшь ты следующий день или нет. А тут, — приложил он руку к сердцу, — всё равно гложет.

Скрипнув дверью, Полина, выставила на стол миску с квашенной капустой, взяв ухват, потянулась к заслонке в печи.

— Вот и вы, по всему видать, много на своём веку повидали. Даром, что молоды.

— Это да, — потянулся Мохина ложкой к капусте. — Об взятии Варны слышал?

— А как же.

— Так вот, мы… с Тараской, — наткнувшись на мой взгляд, уточнил Перто. — Там тоже бились. Богатую добычу взяли!

— А у Фёдора всю семью в Вятке разбойники вырезали, — решив отвести от меня подозрение об участии в походе, вспомнил Тараско о моей легенде. — Даже сестру малолетнюю не пощадили!

— Ой, Божечки! — закачала головой Полина, ставя на стол исходящий паром чугунок с наваристой кашей. — Совсем молодой ещё, а горюшка сполна хлебнуть успел, — хозяйка запнулась, наткнувшись на взгляд деверя, но чугунок придвинула поближе ко мне.

Вот же ты… Тараско! Где надо, он врать не умеет, а где не надо, и глазом не моргнёт. И эта ещё со своим сочувствием. Самой-то на вид не больше двадцати, а уже два года как вдова. И хорошо, если какой-нибудь пожилой вдовец замуж возьмёт. А то так и будет одна до конца жизни маяться.

Вдова, завершив сервировку, наконец ушла, и Косарь, покосившись на хлопнувшую дверь, вновь потянулся к кубышке (пузатый сосуд с узким горлышком). Помолчали, похрустывая капустой.

— А что, князь Долгоруков давно в Ельце за воеводу?

Вопрос о местном градоначальнике я задал стрельцу не спроста. Не очень-то Долгоруков нашему появлению обрадовался. И что-то мне говорит, будь его воля, даже несмотря на грамоту, в город бы не впустил. Больно рожа у него была кислая, когда Грязнова обнимал.

Но очень уж восторженно нас местное население встретило. Горожане даже на явно непрезентабельный вид «царских воинов» внимания не обратили. Им сам факт нашего появления важен был. Мы им одним своим появлением веру в то, что царь Дмитрий действительно спасся, укрепили. Попробуй тут, не впусти.

— Так с зимы. Как только государь к войне с крымским ханом готовиться начал и повелел в городе кремль укрепить да склады строить, князь сюда на воеводство и приехал.

— И что, с тех пор и воеводствует?

— Воеводствует. А что?

— Да странно мне это, — сделал я вид, что сильно задумался. — Просто брат его Алексей Григорьевич, что в Серпухове сейчас воеводой сидит, руку Василия Шуйского крепко держит. Неужто родные братья друг против друга стоят?

— Грех это большой — супротив родного брата идти, — авторитетно заявил Мохина, заедая кашу салом. — Или ваш воевода думает брата на сторону царя Дмитрия перетянуть?

— Если бы, — отмахнулся с досадой Косарь. Чувствовалось, что рыжебородого стрельца после выпитого потянуло на откровенность. Хотя, он судя по тому, как у ворот Грязнову нахамил, вообще плохо за яхыком следит. И как ещё дожил до своих лет? — Скорее наоборот. Наш воевода под руку Шуйского уйти норовит. Он ведь пытался, после того как государь из Москвы сбежав, спасся, нас злодею присягнуть заставить!

— А вы? — грохнул чаркой по столу Тараско. — Неужто согласились?

— Да кто же на такую измену согласится? — хищно ощерился стрелец. — Мы его в тот день чуть было бердышами на куски не порубили. Насилу Пашков отбил!

Пашков заступился за князя Долгорукова⁈ А вот этого я не знал! Интересно, зачем ему было нужно так рисковать? Стрельцы — народ горячий. Могло и Пашкову до кучи прилететь. Но сам факт заступничества очень интересен. Получается Истома Пашков уже в самом начале восстания о перспективе на другую сторону перейти задумывался. И лазейку для этого, спасая Долгорукова, себе заранее оставил.

В общем, если верить словам Косаря, положение воеводы в городе было довольно непрочным, что давало надежду, в случае назревания конфликта, найти сторонников.

Вот только развязка наступила значительно быстрее.

* * *

Гулкий звон набата стеганул по ушам, мгновенно вырвав из сна. Я вскочил с лавки, лихорадочно шарясь в кромешной тьме, охнул от боли, зацепившись за сундук. На полатях завозились Мохина с Тараской. Поднялся с соседней лавки Федька Косарь.

— Случилось что-то, браты, — озвучили без того очевидный факт Мохина. — Вон как колокол гудит.

— Вестимо случилось, — раздался характерный стук кремня о кресало и робкий огонёк вспыхнувшей лучины, слегка раздвинул ночной мрак. — Горит что-то, — стрелец тёмным силуэтом прильнул к затянутому бычьем пузырём окну, пытаясь хоть что-то рассмотреть. — В детинце вроде горит.

— Склады, — охнул я, прохромав к Косарю. У меня внезапно возникла странная уверенность, что горят именно склады, что были расположены за стенами детинца. Склады с так необходимыми нам амуницией, оружием, припасами. — Петро, Тараско, одевайтесь быстрее!

Бестолково толкаясь в потёмках, лихорадочно одеваемся. Громко матерится Тараско, в свою очередь обо что-то ударившись. И следом раздаются крики и звон железа со двора.

— Это чего? — вновь приникает стрелец к окну. — Там рубят кого-то! — взволновано сообщил он нам.

— Фёдор! Из хаты не выходи! Мохина, Малой! В дверь никого не впускайте!

Порохня⁈ Он то что здесь делает⁈ И кто во дворе затаился, раз мне даже носа из избы высунуть нельзя?

Я замер, так и не выскочив в сени, вернулся к лавке, нашарил в углу саблю. Похоже склады не сами собой загорелись. И заодно приманкой послужили. Хорош бы я был, выскочи из дома безоружным.

— Это кто же там балует? — Косарь уже нашёл свой бердыш и встал рядом, вслушиваясь в звуки схватки за стеной. — Неужто тати в город проникли?

— Ничего, управимся, — решил успокоить его Тараско. — Мохина, давай к двери. Разом выскочим!

Мы собрались возле двери, сжимая оружие в руках. Я облизал пересохшие губы, собираясь с духом. Страшно вот так выскакивать в темноту. Словно в бездну без оглядки бросаешься. И даже разглядеть толком, что нас снаружи ждёт не получится. Этак можно и от своего железом сквозь рёбра получить!

К счастью, схватка во дворе завершилась так же внезапно, как и началась. Выкрики смолкли, перестало звенеть железо и лишь колокол продолжал раскатисто басить, будоража сонный город.

— Эй, вы живы там?, — в дверь задорно замолотили. — Кончилось всё. Это я, Порохня. Не пальните ненароком.

Следом за Порохнёй в дом ввалилось ещё несколько человек. Сразу стало тесно и шумно. Огонёк лучины пропал, заслонённый чьей-то спиной, ещё более сгущая мрак. Я сдвинулся в сторону, прислонившись спиной к печке, всмотрелся в силуэты, пытаясь разглядеть среди вошедших наказного атамана.

— Что случилось, Порохня? Это ведь склады горят? И кого вы во дворе только что порубили?

Спросил я больше для проформы, уже прекрасно зная ответ. Люди князя Долгорукова ко мне в гости хотели зайти. Просто больше некому. И склады тоже они подожгли.

Ох, как нехорошо-то, а⁈ Это же получается, что елецкий воевода меня всё же узнал. И решил сыграть ва-банк, перед тем как покинуть город. В Ельце Долгорукову с самого начала восстания неуютно. Что население, что гарнизон, все за царя Дмитрия стоят. И демарш воеводы, с попыткой заставить их присягнуть Василию Шуйскому, здесь не забыли. В тот раз князя Пашков спас. Но где он теперь, этот Пашков? Нет его больше здесь. А недоброжелатели из-за каждого угла глядят да ножи с кистенями точат. Страшно.

Вот только и в Москву бежать тоже страшно. И дело даже не в том, что сторонники Дмитрия схватить могут. Долгорукий официально, пока, врагом «спасшегося» царя не стал. Тут другое. Просто в Москве проштрафившегося воеводу тоже не очень тёплый приём ожидает.

Просто Пашков, собирая свою армию, смог хорошо её вооружить, воспользовавшись елецкими складами. И это, безусловно, стало одним из факторов, позволившим дворянскому войску одержать ряд побед над царскими воеводами и открыть Болотникову дорогу на Москву. А кто у нас склады от изменников не уберёг? Вот этот вопрос Василию Григорьевичу в Москве и зададут.

И тут такой неожиданный подарок в виде меня любимого. Голова Фёдора Годунова и уничтожение складов могут обеспечить Долгорукову совсем другой приём. Глядишь, и гроза промчится мимо.

— Да князя это люди, — подтвердил мою догадку Порохня. — Грязной, как только с воеводой поговорил, сразу что-то заподозрил. Вот и велел мне не на пир ехать, а возле хаты, где ты заночуешь, со своими хлопцами затаится. И Подопригору с его отрядом велел на ночёвку в слободу послать. С наказом, чтобы ночью за воротами приглядел.

Грязной! Сердце замерло, пропустив удар. Жив ли, старик? Он же, даже почувствовав подвох, к князю на пир поехал. Понимал, что назревший нарыв, только рискнув собственной головой, вскрыть можно. Заподозри что Долгорукий и затаился бы князь. И пришлось бы каждый день удара в спину ждать. Предъявить-то нам ему нечего было бы.

— С чего бы воеводе на сотника нападать? — влез в разговор Косарь. Ну, да. Стрелец правды обо мне не знает и столь повышенное внимание к моей персоне Долгорукого для него довольно странно. — Или между вами вражда какая была, Фёдор Иванович?

— Не о том сейчас речь! — отмахнулся я от стрельца. — Порохня! К воротам нужно бежать. Наверняка воевода там своих холопов с моей головой ждёт. Грязного нужно выручать!

О том, что Долгорукову проще моего боярина просто прирезать, чем за собой из города тащить, я старался не думать. Но если так, то хоть отомстить попробую!

Ночной Елец ожил. По улицам в сторону яркого зарева нависшего над стеной городского кремля, бежали люди. Со всех сторон доносились крики, ругань, плач. Мимо, заставляя людей испуганно шарахаться в разные стороны, проскакал какой-то воин, яростно пришпоривая коня.

Мы быстро пробежали по центральной улице, ведущей в Кремль, свернули в тёмный переулочек, проскочили вслед за Косарем через чей-то двор, срезая путь и вывалились прямо к сторожке у ворот.

Здесь было светло. С десяток всадников крутящихся перед распахнутыми воротами, несколько распростёртых тел под копытами коней, багровые блики на стенах от света горящих факелов.

— Ну что, Архип, — чуть тронул коня Долгоруков, всматриваясь в подбегающих людей. Ну да. Находясь под факелами так просто бегущих по тёмной улице людей не разглядишь. Вот и ошибся князь, приняв нас за посланных за моей головой холопов. — Сделали дело?

— Уходить нужно, князь. Весь город уже проснулся. Как бы сюда не прибежал кто.

Грязной! Жив старик! И не только жив, но и, похоже, сумел елецкого воеводу в своей лояльности как-то убедить. Не похож он на пленника.

— Не набегут, — отмахнулся Долгоруков. — Все на пожар сбегаются. Арх… — развернулся он было к нам и охнул, заваливаясь с коня на бок.

— Бей! — взревел боярин, вновь взмахивая саблей.

Из-за моей спины щёлкнули луки, сбивая всадников с коней. Грохнул одиночный выстрел из пистоля.

Холопы Долгорукова развернули было в нашу сторону коней, но так и бросили их в атаку, оседая под градом стрел.

— Руби их! — во главе двух десятков всадников ворвался в ворота Подопригора. — Не жалей изменников!

Через несколько мгновений всё было кончено.

— Как ты, Василий Григорьевич? — подошёл я к соскочившему с коня Грязному. От души обнял старика. — Опаска была, что убьёт тебя Долгорукий.

— Там я же заодно с ним стал, — весело засмеялся боярин и подойдя к окровавленному воеводе, небрежно пнул его ногой. — Вместе на Москву бежать собирались. Уж больно много этот пёс мне за измену посулил.

Долгорукий неожиданно дёрнулся, захрипев, открыл стекленеющие глаза, выдавил, выплёвывая слова вместе с кровью.

— Государь!

— Аж ты ж! — Грязной, матерно плюясь, быстро вогнал клинок в горло недобитого врага.

— Государь?

Я оглянулся и мысленно простонал, проклиная живучесть воеводы. Замерший за спиной Подопригора, потянулся к клинку.

Глава 5

— Что, прямо здесь, у всех на глазах застрелишь, москаль? — со злым задором поинтересовался Подопригора, с интересом наблюдая за тем, как Грязной потянулся к пистолю. — Тебя же мои хлопцы на месте порубают. Не посмотрят, что за воеводу здесь.

Ну, да. Как раз рядом казаки из отряда Подопригоры спешились, увлечённо потроша трупы врагов. Потому и в нашу сторону особо не глядят. Но на выстрел в их командира внимание обратят; тут можно не сомневаться.

Глухой щелчок послужил исчерпывающимся ответом. Бывший опричник ни на мгновение не заколебался, не обратив на угрозу никакого внимания. Вот только колесцовый пистоль, вопреки своей хвалёной надёжности, сделал осечку. Боярин, глухо выругавшись, тут же отбросил его, схватившись за саблю.

— С ума выжил, старик⁈ — Подопригора дёрнул коня в сторону, с трудом отбив молниеносный выпад Грязнова. — Смерти ищешь?

— Нашёл, чем испугать, — усмехнулся в ответ боярин, продолжая яростно атаковать казака. — Я смерти и раньше не боялся. А теперь-то чего? Фёдор, не лезь! — рявкнул он, заметив, что я дёрнулся в их сторону. — Ты здесь не при чём будешь! Эка невидаль; взбесился старик, да зарубил казака, что ему с первой встречи не люб был.

Легко сказать, не лезь! Мне что же; просто стоять и смотреть, как мой ближник сейчас голову понапрасну сложит? Потому как Подопригора в мастерстве Грязному явно не уступал и, выдержав первый натиск, начал напирать сам, пользуясь преимуществом конного над пешим. Вот и получится в итоге, что и я верного сторонника лишусь, и, Подопригора, узнавший мою тайну, выживет. Нет, так не пойдёт!

Впрочем, вмешаться в завязавшуюся между боярином и казаком схватку, я не успел.

— Вы что творите⁈ Совсем ошалели⁈ — с яростным рёвом вклинился между рубаками Порохня. — Яким⁈ Опять ты за своё⁈ Я тебе что говорил⁈

— Он сам на меня накинулся, Порохня, — зло оскалился Подопригора, сдавая назад. — Вон, хоть Фёдора, спроси!

И смотрит на меня этак задорно, с вызовом. Мол, если не подтвердишь, так и я молчать не буду. Прямо сейчас перед всеми о том, что узнал, расскажу. Тем более, что и люди, забыв на время о сборе трофеев, вокруг нас собрались.

— Что случилось, Василий Григорьевич?

— Это отчего же на тебя воевода кинулся, Подопригора?

— На своих с саблей кидаться не след! Этак мы друг друга поубиваем!

Я заскрежетал зубами от бессилия, с ненавистью смотря на казака. Вот что теперь с ним делать? Попробовать всё же убить? Так численный перевес явно не в мою пользу выходит. Потому как рассчитывать я могу лишь на Тараску с Мохиной да Грязнова с двумя его холопами, что в конном отряде Порохни состояли. Сам же Порохня с остатками своего отряда ещё неизвестно как на моё «ничем не спровоцированное» нападение на его побратима отреагирует. Атаман мне присягу не приносил и себя в этом походе в качестве союзника позиционирует. В общем, не уверен я, чью сторону он и его люди примут. А за спиной Подопригоры два десятка бойцов стоит. И вот тут у меня сомнений нет; все за своего командира встанут. Всё же при всех недостатках и закидонах шебутного казака, одного достоинства у Якима не отнять. Умеет он к себе людей привязывать. Так умеет, что они за ним в огонь и воду пойти готовы.

Так что убить Подопригоры здесь и сейчас, вряд ли получится. Тут уж скорее он нас с Грязным похоронит. Но и отдавать своего боярина его людям на расправу, я тоже не собираюсь. Даже ценой раскрытия своего инкогнито. Кстати, в этом случае Порохня уже на моей стороне выступит. Не простит «порушенной поруки», что за своего друга давал!

— Прав, Подопригора, — сделал шаг вперёд Грязной, с вызовом глядя на казака. — Я схватку начал. Готов и закончить, если у тебя смелости хватит.

— Да что случилось-то, Василий Григорьевич⁈ Яким⁈ — закрутил головой Порохня, с недоумением смотря то на одного, то на другого. — Что вы как два пса над костью сцепились⁈ Не время сейчас! Склады спасать нужно!

— И то! — деланно спохватился Подопригора, оглянувшись в сторону зарева. — На коней, товарищи! — властно рявкнул своим, разворачивая коня. — Не одолеем огонь, много добра сгорит!

Я рефлекторно дёрнулся следом, сдержался, сжимая рукоять незаряженного пистоля.

Нельзя Якима отпускать. Дураку понятно, что не пожар помогать тушить, он спешит. Скроется сейчас с глаз да и поскачет к другим воротам. Ищи его потом по перелескам! Вот только и не остановишь Якима никак! Порохня и так волком на Грязнова глядит, недоумевая; чего это воевода на своих кидаться начал? И не объяснишь. Вон сколько народу вокруг собралось, уши греют.

— Ладно. Чего уж теперь, — смирился я с неизбежным, как только отряд Подопригоры скрылся за домами. — Порохня, оставь пятерых воинов. Пусть трофеи соберут да до утра на стражу у ворот заступают. Остальные к складам. И отойдём в сторонку. Поговорить нужно.

Склады к моменту нашего появлениия уже почти потушили. Люди метались в багровых отблесках затухающего пламени, гремели вёдрами, оттаскивали в сторону куски дымящейся кровли. Чуть в стороне несколько мужиков увлечённо избивали двух мародёров, что-то сердито им при этом выговаривая. Рядом у стены небольшой деревянной церкви, сняв шапки, стояли с десяток стрельцов, обступив четыре окровавленных трупа.

— Эва, — кинулся в их сторону Косарь. — Никак стражу порубили, ироды!

— Вестимо, порубили, — проводив стрельца взглядом Грязной. — При живой страже склады не поджечь. Хорошо, что людишки вовремя спохватились. Не дали беде случится.

— Именно так, Василий Григорьевич, — сунулся к нам из толпы Глеб, отбив поклон. — То церковный служка. — мотнул он головой себе за спину, — животом сильно маялся. Вот и выскочил ночью во двор. А там холопы Долгорукого как раз красного петуха пускают. Он к колокольне и кинулся!

— А почему он решил, что это именно княжьи холопы были? — поинтересовался Тараско.

— Так в лицо их признал. Не по разу рядом с князем в церкви видел.

— Это хорошо, — кивнул я удовлетворённо головой. Было у меня опасение, что в поджоге сгоряча моих людей обвинить могут. Мол, стоило чужаков в город впустить и сразу беда. А потом ещё и воеводу с его людьми и стражей у ворот перебили. Так что этот глазастый служка очень вовремя нужду справлять побежал. — Порохня, — оглянулся я на мрачного как туча атамана. По дороге от городских ворот к детинцу он вновь поручился за Якима и теперь оглядывался по сторонам, в тщетной попытке разглядеть своего побратима. — Со своими людьми до утра у складов встанешь. Вроде грабить их, пока, не собираются, — покосился я на продолжающуюся расправу над мародёрами, — но так оно надёжнее будет. А ты, Василий Григорьевич, собери хоть часть копейщиков Глеба и Кривоноса и в дом воеводы въезжай. Раз я второго воеводы на пожаре не вижу, будем власть в городе в свои руки брать.

— Сделаю, — кивнул мне боярин. — А Якима здесь нет, — оглянулся он на атамана. — Так-то!

Порохня промолчал. Только желваки на скулах заиграли.

— Ладно, дядько Данила, — оглянулся я на атамана. — Чего уж теперь. Завтра вместе соберёмся и думать будем, как дальше поступить. И чего от Подопригоры теперь ожидать, тоже обсудим.

Обратно домой я с друзьями вернулся уже под утро, когда над домами чуть высунулся краешек солнечного диска, густо напитав облака на горизонте тёмно-багряными красками. Ввалились наощупь сквозь тёмные сени в комнату, замерли у двери, вслушиваясь в царивший в доме сумрак.

— Кто здесь⁈ — выдохнул Тараско Малой, оттесняя меня плечом в сторону двери.

Характерно стукнуло кремнием о кресало. Вспыхнувший огонёк робко раздвинул тьму в стороны, осветив склонившееся над лучиной лицо.

— Подопригора! — выдохнул Мохина, со скрежетом потянув саблю из ножен. — Тараско, к выходу с Фёдором пробивайтесь!

Ага, пробивайтесь. Раз кроме Якима в доме никого нет, значит его люди во дворе затаились. И сейчас, когда ловушка захлопнулась, наверняка нас возле двери поджидают. Уж лучше дверь чем-нибудь подпереть, да в осаду сесть. Может кто, услышав крики и звон оружия, на помощь прийти успеет. Вот только ещё и с Подопригорой как-то справится надо.

— Охолони, Мохина. Нет здесь больше никого. Один я. Весь отряд в слободе дожидается.

— А что так?

Не скажу, что я Якиму на слово поверил. Но не зря же он один нас в доме дожидался. Могли же просто в сенях подстеречь и всей толпой сразу набросится. Выходит, Яким о чём-то хочет договориться. Значит, есть вариант без поножовщины обойтись. Так почему бы и нет? Глотки друг другу резать, мы всегда начать успеем. Тем более, что резать, если что, будут скорее всего нам, а не наоборот.

— Поговорить хочу, — ожидаемо ответил Подопригора. — Вот только они знают? — со значением поинтересовался он, мотнув головой в сторону моих друзей. — Или нам лучше с глазу на глаз беседу вести?

— Ишь шустрый какой; с глазу на глаз! — возмутился Мохина. — Да что тут думать, Фёдор! Режем его, а потом из дома попробуем пробиться!

— Погоди, Петро. За сабли схватится, мы всегда успеем, — я отодвинул плечом Тараску и сел на лавку возле стола. — Знают. Говори, что хотел.

В полумраке повисла тишина; напряжённая, тягучая, давящая тревогой на плечи. Вдалеке закукарекал петух, приветствуя восходящее Солнце. Его поддержал другой, гораздо ближе, будоража своим криком округу.

— Говори! Чего молчишь! — первым не выдержал Мохина, шагнув в обход стола. В тусклом свете лучины, мелькнуло лезвие клинка.

Придвинулся ближе и Тараско, плотной тенью сопя за моей спиной.

— Неужто, Годунов? Я сначала подумал, что это Дмитрий с отрядом Грязнова тайно на Русь вернулся. Вот только зачем бы ему таиться? Его здесь с почестями ждут. Да и молод ты для сына Грозного. Тому, по слухам, годков поболе будет.

— А если и Годунов? Тебе что за интерес? — усмехнулся я, вглядываясь в едва проступающее во мраке лицо.

— Понять хочу, почему Порохня за тобой пошёл. Он ведь тоже знает? Или как?

— Знает.

— То и дивно. Данила, сколько его помню, всё о вольностях казацких бредил. Для него милее Сечи и нет ничего. Слава, богатство, власть — всё пустое. А тут вдруг на Русь собрался. Ещё и с меня там в Полтаве клятву взял. Честно тебе скажу. Кабы не он, я бы здесь один не сидел.

— А ты точно один? — усмехнулся у меня из-за спины Тараско.

— Один.

— А не боишься, что убьём? — усмехнулся теперь уже я. — Не думаю, что ты кому-то из своих людей обо мне рассказал. Нет тебя, и уже точно никому не расскажешь.

— Может и так статься.

Я задумался, смотря на откинувшегося в тень казака. Тоже мне, фаталист хренов. Ведь наверняка где-то рядом с домом его люди прячутся, а сам под рукой заряженный пистоль и саблю наготове держит. Учитывая ловкость и мастерство Подопригоры, шансы продержаться до подмоги у него достаточно высоки. А там уже моя очередь помирать наступит.

Ну, что же. Попробуем договорится. Мне главное эту ночь пережить, а там уже и расклады совсем другие будут.

— Что ты хочешь?

— На службу к тебе проситься.

Ага. Вот о таких слугах я всю жизнь и мечтал! Плохо управляемый, непредсказуемый, ненадёжный. От такого в любой момент, чего хочешь жди. А учитывая, что ещё и люди за ним идут, в будущем возможные проблемы только усилятся. Нет, такого слуги мне и даром не надо! Вот только ему об этом знать совершенно не обязательно.

— И что хочешь за службу?

— Совсем немного, государь, — ощерился Яким, решив, что его ставка выиграла. — Я человек простой и много мне не нужно.

— И? — поторопил я казака, не скрывая иронии в голосе.

То же мне, бессребреник нашёлся. Обычно после таких «немного», в карманах даже дыр не остаётся.

— В первую очередь, шляхетство. Такое шляхетство, чтобы я любому пану мог в лицо плюнуть и на поединок вызвать. И чтобы оно сыну по наследству переходило.

— У тебя есть сын? — удивился я.

— Теперь будет.

Я лишь хмыкнул, удивляясь уверенности казака. Значит, возможность своей гибели на пути к вожделенной цели, он даже не рассматривает.

— Ну, хорошо, — кивнул я ему. — Я и так собираюсь, когда власть себе вернуть смогу, всех начальных людей, что меня в начале пути поддержали, самое малое в дворяне возвести. Что ещё?

— Богатое поместье под Киевом.

— Так Киев же в русское царство не входит, — оторопел я от несуразности требования.

— Сейчас не входит, а позже, повелишь, присоединим, — невозмутимо пожал плечами Подопригора. — Особенно, если ты меня воеводой туда пошлёшь. А, пока, я и под Черниговым в другом поместье поживу.

— Надеюсь двух поместий хватит?

— Дашь три, возьму три. На всё твоя воля.

Сзади заржал Тараско, буквально давясь смехом.

— Договорились, — снова кивнул я, не сводя глаз с казака. — Что-то ещё?

— Порохне поможешь в Сечи кошевым атаманом стать. И Грязнова уйми. Не хочу всё время за спину оглядываться.

— Так Порохня не хочет кошевым быть. Он Бородавку на это место прочит.

— А это не ему, — последовал невозмутимый ответ. — Это мне нужно. Так что, Фёдор Борисович, по рукам?

— По рукам, — с облегчением согласился я.

Похоже, эту ночь я всё же переживу.

* * *

В своё время я прочитал немало романов о попаданцах в прошлое. И куда их только фантазия не забрасывала, докидывая порой до эпохи неолита. И почти всегда было абсолютно не важно в тогу императора или в плохо обработанную шкуру дикаря одевала безжалостная судьба нашего с вами современника; он тут же начинал творить, толкая окружающее его общество в сторону светлого будущего.

Вот и я решил было немного прогрессорством занятся. До этого ни времени, ни подходящих условий не было, а тут как говорится, сам Бог велел. В Ельце мы решили задержаться минимум недели на три (Грязному пришлось сильно занедужить и в постель слечь. Но тут уж ничего не поделаешь. Годы и лишения проведённые в неволе, здоровья никому не добавляют), а полученные в результате ревизии складов средства позволяли не только оснастить и довооружить мою маленькую армию, но и давали возможность оплатить работу ремесленникам.

Иди, как говорится, и изобретай ракетную установку!

Ага! Знать бы ещё как! Вот к примеру пищаль. Понятно же, что зарядка огнестрельного оружия через дуло — дело очень медленное и малоэффективное. К нему бы затвор приделать, а заодно нарезы в стволе добавить. Угу. Вот только о том, как эти затворы делаются, я самое смутное представление имею. Да и соответствующие станки для этого дела необходимы. Во всяком случае, Афанасий, один из кузнецов, что проживали в Ельце, мою попытку донести до него свою мысль, не оценил и посмотрел… Как-то странно он на меня посмотрел, даром что перед ним дворянин стоит. А нарезы на стволе без наличия затвора сразу теряют большую часть своей привлекательности. Нарезные пищали и без меня давно на Руси известны. Только их заряжать через ствол мучение одно. Ещё больше, чем с гладкоствольными провозишься.

Ну, да ладно. К нарезному оружию я ещё быть может вернусь, когда вновь в Кремль на постоянное жительство перееду. Во всяком случае, хотя бы производство штуцеров наладить попытаюсь. Но хотя бы значительно ускорить процесс заряжания пищалей, введя бумажный патрон можно было? Для этого всего-то и нужны сама бумага да деревянный цилиндрический навойник (стержень) вокруг которого эта бумага оборачивалась.

Ага. Только я забыл, что с бумагой в Русском государстве тоже, пока, что проблемы. Нет. Она есть, но ещё в недостаточных количествах, чтобы в такой мелкой крепостце как Елец я ею в достаточном количестве разжиться смог. Пришлось мне с Порохнёй приказную избу чуть ли не штурмом брать (дьяк Савелий Которин за каждый лист бумаги насмерть стоял), так что с трудом по десятку таких патронов для каждого стрелка смастерить получилось. Но навойтники я всё же заказал и потребовал к обязательному ношению от каждого стрелка. Это сейчас у меня с бумагой проблемы. Вот доберусь до Москвы, загляну в одно сельцо, где бумажная мельница имеется. Тогда и навойники пригодятся.

И всё. Разве что ещё байонеты (штыки вставляемые рукоятью в ствол оружия) к пищалям заказал. Хотя, учитывая вес пищалей, на большую пользу от этой задумки, я не рассчитывал.

А, пока, пришлось довольствоваться обучениям набранных в стрелки охочих людей. Забранные со складов пищали позволили увеличить огневую мощь моего войска до трёхсот стволов, пороху и свинца на пороховом складе хранилось с избытком, вот и занимались Косарь и ещё двое елецких стрельцов, соблазнившиеся повышением в сотники со своими сотнями целыми днями, делая основной упор на быструю зарядку пищалей и слаженность в стрельбе.

Девять сотен копейщиков, наконец-то, получили нормальные четырёхметровые пики с трёхгранным металлическим наконечником, худо-бедно оделись в тегиляи и железные шапки, пристегнули к поясам короткие сабли на случай ближнего боя. Всех новичков мы равномерно разместили по трём батальонам по триста человек, во главе которых встали я, Глеб и Кривонос. И теперь мы так же усиленно тренировали весь этот сброд, надеясь за три недели добиться хоть каких-то слаженных действий. Больше этого срока тянуть было просто нельзя. И Грязной не может вечно «болеть», и к сроку до Москвы добраться можем не успеть.

Не лучше получилось и с артиллерией. Роль пушек в полевых сражениях этого времени была ещё до конца не оценена и получила своё признание лишь через четверть века во время «Тридцатилетней войны». И всё потому, что скорострельность современных пушек тоже очень невысокая, а площадь поражения чугунными снарядами крайне невелика. С введением картечи и артиллерийских гранат, роль их возрастёт. Но в данный момент гранаты в Европе только начинают использовать и в Ельце я ничего подобного просто не нашёл.

Ну, и ладно. Всё равно вся моя артиллерия ограничилась шестью лёгкими трёхфунтовыми пушками, к которым я заказал лафеты с большими колёсами по аналогии с голландскими образцами того времени. На первое время, чтобы врага залпом из картечи встретить, вполне сойдёт. Тут главное толковых пушкарей к этим орудиям приставить. Чем я Гаврилу Мизинца и озадачил, возведя смоленского пушкаря в ранг головы. Что хочешь обещай, а каждую пушку опытным пушкарём обеспечь. А они уже пускай потом артиллерийскую прислугу обучают.

Хуже всего было с конницей. Благодаря конфискации коней у князя Долгорукого и его сторонников, я смог довести её численность почти до сотни, соответственно поставив во главе Порохню. Но, по итогу, и отряд Подопригоры увеличился до полусотни, начав представлять довольно серьёзную силу. Силу, с которой приходилось считаться. И поделать с этим в ближайшее время я, пока, ничего не мог. Хитрый казак, сразу после нашего с ним договора, кинулся к Порохне; порадовать старого товарища. И теперь смещение или тем более убийство полусотника грозило открытым конфликтом уже с атаманом. Пришлось отложить проблему до лучших времён, приказав Грязному оставить на время Якима в покое.

Ничего. Вот до Москвы доберёмся, а там всякое может случиться. От шальной пули никто не застрахован.

Дни превратились в монотонную череду похожий друг на друга временных отрезков. Утром я шёл в детинец, навестить «больного» воеводу, затем усиленные тренировки с тремя сотнями копейщиков и сотней стрелков Косаря, входящих в мой отряд, ближе к вечеру походы по мастерским и кузницам с проверкой того, как обстоят дела с моими заказами. Рутина, одним словом. Необходимая рутина, без которой было невозможно превратить мой полк в понастоящему серьёзную боевую единицу.

И лишь ночью я отдыхал, сжимая в объятиях Полину. Молодая вдова сама затащила меня на сеновал, подальше от глаз бдительных друзей и теперь каждую ночь ждала меня там, встречая жаркими объятиями.

Но три недели не могут длиться вечно. Пришло время, и Грязной, облегчённо вздохнув, быстро пошёл на поправку. В том день в городе царили оживление и суета. Грузили на телеги припасы и амуницию, крепили на лафеты пушки, проверяли исправность оружия.

Готовился к походу и я. Период относительного затишья и хрупкой стабильности оставался позади.

Глава 6

— Что-то долгонько вы от Ельца сюда добирались. Мы и без вас до Москвы почти дошли.

Я мысленно ухмыльнулся, наблюдая за нахмурившим брови Сунбуловым. Недовольство одного из предводителей рязанских дворян было вполне обоснованно. Мало того, что мы в самом Ельце на три недели задержались, так и потом догонять ушедшее вперёд войско не очень-то и спешили. Больше месяца, считай, до Серпухова плелись. Учитывая, что от Ельца досюда и трёхсот километров не наберётся, скорость, что мой полк на марше продемонстрировал, действительно не впечатляет.

Ну, и правильно! А куда нам было спешить? Кидать в бой с таким трудом набранных и ещё плохо обученных людей во имя даже ещё не объявившегося самозванца? Ну уж, нет! Мы лучше не спеша будем торопиться; с обязательными тренировками по несколько часов в день, с тщательной разбивкой лагеря перед ночёвкой вплоть до оборудования отхожих мест (туалетов) и организации правильного питания. Зато весь полк здоровыми до Серпухова довёл и ни одного воина не потерял. По нынешним временам — большое достижение.

Как итог, Пашков с Ляпуновым уже в двух битвах поучаствовать успели, а нашего появления, так и не дождались. Вот и осерчали воеводы на нерасторопного союзника. И, больше не надеясь на простых гонцов, послали на переговоры воеводу Сунбулова на пару с Захарием Ляпуновым. Ага, братом того самого Прокопия Ляпунова, что через пару лет будет одним из вождей первого ополчения. Если, конечно, я раньше до братьев не доберусь.

— Да что с ним говорить, Григорий Фёдорович? — яростно затряс густой, всклокоченной бородой Захарий. — Голову срубить изменнику, а сотников плетью вдоволь попотчевать! Наверняка к Ваське Шуйскому переметнуться замыслили, оттого и шли неспешно, чтобы ненароком ратиться с царским войском не пришлось! — Ляпунов грозно навис над Грязновым, буквально прожигая того взглядом.

Вот только одного, один из предводителей рязанского дворянства не учёл. На Грязного гневно очами сверкать да брови хмурить — дело неблагодарное. Того, кто у самого Ивана Грозного не один год в ближниках служил, гнев какого–то захудалого дворянчика с окраины, пусть даже и выбившегося в воеводы, разве что позабавить сможет.

— Ты, Захар, глотку-то попросту не рви, — недобро усмехнулся мой боярин. — Меня по указу самого государя в воеводы возвели, а ты….

— А ты меня с собой не ровняй! — раненым медведем взревел рязанец.

— И не думал даже, — ядовито хмыкнул в ответ Грязной. — Я самого Ивана Васильевича Грозного ближний человек. И в опричнине он меня в начальные люди вывел, и над войском воеводой ставил. В думные дворяне опять же возвести соизволил. А теперь, опять же, я походным воеводой по указу его сына, царя Дмитрия Ивановича ставлен. А ты кто такой? Тут равнять, и вправду, не гоже!

— Вот ты ж, — заскрипел зубами Захарий, потянув саблю из ножен.

Я только головой покачал, откровенно наслаждаясь разворачивающимся действом. Совсем Захарий Ляпунов с головой не дружит. Ну, кто же в драку, имея за спиной всего с десяток воинов, кидается? Тем более, что мы к Серпухову прискакали с отрядом Порохни, а сзади за спинами рязанцев полусотня Подопригоры маячит? Это уже не бой, это чистое самоубийство получается!

— Погоди, Захарий Петрович, — прижал его руку к эфесу Сунбулов. — Не для того мы сюда прискакали, чтобы с железом друг на дружку кидаться. Ты вот что мне скажи, воевода, — развернулся он к Грязному. — Филипп Иванович как только весть получил, что ты со своим войском в Елец пришёл да его там не застал, сразу гонца к тебе послал, с повелением вдогонку идти. Отчего так долго мешкал приказ его исполнить?

— Какой приказ, Григорий Фёдорович? Чей? — непритворно удивился мой боярин. — Пашкова? Так он хоть у вас и за воеводу, а надо мной человек не начальный. Мне большой воевода Иван Исаевич Болотников наказ дал только до Ельца дойти да жителям его вспоможение оказать, если нужда в том будет. И о том, чтобы я шёл под руку к простому сотнику елецкими людишками в воеводы выкликнутому, речи не было. Да и не по чину мне такое. Никогда ещё Грязные ниже Пашковых не были. Прямая поруха чести. Так что я в своих решениях волен и ответ за них только перед большим воеводой или самим государем Дмитрием Ивановичем держать буду.

— А не боишься, что мы тебе, и впрямь, как изменнику голову срубим⁈ — вскипел Сунбулов, багровея прямо на глазах. — Или на кучку холопов, что с тобой пришли, надеешься⁈ Так мы эту толпу плетьми разгоним!

— То дело, — одобрительно крякнул Захарий, вновь потянувшись к сабле.

— Может и разгоните, если всем войском обратно к Серпухову развернётесь — решил я остудить воеводу, пока не случилось непоправимое. Перебить посланников Пашкова с их небольшим отрядом, нам труда не составит. Но нам же потом с тем же Пашковым и Прокопием Ляпуновым под Москвой встретиться придётся. И смерть своего брата Прокопий точно не простит. Так что пусть живёт покуда Захарий. Я со всем их родом за измену попозже сочтусь. — Ваше войско уже, наверное, в Коломну вошло? А оттуда до нас почти сотня вёрст будет. Что, так и будете между Серпуховым и Коломной бродить, вместо того, чтобы к Москве идти? А там на вас воеводы Шуйского навалятся. Слышал я, что они с большим войском вам навстречу к Коломне подходят.

— А ты бы рот поперёк старших не разевал! — вызверился теперь уже на меня Захарий Ляпунов.

— Да какой ты мне старший? — начал в свою очередь заводится и я. — Прав тут, Василий Григорьевич. Над нами ты человек не начальный. А по родовитости я, может, тебя и повыше буду.

— Ты бы гонор умерил, воевода, — влез в начавшуюся свару Порохня, до этого с недоброй улыбкой наблюдавший за разворачивающимся действом. — А то как бы мы тебя самого не порубили. Ты тут рядом, а до рязанцев с туляками ещё далече будет.

— А сами дальше на соединение с Иваном Исаевичем поскачем, — подъехавший к нам Подопригора смотрел на рязанцев с вызовом всем видом приглашая начать кровавую потеху.

Ляпунов, заозирался по сторонам, повсюду натыкаясь на нахмуренные лица, но руки с сабли не убрал, начав скалится словно хищный зверь. Не обманули, значит, летописи, наделявшие рязанца бешеным, неукротимым нравом. По всему видать, ещё немного и один на толпу кинется. Вот только мозгов, в отличие от старшего брата, совсем нет. Потому и рвётся в бой в самой безнадёжной ситуации. Нет, немного назад сдать, раз расклад полностью не в твою пользу сложился. Куда там!

Вот Сунбулов, так тот, тоже крутанув головой по сторонам, быстро сообразил, что разговор завернул в ненужную ему сторону и попытался потушить конфликт.

— Охолони, Захарий! — требовательно рявкнул он на рязанца. — В одном они правы. Не время нам промеж себя собачится, когда войско Шуйского навстречу идёт. Тут дружно держаться нужно, ни то не одолеем татей. Пусть Василий Григорьевич на соединение к нам поспешит да во главе войска вместе с Пашковым и Ляпуновым становится. Смотрю, войско у него справное, воины обученные, — кивнул он головой в сторону показавшегося из леса полка. — В битве изрядную пользу принести могут.

Ишь ты, хитрец какой. Нахрапом надавить не получилось, так к лести прибегнуть решил. Только участвовать, пусть даже и в победной для сторонников царя Дмитрия, битве под Троицком, у меня никакого желания нет. Смысла в том не вижу. Пускай мои бывшие подданные сами в этой междоусобной бойне участвуют. А мы напрямую к Москве пойдём. Тем более, что будущая знаменитость «Смутного времени» молодой князь Михаил Скопин-Шуйский, разбив недавно под Серпуховым Пашкова с Ляпуновым, тоже ушёл к Коломне, на соединение с остальными воеводами. И нам теперь дорога до самой столицы открыта.

— Да не успеем мы к предстоящему сражению, — не стал я отмалчиваться, наплевав на то, что рязанцы мне этих слов не простят. Я их тоже в будущем прощать не собираюсь. — Только время зря потеряем. Лучше сразу на Москву идти, пока, дорога открыта.

— Не успеем, — легко согласился со мной Грязной. — Вечереет уже, — сменил он тему, давая тем самым понять посланникам, что принял решение, — а до Коломны путь не близкий. Может заночуешь у меня в гостях, Григорий Фёдорович? — предложил он Сунбулову, демонстративно игнорируя Ляпунова. — А поутру и дорога веселей под копыта ложится.

Я вновь усмехнулся, мысленно поаплодировав своему боярину. Ловко завернул. Мы ещё в Серпухов и не въехали даже, а он туда уже в гости к себе зовёт. И это при том, что город как раз Пашков с рязанцами взяли, после того как в битве на Лопасне князя Кольцова-Мосальского разгромили.

— Благодарствую, Василий Григорьевич, но только недосуг нам. — процедил Сундулов, с трудом скрывая злость. — Ладно, сидите себе в Серпухове, раз царских воевод страшитесь. А мы с Захарием к Коломне поспешим. Может, и успеем к битве, — ядовито съязвил он, покосившись в мою сторону. — Потом, когда государь вернётся, глядишь, и наградит каждого по заслугам.

Ага, наградит. Так наградит, что вся земля русская собственной кровью захлебнётся.

— Григорий Васильевич, — оглянулся Сандулов, уже отъезжая — Слышал я, что ты князя Долгорукова, что в Ельце за воеводу был, собственной рукой зарубил? Так ли?

— Зарубил — прищурился Грязной, впервые за всё время беседы положив руку на взведённый пистоль. — Он, вор, царские склады поджёг и к Шуйскому переметнуться задумал.

— Так я не в упрёк, — усмехнулся рязанец. — По заслугам и смерть, изменнику! Подарок у меня для тебя, воевода. Младшего брата его мы во время битвы на Лопасне в плен захватили. В темнице тебя вместе со своими людишками дожидается.

Я лишь головой покачал, смотря вслед уезжающим.

Вот же хитрецы! Сначала елецкого воеводу от народного гнева спасли. Теперь его брата, взяв в плен, Грязнову на казнь подсовывают. А сами все «в белом»! Явно лидеры дворянского войска не хотят все мосты за собой сжигать. Вот и не трогают воевод Василия Шуйского, стараясь подсунуть их на казнь кому-нибудь другому. Долгорукова вон Грязному «подарили», захваченных в предстоящей битве под Троицком бояр, в Путивль к ЛжеПетру на расправу отправят. Выходит, уже сейчас задумываются о возможности с новым царём договорится. Вот только и у нас с Василием Григорьевичем свои планы на этот счёт есть.

— Что с князем делать будем? — оглянулся на меня Грязной, тронув коня в сторону городских ворот. — Убьём или как?

— Не знаю, пока, — признался я ему. — Долгорукий — твой враг, но тебе же ещё с Шуйским договариваться, а если ты всех его воевод перережешь, он и обидеться может.

— Я могу убить его и попозже, — пожал плечами в ответ боярин.

Я весело засмеялся, поражаясь уверенности в голосе боярина, понукнул коня. Вот человек для которого не существует невозможного!

Над головой пролетела арка ворот, раздвинув стены широкой улицей, замелькали лица горожан, спешащих по своим делам, замахал руками бородатый детина.

Да ну⁈ Я подался вперёд, не веря своим глазам.

* * *

— Что встал, Гаврила? Проходи, садись вон лавку. Поговорим.

— Благодарствую, боярин, — Ломоть замялся у порога, сняв с головы шапку, покосился в сторону вышедшего Тараски. — Не по чину мне за одним столом с воеводами сидеть.

— Не по чину ему, — по-доброму усмехнулся я. — Для тех кто верой и правдой служит, у Фёдора Годунова место за столом всегда найдётся.

— Государь⁈ — остолбенел Гаврила, с намёком выпучив глаза. — Да как же….

Ну, да. Не один я сына боярского принимал. Решил заодно своего человека Тараске и Порохнёй показать. Вдруг встретиться с ним нужно будет или весточку какую передать. Не всё же мне лично на такие встречи бегать? Хотел было ещё Грязнова позвать, но передумал. Порохня с Тараской и дальше в моём войске останутся, а Грязнову скоро в самую пасть к Шуйскому лезть. А я Ломтя почти полтора года не видел. И что с ним за это время произошло, не знаю. Как он вообще под Москвой оказался, если должен был с Чемодановым в Грузии находится?

Может он уже и не сторонник мой, кто знает? Всякое могло случится. Посулы, соблазны, обещания, угрозы. Мало ли есть способов, человека на свою сторону перетянут?

А самому Василию Григорьевичу, я о Ломте обязательно потом расскажу. Надо будет, Грязной сам сына боярского найдёт да к делу приставит.

— Ты на атамана не косись, — решил я успокоить своего собеседника. — То, бывший куренной атаман на Сечи Данила Порохня, что воеводой теперь мне служит. Да и Тараску, что сюда тебя привёл да за дверь присмотреть вышел, тоже можешь не опасаться. То люди мне верные, и кто я такой на самом деле, знающие.

— Жив, значит, государь, — затряс головой Гаврила. — А я уже и не верил.

— Жив, — усмехнулся я. — А вы думали в реке утонул? Не дождутся! Я не только жив, но и людьми обрастаю да силу потихоньку коплю. Да ты к столу то садись; ешь, пей. Или брезгуешь?

— Что ты, государь, — Ломоть, поспешно подойдя к столу, размашисто перекрестился и, поклонившись в пояс, осторожно присел на самый край лавки. — Благодарствую за честь, государь.

— По заслугам и честь, — решил я ещё немного похвалить сына боярского. Хуже не будет. — Давай, сказывай, как ты здесь очутился? Что с Чемодановым?

— Так в Грузии окольничий остался, — со вздохом пожал плечами Гаврила. — Нет, государь, в сказку о том, что ты утонул по дороге на Кавказ, Иван Тимофеевич не поверил. Мы же знали, что ты в другую сторону направился. Вот мы, значит, выждали в этом Картли до осени и окольничий меня обратно на Русь и послал. До Боровского монастыря, значит, добраться и от тебя весточку обратно привезти. Вот только не оказалось тебя в том монастыре, государь. Я к игумену, а он и говорит, что, мол, ждал тебя, государь, ждал, да так и не дождался. Сгинул, мол, царь Фёдор Борисович где-то по дороге к монастырю.

— Твоя правда, сгинул, — процедил я, вспоминая все испытания, через которые мне пришлось пройти за эти почти полтора года. — Так сгинул, что насилу вернуться смог. И как ты поступил?

— Как? — потупился Ломоть. — Ты уж прости, государь, но я тогда, и вправду, решил, что ты погиб. И что мне было делать? В грузию эту треклятую возвращаться? Так меня и так там тоска смертная заела! Чужое там всё! Решил в своё поместье вернуться. Худо-бедно зиму перезимовал, а тут цар… Гришку Отрепьева Шуйский с трона сковырнул. Началась замятня. Народ на Руси всколыхнулся. Кто признал Шуйского царём, кто нет. Стал царь ополчение к Москве скликать, я и приехал. Дело подневольное, куда тут денешься? К воеводе Алексею Григорьевичу Долгорукову в отряд попал. С ним вместе и в плен угодили. Вот только за мной такого догляда как за князем не было. Я намедни и сбежал. Думал к Москве пробираться, как только рязанцы уедут, а тут вы в город въезжаете.

— О самозванце, что говорят? — решил уточнить я. — На Москве верят, что он спасся?

— Да тут по-всякому, государь, — задумчиво нахмурил брови Гаврила. — Кто верит, а кто и нет. Одни кричат, что спасся государь, другие орут, что самолично его тело видели. По началу до драк доходило.

— А теперь, значит, тишь да благодать? — хитро прищурился Порохня.

— А теперь по углам шепчутся, — вздохнул сын боярский. — Крикунов всех быстро по темницам расселили.

— Про меня вспоминали?

— Мало, государь. Правда, когда Шуйский и царица Марфа стали говорить, что царевич Дмитрий в Угличе на самом деле погиб, а власть самозванец захватил, был средь народа шепоток. Мол, а зачем тогда Фёдора с престола сгонять было нужно, если он по правде на троне сидел? Законы, что ты перед тем как из Москвы уехать, издать велел, вспоминали. Но тот шепоток быстро смолк. Всё больше об спасшемся царе Дмитрии говорить начали.

Ну, хоть что-то. На быстрый эффект тех указов, что я на лобном месте зачитать велел, я и не рассчитывал. Тем более, что нет у меня ни в Москве, ни в других городах кучи сторонников, готовых потихоньку склонять жителей в мою пользу. В наличии вон только Фрол, если он, конечно, жив и верность мне сохранил. Но, ничего. Вода камень точит. Чем хуже будет на Руси, тем чаще будут вспоминать меня и моё желание помочь народу.

— И много дворянского ополчения Шуйский смог собрать? — прервал мои размышления Порохня.

— Поначалу изрядно людишек на Москву приехало, — со вздохом признался Гаврила. — Но потом многие разбежались. Да ещё часть детей боярских царь Василий по городам рассадил да в поход на мятежников разослал.

Мда. Тут на мой взгляд Шуйский лоханулся. Ему бы все силы в кулак собрать да на войско Болотникова всей силой и навалится. Глядишь, и не осадили бы мы Москву.

— Не удержаться Шуйскому на Москве, — уверенно заявил Порохня. — Такая сила идёт.

— Удержится, — не согласился я. — Сила немалая, да согласия в ней нет. Ни Пашков, ни Ляпунов с Болотниковым не поладят. И гордыни много, и цели разные. Да и москвичи в то, что самозванец спасся, в большинстве своём не поверят. Они его смерть своими глазами видели, не то что в других городах. Вот если бы Гришка Отрепьев, и впрямь, спастись смог и к войску Болотникова присоединился, тогда да. Не выстоять бы Шуйскому. Да и у меня надежды власть вернуть, мало было бы. Что же мне с тобой делать? — задумчиво воззрился я на Ломтя.

— Так в войске своём оставь, государь, — удивился моим колебаниям Гаврила. — Верой и правдой служить буду.

— Нет, — не согласился я с сыном боярским. — Ты мне на Москве нужнее будешь.

Я, неспешно поднявшись из-за стола, выглянул за дверь, позвав переминавшегося у входа запорожца

— Тараско. Надо бы нам побег Алексею Григорьевичу Долгорукову, что в темнице у нас сидит, устроить. А то Грязной всё грозится князя прибить. Жалко мне его. Пусть уж лучше сбежит от греха.

— Сбежит, — задорно кивнул запорожец. — То дело нехитрое.

— Только он не сам из плена вырваться должен, — закусил я губу в раздумье, — Пусть его вон Ломоть выручит. Чтобы, князь, значит, потом Гаврилу к себе из благодарности, приблизил.

— Долгоруков? — удивился Порохня. — Так он вроде не сильно знатный? Что в его благодарности толку?

— Не сильно, — согласился я с атаманом. — И даже не боярского роду. Вот только он на Пелагее Буйносовой-Ростовской женат, а Шуйский с её сестрой уже больше года как помолвлен. Соображаешь?

— Свояком царю станет? А если Василий не женится?

— Женится, — усмехнулся я в ответ. — Ты уж мне поверь. А, значит, Долгорукий в ближний круг к царю войдёт. Не удивлюсь, если Шуйский ему уже сейчас доверяет. Вот мне бы своего человека рядом с Долгоруковым иметь и не помешало. Понял ли, Гаврила?

— Понял, государь, — оживился Гаврила. — Вот только коней бы нам достать. Без коней далеко не уйдём.

— Будут вам кони, — отмахнулся я. — Ты уж озаботься, Тараско, чтобы они и коней прихватить смогли. И пригляди немного, чтобы, когда из Серпухова побегут, их по дороге Подопригора не перехватил.

Мда. Правильно, что я насчёт Якима напомнил. Свою полезность новоиспечённый полусотник наглядно доказал. Его отряд целыми днями хищной сворой кружил по округе, заранее извещая даже о крестьянской телеге, кативший нам навстречу. Его люди были повсюду. Я даже охрану в последние дни похода просто для порядку ставил, будучи абсолютно уверенным, что никакой вражина к нам незаметно не подберётся. Эх! Если бы ему ещё доверять можно было!

— Даже не сомневайся, Фёдор Иванович, — залихватски махнул тот рукой. — Так ускачут, что даже Яким не догонит.

— Иванович? — вытаращил глаза Ломоть.

— Так запрещено моим людям меня даже наедине государем называть, — пожал я плечами, — Чтобы потом случайно не проговориться. Но то неважно сейчас. Ты, Гаврила, как в Москву вернёшься, сиди там тихо. От службы не беги, но и в бой нахрапом не лезь. Нынешний год ты, скорее всего, мне не понадобишься. Одну службу мне пока сослужишь. В феврале, а может и чуть раньше устроить Шуйский с патриархом Гермогеном молебен об освобождении москвичей от греха за то, что присягу мне порушили да царицу Марию сгубили. Вот тогда осторожно слух о том, что я на самом деле жив и пусти. Сможешь? — внимательно посмотрел я в глаза побледневшему сыну боярскому. — Другой возможности скорее всего не будет.

— Смогу, государь.

— Ну, тогда с Богом.

Глава 7

— Москва. — Василий, ссутулившись, как-то неловко сполз с коня и быстро перекрестился, с трудом сдерживая слёзы. — Думал, что и не увижу уже никогда.

— Москва, — согласился я, встав рядом с боярином. — И я сильно сомневался, что живым вернуться доведётся. Хотя, конечно, с тобой Василий Григорьевич не сравнить. Шутка ли более трёх десятков лет на чужбине в неволе прожить.

— Вернулся, — у Грязнова подломились колени и он упал прямо в грязь, целуя сочащийся влагой снег. — Вот только и в мыслях все эти годы не было, что я с оружием в руках возле её стен с войском стоять буду.

— А ты и должен быть с оружием, Василий Григорьевич, — я оглянулся на замерших в паре десятков шагов людей; не слышат ли? Вот как чувствовал, когда приказал Порохне немного полк придержать, чтобы дать его номинальному главе в себя прийти. — Ты законному правителю власть вернуть пришёл. Прав на московский престол у меня поболее, чем у Васьки Шуйского будет. А о новом самозванце, что даже и не объявился на Руси, пока, и речи нет. Так что тать там сидит, — махнул я рукой в сторону высоченных стен, неприступным кольцом опоясывающим город.

— Да то всё понятно, государь, — выдавил из себя бывший опричник. — А всё одно тяжко.

— Людишки ратные в нашу сторону скачут, Фёдор, — неспешно подъехал к нам Тараско. — И полусотня Подопригоры с ними.

— Наверняка Яким слюдишек Болотникова встретил, — констатировал Грязной, поднимаясь с колен. — Теперь лишь бы как задумали, вышло.

— А по-другому никак, — усмехнулся я в ответ. — По-другому Русь долгие годы кровью истекать будет. Хотя, — со вздохом признаюсь своему воеводе, — Невзгод и лишений всё равно много будет. И что обидно, русский народ, изменив законному государю и посадив на престол самозванца, сам в свой дом лихо призвал. Вот и воздастся теперь каждому по заслугам.

Подъехали к ощетинившемуся копьями полку. Всё-таки не зря мы людей каждый день на учениях гоняли. Вон, хоть и видят сотники, что не вражеская конница к нам приближается, а колонну в боевое построение всё равно строить начали. Да и простые воины быстро на отданный приказ среагировали.

А что? Каждый своё место в строю назубок знает. Копьё с телеги схватил и становись на привычное место. А сзади уже и стрельцы плотным строем стоят, сноровисто заряжая пищали. Телеги опять же перед копейщиками сомкнуть успели. В общем почти полная готовность к бою, разве что чеснок перед собой разбрасывать не стали.

Так что теперь, невооружённым глазом видно, что перед тобой обученное войско стоит, а не мужицкая толпа, что к нам в Ельце прибилась. Оно, конечно, если из засады враг навалится, вся эта наука в прок не пойдёт. И копья схватить, и в строй встать, всё равно время нужно. Да только откуда той засаде взяться? Подопригора со своим отрядом все окрестности непрерывно шерстит. Крупный отряд незамеченным не подойдёт, а с малым и так справимся.

Я покосился в сторону скачущего рядом с Беззубцевым полусотника. Грязной в Серпухове Подопригору всё же подловил. А чему тут удивляться? Это во время похода, лихой казак был практически неуловимым, всё время крутясь по окрестностям во главе своего отряда. Он даже на ночёвку в разбиваемый войском лагерь не возвращался. Лишь гонцов время от времени присылал. Чтобы такого достать, не меньший отряд конницы иметь нужно. Другое дело город. Тем более такой небольшой как Серпухов. Здесь от ушлого опричника спрятаться довольно проблематично. Тем более, что Подопригора и не прятался, тут же от души загуляв и упившись практически до бесчувствия. Так что Грязной его даже сразу убивать не стал, решив для начала в надёжном месте вдумчиво поговорить.И, в итоге, не убил, сообщив потом мне, что полного доверия к полусотнику у него нет, но какой-либо каверзы в ближайшее время от Якима можно не ждать. Пусть, мол, лихой командир и дальше пользу приносит, а уж воевода за ним присмотрит.

Тоже мне, надсмотрщик нашёлся. Будто мне одного Порохни мало!

— По здорову ли, Василий Григорьевич? — весело спросил, между тем, Беззубцев. — Смотрю, ты время понапрасну не терял. Из Путивля три сотни оборванцев уводил, а теперь по всему видать — войско! — воевода, соскочив с коня, приобнял Грязнова, затем облапил Порохню, приветливо кивнув при этом и мне. — А что у тебя охабень в грязи весь? — Юрий вновь повернулся боярину. — Аль случилось чего?

— Москва случилась, — веско заявил я, не дав ответить побагровевшему боярину.

— Ишь ты, — мгновенно посерьёзнел Беззубцев. — Понятно. Ты уж извини, Василий Григорьевич, — взглянул он в глаза Грязному, — ежели что не то сказал. Сильно встрече нашей обрадовался. Нам ещё один справный отряд под Москвой не помешает.

— Вы в Коломенском стоите?

— А ты откуда знаешь? — развернулся в мою сторону воевода.

— Так у нас Подопригора аки оголодавший волк по всей округе рыщет, — усмехнулся я в ответ. — От него и зайцу в лесу не скрыться. А уж целое войско тем более не прозевает.

— Нужно было бы, я бы к вам и в само Коломенское в гости заехать мог, — поддакнул мне полусотник, весело хохотнув. — Ни дозоров окрест, ни охраны у ворот.

— А ты бы за эти ворота сунулся, враз в гости ехать охота пропала бы, — отпарировал Беззубцев. — Это только со стороны кажется, что охраны у ворот нет. Поскакали, что ли, Василий Григорьевич? — обернулся он к Грязнову. — Иван Исаевич заждался. А войско твоё пускай в Карачарово идёт. Там уже конница Пашкова расположилась. Заодно вместе с ним действовать будете.

А вот это хорошо! То, что мы отдельно от основного войска действовать будем, мой план значительно облегчает. Как известно, в самом начале битвы под Москвой, Пашков со своим отрядом на сторону Василия Шуйского перебежит. Ну, и Василий Григорьевич следом с парой своих холопов переметнётся. Что позволит нам на вполне законных основаниях отступить, так и не вступив в бой.

— Мы с Пашковым не в ладах немного, — пряча свои мысли, заявил я.

— Да слышал уже, — отмахнулся Беззубцев. — Пашков с Ляпуновым да Сунбуловым ещё к Москве войско привести не успели, а уже к большому воеводе прискакали. Сильно лаялись на тебя, Василий Григорьевич, — кивнул он Грязнову. — Только у них и с Иваном Исаевичем отношения зараз не заладились. Гонору много. Пашков так и сразу власть под себя подгрести попробовал. Оттого большой воевода и велит вам вместе с Пашковым одним лагерем стать, что доверия к нему нет. Вот догляд за ним и будет.

Эх, Иван Исаевич, Иван Исаевич. Может полководец ты и хороший, но политик из тебя никакой. Сначала в эту авантюру влез, поверив на слово «царю» Молчанову, что тот следом с войском придёт, потом посланникам Шуйского свободно по лагерю шататься позволил, раздор и смуту внося, теперь опять же дворянские отряды подальше от себя за Москвой-рекой ставит, что бы им проще было на сторону врага переметнуться. Как итог, ослепление и прорубь в далёком Каргополе.

Ладно. Это мы ещё посмотрим. Если у меня всё как задумано сложится, попробую я будущего узника по дороге в Каргополь перехватить. Надеюсь, что к тому времени иллюзий по отношению к доброму царю у большого воеводы поубавится и он ещё сможет пользу принести.

* * *

Проводив Грязнова к Болотникову и оставив в полку за главного Порохню, я, взяв с собой десятки Тараски и Мохины, отправился в другую сторону. Пришло время оставленные в тайнике Чемоданова драгоценности проведать.

В целости ли? Или, может, тот же Фрол, оставшись без хозяйского надзора, захоронку своего господина нашёл и без спросу прихватизировал?

Не должен, в принципе. Теми же царским венцом и печатью особо не попользуешься. Их только новому царю, в расчёте на щедрую награду, преподнести. Но тогда бы Шуйский уже давно в шапке Мономаха щеголял. Он бы о такой находке по всей Руси раструбил, в том можно не сомневаться.

В деревню я заглядывать не стал. После памятного боя с польским отрядом меня там наверняка узнают. Послал туда Мохину с десятком, а сам вместе с Тараской обогнул и затаился в том месте, откуда в прошлом году мы на ворога с мужиками ударили.

Петро себя долго ждать не заставил, появившись уже через полчаса.

— Пусто там, — доложил мой друг, стряхивая с одежды посыпавшиеся с веток снежинки. — Староста сказывает, что царские вои сюда не заезжают. Деревенька-то в стороне от тракта стоит. Тиун только князя Голицына иногда появляется. Поместье князю в вотчину после бегства окольничего передали.

— Налетели коршуны на добро, как хозяина не стало, — зло прошипел я. — Ну, ничего. Даст Бог, не долго Васятке Голицину вымороченной деревенькой пользоваться. Я ему ещё за бунт в войске и расправу с матушкой сильно должен остался! Ладно, Петро, — развернулся я к Мохине. — Мы поутру с Тараской вернёмся, а ты с воинами здесь, в деревне переночуй. Если случится чего, бери любого мужика да с ним гонца и пошли. Тут до заимки версты три всего будет. Местные дорогу знают.

— Вдвоём пойдёте? — недовольно насупился десятник.

— Почему вдвоём? Тараска с собой с пяток воинов из своего десятка возьмёт. Больно уж товар ценный, — пояснил я своему соратнику. — А сторож, которого дядька Иван добро охранять оставил, ненадёжный. Ему Фрол, может быть, и предан, а вот мне… тоже преданным станет, если людей за спиной увидит.

Заимку мы тоже обогнули, оставив наблюдать за ней всю взятую с собой пятёрку, затем уже вдвоём с Тараской вышли к болоту, нашли приметное деревце.

— Здесь должен быть, — заявил я, отмерив положенные шаги.

Копать долго не пришлось. Уже через полметра лопата ткнулась в деревянный настил, укрытый рогожей. Расчистив, подняли крышку, с трудом вынули наглухо закрытый небольшой кованый сундучок, открыли.

— Ишь, богатство какое! — восхищённо присвистнул Тараско.

Ну, великим богатством я бы это не назвал, но всё, что я смог в своё время, убегая из Кремля с собой прихватить, дядька Иван в сундук положил. Немного золотых и серебряных монет, кое-какие камешки, сестрицины драгоценности. Если с умом распорядится, ещё несколько полков вооружить хватит. Вот только продать всё это добро будет нелегко. Мало кто на Руси такими капиталами сможет похвастаться. Да и вопросы ненужные у покупателя возникнуть могут.

Ладно, пригодится. С деньгой войско собирать завсегда проще. Забираю себе мешчки с монетами, отдаю Тараске более увесистый с драгоценностями. Тяну к себе царскую печать, отложив в сторону шапку Мономаха.

В первую очередь, за печатью я и пришёл. Спрячем где-нибудь вместе с Грязным недалеко от Карачарова, а потом, после отступления войска Болотникова от Москвы, он её и заберёт. Вот и начнут в столице первые грамотки от воскресшего царя Фёдора появляться. Нужно потихоньку начинать о себе напоминать, приучать народ к мысли, что на трон ещё один претендент есть.

Вернули сундук на место, долго трамбовали землю, забрасывая иголками. Вот и поваливший снег, кстати, пришёлся. Следы окончательно замаскирует.

— Ну что же, — вздохнул я. — Пойдём Фрола навестим. Заодно и более точно, что в в Москве творится, разузнаем. Он мужик ушлый, наверняка о многом поведать сможет.

Старик встретил нас неприветливо. Неторопливо вышел под начавший усиливаться снегопад, нехотя шугнул собак и уставился выжидательно, недобро сверля глазами.

— Чего надобно? — Фрол меня узнал сразу, то по глазам видно, но виду не подал, косясь на моего спутника. — Или заблудился ненароком, служивый?

— И ты будь здоров, Фрол, — криво усмехнулся я, внимательно поглядывая на зажатый в руке топор. — Ты Тараску не опасайся, — кивнул я на напрягшегося запорожца. — То человек мне верный и кто я такой есть знающий.

— Здрав будь, государь, — Фрол стянул шапку с головы, скользнув взглядом по мешку за спиной у казака, поклонился. — Да уймитесь вы, пустобрёхи! — шикнул он на заливающихся лаем псов. — Входи в дом, царь-батюшка. Негоже тебе у порога стоять.

— Войду, — усмехнулся я. — Отчего же не войти. Только ты сначала людишек моих накорми да в баньке попарь. Смотрю банька у тебя уже натопленная. Как ждал! Тараска, покличь хлопцев.

Фрола появление ещё пятерых воинов отчего-то совсем не обрадовало, но виду старик не показал. Помог расседлать коней, шустро накрыл на стол, вдоволь накормив, проводил воинов до бани, попробовав сунуть им кувшин с брагой.

— То лишнее, — Тараско, недобро косясь на хозяина, расслабляться не спешил, сам в свою очередь отказавшись от предложенной было выпивки. — В походе мы.

— Дык немного выпить после дальней дороги, совсем не грех! — Фрол скосил глаза на хлопнувшую за воинами дверь. — У господина здесь бутыль с вином заморским осталось. Иван Тимофеевич заругает, если я самого государя и не попотчую.

— Позже попотчуешь, Фрол, — властным жестом остановил я поднявшегося было с лавки старика. — Когда воины из баньки вернутся. А, пока их нет, поговорим. Что на Москве делается, Фрол?

— А что там делаться может, господин? — старик, опустился обратно на лавку. — Народишко бурлит да по углам шепчется. Всё гадают, кто же это войско на Москву ведёт, если они собственными глазами убитого царя Дмитрия видели. Хотя, — пожал плечами Фрол, — лицо ему знатно изуродовали. Так просто и не узнать. Я как раз в те дни, когда Шуйский с Голицыным Гришку с престола сковырнуть удумали, в Москве был. Отвёл душу немного. Жаль только до самого поганца не добрался! Гришка Валуев, чтоб его черти взяли, опередил.

— Главное, что прибили стервеца, — не согласился я с ним, облокатившись спиной о стену. — Я бы тоже был не прочь рядом оказаться, когда этого разбойника убивали. В глаза ему посмотреть охотка была. Но, не вышло и ладно. Главное результат — самозванец мёртв.

— Один мёртв, другой объявился, — хмыкнул Фрол, подбрасывая дрова в печь. — Вот уже и войско под Москвой стоит.

Ишь ты, с подковыркой сказал! Он ведь в этом утверждении вопрос замаскировал, не с этим ли войском и я возвернулся?

Вот только просвещать на эту тему старика, я не собираюсь. Он мне и в первую встречу не понравился, а теперь, когда Чемоданов, что в узде бывшего татя держал, далеко, и вовсе доверия не вызывает. Так что, не зря я с собой воинов взял. Оно так спокойнее будет.

— И этого зашибём, коли нужда будет, — потянулся Тараско к пузатому кувшину с квасом, важно умастившемуся посреди закуски. — Я хоть и не московит, а так считаю. На троне истинный царь сидеть должен. И нечего кому не попадя на него с нечистым рылом лезть. Саблей такому промеж глаз, и вся недолга!

— Всякому свой черёд, — Фрол, с тоской покосившись на так и не отправившуюся вместе с воинами в баню бутыль с брагой, тоже выпил квасу, вытерев усы. — Придём время, и каждому Господь по делам его воздаст.

— О Шуйских, что на Москве говорят? — я мысленно усмехнулся, решив не обращать внимание на последнюю реплику старика. Тоже мне, поборник справедливости. А у самого за душой, если копнуть, наверняка, не один десяток загубленных жизней. Так что теперь из себя святошу строить? — Крепко Васька на мой трон уселся? Седалище не припекает?

— Нового царя москвичи шибко не любят, — усмехнулся Фрол, захрустев огурцом. — Коварен, скуп, зловреден. Вот только и новому самозванцу они тоже не рады. В то, что Гришка Отрепьев истинный сын Ивана Грозного и законный царь, многие верили. Уж прости за правду, государь, — скривил губы хозяин заимки. — Вот только слишком много народу его опосля мёртвым видели, чтобы в чудесное спасение поверить. А видеть на троне не пойми кого, кто же захочет? К тому же Шуйские слух пустили, что хоть и не истинный царевич войско под Москву прислал, но мстить за тот переворот люду московскому жестоко будет. Ни жинок, мол, не пощадит, ни детишек малых. Вот людишки и ополчились.

— Значит крепко народишко супротив Болотникова стоять будет, — усмехнулся Тараско, потянувшись к миске с грибами.

— Крепко, — подтвердил старик, — Тут даже не сомневайся. Тем более, что брат царя, князь Дмитрий людишкам оружие раздал да снарягу воинскую. И не побоялся, злыдень, что против него с братом оружие повернуть могут.

— Обо мне не вспоминают?

— Мало, государь. В основном после воцарения Шуйского разговоры пошли. Мол, коли царевича, и вправду, по малолетству убили, то выходит супротив тебя крамола была и грех они сотворили, клятву нарушив. Иногда и указы твои последние вспоминают. Уже над ними, как раньше, не смеются.

Всё правильно. Люди от междоусобицы уже уставать начали. А о любом правителе со временем всё лучше и лучше вспоминать начинают. Плохое забывается, а хорошее нет. Так что самое время Грязному в Москве обосноваться да грамотки от моего имени распространять начать. Ну и среди знати почву начать прощупывать да сторонников подбирать. Дело это опасное и трудное, но и Василий Григорьевич не так прост. Должен справится.

Нужно приучить людей к мысли что я жив и намерен со временем вернуться. Глядишь кое-кто недовольный Шуйским и на меня ставить начнёт.

— Ладно, — резюмировал я полученную информацию. — Я на многое, пока, не ожидал. Ладно, Фрол. Поговорим тогда о тебе.

— Слушаю, государь. — напрягся старик.

— Многого обещать тебе не буду. Ни денег., ни чинов ты от меня не получишь. Тут уж не обессудь, — криво усмехнулся я наблюдая как посмурнел старик. — Не знаю, почему тебя дядька Иван к себе приблизил, но то, что ты душегуб знатный, то сразу видно. Или я ошибся, а, Фрол?

— не ошибся, государь, — было видно, что признание старику далось нелегко, но он смог себя пересилить, каким-то шестым чувством поняв, что своим враньём сейчас перечеркнёт любые наши договорённости. — Но то дело прошлое. Я Ивану о том рассказал и он мне мои грехи простил. То не лжа. Увидишь его, государь, сам спроси.

— Спрошу, — то, что Фрол, не стал вилять, прочувствовав ситуацию, сразу прибавило ему очков в моих глазах. Сложный человек, страшный даже, но если суметь приручить, то очень полезный. — Так вот. О чинах, как я сказал, даже не мечтай. Но, если ты мне честно и без обмана служить станешь, без награды не останешься. И эта награда может побольше, чем иные чины будет.

— Это как, Фёдор? — живо заинтересовался Тараско, отложив в сторону недоглоданную свиную кость. — Как можно не имея чина в Московии возвысится?

— А вот так, — усмехнулся я, не сводя глаз со сжавшегося как пружина Фрола. Старик понимал, что сейчас ему предложат что-то очень ценное и боялся лишний раз вздохнуть, страшась пропустить хоть слово. — Просто молва среди людей пойдёт о старике, что живёт себе в лесу на заимке, что не так далеко от Москвы. И живёт вроде неприметно, и большим достатком не может похвастаться, а только в любой день к самому государю вхож и к слова его царь Фёдор Борисович с благосклонностью выслушивает.

Я замолчал, внимательно следя за выражением лица бывшего татя. И тот не сдержался, не сумев справиться с нахлынувшими чувствами; оскалился как матёрый волк, загнавший в овраг лося. Оскалился, и тут же почти овладел собой, лишь с силой сжав деревянную ложку в руке.

Значит, угадал я со своим предложением. Тут гордости на десятерых намешано, даром что наверняка из простых крестьян Фрол вышел. И такое влияние, когда даже опальные бояре к простому смотрителю заимки с просьбами приезжать будут, слаще мёда, дороже денег, выше чинов. Этакого ему больше никто не предложит.

— Благодарствую, государь. — Фрол, поднявшись из-за стола, низко поклонился. — Большей награды и придумать нельзя. Как пёс тебе служить буду.

Вот теперь и вина выпить спокойно можно. Тем более, что и воины из баньки скоро вернуться.

— Только учти, Фрол, — внушительно предупредил я старика. — Если действительно каждый день ко мне бегать будешь, да ещё с пустяками всякими, я вою милость могу и на гнев сменить.

— Об этом не заботься, государь, — повеселел Фрол, уже не скрывая улыбки. — Я, может, с докладами месяцами появляться не буду. Тут, главное, знать, что право такое имею!

— На том и договорились, — махнул рукой я. — Ну, где там твоё заморское вино? Неси.

Глава 8

— Разругались, значит?

— Не то слово, — усмехнулся Грязной. — Пашков едва с кулаками на большого воеводу не кинулся, насилу удержали. А Прокопий Ляпунов аж кровью дурной налился. Побагровел весь, губы трясутся, глаза молнии метают.

— Ишь как разозлились, — весело гоготнул Подопригора. — Вот теперь я тебе верю, Фёдор Иванович, что не взять Болотникову Москвы. Если среди атаманов согласия нет, о каком удачном походе думать можно? А если ещё и твоё предсказание сбудется, — полусотник недоверчиво покачал головой.

Ну, и ладно. Пусть качает. Недолго осталось. Уже сегодня в ночь на 5 ноября братья Ляпуновы и Сунбулов тайно со своими людьми на сторону Василия Шуйского переметнуться. Вот и сбудется первая часть предсказания. А когда через двенадцать дней ещё и Пашков перед началом сражения на сторону врага перейдёт, тогда и вторая часть пророчества своё подтверждение найдёт. Вот тогда и посмотрим, как ты головой качать станешь.

Ну, и остальные, в том числе, так как это предсказание я сделал на совещании, на которое собрал всех своих сторонников: Грязнова, Порохню, Мохину, Тараску, Глеба, Кривоноса, Мизинца. и Подопригору. И если первая четвёрка и так была под впечатлением моего предсказания о гибели первого ЛжеДмитрия, то остальные хоть и слышали об этом, но сами в моём пророческом даре ещё убедится не успели. Вот и закрепим теперь среди них свой авторитет. Особенно это полусотника касается. Может хоть так к себе этого человека привяжу, раз Грязной с Порохнёй в два голоса о большой пользе Подопригоры для дела талдычат.

— Сбудется, Яким, — пригубил я сбитня из кружки. — В том даже не сомневайся. Впрочем, уже завтра утром об этом услышишь. Но я вас не для этого собрал, други. Время пришло иным в путь отправляться, а другим к долгому походу готовиться.

— Уходить будем из-под Москвы? — догадался Порохня.

— Будем, — кивнул я в ответ. — Но не сразу. Сначала нужно к этому уходу подготовиться. Подопригора, — вновь оглянулся я на казака.

— Слушаю, Фёдор Иванович.

— Завтра с утра двинешься со своей полусотней в обход Москвы. К северо-западу на реке Уче примерно в двадцати верстах от города есть такое сельцо — Ивантеевка. Так вот. В сельце этом бумажная мельница (фабрика) стоит. В первую очередь изымаешь всю бумагу. Затем разбираешь все механизмы, что эту бумагу делают и на телеги. Людишек не обижай. За всё плати щедро. Серебра для того тебе дам. И постарайся мастеровых с той фабрики вместе с нами в Кострому переехать соблазнить. Всякие блага обещай. Мол, дело государево и царь Дмитрий на награды не поскупится. А главное мастера, что той мельницей заведует, не отпускай. Но тоже без грубости. Срок тебе на всё — двенадцать дней. А там Порохня с войском подойдёт, ему как раз по дороге на Кострому будет. И сразу дальше тронетесь.

— Сделаю, Фёдор Иванович, — посерьёзнел полусотник. — Только зачем тебе столько бумаги, в толк не возьму? Бумагой ворога не одолеешь.

— Это смотря как пользоваться. — усмехнулся я. — В умелых руках и бумага выстрелить может.

Из своего угла ободрительно хмыкнули Глеб с Кривоносом. Ну да, ту пробную партию бумажного патрона, что я в Ельце смастерил, мы с сотниками опробовать успели. Так что они новинку оценить в полной мере смогли; скорострельность значительно увеличилась, достигнув невероятной скорости аж в два выстрела за полторы минуты. В общем, ещё даже не родившийся, Фридрих Великий уже начинает сильно нервничать. Такими темпами лет через пятьдесят мы и знаменитую скорострельность его армии превзойдём. А если серьёзно, то в реальном бою, каждый стрелок всё равно скорее всего больше одного выстрела дать не успеет. Но то в открытом поле. А вот если полк за засеки спрячется и копьями ощетинится, то и на второй выстрел можно рассчитывать.

— С тобой, Василий Григорьевич, всё как было оговорено. Сбегаешь, вслед, за Пашковым в Москву. Поддержке сподвижника самого Ивана Грозного, Шуйский будет рад. Устраиваешься при дворе, налаживаешь связи, подбираешь людишек. В Москве мои и Чемоданова холопы должны остаться. К людишкам в той деревеньке, что мы с дядькой Иваном спасли, приглядись. Должны добро помнить. Вот только к Фролу не лезь. Бывший тать он. Награду я большую пообещал, но полного доверия к нему нет. Ну, и за Ломтём, что у князя Долгорукого теперь скорее всего служит, понаблюдай. Человек вроде верный, но открываться ему не спеши. Разве что нужда придёт.

— Всё сделаю, Фёдор Иванович, — склонил голову боярин. — Хотя Фролу, и впрямь, слишком много ты пообещал, — недовольно проворчал он. — Не по чину этому разбойнику по царским палатам без зову шастать! То и нашим обычаям поруха и тебе, государь, ущерб великий.

— Знаю, — отмахнулся я от воеводы. Грязной, как узнал о моём обещании бывшему разбойнику, так с тех пор и ворчит. — Вот только кто же ему по дворцу шастать позволит? Через чёрный ход пусть бредёт (о том, что я собирался в будущем завести целый штат таких Фролов, что станут моими глазами и ушами, Грязному лучше не знать. Совсем мне тогда покоя не станет). Да и не станет Фрол ко мне часто во дворец ломится. Знаю я таких. Ему сам факт, что он право имеет, важен, — я вновь глотнул сбитня и продолжил, давая понять, что разговор о бывшем разбойнике закончен. — Как только Болотникова из-под Москвы выгонят, печать заберёшь. Место, где мы с тобой её спрятали, приметное, не заплутаешь. И потихоньку грамоты начинай от моего имени по Москве разбрасывать. Понемногу, Василий Григорьевич, — твёрдо посмотрел я в глаза воеводе. — По мне, лучше пусть их совсем не будет, чем ты голову сложишь. Понял ли?

— Понял.

— Ну, смотри. Ну, а с вами, браты, — приобнял я Тараску с Мохиной, — разлука долгая предстоит. Тебе, Тараско путь в Сибирь держать. Там, видишь ли, самозванец воеводами по городкам моих сторонников раскидал. Всех их объезжать не нужно. Ты, главное, до Тюмени доберись. Там Матвей Михайлович Годунов воеводой сидит. Отдашь мою грамоту, расскажешь, что я в Костроме силы коплю. Пусть свяжется с остальными воеводами да идут все ко мне на соединение со всем войском, что собрать смогут. И мехов пускай побольше прихватят. За меха я у англичан сколько хочешь оружия и амуниции купить смогу. Времени у тебя много. Я в Костроме года два пробуду. Главное, доберись, Тараско.

— Доберусь, Фёдор. Даже не сомневайся.

— А тебе Петро, дорога на Кавказ, в Картли. Засиделся там, поди, мой дядька окольничий Иван Чемоданов. Его тоже в Кострому зови. Сумеет во вспоможение отряд у картлийского царя выпросить — хорошо, нет, ну, и ладно. Лишь бы сам с сыном приехал. Две грамоты для царя и окольничему мы тебе, как и Тараске, в одежду зашьём.

Мохина лишь кивнул, дав понять, что понял приказ.

— Доберёшься до Нижнего Новгорода, — продолжил я напутствовать запорожца. — Там к какому-нибудь купцу, что вниз по Волге пойдёт, в охранники наймёшься. Так оно надёжнее будет. Мы же с тобой Порохня, — развернулся я к атаману, — после бегства конницы Пашкова и Василия Григорьевича, не имея сил отразить натиск москвичей, отступим, тем самым избежав участия в битве.

— Большой воевода разозлится, — нахмурил брови Порохня. — Как бы беды не было.

— К Болотникову я после этого сам поеду, — со вздохом признался я. — Может, сразу и не казнит по старой памяти. А там объясню, что не могли мы позиции удержать. Ну, и заодно, уговорю отпустить наш отряд, дав нужную грамоту.

— Это как же ты его убедишь? — удивился Подопригора.

— Иван Исаевич царя Дмитрия из Польши никак дозваться не может. От того и москвичи ворота не открывают, что он спасшегося государя им предъявить возможности не имеет. Так я предложу ему хотя бы царицу им показать. Марина Мнишек сейчас в Ярославле заточена. Вот мы на её освобождение у большого воеводы и отпросимся.

— Должен отпустить, — кивнул мне Порохня. — Если Ляпуновы и Пашков свои отряды уведут, то Болотникову под Москвой не удержаться. И наш отряд здесь ничего не сможет изменить. А тут царица в руках. Даже если царь Дмитрий умер, она права на престол имеет. Отпустит он нас.

— Ну, вот, как только отпустит, ты Порохня отряд в Кострому и уведёшь.

— В Кострому, значит, — глубокомысленно заметил атаман.

Ну да, в Кострому. Я конечный пункт назначения затеянного ещё в Путивле похода, до последнего в секрете от всех держал. Сам не знаю почему. Видимо сглазить боялся. Вот и решил, что если до Москвы добраться удастся, то можно и о Костроме уже всерьёз загадывать.

Этот город в качестве своей будущей базы, я выбрал по нескольким причинам.

Во-первых, довольно удачное расположение. Вроде и не так далеко от Москвы, а всё же немного на отшибе стоит, чуть в стороне что от основных трактов; что на Север в сторону Новгорода, что на Восток в сторону Нижнего и Казани. Соответственно и вооружённые отряды что Шуйского, что второго самозванца там реже будут появляться. Во всяком случае достаточно крупные отряды, чтобы мы не могли с ними справиться.

Во-вторых, именно к Костроме выйдет со своим войском Давид Жеребцов, один из немногих бояр, до конца оставшихся преданными Годуновым и за это сосланный на воеводство в заполярную Мангазею. Опытный, преданный воевода с двумя тысячами хорошо вооружённых бойцов, лишними точно не будут.

В-третьих, сами Годуновы уроженцы как раз Костромской волости и там хватает достаточно преданных нашей семье людей.

Ну, и Ярославль, в которому сначала для виду отправится Порохня, лежит как раз по дороге к Костроме. Ему даже лишний крюк делать не придётся.

— А ты, государь? — от волнения нарушил конспирацию Грязной.

— А я с десятками Тараски и Мохины с юга Москву обогну и в Старицу подамся. Нужно срочно патриарха Иова навестить. Помрёт скоро старик. Попрощаюсь, а заодно и грамоту, подтверждающую, что я и есть царь Фёдор Борисович Годунов, возьму. А потом тоже в Кострому подамся.

— А стоит ли так рисковать, Фёдор Иванович? — обеспокоился боярин. — Тебе ли что-то доказывать? Тебя многие в лицо знают. Регалии царские опять же имеются.

— Стоит, — со вздохом подтвердил я. — Слишком многие поверили в мою смерть. Лишней грамота точно не будет. У вас же задача прежняя, — нашёл я глазами Глеба и Кривоноса. — Войско моё тренировать. Получите бумагу, сразу переходите на бумажный патрон. Всё всем понятно? — и, не встретив возражений, заключил: — Ну, вот и хорошо.

* * *

Утром, как и было обещано, рязанцев на занятых ими позициях не оказалось. Ещё и светать не начало, а от Болотникова прискакал гонец со срочным вызовом воеводы Грязнова на военный совет.

— Начинается, — широко зевнул я, потянувшись. — Вот смысл в этом военном совете? — оглянулся я на подошедшего Подопригору. — Сколько не совещайся, рязанцев обратно разговорами не вернёшь. Они сейчас уже в Москве Шуйскому поклоны бьют.

— Значит, всё же ушли? — сузил глаза полусотник.

— А ты сомневался? — смерил я Якима глазами. — Ну, и напрасно. Вон, Порохня тоже сомневался, когда я ему о будущей гибели самозванца поведал. Зато теперь моим предсказаниям сразу верит. Расспроси его, будет время.

— Расспрошу, — Подопригора был на редкость серьёзен. — До Костромы дорога дальняя, о многом расспросить успею. Ну, прощай, Фёдор Иванович. О наказе своём не беспокойся. Всю округу обрыскаю, а подводы, чтобы мельницу эту увезти, сыщу.

— Доброй дороги тебе, Яким, — я неожиданно для себя понял, что начинаю понемногу доверять этому шебутному казаку, попившему у меня столько крови по дороге сюда. Прав был, Порохня; нет в Подопригоре гнили. Горяч, дерзок, непредсказуем. Но если уж примет твою сторону, более верного сторонника ещё поискать. — Осторожнее будь. На рожон не лезь. Будет опасность, бросай эту мельницу. Людей главное сбереги.

И приобнял полусотника, похлопав его по плечу.

— Эй, служивый. Не здесь ли живёт думный дворянин Василий Григорьевич Грязной?

Я оглянулся на голос, нашёл глазами стоящую возле часового фигуру и резко отвернулся, до боли стиснув зубы.

— Может и здесь? А тебе что за интерес, боярин? — бывший курский горожанин, прибившийся к нам ещё в то время, когда мы к Ельцу брели, особого трепета перед одетым в дорогую шубу всадником не испытывал. Не зря всё же мы этих охламонов столько муштровали. Чувствуется выучка.

— Ты чего, Фёдор? — заметил мою реакцию Подопригора. — Али знакомец твой? — недобро сощурился он.

— Так дело у меня к нему. Скажи воеводе, что старый товарищ с ним повидаться приехал. Московский дворянин Андрей Васильевич Шерефединов.

— Так нет воеводы, боярин. Отъехал он.

— Куда?

— А то мне не ведомо, — вновь порадовал меня часовой. Прекрасно ведь знает, что Грязной к Болотникову ускакал, а с кем попало не откровенничает. — Спозаранку куда-то ускакал.

— Пригласи его в доме подождать, — процедил я насторожившемуся Якиму. — И полусотню свою придержи. Дело для тебя будет.

Дождавшись кивка Подопригоры, не спеша, иду в сторону бани, благо здание как раз напротив меня было и я к дорогому гостю по-прежнему повёрнутым спиной оказываюсь. Вхожу туда и с силой бью кулаком по стене, в полголоса выплёвывая ругательства. Боль привела в чувства, вернув ясность мысли. Я замер, тяжело дыша, прислушиваясь к разговору Подопригоры с моим злейшим врагом.

— Василий Григорьевич к обеду вернуться должен. Ты заходи в дом Андрей Васильевич. Откушай, чем Бог послал. И людей своих заводи. Продрогли небось в дороге. Я полусотник, Яким Подопригора.

— Благодарствую, полусотник. Не откажусь. Ефим, коней обиходить, но не разнуздывать. Приедет воевода, поговорим и сразу обратно поскачем.

— Как скажешь, Андрей Васильевич.

Как же, поскачешь ты! Всё, отскакал уже своё! И так, эта погань, слишком долго эту землю топчет. Наверное, даже самого Грязнова постарше будет.

Вспомнив о Грязном, я задумался. А зачем, собственно говоря, Шерефединов к нему приехал? Уж точно не о былом за чаркой хмельного мёда повспоминать. Потому как ничем хорошим эти воспоминания не закончатся. Двух племянников Шерефединова вместе с семьями опричники под корень вырезали. Да и сам он в то время едва под репрессии не попал. Но выкрутился как-то. И в то время как карьера Грязнова начала клонится к закату, Шерефединов, наоборот, в гору пошёл, став чуть ли не личным «секретарём» Ивана Грозного. Высоко взлетел. Вот только потом не на ту фигуру ставку сделал и мой «батюшка» ему крылышки пообломал. За что бывший дьяк и отомстил потом.

— Ты чего, Фёдор Иванович? — перекрыв собой бьющий в дверной проём свет, на пороге застыл Подопригора. — На тебе лица нет.

— Помнишь, как мы у брода князя Рубец Мосальского перехватили?

— Помню, — усмехнулся полусотник. — Знатную тогда добычу взяли.

— А за что мы потом князя в Клевени утопили, знаешь?

— Недавно узнал. Порохня сказывал, что это один из нехристей, что матушку твою погубили.

— Правильно. Только Рубец рядом стоял, когда её убивали, а этот собственноручно душить её помогал.

— Ишь ты! — по-волчьи оскалился Подопригора. — Ну, за такое утопить мало будет. Тут по иному дело вершить нужно. Я сейчас хлопцев крикну да мы душегуба живым и возьмём. А там, если дозволишь, я сам им займусь. Молить, чтобы его убили, будет.

— Думаешь? — покачал я головой. — Шерефединов — человек старой закалки. Он, уже после убийства царицы, на Гришку Отрепьева покушался. У самой спальни самозванца его с подельниками перехватили. Всех схватили, а он сбежать умудрился. Так вот. Его потом пытали. Так он и под пытками не сознался, что среди заговорщиков был. Тем и спасся.

— Силён, — в голосе Подопригоры проскользнули нотки уважения. — Но у меня взвоет. Ты уж поверь, Фёдор. Сам послушаешь.

— Не послушаю, — со вздохом признался я. — Нельзя сейчас его трогать, как бы мне этого не хотелось. Он ведь к Василию Григорьевичу Шуйским послан. К переходу на его сторону склонять будет. Если мы Шерефединова убьём, кто согласие Грязнова царю передаст?

— А люди его?

— Не, — поморщился я словно от зубной боли. — Не будет царь с холопами договор с Грязным обсуждать. Не тот человек. Придётся отпустить. Ничего. Шерефединов — крепкий старик. Лет пять ещё проживёт. Будет время поквитаться.

— Так может хоть уму-разуму поучим, раз убивать нельзя? — не захотел отступать от задуманного казак.

— Это как?

— А может я неладное заподозрил? — высказал предположение Подопригора. — Чего это тут москали шастают да разговоры с воеводой ведут? Вот и решил дознаться. Встретим посланца, когда он в Москву возвращаться будет да бока хорошенько и намнём. Может и сломаем чего ненароком, сгоряча.

Я встрепенулся, загораясь идеей. И в самом деле, раз отомстить за смерть царицы Шерефединову пока не могу, так хоть душу отведу. Пускай этой сволочи в качества аванса будет. Тут главное не перестараться, чтобы он обратно в Москву вернуться, всё же смог.

— Где думаешь его перехватить?

— Так он наверняка сюда через Андронников монастырь ехал. Вот и обратно той же дорогой возвращаться будет. Так там неподалёку от Рогожской слободы небольшой овражек есть. Вот там и затаимся.

— Я с тобой, — решительно мотнул я головой, пресекая любые возражения. Впрочем, Подопригора возражать и не стал, лишь согласно кивнув. Мда. Это тебе не Грязной с Порохнёй. Этот за любой кипешь обеими руками проголосует! — Только лицо бы мне прикрыть. Признает же, старый чёрт.

— Это можно, — развеселился полусотник. — У Богдана шелом старинный с маской, что верхнюю половину лица закрывает. В ней, не должен узнать.

— И это. Смотри, Яким, не перестарайся. Старик обратно дойти должен. И встреть Грязнова. Скажи, пусть на «измену» соглашается. Так оно даже лучше выйдет!

Шерефединова перехватили без проблем. Вывалились навстречу из оврага, сзади перекрыли дорогу ещё два десятка. Старый дворянин даже сопротивляться не стал, демонстративно не потянувшись к сабле.

— Ты чего творишь, полусотник? Гостю твоего воеводы препоны чинишь?

— Вот я и хочу посмотреть, что ты за гость такой, — оскалился в ответ Яким. — А вы не балуйте, — смерил он взглядом пятерых холопов, что сопровождали московского дворянина. — Если что, сразу посечём. Слазьте с коней!

К каждому из воинов Шерефединова быстро подъехало по несколько человек, умело отделяя их друг друга, сноровисто ссадили с коней, навалились, умело связывая по рукам и ногам.

Я лишь головой покачал.

Ну, чисто степняки поганые. Я ещё по дороге в Елец заметил, что отряд Подопригоры во многом тактику этих степных стервятников копирует. Кружит как ворон по округе, высматривая добычу; там на кого-то наскочит, здесь что-нибудь ухватит. И воинов в свой отряд подстать набирает.

Нет, как дозору, этой полусотни цены нет; мы до Москвы без забот промаршировали. Да и для рейдов по тылам предполагаемого противника — самое то будет. Все обозы пожгут и разорят. Вот только у меня к этому отряду душа всё равно не лежит. Понимаю всю пользу, что он приносит, а пересилить себя всё равно не могу.

— И ты слезай, — подъехав к Шерефединову, Яким потянулся к засунутому за пояс пистолю. Ещё двое, страхуя, заехали за спину московского дворянина. — В овражек спустимся да там и переговорим, не спеша.

И вновь старик не стал противиться, покорно соскочив на землю. Молча дал себя обыскать, равнодушно покосился на связанных холопов. И даже ни одна мышца на лице не дёрнулась, словно моему врагу и дела нет до того, что среди врагов стоит.

— Так о чём ты с воеводой беседу вёл, москаль? — спешился вслед за Шерефединовым Подопригора. — И кто тебя из Москвы послал?

— А ты кто такой, чтобы с меня спрос требовать, смерд? Я московский дворянин, а ты шелупонь безродная! Грязной тебя в полусотники вывел, а ты теперь под него копать удумал, стервец⁈

Яким ударил резко без замаха, опрокидывая старика в мешанину из снега и грязи. Тот охнул, но не смолк, начав громко материть полусотника. Я вновь покачал головой, машинально поглаживая коня.

В чём, в чём, а в смелости моему врагу не откажешь. Понимает, что в нашей полной власти находится, а ведёт себя с вызовом, не страшась разозлить противника.

Подопригора для виду разозлился, взявшись за пленника всерьёз, но тот продолжал сквернословить, чередуя матерные слова с громкими криками боли. Я продолжал качать головой, чувствуя поднимающееся в душе чувство гадливости.

По всему видать, не моё это — над врагом глумиться. Ни тебе не радости, ни чувства глубокого удовлетворения. Мерзость одна. Уж лучше просто убить. Так оно честнее будет.

Незаметно подаю одному из воинов условный знак. Тот резво спрыгивает с коня, подбегая к Подопригоре.

— Яким, с дозора знак подали! Заметили кого-то! Уходить нужно!

— Ну, ладно, москаль, — тут же прекратил экзекуцию Подопригора. — Свезло тебе. Или добить? — он с прищуром посмотрел на продолжавшего выплёвывать вместе с кровью ругательства Шерефединова и с проскользнувшей в голосе толикой уважения добавил: — Нет. Я лучше при следующей встрече тебе вторую руку сломаю. Живи покуда!

И мы сорвались прочь, бросив вскачь коней.

Глава 9

Коломенское напоминало собой растревоженный муравейник. Все куда-то бежали, бестолково расталкивая друг друга, метались в разные стороны, втрамбовывая снег в мёрзлую землю. Ор, мат, стоны раненых, ржание лошадей. Паноптикум какой-то, одним словом.

— Сомкнуть строй, — сердито рявкнул Порохня и оглянувшись на меня, зачем-то пояснил свою команду: — Не в себе людишки после такого разгрома. Как бы на своих кидаться не начали.

— Да кому тут кидаться? — с кривой усмешкой заметил я. — Не до нас им. Они все сейчас к осаде готовятся, — мотнул я головой в сторону суетящихся у пушек пушкарей. — Думают, что царские воеводы после одержанной победы под Котлами сразу сюда оставшихся добивать придут.

— А они не придут?

— Придут. Но не сегодня. Будет у Ивана Исаевича время к обороне подготовится. Только толку в том? Ясно же, что осаде конец. Уходить нужно из-под Москвы. Ладно, — я похлопал по шее взбудораженного царящей вокруг суматохой коня. — Показывай, где тут хоромы стоят, в которых большой воевода расположился.

Болотников расположился не в хоромах, выбрав для этой цели самый настоящий дворец. Правда, дворец этот был потешным, созданным с полвека назад для увеселения тогда ещё молодого Ивана Грозного. Вот только стены и вал окружавшие дворцовый комплекс, потешными не выглядели. При случае, имея под рукой хотя бы с тысячу воинов, можно и в осаду сесть. Что, по-видимому, большой воевода, в случае падения Коломенского и собирался сделать.

— И здесь к осаде готовятся, — констатировал Порохня, направляя коня в сторону большого двухэтажного здания.

— А чем плохо? — усмехнулся я, перекрестившись на небольшую деревянную церковь, стоящую рядом с дворцом. — Стены высокие. С наскоку не взять.

— А с наскоку и не нужно, — возразил атаман, спешиваясь перед широкими дубовыми дверьми. распахнутыми настежь. — Пушки подтащить и бей в упор. Ну, вот, даже охраны у входа нет! — с явным осуждением покачал головой Порохня. — Эй, посошные, — окликнул он мужиков, разгружавших с телеги мешки с чем-то довольно тяжёлым. — Большой воевода в доме али ускакал куда? Долго ли те стены простоят? — закончил запорожец предыдущую мысль, оглянувшись на меня.

— Мы воины царёвы, теперича! Чего лаешься⁈ — возмутился самый молодой из грузчиков, зло оскалившись щербатым ртом.

— Ну, если все воины у вас такие, не мудрено что из-под Котлов сбежали, — хмыкнул у меня за спиной кто-то из нашего отряда. — Как вы ещё до Москвы дошли!

— Ах ты!.. Да мы…! — задохнулся от возмущения бывший крестьянин, потянувшись к поясу за топором. — Мы бились! Кузьма там костьми лёг! Митька! Васька Пузырь! А вы из Карачарова без боя сбежали! Слышали! — оставив в покое топор, юноша сделал шаг в нашу сторону, сжав кулаки. — Или тоже царю-батюшке изменить задумали⁈ У, ироды! Правильно большой воевода говорит, что нужно бояр резать да усадьбы их палить!

— Охолони, Филька! — придержал юнца, коренастый мужик в рваном, подпоясанном верёвкой, армяке. — Сдурел? — недобро покосился он в нашу сторону. — Их вон сколько. Посекут!

— Стой, Порохня, — в свою очередь остановил я потянувшегося к сабле атамана. — Не затем пришли.

Ага. Нам ещё по-глупому здесь сгинуть не хватало! Этих порубим, другие набегут. Люди сейчас, после случившегося разгрома в расстроенных чувствах находятся; только покажи, на ком можно зло сорвать. И даже если мы каким-то чудом сумеем вырваться из этого кровавого капкана, то дальше что? Пользы никакой, а к Болотникову после такого лучше не соваться. Он и так сейчас на нас очень зол. Хорошо ещё, что большую часть вины на «предателя» Грязнова взвалить можно.

Вспомнив о своём боярине, я расстроился ещё больше. Тараско, Мохина, Грязной. Совсем рядом со мной друзей не осталось. Сам всех в разные стороны раскидал. Никого рядом с собой не оставил. Порохня? Атаман, человек, конечно, надёжный; и в спину не ударит, и голову за товарища, не колеблясь, сложит. Но он свой интерес блюдёт и если глубже копнуть, не за меня, а за лояльного Запорожской Сечи правителя бьётся. Глеб с Кривоносом? Так то мои слуги. Иначе в мою сторону и не смотрят. Слугами и останутся, даже если до высоких чинов дорастут. Подопригора? Даже не смешно! Можно ли дружить с котом, что гуляет сам по себе? Тут скорее нужно радоваться, что взбалмошному полусотнику доверять можно стало.

А всё Шерефединов! Нет, что-то мне со своим протагонистом делать нужно. Вроде и не слышно его с тех пор, как состоялся Перенос, но стоит мне только кого из убийц его матери увидеть, как «крышу» буквально сносит! Я ведь без оглядки вдогонку за этой тварью кинулся, и на близость Москвы, и на свои сомнения в лояльности Подопригоры, наплевав.

А ведь чего проще? Вяжи меня в том овраге и с Шерефединовым договаривайся. Тот и в Москву без эксцессов проведёт, и Шуйскому без проволочек о моей поимке доложит. Себя, конечно, этот прохиндей не забудет, но и Якиму, всё, что я ему в будущем обещал, уже сейчас обломилось бы.

В общем, всем хорошо, только я дурак!

Болотникова долго не искали, всё же разговорив одного из воинов, с озабоченным видом пробегавшего мимо. Подошли к покрытой резными узорами двери, удивляясь отсутствию и здесь охраны, сунулись в полумрак горницы.

— Порохня? Сам пришёл? Не ожидал. А это кто с тобой?

Большой воевода как раз собирался куда-то идти, столкнувшись с атаманом на пороге.

— Убийц с собой привёл, изменник? — Болотников сделал несколько шагов назад, вглубь царящего в комнате сумрака, выхватил из-за пояса пистоль. — Так мы ещё посмотрим, чей верх будет!

— Я не убийца, — я поспешно выхожу из-за спины Порохни, давая себя разглядеть. — Неужто не признал, Иван Исаевич?

Однако полный бардак в стане восставших! Ни охраны на входе, ни людей рядом с Болотниковым. Кто хочешь, заходи и режь большого воеводу со всем своим удовольствием. А не будет предводителя и войско его как карточный домик посыпется.

— Чернец⁈

— Вот и свиделись, Иван Исаевич. Может опустишь пистоль да к столу пригласишь? Поговорить бы нам нужно.

— Ну, проходи, коли пришёл, — большой воевода особой радости не показал, но пистоль обратно за пояс сунул. — И ты садись, атаман. Голову бы тебе с плеч, но раз с побратимом вместе пришёл, выслушаю.

Болотников вернулся к столу, чиркнув кресалом, зажёг ещё чадящую свечу, сел на лавку, показывая нам пример. Мы с Порохнёй опустились напротив. Посидели, вслушиваясь в упавшую на плечи тишину; вязкую, напряжённую, тоскливую. Никто не хотел начинать разговор первым, никто не желал ломать это воцарившееся за столом хрупкое равновесие, понимая, что стоит только заговорить и наступит время действовать; назад уже не отыграешь. Там, может, и глотки друг другу резать придётся.

Я вгляделся в потухшие глаза большого воеводы царя Дмитрия. Мда. Невесело, похоже, на душе у Ивана Исаевича. Совсем не весело. Даже неожиданная встреча с собратом по веслу, радости не добавила. Кажется, именно сегодня он окончательно понял, что его поход на Москву закончится неудачей.

Мне стало стыдно. За одним же веслом на галере сидели; вместе из сил под палящим солнцем выбивались да солёным потом обливались, холодными ночами друг другу спины грели.

И что теперь? Теперь я, пользуясь его доверием, за его спиной собственные дела провернуть норовлю. Подленько как-то! И хоть понимаю, что этот поход так и так обречён, всё равно подленько. Вот только выбора у меня другого нет!

Эх! Если бы Болотников не был так фанатично уверен в подлинности засевшего в Самборе царя. Или быть может сомнения уже закрались? Наверняка ведь и до него дошли отголоски тех разговоров, что вели посланные Шуйским послы среди осадившего Москву войска.

— Иван Исаевич, — сунулся было в горницу рослый воин, едва не задев головой дверной косяк. — У Афанасия Никитича всё готово. Тебя ждут.

— Скажи, гости у меня, — разлепил губы большой воевода. — Позже приеду, — и, отвернувшись от хлопнувшей двери, повернулся уже ко мне. — Ты как здесь оказался, Чернец?

— Так я ещё в Путивле в отряде Грязнова был.

При воспоминании о бывшем опричнике Болотников сжал кулаки и начал наливаться кровью.

— Так чего таился? — поднял он на меня тяжёлый взгляд.

— Так Грязной же тебе ещё при первой встрече обо мне сообщил, — начал я, скрипя зубами врать, обливая грязью старика. Одно утешение; мы с ним об этом заранее договорились и Василий Григорьевич на таком поклёпе на него лично настоял. Потому как другого варианта оправдаться просто не было. — А ты и видеть меня не пожелал. Чего же я полезу?

— Не говорил мне о тебе Грязной, — покачал головой Болотников. — Видимо, уже тогда измену замыслил. Ну, ладно, — заиграл он желваками. — Может ещё доведётся встретиться. Остальные товарищи как? Тараско, Янис, Аника с Георгием? Выжили как ты или в Туретчине сгинули?

— А Грязной что о том говорил?

— Грязной мне сказал, что о вашей судьбе не ведает. А его, мол, знакомый купец в Истамбуле увидел да выкупил.

Ну, да. Именно такую версию Василий Григорьевич в Путивле Болотникову и изложил.

— Выжили, Иван Исаевич. Все выжили. Только потом кто куда подались. Аника домой в Тверь отправился, Георгий к себе в Грузию. Янис в Москву на службу к Дмитрию подался. Выжил ли в той резне, что москвичи полякам и литвинам учинили — не знаю. А Тараско, — я вновь внутренне поморщился. — В Сечи остался.

— Ладно. Живыми из рабства вернулись, и слава Богу, — размашисто перекрестился Болотников и уставился на Порохню, зло сверля того глазами: — Теперь с тобой, — от слов большого воеводы потянуло стужей. — Почему свой полк из сражения вывел? Отчего Карачарово врагам без боя отдал?

— Зато войско сохранил, — веско отрезал Порохня. — Пашков, переметнувшись к московитам, фланг оголил. А тут ещё и воевода ускакал, крикнув, чтобы следом за ним на сторону Шуйского переходили. Смятение среди воинов началось. Не отведи я их, одна половина вслед за Грязным бы подалась, а другая полегла в поле без пользы.

И вновь над столом нависла вязкая тишина; Болотников продолжал давить на атамана тяжёлым взглядом, а тот, нисколько этого не смущаясь, потянулся за люлькой.

— Не взять нам Москвы, Иван Исаевич.

Своим неожиданным заявлением я решил переключить внимание Болотникова на себя. А то кто его знает, чем эти гляделки большого воеводы с атаманом закончатся? Пора вносить в беседу конструктив.

— Почему? — придавил теперь уже меня взглядом Болотников.

— А потому, что москвичи все как один супротив нам встали. Не верят они, что государь спасся. И дворянские воеводы в том разуверились. Оттого к Шуйскому и переметнулись.

— И ты не веришь?

— И я.

— Я сам с ним говорил. Вот как с тобой.

— А откуда ты знаешь, что это царь Дмитрий был? Ты же раньше его в лицо не видел никогда. Любой мог к тебе выйти да царём назваться.

Болотников резко вскочил, с грохотом опрокинув лавку. Я замер, вслушиваясь в людской гомон доносящийся с улицы и гадая; уйду я отсюда сам или меня под белы рученьки выведут. Прямо на плаху. Правда, Порохня грозился в этом случае из Коломенского прорваться. Для того всю конную полусотню, что у него в наличии после отъезда Подопригоры осталась, с собой взял. Вот только мне такое развитие событий совсем не нравится.

— Ты вот что, Фёдор, — уперевшись кулаками в стол, навис надо мной большой воевода. — Более при мне таких речей не заводи. На первый раз, ради дружбы нашей, я тебе эту крамолу спущу. Во-второй раз, друже, не обессудь.

— Как скажешь, Иван Исаевич, — ну вот, видит Бог, я попытался, своей головой при этом рискуя. Болотникова, судя по всему, до самого конца с его пути не свернёшь. Осталось надеяться, что я его по дороги в ссылку перехватить сумею. — Только ты учти, воевода. Среди войска брожение началось. Рязанцы и туляки — уже на сторону Шуйского переметнулись. Будут и другие, если ты их в вере не укрепишь.

— И как я их укрепить должен? — вскинулся Болотников. — Не спешит царь к войску, как ни кличь. Думаешь, я ему не писал?

— Не выходит царя войску предъявить, предъяви хотя бы царицу, — веско заявил я, переходя к намеченному плану.

— Царицу?

— Ну, да. — подтвердил я. — Царицу. Дмитрий же с Мариной Мнишек обвенчаться успел. Вот Шуйский её вместе с отцом в ссылку и сослал. Нам бы её сюда доставить, чтобы Марина и войску, и москвичам подтвердить смогла, что спасся государь в то утро. Другого народу Шуйские да Голицыны подсунули. К тому же, — продолжил я, видя сомнения на лице воеводы. — Марина и для тех, кто в спасение царя не верит, веским доводом послужит.

— Это как же? — недобро взглянул на меня Болотников.

— А так, что в случае гибели царя Дмитрия, детей как известно не оставившего, она как его жена следующей в очереди на престол оказывается. Вот и выходит, что Шуйский не по праву на московский престол сел. В обход той, кому он по закону принадлежит.

— Ну, за право полячки новой царицей стать, на Руси никто биться не станет, — невесело хмыкнул Болотников. — Потому Васька Шуйский её в живых и оставил, что не конкурент она ему в борьбе за власть. А вот её слова о том, что государь, и впрямь, спасся, на пользу делу пошли бы. Глядишь, и народишко бы к нам потянулся. Да и Дмитрий Иванович, узнав о том, вернутся на Русь решился. Только где же её сыщешь?

— В Ярославле она вместе с отцом томится.

— Откуда ведаешь? — сузил глаза большой воевода.

— Знакомец мне из тех людишек, что с Москвы на переговоры приходили, встретился. Человек надёжный. Он и рассказал.

— И что ты предлагаешь? — в упор уставился на меня наш предводитель.

— Наш полк в Ярославль послать. Ты же понимаешь, что после бегства Ляпуновых и Пашкова под Москвой тебе не удержаться. Силы не те. И мой полк здесь особой роли не сыграет. А вот чтобы царицу вызволить из плена, силёнок должно хватить.

— Ярославль — город немаленький, — пригладил бороду большой воевода, уже явно прикидывая как добраться до бывшей царицы. — Его с наскоку не возьмёшь.

— И воевода там наверняка Шуйскому преданный, — согласился я с ним, — раз именно ему охрану Марины доверили. Но мы наскоком и не полезем. Есть у меня план, как незаметно в город пробраться.

Воевода задумался. Я замер, затаив дыхание. Вот сейчас и решится, насколько выполним тот план, что я ещё в Сечи задумал. Согласиться Болотников полк Грязнова к Ярославлю послать, даст на то своё добро, напишет грамоту и всё, считай мероприятия по созданию фундамента для собственной армии прошли успешно.

Мы ведь тогда официально войско Болотникова покинем, задание от него полученное выполнять и у воинов, что в наш полк за истинного государя воевать вступили, по этому поводу никаких возражений не должно возникнуть. Тем более, Глеб с Кривоносом ещё и утечку информации организуют, что нас послали саму царицу из неволи вызволять.

Вот только Грязной, в качестве жеста доброй воли, о нашей задумке освободить Марину Шуйского предупредит. И ему лишний плюсик в глазах царя, и нам польза.

Идти мы будем неспешно; обозы с новоприобретённым добром и пушками, я бросать не собираюсь, а там ещё и механизмами для изготовления бумаги загрузимся. В общем, царский гонец ярославского воеводу предупредить успеет и к нашему приходу и так не самый слабый гарнизон, подготовится.

Вот тут-то самое интересное и начнётся. Переть на сильно укреплённый город с крепким гарнизоном с нашими силами будет форменным самоубийством. Тем более, что и весточка об отступлении армии Болотникова из-под Москвы нас по дороге догонит.

И что прикажите делать? Обратно на соединение к Болотникову идти? Так он уже в сторону Калуги уходит, и все дороги царскими войсками наводнены.

«Не дойти нам! Так и сгинем не за медный грош»!

Ну, по крайней мере именно эту мысль постараются внушить растерявшимся воинам мои соратники.

Вот тут Порохня и решит на север к Костроме отойти и, захватив город, оттуда клич в поддержку истинного царя кликнуть. Вот там и обоснуемся; людьми усиливаясь да выучку воинскую поднимая.

Шуйскому точно не до нас будет. Сначала все силы на борьбу с Болотниковым и пришедшим ему на помощь царевичем Петром понадобятся, а потом, когда он к концу следующего года сопротивление большого воеводы всё-таки сломит, на Руси уже второй самозванец объявится. Так что большой вражеской армии под Костромой в ближайшие пару лет ожидать не приходится, а там уже самому к активным действиям пора переходить придёт. Я к тому времени уже давно воскреснуть успею.

— Пустое всё это, — обломал мои надежды Болотников. — Сможете вы царицу освободить или нет, то только Бог ведает. Но даже если и сможете, тут к тому времени уже всё решится. Мы или Москву возьмём, или голову сложим. Битва вскоре тяжкая предстоит, — вздохнул он, насупив брови. — Каждый воин на счету будет. А ты норовишь целую тысячу увести, да ещё огненному бою обученную!

— Оно может и так, Иван Исаевич, — решил не сдаваться я. — Отсылать полк накануне битвы только ради спасения Марины, и впрямь, неправильно будет. А вот послать его в обход столицы, попробовать можно. Мы, прежде чем к Ярославлю идти, для начала к северу от Москвы прогуляемся; обозы с подмогой, что к Шуйскому поступает, разорим, по городам, что на севере от Москвы стоят, клич за царя Дмитрия кинем. Глядишь, и часть войска, что под Коломенское подойти должно, в столице останется. Город от нас стеречь.

Болотников задумался, явно взвешивая все плюсы и минусы предложенного ему плана. Я, переглянувшись с Порохнёй, вновь склонился над столом.

* * *

Обратно я вернулся уже под вечер. Порохня сразу поскакал в дом, увозя с собой заветную грамоту, я же немного покрутился по деревне, проверяя уже изготовившееся к завтрашнему походу войско, посидел у костра с дозорными, заглянул к Мизинцу, суетящемуся возле лафетов с пушками. И лишь потом направился к избушке, выбранной нами с Порохнёй в качестве штаба.

— Вернулся, — встретился меня атаман на крыльце. — А я уже хотел за тобой посылать. Тут знакомец твой, — мотнул он головой в сторону дома, — тебя дожидается.

— Какой знакомец? — удивился я.

— А тот, которому из Серпухова Тараско сбежать помогал.

Ломоть⁈ Он то что здесь делает? Я же ему в Москве сидеть велел! Значит, случилось что-то! Что-то очень серьёзное, раз сын боярский рискнул моего приказа ослушаться и в стан к восставшим пробраться.

Врываюсь в дом, нахожу глазами топчущегося возле окна мужчину. Тот низко поклонился, нервно мня в руках шапку.

— Ты как здесь оказался, Ломоть?

— Знакомец у меня сегодня у сретенских ворот караул несёт. Вот и выпустил как стемнело. Насилу нашёл. Очень уж весточка важная, государь.

— Это какая же? — поинтересовался я, лихорадочно перебирая в памяти всё, что могло случится в истории в ближайшие дни. И ничего, кроме предстоящего вскоре сражения под Коломенским, припомнить не мог.

— Сестра твоя, государь. Царевна Ксения.

— А что с Ксенией? — не понял я. — Она же с Семёном Годуновым у датского короля сейчас гостит.

— Так я для того и пришёл, чтобы обсказать, — облизал губы Ломоть. — Не получилось у царевны до Белого моря добраться.

— Ты что мелешь!!!

Я схватил Ломтя за грудки и с силой встряхнул, так что у Гаврилы зубы клацнули.

— Погоди, Фёдор, — вырвал сына боярского из моих рук Порохня. — На, выпей квасу. А заодно и в чувство придёшь. Тут с холодной головой слушать нужно.

Я приложился к кружке, буквально всосав в себя холодную жидкость, вытер рукавом губы, сел на лавку, стараясь выровнять дыхание. Нужно, и впрямь, успокоится. Тут Порохня прав. И наконец узнать, что не так с Ксенией вышло.

— Говори.

— Царевну с Годуновым уже под Вологдой люди Шуйского догнали. Боярина Семёна там же на месте и зарезали. А Ксению в Горицкий монастырь, что там неподалёку стоит, тайно заточили. А чтобы искать царевну, никто не стал, людишки Шуйского слух о том и пустили, что царевне за море уплыть удалось.

— Откуда знаешь⁈

— Так я же, после того как Долгорукого спас, в ближниках у него. Доверять он мне начал. Деревеньку под Москвой у царя выхлопотал, в жильцы (дворяне, выведенные по выбору на жительство в Москву) вывел. А сам князь в большую силу вошёл. Шуйский его возле себя держит. Вот сегодня Долгоруков мне и сказал, что завтра утром по дороге на север поскачем. Царевну по приказу Шуйского в Москву везут. Гонец от них прискакал. Боятся на бунтовщиков нарваться, встретить просят. Вот мы навстречу и поскачем.

Я задумался, не в силах поверить в услышанное. Ну как так-то⁈ Ведь уверен был, что Ксения сумела спастись!

А с другой стороны, на чём была основана моя уверенность? Всё на тех же слухах. Никакой более конкретной информации о судьбе царевны я не имел. А слухам доверять… Так я по тем же слухам утонул полтора года назад. А между тем сижу себе сейчас под Москвой и даже не икаю. Мог этот слух пустить Шуйский? Ещё как мог! И припрятать царевну от загребущих рук ЛжеДмитрия тоже. Так, на всякий случай. Мало ли оно как дальше повернётся?

— А зачем царевну в Москву везут?

— То мне не ведомо, государь, — развёл руками Ломоть. — Князь мне о том ничего не сказал. Велел только язык за зубами держать и свой десяток тайно к походу готовить.

Ну, да. Чего это я? Нашёл у кого спрашивать! Чудо, что Гаврила в курсе о том, что царевну в столицу везут, оказался. По всему видать, Долгоруков, и впрямь, сильно жильцу доверяет!

Хотя, чего тут гадать? В той, прошлой истории в феврале Шуйский организовал торжественное перезахоронение Бориса, Фёдора и Марии Годуновых в Троице-Сергиев монастырь, заставив участвовать в этом представлении и царевну. Вот и сейчас, видимо, подумывает тот же трюк провернуть.

— И сколько вас навстречу поскачет?

— Два десятка во главе с самим князем. Но воины все добрые будут. И снаряга изрядная. Доспех, пистоли. И царевну, судя по словам князя, десяток сопровождает.

— Что же так мало? — удивился я.

— Так говорю же, государь; в тайне всё делается. Я и сам бы не знал ничего, да князь от царя хмельной пришёл. Бахвалиться начал.

— Что делать будем, Фёдор? — посерьёзнел Порохня.

Что делать? Мне вспомнилась девушка, доверчиво прижимавшаяся ко мне во время побега из Кремля. Ксению освобождать, вот что! Какие тут ещё варианты могут быть⁈

— Твой десяток как, шибко супротив нас стоять будет? — заглянул я в глаза Головне.

— Один из воинов заодно со мной. От остальных добра не жди, государь, — честно признался Ломоть. — Вот мы вдвоём, как схватка начнётся, в спину княжьим людишкам и ударим. Многого не жди, Фёдор Борисович, но ещё трёх-четырёх воинов на себя возьмём.

— Значит двух конных десятков Тараски и Мохины должно хватить, — кивнул я сам себе. — А мы ещё сзади на коней стрелков посадим.

— А я… — заикнулся было Порохня.

— А тебе, атаман, завтра войско в поход вести, — прервал я на полуслове запорожца. — Больше просто некому. Соединишься с Подопригорой, изобразишь поход на Ярославль и в сторону Костромы отходи. Там меня и ждите. Я с царевной туда же прискачу. Поездку к патриарху придётся, пока, отложить.

Глава 10

— Едут! — молодой воин в овечьем кожухе накинутом поверх тегиляя опёрся рукой о берёзку, переводя дух. — Едут, Фёдор Иванович, — добавил он, тяжело дыша. — Из-за поворота показались!

— На коней, живо! — шёпотом рявкнул я, быстро стягивая с головы шапку и одевая подшлемник с мисюркой. — Луки к бою готовь!

Сам я, вскочив на коня, потянул из-за пояса колесцовый пистоль, переложил его в левую руку, потянулся за саблей. Эта тропинка на дорогу как раз рядом с местом засады выходит. Так что только на один выстрел времени и будет. А там сразу в ближний бой вступать придётся. Выхватить саблю из ножен, можно и не успеть.

Рядом застыли два десятка всадников; с уже вынутыми из саадаков луками и заряженными арбалетами. На бородатых лицах хорошо заметно напряжение перед предстоящей схваткой и, вместе с тем, облегчение от того, что ожидание осталось позади.

Ну, да. Я непроизвольно передёрнул плечами. Ждать на таком морозе, удовольствие не из приятных. До этого половину ноября мокрый снег густо замешанный на грязи ногами и копытами месили нарочно; не по погоде тёплые деньки стояли. А тут зима словно опомнилась; и снег крупными хлопьями на голову валит, и сильный мороз одновременно за щёки хватает.

— Сколько их там, Семён? — оглядываюсь я, на уже вскочившего в седло вестника. Вроде из десятка Тараски новик. Но тут точно не скажу. После ухода Тараски и Мохины я, собираясь в Старицу, их воинов себе забрал и оба десятка перемешались между собой, слившись в один отряд. — Успел сосчитать?

— Пятеро впереди дозором скачут. Остальные чуть поодаль вместе с возком едут.

Пятеро — это хорошо. Значит, в основном отряде примерно два с половиной десятка осталось. Если учесть, что их сначала отряд Косаря залпом из десяти пищалей проредит, а потом и мы стрелами да джидами (короткое метательное копьё-дротик) забросаем, что там для ближнего боя останется? А эту пятёрку, если у них, конечно, хватит ума вернуться, опять же десяток Косаря ещё одним залпом встретит. Не зря для этого боя каждый стрелок с собой по две пищали прихватил.

— Ждём, — скорее самому себе, чем остальным воинам, приказал я.

Очень уж меня подмывало бросить коня вперёд, навстречу возку с сестрой. Врезаться в строй охранников, разметать их в разные стороны, вырвать царевну из рук моих врагов. Вот только нельзя до залпа моих стрелков в бой соваться. И им нормально выстрелить помешаю, и враг значительно более серьёзное сопротивление оказать сможет. И как итог, уже мои люди кровью умоются.

Впрочем, Косарь долго ждать не заставил. Слитный залп хлёстко ударил из-за деревьев, тут же сменившись протяжным конским ржанием, полными страдания криками и яростным рёвом врагов.

— Вперёд!

Застоявшийся конь одним рывком вынес меня на тропу, в несколько секунд преодолев те жалкие десятки метров, что отделяли нас от дороги.

Кажется получилось! Во всяком случае, развернувшийся поперёк дороги возок, быстро с места не стронешь. Да и всадников хоть и не сильно, но удалось проредить, внеся в их ряды сумятицу. Во всяком случае, четыре коня с пустыми сёдлами вдоль дороги мечутся, а трое бывших конвоиров нахлёстывая коней ногайками, рванули вперёд, надеясь вырваться из устроенной им засады.

— Бей! — разряжаю я пистоль практически в упор в одного из всадников. Тот охнул, роняя поводья, схватился руками за древко стрелы, прилетевшей вслед за пулей. Двое других сползли с коней, в свою очередь поймав грудью по две стрелы. — К возку! — я даже не стал придерживать коня, направляя его в сторону небольшого деревянного ящика с узенькими оконцами положенного на полозья. — Бей их, пока не опомнились!

Хищно защёлкали луки, выкашивая скучившихся впереди возка всадников, гулко грохнул ещё один залп из пищалей, полоснув свинцом по арьергарду из десятка воинов, потянувшихся было за луками. Несколько оставшихся на конях всадников, развернули коней и бросились прочь, пригибаясь под градом стрел, двое, спешившись, бросились в лес, с треском сминая придорожный кустарник и лишь возница, сидевший верхом на одном из впряжённых в возок лошадей, зло оскалившись, сунул руку за пояс.

Вскинутый пистоль, посмотрел мне прямо в глаза, грозя неминуемой смертью. Я дёрнулся, в отчаянной попытке уклонится от неминуемой смерти, взревел, дёрнув головой от резкого щелчка.

Мой враг зло выругался, соскочив с коня, отбросил в сторону пистоль, потянулся было за ножом, не желая сдаваться и охнул, вытаращенными глазами уставившись на древко джиды, торчащего в животе. Впрочем, долго мучится моему несостоявшемуся убийце не пришлось. Семён, довершая начатое, рубанул уже саблей, метя в незащищённую шею.

Неужели всё⁈ Я неверяще оглянулся по сторонам, натыкаясь взглядом лишь на своих воинов. Как-то слишком легко мы победили. Хотя, если присмотреться, на отборных воинов, о которых мне рассказывал Ломоть, наши враги явно не походили да и одетыми на них доспехами, похвастаться не могут. Разве что бывший владелец пистоля в добротный тегиляй одет. И стреляет метко. Я машинально потрогал рукой кольчужную бармицу, свисающую с мисюрки до плеч. Вскользь по ней пуля прошла. Чуть левее, и я бы собственной кровью сейчас захлёбывался.

Нет, нужно заканчивать самому в каждую стычку с врагом соваться. А то так до трона можно банально не дожить. Пора к общему руководству над войсками переходить.

Вдалеке гулко грохнул ещё один залп из пищалей, вспугнув птиц, поднявшихся над лесом.

— Слышишь, Фёдор Иванович? — уставился в ту же сторону Семён. — Рядом совсем.

— Слышу, — прошипел я одними губами, понимая, что нужно спешить. — Проверим возок и на коней. Косарь, — оглянулся я в сторону вышедших из мелколесья на дорогу стрелков. — Ты зачем второй залп дал? А если те пятеро, что в переднем дозоре ехали, обратно вернутся?

— Это навряд ли, Фёдор Иванович, — задорно хмыкнул тот в ответ. — Если там такие же вояки, что здесь лежать остались, то нипочём не вернутся. А вот вам бы с десяток стрел прилететь успело.

— Ладно! — отмахнулся я от сотника. Нет у меня времени с ним пререкаться. — За дорогой следите.

— Присмотрим, — стрелки, встав цепью поперёк дороги, быстро вставили в стволы байонеты и положив у ног приготовленные для ближнего боя пищали, начали споро заряжать вторые. — Отчего не присмотреть?

Истошный женский визг, и сунувшийся в возок Семён отшатывается прочь, невнятно мыча.

— Кто там? — заглядываю я в возок в свою очередь, уже заранее зная ответ. Просто даже представить себе не могу, чтобы Ксения так вопить могла. Словно поросёнка на бойне режут. — Ну, и кто ты такая будешь?

Вопрос был не праздный, потому, как я и ожидал, эта молоденькая девчушка одетая в богатую шубку с длинными расшитыми золотым шитьём и жемчугом декоративными рукавами, на мою сестру совершенно не походила.

— Без убивай, боярин! — сменила вопли на горький плач девушка. — Машка я. Холопка Алексея Григорьевича.

— Это Долгорукова, что ли?

— Его, господин. Одел в богатое и повелел в возок садиться. Я и села. Смилуйся, боярин! Сирота я!

Над лесом ещё раз громыхнуло, заставив меня заскрипеть зубами. Времени нет совсем. Спешить нужно. Ладно, позже решу, что с этой сиротой делать.

— Косарь, — оглянулся я на сотника, вцепившегося зубами в бумажный патрон. — Мы на помощь поскачем, а ты здесь оборону займи. Если врагов много будет, по пищали разрядите и в лес. И за девкой присмотри, — крикнул я ему, уже вскочив на коня. — Чтобы не обидел никто! За мной! — крикнул я своему отряду. — Нужно своим помочь!

Мы почти успели. Бой проходил всего в километре от устроенной нами засады, поэтому скакать далеко не пришлось. Вот только и здесь схватка много времени не заняла. Мы проскочили очередной поворот и я придержал коня, смахивая с лица налипшие хлопья снега

— Ого! Да тут бойня похлеще чем у нас была!

Я передёрнул плечами, мысленно соглашаясь с возгласом.

. Узкая, зажатая с двух сторон дорога была усыпана одетыми в красные кафтаны телами. Испуганно ржали лошади, нервно переступая копытами по пропитанному кровью снегу, сноровисто шастали воины, сноровисто грабя убитых и добивая раненых, показались из леса стрелки с надетыми на пищали байонетами.

— Вижу и вы там управились, Фёдор Иванович, — направил коня в мою сторону Подопригора. — А то, вернулось сюда несколько всадников. Так вместе с остальными в землю и легли.

Я лишь головой покачал, не сводя глаз с тел в красных кафтанах. Это что же выходит, Шуйский для моей поимки сотню стремянных стрельцов не пожалел? Личную царскую охрану, сопровождающую его во всех его поездках, в бой кинул. А мы эту сотню смогли уничтожить. Дела!

— Много воинов полегло?

— У меня с десяток, — сразу помрачнел полусотник. — И у Порохни десятка два погибли. Они как в засаду попали, обратно вырваться попытались, даром, что мы всю дорогу деревьями завалили. Вот и пришлось ему им в лоб встречать. Хорошо, что прорвалось совсем мало, иначе бы не сдюжила его полусотня. Добрые бойцы нам достались, — в голосе Якима проскользнули уважительные нотки. — Ну, ничего. Всадников наберём, — глаза Подопригоры азартно загорелись. — Столько добрых коней с боем взяли! Теперь можно и мне, и Порохне свои отряды до полной сотни добрать.

Кому что, а Подопригоре — кони главное. Но тут он прав. Это, пожалуй, самое ценное из доставшейся нам добыче. Хотя, ещё сотня пищалей, что у стремянных была, тоже очень хороший приз. Огненного боя мало не бывает.

— Нужно уходить отсюда, Фёдор, — подъехал к нам Порохня. — Яким, конечно, всю округу обрыскал, но вдруг ещё где царский отряд прячется.

— Москва недалече, — согласился с воеводой Подопригора. — Если хотели тебя схватить, оттуда тоже отряд навстречу выйти должен.

— Соберём трофеи и сразу уйдём, — не стал спорить я. — Ломоть где? Тоже убили?

— Сбёг твой, Ломоть, — весело оскалился Подопригора. — Вот же. Скользкий как налим. Так просто и не ухватишь! Как понял, что дело их проиграно, с коня соскочил и в лес. Не догнали.

— Жаль, — покачал я головой. — Очень мне с ним побеседовать хотелось.

— Так с боярином побеседуй, пока он ещё живой, — пожал плечами полусотник.

— С каким боярином?

— Да вон у обочины лежит, — хмыкнул Яким. — Это тот боярин, которого мне Тараско вместе с твоим Ломтём из Серпухова выпустить попросил. Я ему в сече живот пропорол. Лежит вон теперь, смерти ждёт.

Долгоруков? Ну, хоть какая-то удача!

— Мне бы с ним без лишних глаз побеседовать, — покосился я на Подопригору. — А то он знает кто я. Как бы перед другими не выдал.

— Как скажешь, Фёдор Иванович, — скривил полусотник губы в ироничной улыбке.

Боярина шустро оттащили в сторону, и бросили прямо в снег возле дороги, предварительно обыскав.

— Ну, здрав будь, Андрей Григорьевич.

— И тебе долгих лет, Фёдор Борисович, — выплюнул приветствие вместе с кровью воевода. — Выходит не поверил ты Ломтю. Ошиблись мы.

— Да нет, князь. В том-то и дело, что поверил, — усмехнулся я в ответ. — Только зачем же мне на выручку царевны с малой силой идти, если можно больше воинов взять? Вот и решил я не два десятка, а всю полусотню Порохни с собой забрать да сзади по стрелку с двумя пищалями посадить. С такой силой гораздо проще сестру отбить будет.

— А Ломтю о том почему не сказал? — вяло поинтересовался князь.

— Сам не знаю, — пожал я плечами. — Ведь я ему доверял. За него передо мной Чемоданов поруку держал. Как тут не довериться? А потом решил, что хуже не будет, если я всей правды не скажу. Перестраховался, в общем.

— Пере… что?

— Да это не важно, — отмахнулся я. — Мне бы против вас и вся полусотня Порохни не помогла. Важно то, что я ещё и Подопригору решил с собой прихватить. То сельцо, где он бумажную мельницу разбирал, как раз по дороге была. А Подопригора, он такой, — я на миг задумался как бы получше охарактеризовать казака. — Любопытный, в общем. И любит всё о том, что в округе творится, знать. Вот он мне про конную сотню, что ещё позавчера из Москвы сопровождая возок проскакала, и рассказал. И где вы остановились, он тоже знал.

— А что же тогда в бой полез? — Долгоруков закашлялся, сплёвывая бурую слюну на подбородок. — Мог бы просто уйти.

— А сомнение у меня оставалось, даже когда стало ясно, что Ломоть меня в ловушку заманить хочет. Вдруг вы ради приманки, и вправду, царевну использовать хотите. Люди Якима видели, что в возке богато одетая девушка сидит, а кто такая не знали. Они же Ксению не видели никогда. Вот я и решил собставенными глазами посмотреть. А заодно, с тобой и Ломтём посчитаться.

— Так Ломоть же убежал.

— Убежал, — улыбнулся я в ответ. — Значит, не пришёл ещё его срок. Ну, ничего, я терпеливый. А покуда, князь, твой черёд пришёл.

* * *

— Так что же, воевода, так и уйдём отсюда, матушку-царицу не вызволив?

Я горько усмехнулся, покосившись в сторону Косаря. Всем хорош сотник. И выучка у его стрелковой сотни лучшая, и и дисциплина среди стрелков для нынешнего времени отменная. Одно плохо; убитого полгода назад самозванца — горячий сторонник. Даже и не знаю, что с ним делать, когда официально «воскреснуть» решусь. А ведь ждать этого чуда совсем немного осталось. Мне бы только до Костромы свою миниармию довести и там закрепиться.

— А ты что предлагаешь, Фёдор? — нахмурил брови Порохня, разглядывая мощные стены Ярославля. — Приступом город брать? Так у них на стенах воинов поболее нашего будет. И пушек много. Все здесь и поляжем! Уходить нужно!

— А как же царица? — не желая сдаваться, затряс рыжей бородой сотник. — Нам же сам большой воевода наказ дал; государыню из плена выручить да к нему привезти.

— Бог даст, ещё выручим, — решил я успокоить бывшего стрельца, — но только не в этот раз. Не слышал разве, что князя Борятинского о нашем появлении кто-то предупредил? — кивнул я в сторону связанного городового казака, понуро стоящего чуть в сторонке. — Хорошо ещё, что Подопригора все дозоры ярославского воеводы по пути к городу вырезал и князь о том, что нас мало, не знает. Иначе сам бы уже на нас напал. Нужно уйти отсюда ненадолго, силы подкопить и в следующий раз уже нежданно нагрянуть да царицу Марию освободить.

Ага. Только не в этой жизни! Уж что, что, а освобождать эту беспринципную авантюристку, я ни за какие коврижки не собирался! С такой не договоришься. Слишком до власти жадна. Настолько, что прилюдно признает второго самозванца своим мужем и даже ребёнка от него родит. По тем временам — тягчайший грех. В общем, от царского титула эта дамочка ни за что не откажется, чтобы ей взамен не предлагали. Так Сигизмунд III, обещавший Марине Мнишек в обмен на отказ от притязаний на московский трон на выбор Самбор или Гродно, был послан далеко и на долго. А так как жениться я на полячке не собираюсь, то и меня следом за польским королём пошлют.

И в этом случае назревает закономерный вопрос; ради чего весь этот риск? Чтобы она в моём полку сторонников самозванца баламутить стала? А она станет. Наверняка попробует нас с Порохнёй под себя подмять и с таким трудом созданный мной отряд, в своих целяз использовать.

Так что мы лучше давно задуманный мной спектакль продолжим. Потопчемся немного под стенами города, убеждаясь в невозможности им овладеть (вот уже «измена» Грязнова и пользу начала приносить. Борятинский к нашему приходу успел подготовиться) и отправимся напрямую к Костроме.

— И куда ты предлагаешь идти, Фёдор Иванович? — хмуро поинтересовался Гаврила Мизинец. — Обратно к Болотникову?

— Обратно к большому воеводе можем и не пробиться, — покачал я головой. — Не слышали разве, что он от Москвы отступил? Где теперь его искать? Скорее уж мы царских воевод по пути на юг встретим. Тут нам и конец. И сами сгинем, и Ивану Исаевичу ничем помочь не сможем.

— Нужно не забывать, что большой воевода дал наказ не только царицу из Ярославля вызволить, — заметил Порохня, поскрипывая снегом. — Он ещё города, что к северу от Москвы стоят, под руку царя Дмитрия приводить велел. Обозы опять же, что к Шуйскому идут перенимать.

— Обозы и отряды, то моя забота — хищно улыбнулся Подопригора. — Нужно только место найти, где мы крепко сесть сможем.

— А тогда куда? — решил подыграть мне Кривонос, прекрасно зная ответ.

Ответить я не успел.

— Воевода! Воевода! — подскакал к нам один из казаков Порохни. — Там монах к нам вышел. А с ним ляхи! Вернее лях, а с ним баба. Монах сказывает, что будто то сама царица Мария с ним из Ярославля сбежала!

— Какая царица⁈ — изумился Порохня. — Ты что, Анисим, сдурел совсем? Откуда здесь царице взяться⁈

— Не знаю, воевода, — развёл в смятении руками вестовой. — А только их сюда ведут! Лях шибко злой. Всё время лается не по-нашенски!

Марину я узнал сразу. Даже здесь в лесу, утопая по колени в сугробах, эта худенькая, невысокого роста женщина в богатой, отороченный собольим мехом шубке держалась с неподражаемым достоинством. Вскинутый вверх подбородок, полный надменного высокомерия взгляд, сжатые в презрительной гримасе губы; всем своим видом Мария (Марину Мнишек короновали под именем Мария Юрьевна) как бы делала присутствующим великое одолжение, что снизошла до общения с ними.

Шагавший рядом с ней полноватый, пожилой лях с пышными усами и короткой бородкой был одет в традиционный для поляков жупан с широким обшитым золотыми нитями поясом и наброшенный поверх него копеньяком.

Шедший за поляками невзрачный молодой монашек на их фоне терялся, практически не привлекая к себе внимания.

— Я ваша царица, — полячка встала, не дойдя до нас с десяток метров. — Мне сказали, что вы посланы сюда моим мужем царём Дмитрием, чтобы освободить меня и отвезти к нему. Вы будите вознаграждены за верную службу, когда он вернёт себе трон.

Я мысленно застонал, проклиная своё невезение. Вот откуда она здесь взялась? Её же сейчас под стражей в спасском монастыре держать должны были! Так нет же, вырвалась оттуда как-то. Ещё и своего папашу, сандомирского воеводу прихватила. И что мне теперь с этаким подарочком делать? Воистину, не строй заранее планы, так как судьба над тобой обязательно посмеётся.

И всё же у меня ещё оставалась призрачная надежда, избавиться от неожиданной помехи. Обратилась к нам Марина по-польски, судя по всему так и не успев за те полгода, что прожила на Руси, выучить русский язык. Да и её отец, Ёжи Мнишек вряд ли им владеет. А из стоящих рядом со мной командиров по польски разве что Порохня с Подопригорой понимают. И то, насчёт последнего, я не уверен.

А значит, можно попробовать, выдать Марину за знатную полячку, прибывшую в Москву в свите будущей царицы и затем «изолировать», поручив заботу о ней с отцом всё тому же Подопригоре. А после его «заботы», их даже волки не найдут.

Я уже открыл было рот, чтобы по своему перевести речь Марины, но меня опередил монах, спутав все карты.

— Государыня Мария Юрьевна изволила сказать, что узнала о том, что вы посланы её мужем, царём Дмитрием Ивановичем спасти её. Она обещала, что вы не останетесь без награды.

— Государыня!

Я оглянулся на склонившихся в низком поклоне командиров моего полка и глубоко вздохнул. Похоже, у меня большие проблемы. И что с этим делать, я пока не знаю.

Глава 11

Гулкий, протяжный звон набатного колокола заставил всех оглянуться в сторону города. Следом басовито рявкнуло несколько пушек, но ядра, не преодолев и половины расстояния до нас, бессильно ткнулись в снег. На стенах засуетились люди, зло переругиваясь друг с другом.

— Вот теперь самое веселье и начнётся? — зло оскалился Подопригора, поигрывая ногайкой.

— О чём ты? — оглянулся на своего товарища Порохня.

— Так заметили, судя по всему, побег царицы. Сейчас сначала весь город перевернут, а затем за нами в погоню кинутся! Много в Ярославле воинских людишек будет? — зыркнул Яким в сторону чернеца. — А, монах?

— Я не монах, — недобро нахмурился тот. — Я служка монастырский, Григорий Каловской. В конном отряде Спасского монастыря начальный человек.

Ого! Я и сам не заметил, как рука непроизвольно за эфес сабли схватилась. Ну, теперь понятно, почему этот лжемонах в свите польского магната и его дочери очутился (так как Дмитрий после его убийства в Москве был провозглашён самозванцем, то и коронация Марины Мнишек сторонниками Шуйского считалась незаконной). Ведь именно он в той, оставшейся в прошлом реальности во время осады Ярославля полякам ворота в город открыл. Много тогда народу из-за этой измены погибло. Вот и здесь этот предатель-служка своё гнилое нутро показал. Только в этот раз Каловскому прихода польских отрядов дожидаться не пришлось. Я со своим полком здесь гораздо раньше объявился. Вот он и решил на более крупную ставку сыграть. Там он всего лишь на польские гроши соблазнился, а тут, похоже, на благодарность самой царицы рассчитывает. Хотя, не удивлюсь, если ушлый служка и о денежном вознаграждении договориться не забыл.

Ну, погоди, иуда. Я тебя как раз по царски и вознагражу!

— О чём они говорят, Гришка? — старшему Мнишеку, похоже, надоело ждать. — Вели пригнать сюда карету и нужно уезжать, пока эта собака Барятинский не спохватился!

Карету? Я даже рот раскрыл, удивляясь несуразности просьбы. Похоже, вырвавшись на свободу, сандомирский воевода забыл, где он находится. Мы даже возок, что под Москвой захватили, там же и бросили, решив не заморачиваться с его транспортировкой. А уж тащить сюда по снегу карету, никому даже в дурном сне не привидится, даже если её на полозья переставить! Тракты между крупными городами ещё более-менее набиты, а чуть в сторону сверни и…

Тоже самое попытался объяснить и Косарь, предложив взамен разгрузить одни из обозных саней. Но здесь на дыбы встала сама Марина, заявив, что лучше уж верхом поскачет, чем в этом убожестве ехать будет.

Ну, вольному воля. Кто же с целой царицей спорить станет? Дурных нет! Посадили беглецов на коней, благо после уничтожения отряда стремянных, свободных лошадей у нас хватало. Порохня выделил два десятка всадников для эскорта. Начали разворачивать обоз, лафеты с пушками, строить в колонну копейщиков со стрелками. Пока готовили войско к отступлению, успели переговорить с Каловским, всё же выяснив численность ярославского гарнизона и подробности побега Марины Мнишек из города.

Григорий уже давно был недоволен своей жизнью, изыскивая возможность изменить её к лучшему. И появление в городе свергнутой царицы посчитал вполне реальной для этого возможностью.

Вот только пробиться к столь важной пленнице было не так-то просто. Марину хоть под замком и не держали, но и свободно перемещаться по городу не разрешали. На его счастье игумен Спасского монастыря Фиофил загорелся идеей обратить католичку в православие, зачастив в дом, где содержали Марину. Встретится с бывшей царицей это обстоятельство Каловскому не помогло, но зато, повсюду сопровождая с конным отрядом отца Фиофила, Григорий смог встретиться с её отцом, Ежи Мнишеком. И тут же предложил сандомирскому воеводе организовать для него с дочерью побег, пообещав вывести их из Ярославля через тайный ход, что находился в Спасском монастыре.

И всё бы хорошо, но только сама Марина, не смотря ни на какие уговоры отца, наотрез отказалась рисковать, убегая со странным служкой в никуда. Так бы наверное этот побег и не состоялся, как, собственно говоря, и было в той прошлой истории; Марина через полтора года покинула город, чтобы вместо Польши попасть в Тушинский лагерь ко второму самозванцу, а Каловский, прожив в безвестности ещё два с половиной года, впустил бы в город подошедшие польские отряды.

Но тут под Ярославль припёрся я и на побег к появившемуся у стен города отряду, посланному для её спасения, бывшая царица всё же решилась. Заодно прихватив с собой для меня целую кучу проблем.

— И что теперь? — поравнялся я с мрачным как туча воеводой. — Если верить «монашку», у Барятинского под рукой около пяти тысяч войска будет. С такой силой, Маринку потеряв, он в городе отсиживаться не станет.

— Отступать будем, пока возможность есть, — процедил сквозь зубы тот. — Пусть Подопригора отход войска прикрывает. Он на разные каверзы мастер, — Порохня обернулся к ехавшему рядом Якиму. — Возьми под свою команду отряд Кривоноса вместе со стрелками. Попридержи хоть немного князя. Хотя он от нас всё равно не отстанет, — мрачно резюмировал он.

— Хотя бы до ночи попридержи ярославцев, Подопригора, — попросил я полусотника. — Есть у меня задумка, как нам дальше быть.

— Сделаю, — показал зубы казак. — Но только сегодня, пока они сгоряча в погоню кидаться будут. Завтра мне их уже не сдержать. Это их лес. Они его лучше знают. — И, приласкав ногайкой коня, Яким ускакал к своей полусотне.

— Значит, завтра сражение будет? — проводил Якима взглядом подошедший к нам Косарь. Его отряд как раз проходил мимо нас, утрамбовывая в землю снег. — Боюсь, не сдюжим мы супротив ярославцев, воевода, — сообщил он Порохне. — Нужно царицу спасать.

Ага, сейчас! Мне ещё не хватало ради спасения Маринки весь свой полк в снегах под Ярославлем положить! Да и ярославцев жалко. Они потом немалую лепту в борьбу за освобождение Руси внесут. Нечего мне с ними делить! А значит от незваных гостей нужно срочно избавляться. Тем более, что счёт у меня к этой семейки преогромный. Ведь это именно Мнишеки приютили Григория Отрепьева в своём замке Самбор и помогли ему собрать войско для вторжения на Русь.

Только как это сделать? Марину на Руси, конечно, сильно не любят. И за то, что полячка, и за отказ принять православие, и даже за копию шапки Мономаха, что ей, вопреки обычаям при коронации на голову надели. И всё же она для большинства моих воинов является царицей и женой столь горячо любимого ими Дмитрия. А, значит, и защищать они Маринку всерьёз будут. Вон Косарь, похоже, и умирать за неё собрался.

Выходит, пока Мнишеки находятся в моём войске, сделать с ними я ничего не смогу. Значит, нужно их из войска отослать.

А что? Как там Косарь только что заявил? Спасать нужно царицу! А у нас заведомо проигрышное сражение на завтра намечается. Нельзя жизнью государыни рисковать. Никак нельзя. Вот мы её из войска и отошлём, придав в сопровождение полусотню всё того же Подопригоры.

Я впервые искренне порадовался, умению полусотника подбирать в свой отряд людей. Там любой за своим командиром в огонь и воду бросится. Стоит ему кивнуть, они не то что Марину, они и меня… Хм. В общем, преданные у него в отряде люди. Всё как надо сделают и о том как рыбы молчать будут.

Вот только тут всё по-умному свершить нужно. Простое исчезновение бывшей царицы в корне ситуации не исправит и Барятинский свою погоню за нами не прекратит. Тут нужно так извернуться, чтобы на тела убитых один из ярославльских отрядов наткнулся и при этом ещё и гибель царицы на них свалить.

— Куда вы направили конный отряд? Их и так мало для защиты царицы.

Ну вот, легки на помине. Вся троица к Порохне с претензией подъехала. Вон как Ежи Мнишек недовольно щёки надул.

Каловской, начав было переводить, запнулся, оглянувшись в сторону города. В Спасском монастыре истошно затрезвонили с колокольни, словно звонарь задался целью языком стенки колокола размолотить.

— Хватились, — недобро оскалился бывший служка. — Долгонько же они.

— О чём ты, Гришка? — спросил я, уже зная ответ.

— Так мне привратника на воротах зарезать пришлось, — пожал плечами Каловской. — А до того отца-эконома придушил, — пригладил изменник рясу. — Без ключа в подвал, где тайный лаз находится, не попадёшь, — пояснил он мне. — Вот, видимо, кого-то из убитых нашли. Теперь к лазу кинутся.

— Хватит брехать между собой! — потерял терпение сандомирский воевода. — Скажи им, что я приказываю вернуть отряд. Он будет сопровождать царицу. Мы уезжаем. И нам потребуется все всадники, что есть. Их и так ничтожно мало!

А вот это он вовремя! Ну, насчёт того, что они с дочерью, прикрывшись нашими спинами, удрать хотят. Как раз сотня Косаря рядом стоит и к нашему разговору прислушивается. А, значит, к вечеру весь полк будет знать, что Марина сама по собственной воле наш отряд покинуть собирается. А кто же осмелится супротив желания самой царицы пойти? Мне только и остаётся, ей вслед платочком помахать!

— Днём вам не уйти, ясновельможный пан, — ответил я, дождавшись, пока Каловской озвучит требование Мнишека на русском языке. — Ярославцы здесь все тропинки знают. Наверняка пустят конные отряды в обход нашего войска. Вот и встанут на ваш след. Лучше бы вам вместе с отрядом ночи дождаться да под охраной войска переночевать. А поутру засветло и уйти. Пусть Барятинский думает, что вы с войском остались. А мы в осаду сядем и хоть день, но выстоим. Всё будет вам время от погони оторваться.

— А если князь окружит наш лагерь ночью? — озадачилась Марина, выслушав перевод Каловского. — Что тогда?

— В этакий мороз? — зябко повёл плечами сандомирский воевода. — Не думаю. Московит прав. На рассвете незаметно уйти будет проще. Только нужно забрать всю конницу.

— Всю нельзя, — покачал я головой, выслушав требование поляка. — Барятинский видел, что у нас есть всадники. Их отсутствие насторожит воеводу. Но с вами поскачет полусотня Подопригоры. Если кто и сможет увести вас от погони, то только он.

— Это точно! — подтвердил Косарь, задорно оскалившись. — Правильно ты решил, Фёдор Иванович. Яким кого хочешь запутает.

— Так тому и быть, — резюмировал Ёжи Мнишек, принимая мой план по спасению его с дочерью. — Только пошли кого-нибудь вперёд в ту деревню, где на ночлег встанем. Пусть для нас дом получше подготовят.

— Пошлю, как не послать, — прошептал я, смотря вслед отъезжающим Мнишекам. — Последняя пожелание — дело святое.

* * *

Этот день растянулся надолго, грозя поспорить с бесконечностью. Мы медленно пятились, устраивая засады, перегораживая дорогу деревьями, устилая дорогу телами своих воинов. Враг был повсюду. Он наседал на ощетинившийся копьями арьергард, таился в засыпанных снегом оврагах, осыпал стрелами, прячась среди деревьев. Ближе к вечеру отдельные группы ярославцев появились впереди, начав устраивать засады уже на нас.

— Совсем обнаглели, — зло сплюнул Порохня, ломая стрелу, едва не пробившую доспех. — Скоро совсем ходу не будет.

— Ничего, — успокоил я воеводу. — Помнишь деревеньку, что на берегу Которости стоит? До неё меньше версты осталось. Там в осаду и сядем.

— А потом что? — не пожелал успокаиваться атаман. — Это сидя в Ярославле Барятинский о том, что нас мало не знал. Теперь знает. Не отпустит нас князь, даже если царицу обратно получит.

— Посмотрим. Может и отпустит. Помню я Федьку Барятинского. Шибко осторожный он. Лишнего риска не любит. Потому и решился к Ярославлю подойти. Знал, что не рискнёт князь за стены города выйти. Эх! Если бы не Маринка! — в сердцах потряс я кулаком. — В общем, есть у нас надежда на то, что получив её обратно, князь от нас отстанет.

— А если всё же не отстанет?

— А не отстанет, — задумчиво прищурился я. — То попробую с князем договорится. Хуже уже не будет.

До деревни добрались уже в сумерках. Перегородили все подходы рогатками и засеками, разожгли большие костры для бодрствующих по периметру дозорных отрядов, разбросали по округе чеснок. Если сунутся к нам ночью гости, кто-нибудь в темноте обязательно наступит и криками о готовящемся нападении оповестит. А мы пока поужинаем и спать. Завтра день не самый лёгкий ожидается.

Поспать мне не дал, сунувшийся в дверь Каловской.

— Воевода здесь ли? — спросил он, пытаясь, рассмотреть среди спящих вповалку воинов Порохню.

— А он зачем тебе?

— Царина Мария Юрьевна воеводу и всех начальных людишек на совет зовёт, — узнал меня монастырский служка. — И тебя, Фёдор Иванович тож.

— Ступай, — мысленно проклиная сандомирского воеводу, явно и бывшего инициатором предстоящего совета, я поднялся с лавки. — Скажи, что скоро придём. Воеводу и всех начальных людишек я сам соберу.

Царица расположилась на ночлег в доме старосты, выгнав самого старика вместе с семейством в баню. Добротный дом в центре деревни, матово светился затянутым в пузырь окном, редкая для этого времени печная труба, густо дымила, маня с холода в тепло.

— Яким, всех собрал?

— Все со мной, Фёдор Иванович, — фыркнул мне в ухо полусотник, кивнув на почти сливающиеся с темнотой силуэты, окружившие избу.

— Наготове будь. Не нравится мне этот затеянный Маринкой совет. Что там обсуждать, если обговорено всё?

— Может передумала цар… Мария войско покидать? — высказал предположение Глеб.

— Ага, — добавив в голос яду, согласился я с ним. — Ты скажи ещё, что она завтра вместе с нами грудью врага встретить собирается.

— Грудью не надо! — захихикал у меня за спиной Подопригора. — Грудь бабе для другого дана.

— Ты только не вздумай ей это завтра объяснять, слышишь, Яким? — оглянулся я на полусотника. — Её ярославцы случайно в бою убить должны. Без всякого баловства!

— Раз надо, значит убьют.

— Ну, с Богом, — прогудел Порохня, подводя черту нашему диалогу и потянул дверь на себя.

Внутри было довольно светло. Две толстые свечки, выставленные посередине стола задорно подмигивали алыми огоньками, разметав сумрак по тёмным углам. Сандомирский воевода, вольготно расположившись за столом, неторопливо доедал похлёбку, черпая горячее варево прямо из чугунка. Рядом, чуть сзади, прислонившись спиной к стене, стоял Григорий Каловской, скрестив руки на груди. Самой царицы видно не было. Очевидно Марина решила до поры не показываться, затаившись за разделяющей комнату на две части занавеской.

— Здрав будь, воевода. — поклонились Мнишеку Глеб с Кривоносом.

Мы с Порохнёй поляку лишь кивнули и, проигнорировав грозный взгляд, не дожидаясь приглашения, уселись напротив.

— Звал, ясновельможный пан? — скривив губы, спросил Порохня.

— Звал, — отложил ложку в сторону Ежи Мнишек. — Мы тут с Гришкой посоветовались и решили, что всё же весь конный отряд с собой заберём. — воевода опёрся локтями о стол и не дожидаясь перевода и последовавших за этим возражений, жёстко продолжил. — Дорога нам нелёгкая предстоит. Всюду вороги. Каждый воин на счету будет. А Барятинского по другому можно обмануть. У вас вон ещё целая сотня коней есть. Посадите на них мужиков и пусть конницу изображают. Покуда дело до стычки не дойдёт, никто подвоха и не заметит.

Ну вот. Теперь и полусотню Порохни у меня отбирают! Этак я скоро всё своё войско раздам! Барятинскому и воевать не придётся.

— Нужно спасать царицу, московит, — видимо что-то заметил по моему лицу Мнишек. — Всё остальное не важно. Именно за этим вас сюда большой воевода и послал!

— А мы чем занимаемся, ясновельможный пан? — недовольно проворчал Порохня — Полдня уже наскоки ярославцев отбиваем.

— Вот и дальше отбивайте, — проигнорировав запорожца, продолжил смотреть на меня сандомирский воевода. — А я с конной сотней вашу государыню к большому воеводе доставлю.

Нет, так не пойдёт. Совсем без конницы оставаться нельзя. Когда ещё Подопригора с Порохнёй обратно вернутся? К тому же среди людей атамана и сторонники самозванца имеются. Лишние свидетели нам ни к чему. Ну ладно, для начала посмотрим, что дальше будет. Судя по всему, у Мнишека ещё какая-то идея есть. Уж слишком внимательно в его сторону Каловской смотрит. Явно ещё переводить собирается.

— А князя мы ещё больше обманем, — не обманул моих ожиданий поляк. — Я слышал, у вас в отряде девка имеется. Ваша государыня ей часть своей одежды отдаст. Вот пусть в ней весь день по деревне и разъезжает, чтобы врагу издали видно было.

«Вот же»! — я даже головой от изумления покачал. — «Везёт же нашей Машке! Простая холопка, а то царевной её нарядят, то царицей. Может ей на роду за кого-то знатного замуж выйти суждено? Если выживет, конечно».

— Да какая из девки царица, воевода? — возразил я уже чисто из упрямства, всё для себя решив. Не удастся нам с Мнишеками договориться. И дело тут вовсе не в девушке-холопке. Нельзя с ними полусотню Порохни отправлять. — Любой сразу подлог заметит.

— А то не твоя забота, холоп! — отбросив занавеску, ворвалась в комнату Марина. — Дерзок больно! Думаешь я не заметила, что ты мне не поклонился при встрече? И государыней своей не величаешь! А ну, вяжите его!

А вот это ты зря! Хотя нужно признать, что поклоны бить я полячке, и вправду, не стал. И не потому, что я весь из себя такой гордый. Просто поклонившись и назвав Марину государыней, я бы признал за ней право на этот титул. Ну, и себя этого права лишил. Не по чину царю кому-то кланяться.

Вот только связать меня вряд ли получится! Я ведь на совет только своих пригласил. А что? Болотников, отправляя наш отряд в поход, не только Порохню в воеводы возвёл, но и меня, Глеба и Кривоноса полковыми полуголовами сделал. И правильно! Всё же у каждого из нас по четыре сотни воинов в подчинении. Вот я их на совет и позвал. Так что нас тут четверо против двоих будет. И то, если Ежи Мнишека считать. Что-то я сильно сомневаюсь, что он собственноручно меня вязать возьмётся. А возле избы Подопригора с десятком самых доверенных ему воинов охрану несёт. Так что не важный для Марины расклад выходит!

— Государыня приказала схватить его, — ткнул в мою сторону пальцем Гришка Каловской. — А ну, навались! — и тут же сам бросился в мою сторону.

Ну, как бросился. Между ним и мной как раз Порохня сидел. Мимо не пробежишь. Атаман даже разворачиваться в сторону монастырского служки не стал. Лишь рукой в его сторону махнул. И ярославльский иуда повалился на пол, силясь вырвать торчащий из бока нож.

Глеб с Кривоносом тут же кинулись к сандомирскому воеводе, опрокидывая поляка с лавки на пол. Завозились там, кряхтя и матерно ругаясь, сдвинули массивный стол, сбив одну из свечей на столешницу.

Я дёрнулся было к Марине и споткнулся на полушаге перед вскинутым пистолем.

«Лишь бы не выстрелила»! — лихорадочно заметались у меня мысли в голове. — «Мы же по тихому Мнишеков, в случае если не договоримся, связать хотели. А выстрел из пистоля полдеревни наверняка услышит».

О том, что этим выстрелом Марина может запросто меня убить, я в горячке в расчёт не брал.

Марина не выстрелила. Бывшая царица охнула, роняя из ослабевшей руки пистоль, захрипела, захлёбываясь собственной кровью, медленно осела на грязный пол.

— Зачем? — оглянулся я на Порохню. — Она же нам живая нужна была! Кого Подопригора утром мимо дозора вывозить будет?

— Лучше она, чем ты, — пожал плечами запорожец. — По глазам видел; не промахнулась бы.

— Ладно, — безнадёжно махнул я рукой. — Чего быть, того не миновать. Тогда уже и воеводу добей, — кивнул я на продолжавших бороться под столом. — Будем считать, что я этой семейке за батюшку с матушкой отомстил. За всё нужно платить, — я замер на пороге, дождался сдавленного всхлипа сандомирского воеводы и толкнул дверь. — Вот только как нам теперь самим следующий день пережить.

Глава 12

— Однако!

— Что, Федька, не ожидал?

Я невесело усмехнулся. Можно было и не спрашивать. Вон как у князя глаза округлились! Того и гляди, кулаками протирать начнёт. Такое не сыграешь. Хотя, откуда бы ему о моём «воскрешении» знать? Василий Шуйский об этом на всю Москву кричать не станет и хорошо ещё, если с кем-то из своих ближников сведениями поделится. А тут какой-то Барятинский. Род может быть многочисленный и древний, но дворянский, захудалый. Этаким воеводой в Ярославле сесть — уже честь немалая!

— Не ожидал, государь, — князь хотел было поклониться, но, спохватившись, вовремя остановился, покосившись на замерших возле леса воинов. — Прости, Фёдор Борисович, что вежество не блюду, — пригладил он начавшую седеть густую бороду, — но, думаю, ты и сам, чтобы тебя узнали, не желаешь.

— Твоя правда, князь, не желаю. Не время ещё. Садись, Фёдор, — похлопал я рукой по медвежьей шкуре, постеленной прямо на снегу. — Поговорим о том, что нам дальше делать. Может, и договоримся о чём-нибудь.

— Благодарствую, государь, — не стал чиниться князь, присев рядом. — Честь немалая, на одной шкуре с самим царём восседать. Мы, Барятинские, так высоко до этого не сиживали!

А вот это он хорошо сказал. Обнадёживающе, можно сказать. И царём меня признал, и на готовность к сотрудничеству в случае своего возвышения намекнул. Хотя, не знай я кое-каких подробностей о князе, я бы сейчас посреди поля с ним не разговаривал. Расчётливый, осторожный и вместе с тем тщеславный без меры. Настолько тщеславный, что будучи отправлен с посольством в Крым, так своей гордыней и неуступчивостью татарского хана допёк, что тот его чуть ли не пинком обратно выгнал и ещё потом моему батюшке на дерзкого посланника нажаловался.

Гордость — это хорошо. С гордостью простому московскому дворянину нелегко живётся. А значит, и тема для обсуждения в предстоящем торге у меня есть. Тем более, что особой преданностью к Шуйскому Барятинский не отличается и через два года в обмен на боярскую шапку ЛжеДмитрию II присягнёт, отдав Ярославль и Вологду под власть тушинского вора (прозвище ЛжеДмитрия II, разбившего свой лагерь при осаде Москвы в селе Тушино).

Ну, так в бояре и я его возвести смогу. Зачем прихода самозванца ждать?

— И не сядешь, князь. Даже если в милость к Шуйскому войдёшь, всё равно не сядешь. Бояре не дадут, — пояснил я свою мысль Барятинскому. — Васька, чтобы на мой трон вскарабкаться, слишком много им воли дал. Он теперь без согласия Думы чихнуть лишний раз не может, не то что преданного человека в боярство возвести.

— А ты, государь?

— А я иное! Шуйских, Романовых да Голициных, что крамолу против меня и батюшки затеяли, под корень изведу. Иных, что руку этих семейств держат, в Сибирь на вечное поселение отправлю. А на их место, — сделал я внушительную паузу, — верных мне людишек, что батюшкин трон вернуть помогли, посажу.

Барятинский задумался, рассеянно похлопывая рукавицей по густой шкуре. Я поплотнее закутался в шубу, оглянулся на выстроившиеся за засечными кольями ряды копейщиков и стрельцов, напоказ зевнул, прикрыв рот перчаткой.

Пусть думает. Я на быстрое согласие князя и не рассчитывал. Всё же мало у меня людей для полноценного войска. А значит, и перспективы на победу в этой «Игре престолов» довольно туманные. Но с другой стороны и под Шуйским этот самый трон довольно сильно шатается. Не зря Васька Симеона Бекбулатовича подальше от Москвы в Соловецкий монастырь сослал, даже в слепом монахе конкурента для своей власти увидев. А тут вновь воскресший Дмитрий и так и не умерший Фёдор Годунов. Что у того, что у другого прав на московский трон побольше, чем у Шуйского будет.

— Царские полки разбойного воеводу Болотникова от Москвы отбросили.

Ага. Это он намекает на то, что Шуйский может на престоле удержаться. Не любит, князь, рисковать. Ох, как не любит! Он ведь и к самозванцу только тогда переметнулся, когда у царя Василия дела совсем плохи стали.

— А тебя никто и не просит прямо сейчас открыто на мою сторону переходить, Федька, — решил я успокоить воеводу. — Пока народишко в живого Дмитрия верит, мне под своим именем объявляться не с руки. Пусть Васька с этим призраком бьётся. А я пока силёнок накоплю, тайными сторонниками обрасту, — с намёком выделил последние слова я. — Так что ты и дальше, князь, покуда руку Шуйского держи. А сам людишек воинских собирай да силу копи. Вот когда я клич по Руси брошу, тогда собранное войско мне на подмогу и приведёшь.

— А долго ли ждать, государь?

Моё предложение Барятинскому явно понравилось. Он ведь таким образом и Шуйскому как бы верность сохраняет, и ко мне на службе переходит. А там можно будет поглядеть; кто из нас верх брать станет, к тому он окончательно и примкнёт.

Ну, и ладно. Пусть радуется. Для меня главное, чтобы воевода на моё предложение согласился и мы по-доброму без боя разошлись. А в остальном; время покажет. Выполнит князь наш договор — быть ему боярином, нет — вольному воля. Кто много думает, тот мало получает.

— А ты сам посуди, князь, — хмыкнул я в ответ. — Болотников отчего Москву не взял? Потому, что живого Дмитрия в его войске не было. Не смог он его ни москвичам, ни своему войску показать.

— Так как же его покажешь, если Дмитрия убили? — хмыкнул иронически Барятинский. — Это я доподлинно знаю, государь. Поспрашивал знакомцев на Москве.

— Убили, — согласился я с ним. — Ещё в Угличе убили. Но если один раз царевича уже воскресили, то и во второй раз воскресят. Не отступятся иезуиты так просто от своей затеи. Слишком много им расстрига наобещал. Уверен, уже сейчас замену Отрепьеву ищут. И как только появится второй самозванец на Руси, так и моё время придёт.

— Это как⁈

— А вот так. Царя Дмитрия слишком многие в лицо видели. Он во дворце сиднем не сидел. И как бы не старались ляхи похожего на него лицом самозванца найти, знающие люди сразу подмену увидят. Вот и пойдут по Руси слухи гулять. На Юге самозванца всё равно поддержат. Те же казаки да разбойный люд. Им имя нужно, чтобы им прикрываясь, вволю пограбить можно было. Иное дело здесь. Тут народ на троне самозванца видеть не пожелает. Вот тогда я объявлюсь да людей на борьбу с самозванцем и пришедшими с ним поляками, позову.

— А Шуйский?

— А у Шуйского, раз я жив, прав на московский трон нет. Узурпатор он. Думаю многие города на мою сторону встанут.

— Дела, — протянул Барятинский.

Было видно, что князь всё ещё колеблется. И хочется ему принять моё предложение, и боязно, что Шуйский о том проведает.

— Решайся, князь, — с нажимом произнёс я. — Маринку вместе с сандомирским воеводой я тебе верну. Правда, мёртвые они.

— Как мёртвые⁈, — приподнялся со шкуры Барятинский.

— А так, — пожал я плечами. — Гришка Каловской, что помог им сбежать, награду большую с Маринки за то запросил. А когда ему отказали и сказали, чтоб место своё знал, совсем обезумел. И Маринку, и отца её собственноручно зарезал. Вот только сбежать убивец не успел. Наш воевода, Порохня вместе с полуголовами как раз в дом вошли и Гришку с ножом в руке над телами Мнишеков застали.

— Гришку-то связали? — искривил губы в ироничной улыбке Барятинский.

— Если бы, — сокрушённо покачал я головой. — Зарубили сгоряча! Ну, так вот, Фёдор, — сменил я тон, давая понять князю, что шутки кончились. — Сговоримся так. Я отдаю тебе Маринку и ухожу с войском без боя. И как бы оно там дальше не сложилось, о том что ты мне помог, я не забуду. Нет, будем биться. Вот только я тогда Мнишеков сожгу, чтобы их опознать нельзя было, а сам с конницей всё равно уйду. Людишек моих ты, может и, победишь, — кивнул я головой в сторону деревни. — Вот только ты и то, что Маринку вернуть сумел, не сможешь Шуйскому доказать, и мне врагом лютым станешь.

— Не горячись, Фёдор Борисович, — Барятинский понял, что дальнейшие раздумья могут привести к тому, что мы вообще не договоримся. — Что я тать, против истинного государя войной идти? Не будет между нами боя. И на будущее помни, государь, что в Ярославле верный тебе человек в воеводах сидит, зова дожидается. А Мнишеки, — небрежно передёрнул он плечами. — То твоё право, татей и изменников казнить. Они Гришке Отрепьеву престол у тебя воровать помогали. Уже за одно это лютой казни заслужили.

— Быть посему, — я поднялся со шкуры и призывно махнул рукой. Копейщики расступились, пропуская вперёд лошадь, запряжённую в телегу. — На Маринку, прежде чем её в Москву отправлять, пусть народ посмотрит. А то, зная иезуитов, не удивлюсь, если они и её воскресить удумают! Гоняйся потом опять за ней!

— Не воскреснет, — задорно рассмеялся воевода. — Мы её до самой Москвы всем по дороге показывать станем.

— Прощай, князь. Шкуру в подарок себе прими.

— Прощай, государь. Бог даст, свидимся.

Я, вскочив на коня, направился к деревне. Пора отсюда уходить. Впереди ждёт Кострома.

* * *

— Спаси тебя Христос, боярин.

С десяток нищих и калек поклонились, ловко пряча монеты в своих лохмотьях.

— Помолитесь за меня, божьи люди, — я, спешившись, размашисто перекрестился на надвратную икону Ипатия Гангрского, подвешенную над святыми вратами. — И за батюшку моего с матушкой помолитесь.

— Помолимся, милостивец. Даже не сомневайся. Век будем за тебя Бога молить!

Ещё бы им за меня не помолиться. Не каждый день этим попрошайкам серебро в руки попадает. Будь я один, они бы вечером уже и за упокой моей души помолиться смогли. Вот только я, играя роль молодого боярича, к вратам монастыря с полусотней Подопригоры приехал. Вид крепкого, хорошо вооружённого конного отряда у любой ватажки охоту к поживе отобьёт.

— Ждите меня здесь, Яким, — немного поколебавшись, я передал узду своего коня полусотнику. — К усыпальнице схожу, помолюсь, — объяснил я казаку своё решение. — Здесь мой дед с бабкой похоронены.

— Нам бы тоже к святыням припасть, Фёдор Иванович, — скривил губы в привычной ухмылке Подопригора. — Всё же православные мы, а не нехристи какие.

— Припадёте ещё, если Бог даст. Времени у вас на это теперь много будет, — усмехнулся я в ответ. — А пока не будем монастырских служек пугать, — кивнул я в сторону двух привратников, стоящих у ворот. — Вон как в нашу сторону зыркают.

Мда. Это они сейчас зыркают. Непуганые ещё. Не докатилась, пока, кровавая волна «Смутного времени» до этих краёв. Года через два при появлении моего отряда, уже давно ворота бы закрыли.

В Ипатьевский монастырь я приехал неспроста. Весть о поражении армии Болотникова уже докатилась и до Костромы, обрастая надуманными подробностями полного разгрома его армии и гибелью или пленением самого большого воеводы. Власть Василия Шуйского на севере и востоке ещё крепка. Поэтому небольшому отряду официально стоящему на стороне Дмитрия, здесь будут не рады. И то, что воеводой в Костроме сейчас сидит, ещё один Мосальский, являвшийся ярым сторонником самозванца и впоследствии перешедший на сторону тушинского вора, ничем здесь не поможет. Не решится князь Дмитрий взбрыкнуть, в то время, когда у Шуйского дела на лад пошли. Его просто не поддержит никто.

Другое дело, Ипатьевский монастырь. Своим возвышением и богатством эта святая обитель всецело была обязана покровительству Годуновых.

Я хозяйским взглядом посмотрел на мощные каменные стены, возведённые вокруг монастыря. На деньги постельничего Дмитрия Годунова между прочим возведённые. Брат моего деда, достигнув высокого положения при Иване Грозном о своей родине не забыл, вложив в обитель прорву средств и подарив немало земли с деревеньками. А при моём отце, эти вложения ещё больше возросли, сделав Ипатьевский монастырь одним из самых богатых и влиятельных на Руси. Более того, став царём Борис Годунов добился в 1599 году возведения нынешнего настоятеля отца Иакова в чин архимандрита.

Такое быстро не забывается.

В общем, в это время Ипатьевский монастырь заслуженно считался проГодуновским, а архимандрит Иаков горячим сторонником моей семьи. Недаром уже в следующем году Василий Шуйский лишит старика сана и сошлёт на Соловки. Хотя, может, теперь уже и не сошлёт. Я этакое самоуправство точно не одобрю.

В Троицкий собор я не пошёл, свернув по хрустящей под ногами снегом дорожке левее, в сторону усыпальницы. По пути нечаянно оглянулся, заметив следующего в отдалении послушника. Усмехнулся, понимающе покачав головой. Не могли служки без внимания богатого боярича оставить. Спросить кто таков, не осмелились, но божьего человека присмотреть послали.

Ну, что же, так и было задумано. Чтобы напрямую к архимандриду пробится, мне бы представиться пришлось. Абы кого старец своим внииманием может и не удостоить. Другое дело, если я сейчас в усыпальницу зайду. В ней только представители самых знатных фамилий лежат: Годуновы, Сабуровы, Захарьины, Шеины. Доложит о том послушник своему начальству, вот и поймут, что не простой к ним в обитель гость пожаловал. Обязательно кого-нибудь из духовного собора (член совещательного органа при настоятеле) побеседовать пришлют.

Ну, а я пока помолюсь. Даже тем, кто в Бога особо и не верит, иногда помолится полезно. На душе потом всё равно легче становится.

— Я тоже сюда часто прихожу помолиться, государь Об одном жалею, что тела твоего батюшки с матушкой сюда перевезти не могу. Просил и расстригу, и поганца-Шуйского; не отдают. Сами же убили, а потом без отпевания в землю кинули, словно они самоубийцы какие.

— Отец Иаков⁈ — не поверил я своим глазам, оглянувшись. Вот это удача! На то, что в усыпальницу сам архимандрит придёт, я не рассчитывал. — Благослови, отец-настоятель, — тут же склонил я голову.

— Живой, стало быть, — размашисто перекрестил меня архимандрит. — А я уже и не чаял с тобой свидеться, Фёдор. Думал, что извели весь ваш род расстрига с боярами. Под самый корень извели!

— Живой, отец Иаков.

— Живой, — худое, испещрённое морщинами лицо архимандрита засветилось радостью. — Где же ты скрывался полтора года, государь? Или, и впрямь, у картлийского царя на Кавказе жил?

Настоятель подошёл ко мне и неожиданно обнял, прижав к груди. Я приник к нему, чувствуя, как наворачиваются на глазах слёзы. Хоть кто-то на Руси моему возвращению искренне рад, хоть кто-то не раздумывает, какую выгоду с меня поиметь можно. Прости, отец Иаков. Согрешил я прошлом году, когда говорил, что из всей церкви, за меня только патриарх душой болеет. О тебе в тот миг и не вспомнил. Видимо понимал, что здесь мне укрыться не получится; в первую очередь искать будут.

— Пошли в мою келью, Фёдор Борисович, — потянул меня за собой старик. — Там спокойно поговорим. А то, не дай Бог, услышит кто.

— Пойдём, — согласился я. — Только вот моих людишек надо бы приютить да накормить. С дороги мы, отец Иаков.

— О том не заботься, государь. Я как тебя возле могилок бабки с дедом приметил, сразу Никитку к отцу-келарю послал. Уже поди трапезничают твои людишки. И коней их обиходить приказал.

Келья настоятеля Ипатьевского монастыря роскошью не блистала. Небольшой деревянный стол с двумя табуретами приставленных к окну, неизменный сундук, иконостас в красном углу, грубая кровать сбитая из дубовых досок без постельного белья. С бедностью обстановки пожалуй контрастировали лишь огромный шкаф, забитый многочисленными свитками и книгами и золочёный подсвечник с тремя вставленными в него свечами.

— Плоть понемногу умерщвляю, от соблазнов мирских спасаясь, — кивнул в сторону кровати архимандрит. — Садись к столу, государь. Сейчас снеди принесут. В трапезную не пойдём. Там твои воины сидят; поговорить толком не получится.

Отобедал, с удовольствием навернув целую миску наваристой каши с кусочками отварной репы. Архимандрит, прочитав молитву перед трапезой, терпеливо ждал, но стоило мне, насытившись, поблагодарить, тут же огорошил вопросом.

— Зачем ты приехал, государь? От Шуйского здесь спрятаться хочешь?

Я тяжело вздохнул, мысленно собираясь с духом. Вот сейчас всё и свершится. Решится настоятель меня поддержать, фактически пойдя на открытую конфронтацию с царём и у меня будут хорошие шансы закрепиться в Костроме, набрать и обучить полноценное войско, обрасти сторонниками, провести кое-какие реформы. Нет, и несмотря на симпатии местного дворянства к Годуновым, придётся уходить в Вятку или ещё дальше на восток. Не удержаться мне здесь без поддержки монастыря. Не на кого опереться будет.

— Спрятаться? Нет, отец Иаков. Не для того я на Русь вернулся, чтобы и здесь затаится, голову поднять боясь. Васька Шуйский о моём появлении уже знает и о том, что я со своим войском к Костроме подался, возможно тоже догадывается.

— Войском? — усмехнулся в бороду архимандрит. — Не думал я, что полсотню всадников войском обозвать можно.

— Так это со мной полсотни прискакало. А по лесам сюда ещё больше тысячи воинов идёт.

— Вот значит как, — на глазах осунулся старик, словно из него стержень вынули. — Уж не то ли это войско, что под Ярославлем стояло?

— То, отец Иаков, — уронил я ответ в гнетущую тишину.

Ну вот теперь все карты и раскрыты. Раз до настоятеля слухи об объявившемся под Ярославлем войске дошли, значит и то, кем это войско туда было послано, он тоже знает. А самозванца, свергнувшего облагодетельствующую его династию, отец Иаков ещё больше, чем Шуйского ненавидит. И то, что я под знамёна этого самого самозванца встал; для старика тот ещё разрыв шаблона.

— То моё войско, отец Иаков, а не Дмитрия, кто бы под этим именем не скрывался. И под Ярославль оно пришло, потому что мне это было нужно, а не Болотникову, и сюда оно опять по моей воле идёт! Помнишь, как меня войско предало, на сторону Гришки Отрепьева переметнувшись? Вот теперь и я тем же его приемнику отплатить хочу. Уже сейчас, объяви я своим воинам, кто я есть на самом деле, больше половины на мою сторону встанет. Вместе перезимуем, все мои будут!

— Ой ли?

— Будут, отец Иаков, — горячо заверил я его. — Они с мечтой о добром и справедливом царе в войско пришли. Так вот он я! У всех на виду! Плохого от меня из них никто не видел! А я ещё всем, кто со мной от Путивля и Ельца вместе до Костромы прошёл, дворянство пообещаю. Кто от такого откажется?

— И где же ты думаешь перезимовать? — известие, что я не заодно с самозванцем, настоятеля приободрило. — Не пустит твой отряд Мосальский в Кострому. Войска у него поболее будет, да и с других городов ему на выручку придут.

— А зачем нам в самой Костроме зимовать? У монастыря же в костромском уезде много деревенек есть? Наверняка и такие есть, что в лесах прячутся? Вот по таким деревенькам мой бы полк и расселить.

— Расселить по деревенькам не трудно, — задумался настоятель. — Есть такие, что сразу и не найдёшь. Вот только до воеводы всё равно слух дойдёт. Тогда как?

— А с воеводой и договорится можно. Дмитрий, как и все князья Мосальские к самозванцу мыслит. Если бы Болотникова под Москвой не разбили, уже сейчас на его сторону переметнулся бы. У Данилы Порохни, что мой полк возглавляет, грамота от большого воеводы есть. Ему бы встретится с князем и грамоту эту показать. Всё что от Мосальского требуется — это чтобы он того, что за войско на монастырских землях село, не замечал. Набрал монастырь себе на службу оружных людишек, и ладно. Времена то неспокойные.

— Позвать бы князя сюда для беседы, вот только мы с ним терпеть друг друга не можем, — тяжело вздохнул наместник, заставив меня возликовать. Раз святитель о том как организовать встречу Порохни с Мосальским задумался, значит решил меня поддержать. — Разве что отца-эконома попросить. Он с князем ладит. А я покуда кое с кем из начальных людей потолкую. Пора тебе Фёдор Борисович своей, а не заёмной силой обрастать. Здесь Годуновых многие добром поминают.

— Пора, отец Иаков, — вздохнув полной грудью, согласился я.

Похоже, мои скитания подошло к концу. Пришло время поднимать голову.

Глава 13

— Бей!

Оглушительно грохнул залп из полусотни пищалей. Стрелки тут же отходят назад, уступая место второй полусотне. Те сноровисто кладут уже дымящееся фитилями оружие на сошки, замирают, ожидая команды.

— Бей! — вновь ревёт сотник, таращась в густой дым, нависший перед стрелками.

Второй залп грохочет не менее оглушительно, окончательно заволакивая дымовой завесой импровизированное стрельбище.

— Ну что, Федька, проспорил⁈ За Кердыбиной сотней верх будет. Придётся тебе вместе со Степаном снег месить!

— Чего это! — под дружный гогот тысячи глоток вызверился Косарь. — Ты, Яким, раньше времени не суди. Быстро отстреляли, тут спору нет. Вот только нужно ещё посмотреть, куда попали! Может, они только ворон по всей округе своей пальбой распугать смогли?

— Ну, пойдём, посмотрим, коли так, — согласился я с сотником. — А то уже полдень скоро, а мы всё с вами валандаемся.

Огромная толпа дружно протопала к стоящим в отдалении щитам, загудела, обсуждая многочисленные выбоины в древесине.

— А хорошо попали! Кучно!

— У сотни Степана Пудовки не хуже было.

— Может и не хуже, а с зарядкой пищалей дольше провозились. И стреляли не так дружно.

— Твоя победа, сотник, — осмотрев щиты, повернулся я к Тимофею Кердыбе. — Веди стрелков к бочке.

Сподвигнуть трёх стрелецких сотников на спор оказалось совсем не трудно. Всего-то и нужно было; усомниться в эффективности действий той или иной сотни, похвалив между делом воинские умения двух других. И потом ненавязчиво свести сотников вместе, подсадив к ним для компании Подопригору. Как итог, на следующий день во всех окрестных деревнях знали, что три сотника об заклад побились о том, чья сотня лучше будет. Ну, а я, чтобы азарта в предстоящем соревновании добавить, победителям бочку медовухи выкатить пообещал.

Воины из сотни Кердыбы оживились, потянулись с кружками к огромной бочке. Первым подошёл сам сотник.

— Угощайтесь, Тимофей Михайлович, — Машка ловко зачерпнула ковшом медовуху, перелила в протянутую посудину, поклонилась.

— Благодарствую, — степенно кивнул ей сотник. — Хороша! — огладил он седые усы.

— А вы чего встали? — склонил голову набок Порохня, оглянувшись на Косаря и Пудовку. — Уговор забыли?

— И то! — обрадовался, поглаживая коня по холке, Подопригора. — Сбегайте, браты, до реки Костромы. Поглядите, вдруг она обмелела ненароком.

Вокруг вновь весело заржали, потешаясь над незадачливыми стрелками. Те, вяло огрызаясь и переругиваясь между собой, потянулись к лыжам.

— Ничё, — Косарь, закинув на спину заплечный мешок и пищаль, зло покосился в сторону весело скалящихся победителей. — Веселитесь покуда. Посмотрим, как оно в следующий раз будет.

Обидно, моему тёзке. Так на то и расчёт был. Теперь осталось только двум проигравшим командирам на возможность реванша намекнуть и можно быть насчёт боеготовности стрелков, абсолютно спокойным. Они сами на учениях жилы рвать начнут. А заодно и на лыжах ходить потренируются. До Костромы чуть больше вёрсты будет. А мне много и не надо. Всем войском через лес по бездорожью переть, только идиоты могут. А вот совершить во время боя небольшим отрядом обходной манёвр и с тыла неприятеля расстрелять — дело хорошее.

— Баловство всё это!

— Отчего же балоство, отец Феодосий? — оглянулся я на подошедшего отца-эконома Ипатьевского монастыря. — Стрелки воинскому делу обучаются. Кто эту науку лучше других постиг, тому и почёт. А над сотнями Косаря и Пудовки народ теперь всю неделю зубоскалить станет. Так они от этого только злее в обучении будут, чтобы в следующее воскресенье нынешним победителям нос утереть. Народишку, опять же, хоть какое-то да развлечение. Вечером гулянья будут. Оставайся, отец Феодосий. Если сейчас в дорогу отправишься, только затемно в монастырь вернёшься.

— Оставайся, отец-эконом, — поддакнул мне Подопригора, хитро прищурив глаза. — Вон народишко со всей округи собрался. Мы гору ледяную залили, разносолов наготовили, мужики на кулаках стенка на стенку сойдутся. Весело будет!

Вот же, зараза чубатая! Тоже Феодосия потроллить решил! А это моя корова и только я её доить хочу! Ну, ничего. Ты ещё не знаешь, что у меня для конницы в будущем свои соревнования намечаются. Вот тогда мы на пару и посмеёмся!

— Недосуг мне по гуляньям сиживать, — невысокий, ещё не старый монах зло ткнул посохом в снег, недобро сдвинув брови. — И так через день сюда езжу. Так что без меня тут ешьте-пейте, во славу Господа. Чай, монастырь не оскудеет.

Это он на монастырские припасы, что по велению архимандрита нам передал, намекает. Всё простить того убытка, что мы его хозяйству нанесли, не может.

Хотя, нужно признать, расходы Ипатьевский монастырь понёс немалые. Принять, обустроить и накормить больше тысячи человек, дело непростое и уж точно недешёвое. Отец Феодосий поначалу даже к духовному собору монастыря обратился, надеясь своего настоятеля образумить. Но цели своей не достиг, нарвавшись на жёсткую отповедь отца Иакова.

Вот и пришлось отцу-эконому лично возведением небольшого городка посреди дремучего леса озаботиться. Долго искать строителей не пришлось. Слух о том, что всем трудникам монастырь готов простить недоимки, буквально взорвал округу, воплотившись в целое нашествие бородачей вооружённых топорами и пилами. Внесли свой вклад в строительство и пришедшие со мной воины, благо что большинство из них совсем недавно были такими же крестьянами, хорошо знавшими с какого конца держать «струмент». Вот и начали быстро строить большие, на полсотню человек дома, конюшни, бани, возвели небольшую церквушку, вырыли отхожее место, одновременно с этим завозя продовольствие и сено с овсом для коней.

И всё это под неодобрительные взгляды и непрерывное ворчание отца-эконома, исходящего желчью при каждом появлении очередного обоза.

В общем, отношения с отцом Феодосием у меня с самого начала не задались. Да, и ладно. Всё равно у меня к нему доверия бы не было. Ведь это именно он, сменив отца Иакова на посту настоятеля, отправился на поклон ко второму самозванцу и фактически тем самым отдал город на разграбление польским отрядам. Да и позже, сторону Тушинского вора держал. Недаром, разбитый польский гарнизон именно в Ипатьевском монастыре убежище нашёл и почти год в осаде сидел.

— Твоя правда, отец Феодосий. Монастырь у вас богатый. Глядишь, и ещё чем, при нашей скудости, пособит, — я с удовольствием полюбовался на то, как при этих словах перекосилось лицо монаха и кивнул на подъехавшие сани. — Доброй дороги, отец-эконом. Передай мой поклон отцу-настоятелю.

— Уф! Уехал! — перекрестился Подопригора, смотря вслед укатившим саням. — И зачем ты его остаться звал, Фёдор Иванович? Он бы нам всё веселье своей кислой рожей испортил. Ни погулять, ни выпить от души!

— Да не остался бы он, — отмахнулся я от сотника. — Желчью бы изошёл, на наши разносолы глядя! Как новики, сотник?

Ну, да. Моя конница теперь активно пополняется. Отец Иаков, сделав ставку на моё возвращение на престол, отдался этому делу со всей душой. И начал потихоньку агитацию среди дворян, детей боярских и послужильцев о вступлении в монастырский отряд.

Поместное дворянство так до конца и не оправилось от последствий «Великого голода», охватившего страну в начале столетия. Многие поместья были разорены, часть дворян настолько обнищала, что уходили в послужильцы к более богатым соседям, их дети, зачастую не получив в наследство ни воинского доспеха, ни коня, опускались ещё ниже, уходя в полное холопство или в городовые казаки. За возможность вновь сесть на коня и перспективу в будущем поверстаться (поступить на военную службу), эти воины были готовы пойти за кем угодно. Вот сотню таких безлошадных мне архимандрит и помогал набрать, позволив увеличить свою конницу до двух сотен и произвести Подопригору в сотники.

В будущем, я намеревался значительно увеличить оба конных отряда, доведя их до тысячи, сделав из всадников Порохни полноценный кирасирский полк, а из воинов Подопригоры, лёгкую конницу для разведки и рейдов по вражеским тылам. Коней и доспехи, я через того же отца Иакова купцам заказал; к весне подвезут. А вот с колесцовыми пистолями — отдельная песня. Для себя родимого такой пистоль прикупить — дело не хитрое. Лишь бы деньга была. А вот вооружить таким оружием целый полк…

Нет такого оружия в достаточных объёмах на Руси. Не производится оно здесь.

Ещё в первый день, после визита в Ипатьевский монастырь, сунулся было на подворье к англицкому купцу. И обломался, так как Джон Белтон за каким-то хреном в Нижний Новгород укатил. Нет, приказчик при виде кое-каких побрякушек, что я в своё время из Кремля прихватил, клятвенно пообещал вслед купцу гонца послать, но фора в четыре дня прямо указывала на то, что этого Джона до самого Нижнего догонять будут.

Досадно. Мне ведь не только пистоли от него нужны. Мне три тыщи колесцовых мушкетов к весне вынь да положи. И тут на клич архимандрита народ хорошо отзывается. Стрельцы — сословие закрытое. Так просто не попадёшь. Там нужно, чтобы весь десяток за тебя поручился. Поэтому и набирали в основном из своих. А тут любой желающий в стрелки поверстаться мог. Главное, чтобы здоровье позволяло и совсем уж криворуким не был.

Кроме того, мне ещё гранаты для будущей гренадерской роты нужны, порох, свинец, железо доброе и ещё кучу разных мелочей, что в родном отечестве довольно трудно достать. Те же картофель с брюквой, к примеру, по весне совсем не лишними будут. Для начала на монастырских землях посадим, только без принуждения и перегибов, как в той, прошлой жизни было. Просто монастырь часть налогов именно этими овощами требовать станет.

Ну, ничего. Заказ настолько крупный, что этот Белтон как угорелый обратно в Кострому кинется. Тем более, что и здесь поручителем отец Иаков выступил.

Нет. Если смогу себе отцовский престол вернуть, быть ему патриархом! Он ведь мне не только с купцами и пополнением армии помог. Он мне ещё и связь с моими сторонниками наладить взялся. Монастыри всегда между собой в довольно оживлённой переписке состояли. Поэтому монастырские служки, скачущие по делам своего монастыря, подозрений ни у кого не вызывали. Один такой весточку от Иакова к архимандриту Свято-Успенского монастыря отцу Дионисию и повёз. Ага, тому самому, который наплевав на прямой приказ царя Дмитрия, с почётом принял изгнанного в Старицу патриарха Иова.

Так что в Старицу мне, рискуя нарваться на людишек Шуйского, ехать теперь не нужно. Дионисий сам о том, что я жив, бывшему патриарху расскажет и грамоту для меня попросит.

Ещё двое служек отправились в Тюмень и Мангазею.

Первый должен был добраться до сидящего в Тюмени воеводой Матвея Годунова (дорога туда дальняя и опасная, поэтому я решил продублировать своё первое письмо, от души при этом надеясь, что Тараско сам туда доберётся).

Второй был отправлен к воеводе Давиду Жеребцову. Ярый сторонник моего отца, Жеребцов и при царе Дмитрии был не в чести, а Василием Шуйским и вовсе сослан в заполярную Мангазею. Но ржевский дворянин не ожесточился и летом 1608 года сумел привести под Кострому почти две тысячи стрельцов, тем самым хорошо усилив армию Скопина-Шуйского и поспособствовав снятию осады Сергиево-Троицкой лавры.

Вот пусть и в этот раз Жеребцов свой отряд к Костроме приведёт. Только годом раньше и ко мне, а не к Шуйским. Ну, и мехов как можно больше захватит. В это время Мангазея является главным перевалочным пунктом по торговле мехами с западными купцами. Там этого меха, что гуталина на фабрике, где дядя кота Матроскина работает.

— С коней не падают, лук с саблей держать умеют, — хмыкнул между тем Подопригора. — Остальному обучим.

— Вот и славно, — кивнул я, решив на сегодня забыть обо всех проблемах и просто немного отдохнуть. — Тогда пошли гулять, сотник. Вон уже и народ к развра… на гулянку собрался.

* * *

Нормально отдохнуть мне, конечно же, не дали. Мы только и успели с Порохнёй по чарке-другой с себя опрокинуть, как меня за плечо начали теребить.

— Чего тебе?

Оглянувшись, я увидел за спиной Семёна, после того памятного боя с людьми князя Долгорукова выполнявшего при мне обязанности то ли ординарца, то ли телохранителя.

— Там этот, приказчик, что при иноземном купце служит, прискакал. Тебя, Фёдор Иванович, спрашивает.

— Чего это он? — оглянулся в нашу сторону Порохня. — Купец же ещё не вернулся. Шесть дней всего прошло.

— Может, товар какой пришёл? — задумался я. — Я своего интереса от приказчика не скрывал.

— Ну, пойдём, коли так, — согласился с моим доводам атаман. — Вдруг панцири для моей сотни привезли?

Юноша встретил нас возле недостроенной церкви, встрепенулся, радостно оскалившись, зашагал навстречу, ведя за узду коня.

— Здравы будьте, воеводы, — поклонился он нам с Порохнёй, не дойдя с десяток шагов. — Насилу добрался до вас!

— А что тебе за докука до нас добираться была? — усмехнулся я в ответ. — Тебя же Арсентием кличут, так?

— Арсентий и есть, — ещё шире улыбнулся приказчик. — А послал меня сюда мой хозяин, сэр Джон. Как только узнал про ряд, что ваши милости с ним заключить желаете, так сразу и послал.

Ишь ты, какой торопыга! Нет, понятно, конечно, что мой заказ на огромную сумму тянет и невиданный доселе барыш купчине обещает, но спешить в торговых делах даже в таких случаях не принято. Спешка, она заинтересованность в предстоящей сделке выдаёт, а значит, позиции в предстоящем торге ослабляет. Да и не значит один-два дня в этом торге ничего. Всё равно все заказанные мной товары, этот Джон только весной привезти сможет. Времени для того, чтобы до Англии добраться и всё необходимое там закупить, более чем достаточно.

— А как же твой купец там быстро из Нижнего Новгорода вернулся? — удивился Порохня. — Или не доехал он до города?

— Ладно, — махнул я рукой. — То дело десятое. Кто же гостя на пороге голодным держит? Пошли к столу, Арсентий. Там всё по порядку нам и расскажешь.

— Да некогда нам за столами рассиживаться, господин, — заупрямился юноша. — Хозяин велел передать, что дело спешное. Очень ждёт. Ехать нам нужно. Если сразу поскачем, до сумерек в Костроме будем.

— Да что за спешка такая, что твой купец до завтра подождать не может⁈ — начал сердится Порохня. — И где это видано, чтобы воевода к купцу по первому зову во весь опор нёсся? Отвечай, вражий сын, пока я тебя плетью не перетянул!

— Так обоз завтра поутру к Северскому морю уходит! — втянул голову в плечи Арсентий. — Вот и спешит хозяин с тем обозом письмецо в аглицкие земли отослать. Потому, сегодня ряд заключить нужно. Только сэр Джон просит, чтобы вы те драгоценности, что мне показывали, привезли. Товары, что воевода хочет заказать, огромных денег стоят. Тут хозяину одного поручительства от монастыря мало будет. Он сам на камни взглянуть хочет. Мне не шибко верит.

«Ага. Камешки, значит, с собой привезти. Желательно все», — проснувшаяся паранойя забесновалась, начав звонить во все колокола. — «Мне ещё при первом посещении подворья англицкого купца, взгляд Арсентия, когда тот Ксенино ожерелье увидел, не понравился. Не будь рядом Подопригоры с его людьми, даже не знаю, как бы дело обернулось. А тут зовут в спешке, торопят, чуть ли не за рукав за собой волокут. Ну, ладно. Посмотрим. Может, я себя просто накручиваю»?

— С драгоценностями быстро не получится, — притворно огорчился я. — Или ты думаешь, что я такое богатство где-то здесь прячу? Ехать за ними нужно. Так что придётся твоему купчине до завтра подождать. Поутру прискачем. А что обоз уже уйдёт, так это не беда. Сговоримся, на коне его быстро догнать можно. Так что иди к столу, Арсентий. Ешь, пей, веселись. А завтра поутру и тронемся.

— Нельзя мне до завтра ждать, Фёдор Иванович. Сэр Джон весточку ждёт. Осерчает.

— Ну, если сэр осерчает, тогда ладно! (тоже мне сэр! Будет английский рыцарь в дикой Московии торговать, как же! Знает купчишка, что здесь его никто не разоблачит, вот и корчит из себя дворянина, сэром себя требует называть. Ну хорошо хоть не лордом). Но пока не поешь и не выпьешь перед дорогой, не отпущу. Да и письмо я твоему «сэру» напишу b с тобой передам. Данила, проводи гостя к столу.

— Ну, пошли раз такое дело, гость дорогой, — потащил за собой приказчика атаман. — Сытому и дорога веселей.

— Семён, — глядя им вслед, подозвал я своего ординарца. — Подопригору найди и сюда позови. Быстро! Эй, Арсентий, — окликнул я приказчика. — Ты так и не ответил, почему сэр Джон так быстро в Кострому вернулся?

— Да что его искать. Опять возле Марии увивается.

— Так мордвины опять под Нижним Новгородом балуют. Вот хозяин и вернулся, чтобы лиха не было. С мордвинами не договоришься. Они сразу железом в живот тычут.

Я лишь покачал головой в ответ. Холопку Долгорукова я хотел было в городке куда-нибудь пристроить. Не дело незамужней девушке при войске жить. Да только тут Подопригора на дыбы встал. Ну, да и ладно. Мне забот меньше. Возле Машки теперь всегда кто-нибудь из его отряда рядом находится. Да и сам сотник громогласно заявил, что если кто чего, то он этого 'кто " на куски порежет. Веско так заявил, внушительно. Даже я проникся.

А мордвины. Это да. С ними шутки плохи. Это когда они есть, конечно!

Подопригору долго ждать не пришлось. По всему видать, угадал Семён с местом дислокации сотника; сразу отыскал.

— Ну, чего тебе, Фёдор? — то, что его от амурных делов оторвали, настроения Якиму не прибавило. — Что за дело такое, что до завтра подождать не могло?

— Приказчик англицкого купца прискакал. В город зовёт.

— Зачем?

— Сказывает, что англицкий купец вернулся. Мол, мордвины под Нижним Новгородом озоровать начали, вот он и испугался туда ехать да обратно повернул. Только врёт приказчик. Нет там мордвинов. Их как ещё летом воевода Пушкин под Арзамасом разбил, так они и сидят теперь тихонечко и в драку больше не лезут.

— Откуда знаешь? — спросил было Яким и тут же оборвал сам себя. — А, ну да…

— К тому же, приказчик заявил, что купец письмо в аглицкую землю через Северское море отправить хочет. А того не ведает, что не плавают зимой их корабли через студёный океан. Слишком опасно это. Купцу проще через Польшу и германские княжества своё послание отправить. Время для этого есть.

— Значит подсыл?

— Думаю да, — кивнул я, соглашаясь с выводом сотника. — Вот и хочу я, чтобы твои люди за приказчиков проследили. В самом городе на нас вряд ли нападут. Понимают, что не один я буду. Слишком много шума выйдет. А грабёж шума не любит А вот по дороге в Кострому встретить, ограбить да в где-нибудь в лесочке прикопать, самое-то будет. Вот и нужно тебе, Подопригора, узнать, что за людишки меня ждут, где и сколько их там. А потом уже и посмотрим, что дальше делать станем; в осаду садиться или сами к ним в гости наведаемся. Очень уж мне любопытно, кто там такой до чужого добра жадный.

Глава 14

— Дозоры у них крепкие, по три воина в каждом. И расположены грамотно; чтобы к одному подобраться, нужно другой миновать, а дозорные друг друга видят. Одних снимешь, другие крик поднимут. И ещё собаки в дворах. Чуть ближе подступишь, сразу лай поднимают.

— Плохо, — сделал вывод Порохня. — Выходит, по-тихому не подобраться, Подопригора?

— Не подобраться.

Я тяжело вздохнув, вытянув озябшие руки к жаркому пламени костра.

Действительно плохо. Я то надеялся малой кровью обойтись. Снять дозоры да перерезать по-тихому спящих в домах разбойников. И им хорошо, и нам без большого ущерба. Так нет. И вражеские дозоры бдят, и собаки эти, чтоб им пусто было, тявкают. А значит, по-лёгкому победить не получится. Хотя в самом факте нашей победы я нисколько не сомневаюсь. Просто соотношение сил и фактор внезапности на нашей стороне.

Арсентий, вопреки собственному заявлению, до Костромы так и не доехал. Добрался до небольшой деревушки, что расположилась в пяти верстах от города, переговорил с начальными людьми, что во главе полуторасотненного отряда сразу за этой деревенькой в засаде сидели да и устроился вместе с ними на ночёвку. В принципе, правильно. Чего ночью на морозе мёрзнуть, если я только утром здесь проехать должен?

Так вот. Как только гонец от Ефима-десятника, которого Подопригора вслед за приказчиком проследить послал, нам о том доложил, мысли об какой-либо оборонительной тактике и тем более бегстве, моментально отпали. Не те силы у врага, чтобы его боятся. Можно, конечно, было, исходя из этого обстоятельства, особо и не заморачиваться, сидя на жопе ровно. Вот что они мне сделать смогут? Подождут ещё день, Арсентию по шее накостыляют и уберутся восвояси. Не переть же им дуриком на весь полк?

Вот только это не решение проблемы. Сейчас уйдут, в следующий раз в другом месте и другими силами нападут. И не факт, что я к этому нападению буду готов. Нет, назревшие проблемы нужно сразу решать, не ожидая, пока небольшой нарыв в зловонную язву превратиться. Я этих людей не трогал и повода к нападению не давал. Вот пусть и не обижаются.

В общем, в набег на деревушку со мной отправились конные сотни Порохни и Подопригоры, взяв с собой за спины две сотни воинов из отряда Глеба. Рвался с нами и Косарь, но я его порыв не оценил. Мы правильного сражения там затевать не собираемся да и засаду в свою очередь организовывать не будем. А зачем тогда стрелки? Строем в ночные сумерки стрелять или пытаться пулями через стены спящих вражин положить?

Нет, нам с вражеским отрядом более тесно пообщаться предстояло. И здесь Глебовы воины, пусть даже и без привычных им пик, всего лишь с саблями в руках, выглядели предпочтительней. Тем более, что трёхкратное численное превосходство шансов противнику не оставляло.

— Так может наскоком возьмём? — завертел головой Подопригора. — Налетим двумя сотнями, порубим сходу дозоры да к хатам. Ворвёмся, пока вороги сонные да бездоспешные и порубаем разом! А тех кто выскочить сумеет, Глеб с хлопцами встретит.

— И как ты их рубать будешь, Яким, — хмыкнул я, пряча ехидную улыбку. — Это здесь у костров, хоть что-то видно. А в доме тьма кромешная. Дальше своего носа не разглядишь. Таким манером вы не только врагов порубаете, от самих мало что останется.

— А там ещё и посошные могут быть, — протянул задумчиво Глеб. — Жалко. Они не своей волей татей в избу на ночлег пустили.

— Да нет в избах хозяев, скорее всего, — пожал я плечами.

— Это как?

— А так. В деревеньке этой домов два десятка едва наберётся. А татей пятнадцать десятков будет. Математику нужно было в детстве учить, — едва не добавил я. — В общем, в каждой избе по семь-восемь воев на ночлег встало. В тесноте ночуют! Где уж там для хозяев месту быть? Наверняка по пристройкам в хлеву и на сеновалах ютятся.

— Но всё равно, в темноте рубиться, не дело, — подытожил развернувшуюся дискуссию по предложению Якима Порохня. — Тогда уж лучше двери подпереть да спалить ворогов вместе с хатами.

Ишь, умный какой! Хаты ему спалить. А куда потом крестьянам посреди зимы деваться? Нет, я понимаю, что о посошных в эту эпоху разве что только хозяева этих деревенек и думают. А на войне до них вообще никому дела нет. И то, что Глеб им неожиданно посочувствовал — это скорее исключение из правил.

Но я то в другую эпоху воспитывался. Для меня даже любой крестьянин — человек, а не просто даточный землепашец. Я вот так, походя их разорять и убивать ещё не обвык. Хотя, не удивлюсь, если скоро привыкну. Во всяком случае, если выбирать между жизнями моих людей и избами местных крестьян, я безусловно этими избами пожертвую.

— Нет, воевода, ничего мы жечь не будем. Ну, разве что самую малость. Глеб, — оглянулся я на полутысячника.- Ты гранады, как я приказал, захватил?

— А как же, Фёдор Иванович, все что были взял. Девяносто три яблока, весь запас, что с самого Ельца везли.

— Вот и хорошо, — удовлетворённо заявил я. — Атаковать ворога мы будем после рассвета.

— Как после рассвета! — в недоумении поднялся со шкуры Подопригора. — Они же к тому времени проснуться все!

— Правильно, проснутся, — легко согласился я с сотником. — Подниматься начнут, броньку одевать, ставни на окнах откроют.

Солнце с началом рассвета мы так и не увидели. Густые облака, почти придавив собой кроны деревьев, с неохотой пропускали сквозь себя солнечный свет, давая сумеркам время на отступление. Колючий снег жёстко скрипел под копытами коней.

Деревня просыпалась; загремели цепью крестьянки, наполняя вёдра колодезной водой, засуетились мужики, лениво забрехали псы. Появились и первые воины, лениво потянувшиеся в отхожее место и попутно открывая ставни на окнах. Где-то на окраины истошно закукарекал петух. Его крик подхватили другие, устроив своеобразную перекличку.

— Пора, — прохрипел Порохня, зябко поведя плечами. — Ну, с Богом, православные!

— За мной, — тут же вскочил на коня Подопригора. Его сотня тронулась следом, постепенно набирая ход. — Всех ратников сечь без жалости. Посошных не трогать!

Угу. Это я на такой команде настоял, аргументировав свой приказ тем, что нам тут ещё жить и жить и лояльность местного населения, лишней не будет.

— Фитили зажигай, — отдал я в свою очередь приказ и сам, высек искру, поджигая фитиль на гранате. — На коней, — гренадёры из отряда Глеба (хоть самих гранат у нас было до крайности мало, в каждом отряде с прицелом на будущее обучалось по двадцать гренадёров) сели на коней за спинами у всадников. — Вперёд! — и сам посылаю коня вскачь, вслед уже обрушившейся на деревню сотне.

— За мной, ратники! — взревел позади Глеб, возглавив вторую сотню своих воинов, которым не досталось места на конях. — Бегом!

Деревня нас встретила заполошным визгом баб, побросавшим в снег вёдра с водой, яростным лаем дворовых псов и редкими криками воинов со всех ног бросившись обратно к избам.

Кто-то успел, хлопнув дверью под стук бьющих в дерево стрел, кто-то нет. Всех не успевших в считанные секунды зарубили, добив, в том числе и раненых, всё же поймавших свою стрелу. И всадники закружились перед домами, держа наготове луки; мало ли кто в пристройках притаиться мог да и из избы кто-нибудь высунуться может.

Мой отряд отстал совсем ненамного, заранее разбившись на двадцать частей с обязательным гренадёром в каждой группе. Проскочили мимо костра с вырезанным дозором, разделились, устремившись к избам.

— Дорогу!

Я проскочил между гарцующими перед домом всадниками, едва не вбив копытом в снег окровавленного ратника в холщовой рубахе и на скаку соскочив с коня, кинулся к окну. Ставни открыты, а бычий пузырь ножу не помеха. Взмах и следом в дом, искря фитилём, летит граната. Я пригнулся, тут же потянув из подсумка ещё один снаряд. Над головой сильный грохот сменился криками боли и отборными ругательствами. Потянуло дымом.

Не нравится? Ну, а что вы хотели? На Руси в это время гранаты, хоть и известны, но большого распространения не получили. А всё потому, что взрывается она не сразу, а только после того, как фитиль догорит. А это дело не быстрое. Пока искра до пороха доберётся, противник с того места уже убежать успеет, и что ещё хуже, до незадачливого метателя добраться сможет. Потому в поле от гранат толку почти нет, а со стены метать, так та же кипящая смола гораздо эффективнее будет. Никчёмное, в общем, изобретение.

Вот только я его усовершенствовал совсем немного, тем самым опередив на полвека солдат Кромвеля. Там всего-то и делов было, что к фитилю небольшой грузик приделать и теперь при ударе гранаты о землю, этот груз по инерции втягивал в корпус его горящий конец. Отчего и взрыв происходил практически мгновенно.

Быстро высекаю искру и в окно летит второй снаряд. И снова грохнуло, под задорное улюлюканье всадников. В окутанном дымом помещении криков стало гораздо больше. Кто-то завыл по-звериному, на одной ноте. Загремела посуда.

Я, кусая губы, потянулся за третьим снарядом. Хоть бы этот воющий замолчал, что ли! Аж мурашки по спине пробежали от той безысходности и боли, что в нём слышится. Вот только и мне по-другому нельзя. Обернись всё иначе, этот воющий меня бы не пожалел.

Новая граната жахнула как-то по-особенному сильно, просвистев осколками над головой. И тут же сбоку скрипнула дверь. Разворачиваюсь, рывком вырывая из чехла пистоль, но ратник, захлебнувшись собственным кашлем, падает на пороге, ломая грудью сразу три стрелы.

Не жилец. Впрочем, как и большинство в избе, превращённой мною в кунсткамеру. Вон даже выть наконец-то перестали. Затихло всё.

Я нащупываю рукой последний снаряд и, после секундного колебания, разжимаю пальцы. Нет в доме больше боеспособных бойцов. Если бы были, уже давно на двор вылезли. В этаком дыму и десятка секунд не продержишься.

— Эва как! — на двор ввалились с десяток тяжело дышащих воинов, протопали, хрустя снегом к дому.

Ну, вот и подкрепление из отряда Глеба добежало. Хотя, против кого тут подкреплять? Мы уже победили. И судя по затихшим взрывам, не только здесь.

— Все пристройки обыщите, — велел я, осторожно подступая к двери. — Вдруг прячется кто. А я пока…

— Мы сами, Фёдор Иванович, — неожиданно оттесняют меня двое спешившихся молодцев. — Вот только дым этот развеется немного.

Я на мгновение растерялся, вглядываясь в наглые, самодовольные рожи воинов, вставших на моём пути. Хотя в сотне Подопригоры все такие. С монахами нипочём не спутаешь.

— Да вы не обнаглели часом, хлопцы⁈ — начал заводится я. — Я ведь и повесить за такое, приказать могу!

— Вот опосля и повесишь, Фёдор Иванович, если на то твоя воля будет. А мы покуда дом проверим. Яким Остапович не велел тебя туда, впереди всех пускать.

Яким Остапович, значит? Ах, ты ж!

— Фёдор, — вовремя появившийся Порохня, не дал разразиться грозе. — Вот ты где. Поехали. Мы начальных людишек, как ты велел, живыми взяли. С ними там Подопригора теперь лается. Тебя ждёт.

Ну, раз сам Яким Остапович меня ожидать изволит, тогда да! Тогда, конечно! Всенепременно поспешу!

Возле дома старосты на коленях стояли четверо. Мазнув взглядом по побледневшему, дрожащему Арсентию, я сосредоточился на трёх других.

Ну, что сказать? Не тати передо мной. Атаманы лесных ватажек так не одеваются. Там что снимут что с плеч какого-нибудь купца, то и одевают. Лишь бы богато было! А тут видно, что одёжка по размеру пошита и не первый день ношена. Доспех опять же как нужно подогнанный, кожаные сапоги на ногах ладно сидят.

Дворяне? Если и дворяне, то сильно не бедные! Потому как отряд в полсотню воинов не каждый боярин сможет выставить.

— Ты ошалел совсем, тать⁈ — попытался подняться с колен взъерошенный мужчина с крупным, надменным лицом, грозно хмуря брови. — Ты хоть знаешь, чьих людишек твои воины побили⁈ Да мой господин тебя на первом же суку повесит!

Не дворяне. У них только один господин — царь. Выходит, всё же боевые холопы передо мной на коленях стоят. Правда, холопы не простые, а ближние люди кого-то из бояр. Вот только что их хозяину в Костроме делать? Там в Калуге Болотников сейчас в осаде сидит. ЛжеПётр со своим войском к Туле подходит. В Москве дума интриги плетёт. В общем, для любого боярина дело по душе найдётся. А тут в этой глуши, что делать? Или это Василий Шуйский кого-то из своих сторонников за моей головой прислал?

— Не знаю, — печально признался я. — Но я надеюсь, что ты мне его имя сообщишь? Очень уж мне любопытно, кому я так понадобился, что он мне навстречу целый отряд выслать озаботился.

— Да кому ты нужен, встречать тебя! Я о тебе и слыхом не слыхивал, разбойник! А побил ты ратных людишек думных бояр Ивана Никитича Романова, Михаила Борисовича Шеина и Михаила Глебовича Салтыкова! Понял ли теперь, тать, что натворил⁈

Вот сейчас как раз ничего и не понял. Романов сейчас воеводой в Козельске сидит, Шеин на стены под Калугой любуется, а Салтыков в Ивангороде. Всё это довольно далеко и прислать кого-то из них вслед за мной в Кострому, Шуйским никак не мог. Так какого рожна их холопы на меня здесь засады устраивают?

— Знатные бояре. Кто бы мог подумать, что они разбоем на дорогах промышляют.

— Ты на моего господина хулу не возводи! — взорвался до этого молчавший крепыш средних лет. — Михаил Глебович меня в Кострому осадный двор устроить послал!

Ах, вон оно что! Ну да, было такое. Ввиду некоторой отдалённости Костромы от основного театра боевых действий многие бояре выстроили на территории костромского кремля осадные дворы, место, где их семьи в случае необходимости могли переждать смуту. Вот, по-видимому, для охраны этих самых хором эта троица своими боярами и была послана. А мною они, выходит, попутно заинтересовались, богатой добычей соблазнившись.

Ну, что же, уже чуть полегче стало. Нет за спиной этих деятелей ни Шуйского, ни даже костромского воеводы. Сплошная самодеятельность. Правда, разгром их отрядов мне бояре не простят. Но с Салтыковым, ярым сторонником поляков и тем более с Романовым, я и так дружить не собирался. Вот с Шеиным ссорится не хочется. Но тут моей вины нет. Нужно было получше людей подбирать.

— Это ты здесь в лесу осадный двор строить надумал? — подковырнул я салтыковского холопа. — А ты что мне скажешь? — взглянул я на покрытого сединой, пожилого воина, упорно разглядывающего снег под ногами.

— Мне твоя казна ни к чему была, — поднял он на меня глаза. — Это Гришка с Алёшкой лёгким барышом соблазнились. По Костроме слух гуляет, что в лесу монастырём прикрываясь, отряд самозванца прячется. Вот и хотел хоть так за смерть брательника посчитаться. Он в Ливнах погиб, когда мы оттуда с боярином из восставшего города спасались. Да видно не судьба. Твой верх оказался!

— Ну, хоть в том, что в разбое замешан, не отрицаешь. Месть местью, а свою долю с казны бы взял?

— Да как ты смеешь! Ты тать и есть! — вскинулся то ли Гришка, то ли Алёшка, в общем тот, что с самого начала права качать начал и карой своих бояр грозил. — Да ты знаешь, висельник, что с тоб…

Холоп поперхнуля, получив увесистую оплеуху.

— А вот лается тебе, холоп, не след, — кивнул я одобрительно проявшему инициативу воину. — Не перед ровнёй стоишь. А раз разбойничать на дорогу вышел, по как с разбойником и поступим. Повесить этих двоих.

Воины навалились на Гришку с Алёшкой, поволокли к ближайшему дереву. Пронзительно заверещал Арсентий, но получив внушительный тычок по шее, снизил тональность до глухого скулежа.

— Взял бы, — твёрдо заявил седовласый, даже не покосившись в сторону творившегося за спиной действа. — От взятого в бою, кто же откажется? По брату поминки бы справил, его детишек деньгой наделил.

— Я не служу самозванцу.

— Знаю, государь.

А вот это неожиданно! Если меня уже и холопы узнавать стали, то что же дальше будет?

Оглядываюсь по сторонам; с десяток воинов из сотни Подопригоры, что стоят рядом, старательно глаза пучат, изображая крайнюю степень изумления. Неубедительно так изображают. Не знаю, может воины они и хорошие, а вот актёры, так себе.

Вот только, мне это кино что-то совсем перестало нравиться. Опять без моего дозволения информация дальше пошла. Хотя, нужно признать, что я тогда внушение только Порохне и Грязному сделал, а они остальным его донесли. Подопригора в тот момент в число избранных не входил и соответственно, о данном запрете не знает. И сколько ещё народу в курсе? Гадай теперь. Не удивлюсь, если та парочка, что мне возле дымящегося дома нахамила, тоже в число посвящённых входит.

И что характерно, самого сотника не спросишь. Он ещё до моего появления здесь, куда-то «по делам» ускакал. Чутьё на грядущие неприятности у Якима врождённое. Ещё бы за языком следил, цены бы не было!

Ну, да ладно. Куда он с подводной лодки денется? Ещё будет время парой «ласковых» ему высказать. В данный момент нужно решить, что с холопом Шеина делать? Была у меня мысль отпустить, но он сам всё и испортил.

— Как хоть зовут тебя?

— Ивашка я, государь. Андрейки Лупаря сын.

— Из дворян или природный холоп?

— Из дворян. Хлопко с татями батюшкино поместье вконец разорили. Вот и пришлось нам с братом к Михаилу Борисовичу в послужильцы идти. Он принял, не посмотрел, что голодные годы стоят.

— Жить хочешь?

— А кто не хочет, Фёдор Борисович? Сам бобылём живу да после брата сын и две дочери остались. Невестке одной трудно будет поднять.

— А зачем тогда показал, что признал меня? Я ведь хотел было тебя отпустить, а теперь как? — развёл я руками.

— От судьбы не уйдёшь, — последовал невозмутимый ответ. — А только государю врать негоже. Покуда эти двое живы были — молчал, тайну твою блюдя. А теперь что ж?

— А как же этот? — кивнул я в сторону продолжавшего тихо подвывать приказчика.

— А этому самое место на суку. Он всему делу главный заводила. Как показал ты ему казну, так он сразу к Алёшке и бросился. За долю в добыче тебя выманить пообещал.

— Прости, государь! Бес попутал! Я отслужу! Я где у иноземца монеты запрятаны, знаю!

Я лишь рукой махнул в сторону ещё дёргающихся в конвульсиях тел, брезгливо отвернувшись от очередного иуды. Такой и отца родного продаст, лишь бы свою корысть соблюсти. Иуда и есть!

— Если я тебя отпущу, молчать о сей тайне будешь? — спросил я, морщась от воплей приказчика.

— Прости, государь, но я своему господину по чести служу. За побитых людишек буду ответ держать — всё как было обскажу.

— Правильный ответ, — кивнул я воину. — Пообещал бы, что молчать стаешь — рядом с ними бы повесили, — кивнул я головой себе за спину. — Только ты правду, всё как было, отпиши. Это вы мне западню приготовили, так что я в своём праве был.

— А как же тайна, государь? — удивился холоп. — Михаил Борисович свой долг тоже блюдёт. Он Шуйскому о тебе обязательно расскажет.

— Так и пусть рассказывает, — развеселился я. — Васька о том, что я жив и под Костромой сижу, и так знает. Только молчит до поры. Ему бы сейчас от царевича Петра, что с войском к Москве подходит, отбиться да с Болотниковым совладать. Где уж тут ещё и со мной войну затевать? И боярину твоему обо мне молчать велит. Так что отпущу я тебя, Ивашка, но с одним условием.

— Каким, государь?

— В Костроме всем будешь говорить, что тати вас в лесу побили. А моё войско тут не при чём.

— Так не поверит, воевода!

— Гостинец богатый занесут, поверит. Главное, чтобы никто в нашу сторону пальцем не тыкал.

— Будь по твоему, Фёдор Борисович. Сделаю.

— Ну вот и ладно. Яким! — повысил я голос. — Хватит прятаться. Проследи, чтобы воину коня отдали да пригляди, чтобы не тронул никто. А мы следом потихоньку поедем, — повернулся я к Порохне. — Нужно воеводе о том, что здесь на самом деле было, рассказать.

Глава 15

— Ты как хочешь, Фёдор Иванович, а не похоже, что от нашей поездки толк будет.

— Я смотрю, не нравится тебе тут, Гаврила — усмехнулся я, внимательно поглядывая по сторонам. — Что не так?

— Там в запустении всё, — поделился очевидным пушкарский голова. — Посад вроде и большой, а даже собака не забрешет, не то что человека увидеть. Будто вымерли все!

— Так многие и вымерли, — не стал отрицать я. — Ещё пятнадцать лет назад в городе поболее шести тысяч человек жило. Вот только голодные годы на две трети местное население выкосили. Устюжна на болотистой почве стоит, — решил пояснить я свои слова. — За счёт железной руды, что в тех болотах великое множество, и живёт. И чего тут только не делают; от пушек до гвоздей. Вот только в те годы за пушку и куска хлеба иной раз не допроситься было. А гвоздями да замками детишек не накормишь. Вот и обезлюдила Устюжна. Кто в другие края подался, а кто и помер в голодоморье, бескормицу не сумев пережить.

— И охота им было с голоду помирать? — презрительно фыркнул Подопригора, лениво помахивая нагайкой. — Лучше уж на большую дорогу выйти. А там либо наешься от пуза, либо голову в бою сложишь. Всё веселее, чем в хате с голодухи пухнуть!

— Многие и уходили, — протянул кто-то из всадников за спиной. — Про то, как атаман Хлопко со своей ватажкой до самой Москвы дошёл, до сих пор сказки сказывают.

— Вот это по нашему, — одобрительно кивнул Яким. — Если грабить, то князя, если в поход идти, то на столицу.

— Под той столицей он голову и сложил, — с намёком заметил я.

— Зато пожил как казак! — отмахнулся от моей реплики Подопригора. — И умер так же! А Москва город большой. Стены высокие, войско крепкое. С наскоку не возьмёшь! Вот и Болотников отступил, не солоно хлебавши. А всё потому, что осаду вёл неправильно.

— А как нужно было? — всерьёз заинтересовался я.

— Конными отряда все окрестности охватить, чтобы не один обоз, в город пройти не смог. Войска в Москве много. Его каждый день кормить нужно. А у Болотникова москвичи даже по его лагерю спокойно хаживали.

— Большой воевода к Москве ещё вернётся! — запальчиво заявил Мизинец.

— Ага, — оскалился Яким в ответ. — Только пусть сначала Калугу удержит. По слухам, обложили его там, царские воеводы, крепко.

— Ладно, потом спор продолжите, — остановил я начавшего багроветь пушкаря. — Вон нас у ворот встречают. Как видишь, Гаврила, не совсем город обезлюдил. Нам, если что, хватит.

На въезде в город было заметно оживление; выстраивалась на стене жиденькая цепочка воинов, опускалась решётка, заискрили фитилями пушкари. Оно и понятно. Хоть на севере от Москвы пока ещё спокойно, но время военное. А тут к городу хорошо вооружённый отряд подходит. Я бы на месте здешнего воеводы тоже насторожился и бдительность проявил.

Впрочем, у ворот мы надолго не задержались. Грамота отца Иакова о посылке вятского дворянина Фёдора Кочина с оружными людишками для закупки пушек с ядрами и огненным зельем для монастырского полка, городского голову вполне успокоила. Времена, и вправду, настали неспокойные. Неудивительно, что даже монастыри своей защитой решили озаботиться.

Встали на постой, благо пустующих домов в городе хватало и их хозяева цену не ломили, обиходили лошадей. Подопригора, оставив присматривать за сотней десятника Ефима, тут же засобирался, как он мне заявил: «что в городе делается, посмотреть». Я только рукой махнул, смиряясь с неизбежным.

Вот что за человек? В походе лучшего командира ещё поискать: хитрый, инициативный, удачливый. Словно матёрый волк во все стороны посматривает и всего сторожится. Всё время начеку. И главное, крепче кваса или сбитня не пьёт ничего, как не предлагай. Но стоит войти в город и встать на постой и на смену хладнокровному и расчётливому военачальнику приходит отвязный раздолбай, задира и пьяница. Мы в Устюжну дня на три приехали. Вот на эти три дня о Якиме можно забыть. Хотя со своей задачей; найти охочий людей для войска и о мастеровых всё разузнать, Подопригора при этом наверняка справится. Уже завтра с докладом придёт.

— Ну, что, браты, — потёр я пальцем переносицу, стоило загулявшему сотнику хлопнуть дверью. — Может и нам в кабаке посидеть? Горячих щей похлебаем, на людишек местных посмотрим. Есть же в Устюжне кабак, как думаешь, Семён?

— Есть как не быть. Устюжна хоть и обезлюдела, а городом быть не перестала. А в каждом городе кабак должен быть. То ещё при Борисе Годунове заведено, — покосился со значением в мою сторону ординарец. — Вот только нужно ли нам в него идти, Фёдор Иванович? — засомневался он. — Печь тут добрая. Ужин я и сам приготовить смогу.

— Ужин ужином, а что в Устюжне творится, узнать бы не помешало, — не согласился я с ним. — А в любом городе есть три места, где местные новости услышать можно.

— Это какие же? — заинтересовался Мизинец, одевая на себя шубу. Предложение посидеть в кабаке пушкарский голова воспринял с заметным энтузиазмом. — Ну, про кабак я уже догадался, — лукаво усмехнулся он.

— В кабаке, — кивнул я ему головой, — в церкви и хоромах воеводы. Хотя, насчёт воеводы — это как посмотреть, — уточнил я. — Некоторые воеводы даже то, что у них под носом делается, не знают. Да и не понравился мне здешний городской голова. Скользкий как налим. Вроде с вежеством с тобой говорит, а глаза по сторонам бегают. Так что к нему мы не пойдём. В церковь, отцу Таисию мы письмецо от отца-архимандрита завтра утром занесём. Вот и выходит, что сегодня нам только в кабак дорога и осталась.

В кабаке было довольно безлюдно. За дальним столом восседал, не спеша потягивая что-то из большой кружки, мрачный стрелец в замызганном светло-сером кафтане, ближе к центру плотно ужинали трое заезжих купцов, оживлённо споря о ценах на железо и рядом с дверью пятеро посадских мастеровых внимательно слушали однорукого бородача в потрёпанном армяке.

— Этот то что здесь делает? — удивился Мизинец. — Видно же, что ни гроша за душой нет?

— Зато у других деньга есть, — пожал я плечами, опускаясь на лавку. — Хозяин, — поднял я глаза на подошедшего кабатчика. — Щей горячих неси, кашу с тушёным мясом, пирогов рыбных, — оглядываюсь на пушкаря и добавляю: — Ну, и мёда хмельного. Как же без него.

Пока ужинали, ушли купцы, продолжая на ходу свой спор. Я с сожалением покосился им вслед. Вот бы к кому подсесть да расспросить. Купцы народ общительный и наблюдательный, много чего интересного сообщить могли бы. Ну, да ладно. Вот поем и с кабатчика расспрошу. Тоже довольно ценный источник информации.

— В Костроме пироги повкуснее будут, — сыто рыгнул Семён. — Здешним не чета.

— Так Кострома на Волге стоит, — резонно заметил Мизинец. — А здесь откуда доброй рыбе взяться?

— Зато мёд крепкий, — усмехнулся я, наблюдая за захмелевшим пушкарём. — Ты бы много не пил, Гаврила. Завтра пушки пойдём смотреть. Для того тебя с собой и взял.

— Не переживай, Фёдор Иванович, — отмахнулся Мизинец. — Выберу я для тебя пушки. Мне не впервой!

— Ну, смотри, — пожал я плечами. Во всяком случае, завтра крепче кваса ты ничего не получишь. — Я до ветру.

Не спеша, топаю к выходу, сожалея в душе об отсутствии тёплого клозета, прохожу мимо стола с мастеровыми, невольно вслушиваясь в набирающую обороты перебранку одного из них с одноруким попрошайкой, и едва не спотыкаюсь, услышав проскользнувшее в споре имя. О чём это они⁈ Вот это поворот!

На время забыв о «нужде», быстро возвращаюсь назад и, пытаясь успокоиться, опрокидываю в себя чарку медовухи. Оглядываюсь назад, на выгнанного из-за стола однорукого.

— Ишь, разбушевались! — заметил мой взгляд пушкарский голова. — Видать сказал им что-то этот прощелыга не по душе. Осерчали на него.

— Сам виноват, — оглянулся в ту же сторону Семён. — Раз за чужую деньгу пьёшь, за языком следи. Но уж больно сильно расшумелись. Может унять их, Фёдор Иванович?

— Семён, позови его, — велел я, наблюдая за понурившимся мужиком, уныло направившимся к выходу.

— Да зачем он нам, Фёдор Иванович? Беспокойство одно.

— Позови.

Семён, что-то уловив в моём голосе, больше спорить не стал. Резво встал с лавки, догнал уже взявшегося за ручку двери местного завсегдатая, потянул за рукав, кивая в нашу сторону. Тот оживился, закивал в ответ, засеменил за моим ординарцем, угодливо улыбаясь.

— Здравы будьте, бояре.

— И тебе не болеть, божий человек, — не удержался я от шутки, в ответ на повышение своего статуса. Наверное, если побольше нальём, он меня и в цари произведёт. И воевать не нужно будет! — Как звать тебя?

— Микошей меня кличут, господине.

Выглядел Микоша не важно. И дело было даже не в видавшим виды армяке и облезлой шапке, что сжимал мужик в руке. У меня в Путивле и похуже одетые в полку были. Вот только опухшим от беспробудного пьянства лицом, давно нечёсаной, грязной бородой и синюшным фингалом под правым глазом, мало кто похвастаться мог.

Ну, да ладно. Мне с ним детей не крестить. Я даже запах давно немытого тела перетерплю. Главное, чтобы он ту же новость, что за соседним столом рассказывал, повторил, а я за реакцией Мизинца понаблюдаю.

— Ну, садись к столу, Микоша, — кивнул я ему на лавку. — Мы, видишь ли, люди приезжие. С самой Костромы сюда добирались. Одичали в дороге совсем. А ты, люди сказывают, человек бывалый, знающий, — я оглянулся в сторону кабатчика и махнул рукой. — Хозяин, ещё одну чарку принеси. — Вот я и хочу, — склонился я к оживившемуся при виде спешащего к столу мужика Микоше, — чтобы ты нам о том, что в мире творится, поведал.

— Дык это завсегда, господине, — зачастил однорукий. — Я по всему городу хожу да о том, что люди говорят, слушаю. Ты кого хочешь в Устюжне спроси, каждый скажет, что Микоша больше всех знает.

— Вот и поведай нам, о чём людишки промеж себя судачат, — наполнил я, под ревнивым взглядом Мизинца, чарку медовухой.

Попрошайка ещё раз поклонился, встав с лавки, истово перекрестился на угол с иконой, жадно сгрёб чарку дрожащей рукой. Семён брезгливо отвернулся, уткнувшись в миску с пирогами. Гаврила понянулся к кувшину, спеша долить остатки хмельного напитка в свою чарку.

— Князь Мстиславский запер воровского воеводу Ивашку Болотникова в городе Калуге, — выдал первую новость Микоша, ощерившись гнилыми зубами. — Запер царский воевода сего злодея крепко. Нипочём теперь не вырвется!

— Тоже мне новость! — фыркнул Мизинец, выпив вслед за одноруким — Мы об осаде Калуги ещё в Костроме услышали.

— Это да, — кивнул я пушкарю. — Болотников в Калуге уже больше месяца сидит. А ты, Микоша, ступай, — усмехнулся я, взглянув на оборванца. — Если у тебя и другие новости такой же свежести, то зачем ты нам здесь нужен? Гаврила, ты хоть каши вон поешь. Не хватало нам с Семёном тебя ещё и тащить отсюда.

— Подожди, господине! — испугался нищий. — В Ростове сказывают, Маринка-католичка объявилась!

— Чего⁈ — поперхнулся пушкарский голова кашей. — Какая Маринка⁈ Ты что, ополоумел⁈

Во-во! Я тоже, когда об этом услышал, чуть слюной не подавился. Просто в тот момент больше давится нечем было. Новость как говорится из разряда «пыльным мешком по голове». Вмиг мозги набекрень выворачивает. Осталось только узнать теперь; выдумка ли это опустившегося пьянчуги, желающего таким образом завладеть вниманием слушателей или слух о чёт то подобном, и впрямь, имеет место быть. И если слух всё же есть, то оценить степень его достоверности.

— Дык полячка, господине. Та самая, что царевича ещё в Польше окрутила и на себе женила!

— Так её же убили под Ярославлем⁈ — выдохнул Семён, похлопав закашлявшегося Мизинца по спине. — Вместе с отцом убили! Гришка Каловской их зарезал!

— Погоди, Семён, — остановил я, начавшего подниматься из-за стола ординарца. — Тут разобраться нужно. Так где ты говоришь, Маринка объявилась?

— В Ростове, господине, — с тоской посмотрел на опустевший кувшин Микоша. — А под Ярославлем не её зарезали, — горячо возразил он Семёну. — Маринку, видишь ли, как в Ярославль из Москвы привезли, так в тереме под замком и держали. Потому из простых людишек её видеть никто не мог. И когда Коловской предложил сандомирскому воеводе для него с дочерью побег устроить, вместо Маринки с ними одна из полячек, что в свите с ней из Польши приехала, сбежала. А сама царица затаилась у верного человека на подворье, переоделась простой жинкой, выждала, пока воевода вслед за беглецами в погоню кинется и выскользнула из города. А Гришка, — затряс всклокоченной бородой рассказчик, — как узнал, что обманули его, по злобе своей служанку ту и убил!

Я лишь головой покачал. Всё же горазд наш народ на выдумки. Сам себе доброго царя выдумает, сам же потом и помереть ему нормально не даёт. Воскрешает раз за разом. А теперь, похоже, и до жены их любимца дело дошло. Хоть и не любят её на Руси, но всё же не годиться царю Дмитрию в холостяках ходить. В той, прошлой истории, Марина умерла значительно позже, когда и сама уже никому не была нужна, и о муже недобрая память осталась. А здесь сподобилась; и о ней вспомнили. Вот интересно; если теперь и самозванку убить, она тоже снова воскреснет?

— Лжёшь, ирод! — очнулся наконец Мизинец, потянувшись к однорукому через стол. — Я сам царицу мёртвой видел! Не служанка то была!

— Да как же, милостивец! О том вчера купчины заезжие сказывали. Её сам митрополит в Ростове признал и прилюдно благословил!

Филарет⁈ А вот это уже интересно! Выходит, Романовы на открытое противостояние с Шуйскими решились. Иначе зачем бы им воскресшая Маринка понадобилась? У неё задача одна, второго самозванца публично признать. Так может Романовы и к его появлению свою руку приложили и «пленение» Филарета на самом деле было лишь инсценировкой? Не зря тушинский вор его сразу в патриархи возвёл.

Но как же это вовремя! Не знаю, затеянная ли это Филаретом интрига или ЛжеМарина случайно именно в Ростове объявилась, но её появление для меня очень кстати. Вон как Мизинец глаза вылупил, Микоше в бороду вцепившись. Пушкарский глава просто рвёт и мечет. И это он ещё до конца полученную информацию, спокойно не осмыслил. Тут ведь как; раз Марину собственными глазами мёртвой видел, то получается, что ростовский митрополит Филарет сознательно лжёт. И кому после этого верить? Этак со временем и в чудесном спасении самого царя Дмитрия усомниться можно! И это ещё ладно. Скоро на Руси второй самозванец объявится. И получится, что «спасшийся» царь Дмитрий тоже солжёт. Ведь не только ЛжеМарина признает его своим мужем, но и он признает самозванку своей женой!

Нет, кто-то, может, в этот спектакль и поверит. Но как всё это безобразие будет воспринято сторонника Дмитрия в моём полку? Там и так, после общения с москвичами во время нашего стояния под городом, брожение началось. А мы им ещё и пару выводов для обсуждения осторожненько подбросим.

— Пошли, Мизинец, — оттащил я разбушевавшего пушкарского голову от Микоши. — Не видишь разве, он сам не знает, что плетёт? Что с юродивого взять? — и направив Гаврилу в сопровождении Семёна к двери, развернулся к кабатчику, сунув ему в руки монету: — Налей этому ещё пару чарок.

Заслужил.

* * *

— Воля твоя, господин, а только ты что-то чудное предлагаешь. Этак и не делали никогда! Выданное ли это дело, ядра полыми лить⁈

Я мысленно выматерился, с трудом сдерживая бешенство. Третий час с этим бородачом бьюсь, а дело с мёртвой точки так и не сдвинулось. Заладил своё: «Так раньше не делалось» и никаких доводов слушать не хочет. Вот же дуболом железобетонный! И это он ещё со мной почтительно разговаривает. Всё же не простой купчина перед ним, а дворянин да ещё и архимандритом сюда посланный. Кого-то другого, наверняка, уже давно бы лесом послали!

— Так чем тебе полые ядра не нравятся, Поликарп Матвеевич? — тяжело вздохнув, задаю я этот вопрос наверное уже в пятый раз. — Или просто изготовить такие не сможешь?

Отступать мне всё равно некуда. Пушки как-то усовершенствовать я просто не могу. Нет у меня для этого подходящих знаний. Так хоть снарядами будущих противников удивить попробую. Тем более, что для моей задумки, никаких усовершенствований местных технологий не нужно. Отлить из чугуна полое ядро под гранату, заполнить внутреннюю полость мелкими железными шариками вперемешку с порохом и залить всё это дело смолой, предварительно вставив в отверстие набитую порохом деревянную трубку. И всё. Картечные гранаты для семи шестифунтовых орудий, что собираюсь здесь прикупить, готовы. Осталось только толкового мастера найти. И если в Устюжне за мой заказ не возьмутся, то где ещё? Литьё чугуна на Руси ещё мало распространено. Это вам не Западная Европа. В той же Англии чугунные пушки с ядрами к ним, обычное дело. Но я то не в Англии! В той же Устюжне всего пара примитивных домниц еле дымит. С хозяином одной из них, торг и веду. А потом ещё и с другим не менее весёлое общение предстоит!

— Сделать то я смогу! Чай не хуже англицкой будет! Вот только если этакое ядро прямо в пушке на части разорвёт, чья вина будет? Этакая поруха на доброе имя на старости лет!

— Да не разорвёт её, Поликарп Матвеевич. Если толщина стенок ядра будет такой, как я сказал, нипочём не разорвёт. В Англии из таких ядер уже давно стреляют. Мне англицкий купец о том рассказывал.

Ну, насчёт рассказов англицкого купца, я вру. Что он мог мне рассказать, если Арсентий, позарившись на мою казну, гонца за ним в Нижний Новгород не послал? Я этого англичанина и в глаза, пока, не видел. Ничего. Надеюсь, вернувшись обратно в Кострому, увижу. Надо было сразу вслед купцу монастырского служку посылать. Глядишь, ещё до поездки сюда с ним пообщаться успел бы.

— Ты сделай как прошу, Поликарп Матвеевич, — с нажимом попросил я, заметив, что мастер явно собирается сделать ещё один заход по кругу, вернувшись к аргументу, что раньше так не делали. — Случись что, моя вина. Сам на том настоял. А я серебром сполна заплачу. Или ты хочешь, чтобы Афонька Лукашин один весь богатый заказ получил и потом на всю Устюжну тем похвалялся?

При упоминании об Афоньки мой собеседник напрягся, недовольно сдвинув брови. Ещё бы. Можно сказать главный конкурент и соперник. Только у них двоих домны в Устюжне и есть. И Поликарпу совсем не обязательно знать, что с тем Афонькой я ещё не договорился.

— Ладно, Фёдор Иванович, — с тяжёлым вздохом согласился мастеровой. — Отолью я тебе полые ядра, раз нужда в том пришла. Дело то непростое, но с Божьей помощью справлюсь. С порохом и ядрицами тоже всё понятно. Что-то вроде картечи, только бьющей гораздо дальше, измыслить хочешь. Но смолой зачем всё это заливать? Фитильная трубка, которой мы отверстие плотно забьём, ни пороху, ни ядрицам высыпаться и так не даст.

— Так надёжнее будет, Поликарп Матвеевич, — решил не вдаваться в подробности я. Не объяснять же старому мастеру основы баллистики. Я и сам в ней ничего не понимаю. — Ты главное сделай как нужно, а к марту я за ядрами приеду и сполна расплачусь. Если всё как по-доброму изготовишь, ещё и гостинец от меня будет.

Сговорившись, ударили по рукам, я отсчитал задаток, оплатив сразу четверть заказа, выпили, отметив удачную сделку и я тут же попрощался, с облегчением вывалившись на свежий воздух.

— Что, Фёдор Иванович, уморил он тебя? — сочувственно сунулся ко мне Семён.

— Не то слово, — отмахнулся я, страдальчески закатив глаза. — Полдня уламывал. А теперь ещё ко второму такому упрямцу идти придётся! Нет, нужно собственные домны ставить. Вот приду к власти, закажу из Англии мастеров.

— А они захотят приехать?

— А куда им деваться? — оскалил зубы я. — У англицких купцов на Руси такие привилегии, что не в каждой завоёванной стране получить можно. Даже с Персией и Сибирью беспошлинно торгуют. Захотят эти привилегии сохранить, сами к нам этих мастеров приволокут. Мизинец не появлялся?

— Не видать, покуда. Но он сразу сказал, что пушки самые лучшие выберет. Наверное до сих пор с мастеровыми лается.

— Лишь бы не загулял, как Подопригора. Ладно. К Афоньке насчёт ядер я уже завтра договариваться пойду. Не то, не выдержу и придушу ненароком. А пока нам с тобой гранат побольше для гренадёров заказать нужно и полевую кухню попробовать соорудить.

— Какую кухню⁈

— Полевую, Семён, полевую, — засмеялся я, хлопнув своего ординарца по плечу. — Пойдём, друже. Тебе понравится.

Глава 16

— Гонец к тебе, Фёдор Иванович, — Семён нерешительно затоптался у порога, снял шапку, перекрестился на иконы: — Кем послан, не сказывает. Но с ним служка из монастыря, что дорогу сюда показал. Так тот шепнул, будто из самой Москвы.

Из Москвы⁈ Я встрепенулся, чувствуя как подкатил ком к горлу. Из Москвы мне весточку только Грязной прислать мог. И учитывая, что я велел боярину, до появления у стен города второго самозванца, сидеть тихо, вести должны были быть очень важные. Из-за пустяка, Василий Григорьевич так рисковать бы не стал.

— Подопригора здесь или по своему обыкновению по округе рыщет? — с трудом протиснул я вопрос сквозь ставшими непослушными губы.

— Здесь. Он-то как раз гонца встретил и сюда привёл. Во дворе стоит.

Во дворе? В дом, значит, без приглашения не лезет? Ишь, скромняга какой! Что-то раньше я за ним этакой деликатности не замечал. Или Яким таким образом проверку мне решил устроить; как далеко моё к нему доверие простирается? Наверняка ведь сообразил, что гонец важные новости привёз.

— Зови обоих, — решительно мотнул я головой. Я слишком приблизил Подопригору, чтобы теперь на попятную идти. Хотел бы предать, давно бы предал. Возможностей у него для этого уже много было. А в дальнейшем ещё больше будет. И сегодняшним своим недоверием я Якима к этой измене как раз и могу подтолкнуть. Очень уж тот самолюбив. — И Порохню сюда тоже покличь. Он на учение копейщиков ушёл посмотреть.

И отвернулся, с трудом сдерживаясь, чтобы не выскочить из дома вслед за ординарцем. Не солидно просто получится. Я гонцов, важно восседая, в собственном тереме должен встречать, а не навстречу им зайчиком скакать. Если, конечно, можно таким словом назвать обычную избу, в которой вместе со мной ютились Порохня, Мизинец и Глеб с Кривоносом. Но всё не в чужой хате на постое стоять!

Мы, кстати, к середине февраля если полностью жилищный вопрос и не решили, то значительно в этом направлении продвинулись, расселив в зарождающейся крепостце полтысячи воинов. Четверть всего войска учитывая, что оно к этому времени почти до двух тысяч выросло.

Вообще, эти три недели после моего возвращения из Устюжны прошли довольно продуктивно. Вдвое выросло войско. Новиков равномерно распределяли по отрядам стрелков и копейщиков, подтягивая их под надзором уже опытных бойцов к общему уровню. Пришёл первый табун лошадей, позволив мне посадить на коней ещё сотню охочих людишек, удалось договориться с Джоном Белтоном и английский купец, заворожённый размерами предстоящей сделки, сразу рванул на Запад, рассчитывая уже к началу апреля вернуться с заказанным товаром в Архангельск.

Но самое главное, пришла долгожданная грамота из Старицкого Свято-Успенского монастыря, в которой меня признавали царём не только бывший патриарх Иов, но и архимандрит Дионисий. Смело, ничего не скажешь. Это старцу Иову уже терять практически нечего; одной ногой в могиле стоит. А Дионисию, как только до Шуйского весть об грамоте дойдёт, этой подписи не простят. Тут и ссылка в Соловки за счастье показаться может. Ладно. Я не только зла, но и добра не забываю.

И главное, тихо было, спокойно. Это где-то там совершал свои вылазки из осаждённой Калуги Болотников, не давая расслабиться царским воеводам, шло на Тулу войско ещё одного самозванца, царевича Петра, пытались изловить ЛжеМарину. А обо мне будто и забыли все. Ни Шуйский, ни задобренный богатыми гостинцами Мосальский, ни даже бояре, хозяева разгромленных нами отрядов в сторону растущей у берегов Костромы крепостцы даже не смотрели.

Я, честно говоря, начал уже было надеяться, что так всё до самого мая и протянется, позволив мне без особых хлопот дождаться своих заказов из Устюжны и Англии, приезда Чемоданова с Кавказа, отрядов Романовых из Сибири, стрельцов Жеребцова из Мангазеи. Ну, и войско соответственно к тому времени окончательно обучить и перетянуть на свою сторону.

Потому как сторонников пока ещё не объявившегося на Руси второго самозванца в нём заметно поубавилось. Очень уж больно по их вере всё крепнущая молва о спасении Марины Мнишек ударила. Сама самозванка, наделав изрядного шума в Ростове, исчезла, согласно слухам подавшись в Польшу к своему мужу и тем самым, как это не парадоксально, укрепив веру в народе в том, что царь Дмитрий спасся.

Ну, а как иначе? К кому же тогда Марина, рискуя жизнью через царские заслоны крадётся, если не к «истинному» царю? Самозванца она сразу разоблачит! И то, что Марии Юрьевне сначала бы неплохо свою истинность доказать, никого уже не волнует.

Вот только в моём полку эта логика в обратную сторону сработала. Здесь в гибели бывшей царицы почти никто не сомневался и теперь уже спорили о подлинности самого государя, опираясь на тот же самый аргумент. Зачем ЛжеМарине к истинному царю Дмитрию ехать? Не признает он своей женой самозванку! Но она же едет!

И вот теперь гонец от Грязного. Тревожно.

— Здрав будь, Фёдор Иванович.

У двери, держа в руках шапку, стоит Матвей, один из двух холопов, что с Грязным в Москву «сбежал». Значит, и впрямь, от Грязнова весточка. А то была у меня опаска, что Шуйский убийцу по мою душу послал.

— Чего столбом встал? — нарисовался позади гонца Подопригора. — Проходи.

— И тебе здравствовать, Матвей. Устал с дороги? Садись к столу да мёду выпей, — я подошёл к небольшому бочонку стоящему в углу за печкой, зачерпнул ковшом медовухи, протянул холопу, попутно пояснив Подопригоре: — Я Семёна за Порохнёй позвал. Подождём. Придёт, все вместе и узнаем о том, что Грязной пишет.

— Благодарствую, Фёдор Иванович, — Матвей, приняв ковш, покосился в сторону Якима. Ну да, Подопригора на тот момент, когда Грязной в Москву перебрался, в число моих горячих сторонников не входил. А о важности послания Василий Григорьевич наверняка своего холопа предупредил. Вот и мнётся гонец, не зная как поступить. — Честь великая!

— На Якима не смотри, — решил успокоить я его. — То человек надёжный. Давай письмо.

— А меня ковшом с хмельным мёдом не пожалуешь, государь? — фыркнув, демонстративно сделал акцент на титул сотник. — Да он знает о том, Фёдор Борисович, — махнул он небрежно рукой в сторону остолбеневшего Матвея. — Не умеет Василий язык за зубами держать!

— А ты умеешь?

— Я за каждого, кому доверился, головой ответить готов, — поняв, что угощения от меня не дождётся, Подопригора подошёл к бочонку сам. — А письма при нём нет, — оглянулся он в поисках замены занятому ковшу: — Я бы нашёл.

— То есть ты письмо не привёз⁈

— Не привёз, — подтвердил Матвей. — У господина опаска была, что переймут. Он тебе, Фёдор Иванович, на словах всё передать велел. А чтобы доверия ко мне больше было, Василий Григорьевич велел сказать, что одного из товарищей, что с ним в неволе был и которого басурмане в Истамбуле на кол посадили, Михайлой звали.

Я кивнул, отдавая должное осторожности моего боярина. Ловко придумал. Даже если бы холоп Грязнова решил нас предать, таких подробностей о злоключениях своего господина, он знать не мог.

— Звал, Фёдор? — скрипнул дверью Порохня. — Гонец? — кивнул он на оглянувшегося Матвея.

Доложили уже. Семён и доложил. Всё же в его сотне состоит.

— Гонец. От Грязнова весточку привёз. Ну, давай, говори, Матвей, что тебе Василий Григорьевич передать велел.

— Князь Дмитрий Шуйский из Москвы в поход на тебя, государь, вышел. Войска с ним немного; пять сотен конных стрельцов да с тысячу дворян и детей боярских. Но Василий Шуйский по всем городам, что вокруг Костромы стоят, грамоты воеводам разослал с приказом воинские отряды собирать и на соединение к князю Дмитрию эти отряды посылать. Так что к Костроме царский воевода подойдёт с силой немалой.

— Дождались всё-таки, — я переглянулся со своими соратниками. — Решился всё же Васька. Вот только не понятно, почему именно сейчас решился? У него царевич Пётр из Тулы Москве грозит да князь Мосальский с войском на выручку Болотникову под Калугу идёт. Дай Бог от них отбиться, а он ещё и для борьбы со мной воинские силы дробит. Совсем из ума выжил?

— Силы не велики, раз он с городов отряды собирать решил, — возразил мне Порохня. — Наоборот, после того, как Шуйский нас раздавит, он уже собранное войско против того же Петра перебросить сможет.

— А нас он рассчитывает быстро раздавить, — кивнул я, соглашаясь с доводом воеводы. — Ещё что-то Василий Григорьевич велел передать? —

— Со старцем Иовом беда, — понурил голову Матвей.

— Что с ним случилось⁈

Бывший патриарх был совсем плох, но до лета он всё же должен был дожить.

— Шуйский вновь народу объявил, что царевич Дмитрий в детстве погиб, а престол самозванец по неправде захватил. Вот он и велел в Успенском соборе патриарху Гермогену и старцу Иову молитву за упокой невинно убиенных по приказу самозванца царицы Марии и царя Фёдора прочитать, а москвичам, что изменившим присяге и тем самым это злодеяние допустившим, тот грех отпустить. Потом, вроде собирались батюшку и матушку твоих из срамной могилы вынуть и с почестями в Сергиево-Троицкой лавре захоронить.

— Но не захоронили, — догадался я.

— Так старец Иов, во время молитвы, что Гермоген читать начал, возьми да на весь собор и скажи, что не дело это, по живым панихиду творить. Что, мол жив царь Фёдор и ворогам, что его родителей погубили, сам по заслугам воздаст.

Я аж поёжился, представив, что творилось в соборе после слов бывшего патриарха.

Ах, Иов, Иов! Ну зачем же ты… Тебе и так жить оставалось всего-ничего. Так хоть прожил бы эти дни в спокойствии и почёте. Зачем же было палку в банку с пауками совать?

— Что с Иовом⁈ — заглянул я в глаза гонцу, уже зная ответ.

— Уволокли. Сказали, что обезумел старик! Да только шепоток по Москве пошёл, что по тому и нет Шуйскому в борьбе с вором удачи, что сам вор и не по праву на троне сидит.

Шепоток — это хорошо. Воцарение ЛжеДмитрия тоже с шёпота начиналось. Значит, первые сторонники в Москве у меня появились. И всё же зря Иов с этим заявлением во время богослужения вылез. Рано. Теперь понятно, почему Шуйский взбеленился и на открытую конфронтацию пошёл. У него теперь просто другого выхода нет, кроме как мою голову москвичам предъявить. А я ещё к схватке не готов. Всё что для этого нужно — в пути.

— Что делать будем, Фёдор? — навис надо мной Порохня. — Не отбиться нам от царского войска. Здесь даже в осаду не сядешь.

— А здесь и не нужно, — поднял я на него глаза. — У нас для этого Кострома есть.

* * *

— Ну, с Богом, Яким. Как ворота захватишь, Порохня с остальной конницей сразу на подмогу прискачет.

— Захватим, — дыхнул морозным воздухом Подопригора. — Отчего же не захватить? Не ждут там от нас никакой каверзы.

Не ждут. Тут сотник абсолютно прав. Они с Порохнёй за те полтора месяца, что мы под Костромой крепостцу строим, изрядно в городе примелькались. При их появлении охрана у городских ворот уже и сторожиться перестала. Вот и в этот раз три десятка монастырских всадников прискакавших по своим делам в Ипатьевский монастырь, никакого подозрения вызвать не должны. Ну, а там уже люди Подопригоры своё дело знают. Обезоружат по-тихому незадачливых стражей, дождутся подмоги и тут же к детинцу кинутся к князю Мосальскому в гости.

Должно всё получится. Я даже с большим на то основанием на бескровное взятие Костромы рассчитываю. Тут главное начальных людишек сразу врасплох захватить да стрелецкую слободу быстро занять. А там уже и договориться со служивыми людишками попробовать можно.

— То-то, что не ждут, — машинально стряхнул я хлопья падающего снега с лица. — Вы главное детинец с наскоку возьмите. Иначе хлебнём мы потом под его стенами лиха. А мы следом прибежим да стрелецкие дома захватим. Не будут служивые за Ваську Шуйского биться, если их семьи у нас в руках окажутся. Вот и попробуем их на свою сторону перетянуть.

— Меня как раз князь в гости приглашал, — задорно хохотнул Порохня, пригладив свои усы. — По всему видать, ещё гостинцев ожидает. Ну, так я его от души и угощу!

Подопригора, кивнув нам, вскочил на коня, тронулся, вспарывая копытами рыхлый снег. Следом пристроились его люди, на глазах превращаясь в небольшой, сплочённый отряд.

— Государь! Измена, государь!

Я резко развернулся, почувствовав как в груди закипает бешенство на скачущего к нам идиота. Это же надо, во всю глотку «государь» орать⁈ Тут же рядом в конных сотнях Порохни и Подопригоры новиков, ещё не посвящённых в мою тайну, хватает. Вон некоторые уже по сторонам заозирались, пытаясь понять, кого это тут государем величают.

— Ты чего орёшь, Ефим⁈ — вызверился и Подопригора, поворачивая коня в сторону продолжающего голосить всадника. — Медовухи перепил, ирод⁈

— Промеж пешцев кто-то слух о тебе пустил, государь, — выдохнул тот, не обращая внимания на своего командира. — Всё войско теперь знает, кто ты на самом деле есть. Замятня там начинается!

— Прознали, значит? — я окончательно повернулся спиной к видневшимся из-за деревьев стенам города. Всё, накрылся захват Костромы медным тазом. Мне теперь самому бы в живых остаться, а не города брать. — И кто же там такой глазастый оказался? Или проговорился кто?

— Не ведаю, — затряс бородой Ефим, — Мы с десятком у дороги дозор несли, как Яким Остапович приказал. Смотрим, промеж стрелков драка начинается. Подъехали, а там твоё царское величество у всех на языках.

— Ругают?

— Кто лается, а кто и твою сторону держит, государь. Того и гляди, до смертоубийства дойдёт.

Словно в подтверждении слов десятника из леса грохнул пистолетный выстрел, взорвав тишину набирающими силу криками. Зароптали и всадники, продолжая таращится в мою сторону. Кто-то сняв шапку, соскочил с коня, поклонившись, другие потянулись к сабельным эфесам, ещё и сами не сообразив толком; рубить они меня собираются или защищать. Ещё один выстрел сл стороны стоящих лагерем пехотинцев. Этак скоро там настоящая рубка начнётся!

— Нужно уходить, государь, — склонил голову Семён, нервно теребя конскую узду. — Если они дружно навалятся, можем не сдюжить!

— Куда уходить, Семён⁈ — сорвался я на крик, проклиная подсылов Шуйского. — Опять куда-то убегать⁈ Хватит! Уже набегался!

Вот как так-то, а⁈ То, что в моём войске засланные царём людишки есть, понятно было сразу. Не мог Шуйский меня совсем без присмотра оставить. Но я, честно говоря, от них удара в спину ждал. Поэтому и не ходил никуда в одиночку. А оно вон как получилось; по другому ударили. А что. С взбунтовавшимся войском я много не навоюю. Вон, Кострома мне уже платочком помахала. А дальше только хуже будет. Новое войско, уже под собственным именем, я собрать просто не успею. Князю Дмитрию только и останется, что горстку преданных мне людишек раздавить. С этим даже этот бездарь справится! И это, если меня раньше сторонники самозванца не прибьют. Может в том, что их ненаглядный Дмитрий спасся, многие из них и засомневались, но любви к свергнутой династии Годуновых, им это не прибавило.

Но и бежать я тоже не собираюсь. Кто знает, может и удастся договориться с теми же Строгановыми или за Камень (Уральские горы) к сосланным в сибирские городки на воеводство Годуновым пробиться. Но это тоже лотерея. Не хочу я всё по новой начинать. Тем более теперь, когда Шуйский решился с меня маску сорвать, это сложнее будет сделать. Пусть лучше уж тут всё решится.

— Ты куда, Фёдор Борисович⁈ — рявкнул Порохня. — Там смерть!

— К войску! — бросил я в ответ, покосившись на скачущего рядом Семёна. — Посмотреть хочу в глаза тем, кто меня убивать будет!

— Попридержи коня, государь, — догнал меня Подопригора. — Татям в глаза смотреть сподручней, когда у тебя за спиной сила есть, — пояснил он мне.

На поляну у дороги, где перед намеченным штурмом Костромы расположилось пешее войско, мы выскочили развёрнутым строем, беря в клещи превратившихся в толпу воинов. Чуть продвинулись вперёд, тесня не успевших среагировать на новую угрозу бородачей, замерли, всматриваясь в перекошенные от злости лица.

— Вы это чего, православные?

— Это, что ли, Годунов?

— Да брешут всё! Годунов в реке утонул.

— Ты куда конём напираешь, орясина⁈

— Смотрите! А вот и Федька!

— Я те дам, Федька! Государь!

— Какой ещё государь! Годуновы воры, что царевича извести хотели да отцовский престол у него украли!

— А ну, тихо! — рявкнул во всю глотку Порохня. — Вы как царя встречаете⁈ На колени, собачьи дети!

Толпа всколыхнулась, разразившись бранью, здравницами, угрозами. Какой-то стрелок схватил за грудки дюжего копейщика, потребовав заткнуть пасть и тут же улетел в сугроб, потянулись руки к коням, звякнуло железо. Чуть тронул коня Семён, оттирая сунувшегося было бородача в уже разорванном кем-то тулупе.

— Тише! — рявкнул теперь уже я. Тут молчать уже нельзя. Ещё немного и эта поляна в кровавую мясорубку превратится. — Говорить буду!

— Хватит галдеть, — из толпы поддержал меня Глеб. — Пусть, государь скажет.

— Да какой он, государь? Тать эт…

Договорить затерявшийся в толпе оратор не успел, явно получив от кого-то в морду.

— Тише! Пусть говорит! — донеслись выкрики со всех сторон. — Дайте, государю сказать!

Выезжаю чуть вперёд, отодвинув в сторону Семёна, вглядываюсь в хмурые, злые лица, глубоко вздыхаю, с усилием разлепляя губы.

Страшно. Очень страшно вот так стоять перед вооружённой, агрессивно настроенной толпой, в любую секунду ожидая пистолетного выстрела, выпущенной из-за спин стрелы, кинутую в лицо сулицу. Если кто-то из людишек Шуйского хочет меня убить, лучшей возможности не придумаешь. Ищи его потом в толпе. Но и отступать мне некуда. Если я сейчас этих людей на свою сторону не перетяну, все мои труды за полгода насмарку пойдут. всё заново начинать придётся.

— То, что вам нашептали сегодня мои враги — правда. Я ваш царь, Фёдор Борисович Годунов. Тот самый, служить которому вы крест целовали, а затем эту клятву нарушили. Но ту измену я вас готов не только простить, но и обещаю каждого из вас, кто мне верой и правдой служить будет, в дворянский чин возвести.

Выкрики, поднявшиеся было после моего признания, стихли, сменившись невнятным бормотанием сотен ртов. Большая часть моей армии состояла из вчерашних крестьян и посадского люда и возможность получения дворянства для них была несбыточной мечтой.

— Не верьте ему, православные! — вышел вперёд Косарь, задрав рыжую бороду от охватившего его возмущения. — Федька сейчас что хочешь наобещает, лишь бы нас от служения истинному царю отвадить.

Я внутренне скривился. Была у меня отчего-то уверенность, что Косарь мою сторону примет. Мы же с ним если не друзьями, то хорошими приятелями, точно были. А он супротив пошёл. Ещё и Федькой своего царя называть осмеливается. Ну, ладно. Сам виноват.

— А ты, Феденька кем служил, когда твой истинный государь к власти на Руси пришёл? — ласково поинтересовался я.

— Сам же знаешь, что стрельцом в Ельце.

— И там же простым стрельцом до моего появления и остался, — резюмировал я. — А при мне уже до сотника дорос. Так что не тебе, Федюня, меня невыполненными обещаниями попрекать!

Вокруг оживились, весело зубоскаля о незадавшейся карьере елецкого стрельца.

— Вы все пошли в поход, желая возвести на трон справедливого и милостивого царя? Так чем же я для вас плох? Как-никак вместе от Путивля и Ельца сюда пришли. От меня всем вам будет царская милость и щедрая награда. А вот дождётесь ли такой милости от нового самозванца, что на руси даже не объявился? Вряд ли.

— Царь Дмитрий не самозванец! То ложь! — кинулся было в мою сторону один из стрелков, потянувшись к сабле. — Ты сам тать! — забился он в руках схвативших его воинов. — Царицу убил!

Вспомнили всё же про Марину. Но это ожидаемо. Любой идиот, узнав, кто я такой, её смерть со мной свяжет.

— Я Маринку не убивал, — криво улыбнулся я замершим в ожидании моего ответа людям. — Я её казнил за то, что она самозванцу на Руси воровать помогала, — и тут же перешёл в атаку. — А вот мою матушку по приказу вашего «царя» безвинно жизни лишили!

— Не правда это, — высунулся из толпы Мизинец. — Царь Дмитрий о том не ведал и на убийц за самоуправство сильно гневался.

— Ага, — согласился я. — Так сильно разгневался, что на Рубца боярскую шапку одел, а Молчанова в думные дьяки возвёл! Но то дела прошлые и каждому за них Господь со временем по заслугам воздаст. Вижу я, не все из вас мне служить согласны. Неволить никого не буду. Идите отсюда с Богом. Ждите своего ненаглядного Дмитрия. Он вас потом так пожалует, не обрадуетесь. А кто со мной остаться хочет да дворянство себе честной службой добыть, рядом становись.

И я замолчал, с тревогой наблюдая за начавшими расходится в разные стороны воинами.

Глава 17

— Путь свободен, государь, — кряжистый детина в пластинчатом доспехе, соскочив с коня, поклонился. — Без боя детинец взяли, — кивнул он в сторону десятка обезоруженных городовых стрельцов, жмущихся к стене. — Наскоком.

— Как тебя кличут, воин? — попридержал я коня.

— Андрейка я. Верный холоп твой, государь!

Угу. Вот только где же вы раньше были, верные? Один Чемоданов рядом стоял. Ладно, не время о былом вспоминать. Сейчас главное, что Кострому мы всё же захватили!

Собственно говоря, на том, чтобы всё-таки рискнуть, настоял Подопригора. Он же самую важную часть намеченного плана и выполнил. Подъехал к насторожившейся из-за поднятого нами шума охране, пожаловался на совсем обнаглевших разбойников, что уже возле самого города озоруют и проехал дальше в сторону моста ведущего к монастырю. Стрельцы и городовые казаки, что в связи с непонятной замятнёй к ним в усиление прибыли, уже примелькавшуюся им монастырскую полусотню лишь взглядами проводили.

А что? Разбойников, после разгрома под Москвой армии Болотникова, и впрямь, прибавилось, а князю Мосальскому до того и дела нет. Знай в своих хоромах каждый день пирует! Неудивительно, что шиши и тати возле самого города начали крутиться. Ну, теперь на один из таких отрядов меньше станет. Воинов отец Иаков в монастырский полк добрый набрал. По слухам, не первую разбойную ватажку громят.

Так что, когда отряд Подопригоры где-то через час в обратную сторону тронулся, стрельцы даже к пищалям не потянулись. Так и замерли, с недоумением таращась на окруживших их воинов.

А дальше всё было гораздо проще. Полторы сотни всадников во главе с Порохнёй расстояние от леса до городских ворот преодолели буквально за пять минут и, яростным ураганом сметая всё на своём пути, сходу ворвавшись на территорию Костромского кремля.

Ну, а следом, в сторону широко распахнутых ворот, бросились и пешцы, втаптывая рыхлый снег в мёрзлую землю. Всё было кончено, даже не успев как следует начаться, и мне только и оставалось, как проследовать в детинец и принять бразды правления Костромой у проспавшего город князя Мосальского.

— Где Порохня?

— К дому воеводы ускакал. А нам ворота охранять велел.

Ага. Вот и мне туда нужно. Это теперь уже мой дом! А заодно и князю, всё что о нём думаю, выскажу. Я и так Мосальских не очень люблю, а этот ещё настолько жаден оказался, что небольшую вражескую армию, что недалеко от города два месяца простояла, умудрился «не заметить»!

— Это кто такой был-то? — донёсся до меня вопрос одного из пленённых стрельцов. — Почто ты его будто царя государем величаешь, мил человек?

— Так-то царь и есть, дурья твоя башка. Фёдор Борисович!

К княжескому дому я подъехал как раз вовремя, чтобы посмотреть, как Мосальского с казённой жилплощади выселяют. Два дюжих воина, особо не церемонясь, вытолкнули на улицу средних лет коренастого мужчину с налитыми кровью глазами. Ещё и богатую рубаху при этом на плече порвали. Это что же, его из постели вытащили, что он нормально одеться не успел⁈ Сзади, непрерывно охая, семенило ещё несколько человек во главе с дородным дьяком одетым в богатую шубу, подбитую соболиным мехом.

— Ты что творишь, воевода⁈ — увидев важно восседающего на коне Порохню, взорвался от негодования Мосальский. — Своих бьёшь⁈ Или о нашем разговоре забыл⁈ Мы же с тобой одному государю служим!

И чего спрашивается, обиделся? Ну, пообещал Порохня в случае победы второго самозванца о том, что Мосальский на его стороне стоял, рассказать. Так он же не отказывается! Вот изловим ЛжеДмитрия, обязательно расскажет!

— Да нет, Дмитрий Васильевич. Не прав ты. Разным государям мы с тобою служим, — усмехнулся в усы Порохня. — Ты перед мёртвым вором, что прикрываясь именем погибшего в Угличе ребёнка, на трон обманом взобрался, шею гнёшь, я же законного царя, от своего отца тот трон унаследовавшего, руку держу.

— Это о ком ты⁈

— Это он обо мне, Митя, обо мне, холоп ты мой верный, — не смог я удержаться от соблазна немного поюродствовать. — Что глаза свои выпучил? Живой я. Как есть живой! Это ваш царевич ненаглядный уже давно умер, а мне что сделается?

— Г-г-государь, — с трудом выдавил, продолжая пучить глаза, князь.

— Фёдор Борисович, — мгновенно сориентировавшись, рухнул на колени, дьяк.

— Царь-батюшка, — тут же последовали его примеру остальные.

— Вы ещё скажите, что рады меня видеть, — добавил я в голос яду. — Ладно. Этого лупоглазого в поруб бросьте, — кивнул я на князя. — Позже решу, как с ним поступить, — разворачиваюсь к дьяку. — Вижу, признал ты меня. Кто таков будешь?

— Ефимка я, государь, сын Яковлев. Приказной избой здесь ведаю.

— Во! Этого Ефимку туда же. Сразу видно, что два сапога — пара. Он тоже у Порохни гостинцы брал, — пояснил я ухмыляющемуся Семёну. — Зачем мне такой лихоимец нужен?

— Дык кто же в приказной избе делами заведовать будет? — не поверил своим ушам Яковлев.

— Было бы место, — решил успокоить я разжалованного дьяка. — А кого на него посадить, уж как-нибудь найдём.

Больше не обращая внимания на завывания дьяка и рёв пришедшего в себя воеводы, я вошёл в дом. Настроение было приподнятым, адреналин в крови бурлил горным потоком, казалось любые проблемы сейчас по плечу. Оно и понятно. Сам не ожидал, что моя задумка по захвату города как по маслу пройдёт. Осталось только других начальных людишек захватить да стрелецкую слободу под «охрану» взять. Оно, может, и не очень красиво, из детей и женщин заложников делать, но только так я смогу напрасного кровопролития избежать. Потому как всех служивых врасплох захватить всё равно не удастся. У меня просто недостаточно людей, чтобы быстро прочесать весь город. А значит, и разоружить всех служивых людишек тоже не получится. Вот их семьи весомым аргументом во время переговоров и послужат.

А мне большего и не надо!

Василия Шуйского здесь не любят. И власть выкликнутого боярами нового царя приняли лишь по необходимости из-за отсутствия альтернативы. Кому ещё повиноваться, если даже Дмитрий, в спасение которого здесь большинство не верило, на Руси ещё не объявился? А тут я, собственной персоной. Тоже, может не самый любимый в народе правитель, зато более законный. И что характерно, здесь даже измены присяге нет. Ведь мне то они крест задолго до воцарения Шуйского целовали.

— А что, неплохо Мосальский устроился, — весело заметил я, попав через сени в повалушу (башенка для приёма гостей и пиров). — Стены дорогим сукном обиты, персидский ковёр под ногами. И это здесь. Даже боюсь представить какое в княжеских покоях благолепие!

— Так на то и царский воевода! Ему в пустой домине пировать не по чину.

— Видал я хоромы и побогаче, — не согласился с Семёном Порохня.

— И я видал, — хмыкнул я, вызвав своим ответом дружное ржание десятка воинов, толпившихся за стеной. — Да только Мосальские род хоть и древних, но небогатый.

— Знал бы ты, государь, сколько этот кровопивец с меня и отца Иакова гостинцев взял, — зло процедил запорожец, — так бы не дивился.

— Ну, и ладно, — отмахнувшись, я прошёл к длинному дубовому столу, сел в стоящее в его торце кресло, кивнул остальным на широкие, накрытые шёлковыми полавочниками лавки. — Садитесь. Здесь, чем всё кончится, ждать будем. Семён, выйди на крыльцо, скажи чтобы гонцов сюда посылали. И пусть нам пожрать что-нибудь принесут и остальных покормят.

Проводил взглядом своего ординарца, вздохнул с тоской.

Эх, кончилась моя вольница. Стоило себя царём объявить, как сразу целой толпой охранников оброс. Ходят теперь всё время за мной как привязанные, в спину сопят. И ноют хуже гнилого зуба, дружно умоляя своей царственной тушкой понапрасну не рисковать. Вон и в город вместе с Подопригорой не пустили, и сейчас готовы костьми на пути к стрелецкой слободе лечь. Опять же Порохня с полутора сотнями воинов охранять захваченный детинец остался. Детинец, как же! Меня он здесь охраняет! А ещё две сотни копейщиков из отряда Кривоноса и стрелецкая сотня Тимофея Кердыбы уже должны сюда же подойти.

И что больше всего бесит, правы мои ближники! На мне всё завязано. Любая шальная пуля или стрела, и всё. Вошедшая в город царская армия в обычную ватажку превратится! Тут уже им никакие заложники не помогут. Сомнут.

— Сейчас чего-нибудь поснедать принесут, государь, — заявил, вернувшись, Семён. — Вся челядь попряталась, — пояснил он мне. — С трудом ключника сыскал.

— Отец Иаков ещё не приехал?

— Нет. Во все глаза его возок высматриваем. Но вскоре должен подъехать. Подопригора, когда в монастырь заезжал, всё архимандриту обсказал. А вот копейщики со стрелками подошли. И ещё Мизинец со своими пушкарями тоже здесь. Пушки на башнях осматривает.

— То дело. В городе, что слышно?

— Тихо пока.

— Я с десяток воинов во все концы города разослал, государь, — забарабанил по столу Порохня. — Кричат, что в город законный царь вернулся, а Васька Шуйский лжец и вор. И не стоит за него свою кровь проливать.

Посидели, напряжённо вслушиваясь в воцарившуюся над столом тишину. Бывшие служивые людишки, похоже, только теперь осознавшие, что сидят за одним столом с самим царём, примолкли, не зная, как себя вести. Я же, не получая вестей, всё больше начинал нервничать, смакуя заманчивую мысль; плюнуть на нытьё Порохни и Семёна и всё же рвануть в город. Нет ничего хуже, чем вот так ждать, гадая справились ли Подопригора с Глебом со своей задачей, сумели ли разоружить остатки костромского гарнизона, обошлось ли у них без кровавых стычек? И где отец Иаков запропал? Что тут ехать-то от монастыря до детинца? Напрямую через реку даже пешим ходом за полчаса дойти можно.

В скрипнувшую дверь заглянул седовласый старик в добротном, длиннополом кафтане, замялся, не решаясь войти в помещение, нашёл глазами Семёна.

— Что встал? Пусть на стол подают, раз готово. Не видишь, государь ждёт.

Старик закивал, затряс жиденькой бородкой, сунулся было обратно, но дверь закрыть не успел, пропустив тяжело дышащего воина.

— Что?

Я даже странное облегчение почувствовал, поднимаясь навстречу ратнику. Уж лучше плохие новости, чем эта нескончаемая мука неопределённости. Теперь я хоть размеры постигшей нас катастрофы оценить смогу, действовать начну, что-то делать.

— Меня Подопригора послал, государь.

— Да понятно, что не по своей воле прискакал, — съязвил я, чувствуя как поднимается внутри меня раздражение. — Дело говори!

— Дык не смогли мы в стрелецкую слободу пробиться. На въезде дозор стоял. Увидели нас, рогатками дорогу перекрыли и давай в било бить.

— И сколько в том дозоре людишек было? — мрачно поинтересовался Порохня.

— С десяток стрельцов.

— И вы их не перебили?

— Дык Яким Остапович не велел! Только с десятником ихним здорово полаялся.

Я лишь хмыкнул, мысленно соглашаясь с решением Подопригоры. Перебить стрелецкий дозор ему труда не составило бы; каждый в полусотне, что с ним была, луком владеет. Даже если у стрельцов пищали заранее заряжены, на то, чтобы порох в затравку засыпать и фитили зажечь, время нужно. Их к тому моменту стрелами в ёжиков превратить успели бы.

Вот только ни к чему хорошему этакая победа не привела. Врасплох слободских уже было не застать. И пусть, на тот момент, большинства служивых в самой слободе и не было, навстречу врагам (а после убийства их братьев и отцов, в эту категорию сразу всё моё войско переходило) все от мала до велика бы поднялись. И что в этом случае прикажите делать?

— Это что же выходит, до сих пор перед этими рогатками стоите? — продолжил допрос мой воевода.

— Так народишку воинского к стрельцам привалило. А к нам копейщики со стрелковыми сотнями подошли. Вот и стоим теперь супротив друг друга. Мы им о тебе, государь кричим, а они смеются да ругаются.

— А смеются-то чего? — удивился Порохня.

Воин замялся. опасливо косясь в мою сторону.

— Говори, — не на шутку заинтересовался и я.

— Прости, государь. Бают, что слишком часто покойники воскресать стали.

— И ведь не поспоришь. И впрямь, часто. А дальше ещё хуже будет, — я нарочито вздохнул: — Ладно. Что Подопригора велел передать?

— Сотник просит тебя, царь-батюшка, отца Иакова побыстрее туда прислать. Выстрелит кто сдуру, потом не остановишь.

— Так нет покуда, отца Иакова, — возразил я, мысленно кляня медлительность архимандрита. — Не приехал ещё. Ладно, сами справимся! — выскочил я из-за стола. — На коней!

На самом деле, большой надежды на то, что удастся мирно договориться со стрельцами без настоятеля Ипатьевского монастыря, я не имел. Это Борис Годунов не раз в Кострому приезжал, а Фёдору здесь бывать не приходилось. Поэтому, и не узнает никто. А значит, не поверит. Тем более, что грамотку от бывшего патриарха я отцу-настоятелю на хранение оставил.

Но и просто сидеть в княжеском тереме, тупо ожидая чем там дальше дело обернётся, было просто невыносимо. Уж лучше я своими глазами на сложившуюся обстановку погляжу. А там, может, и придумаю что-нибудь.

— Семён, — оглянулся я на своего ординарца, — Этого, как его… Ефимку-дьяка из поруба выпусти. С нами поскачет, — я вывалился в сени и зло процедил: — Хоть какой-то видок будет.

На княжеском подворье народу прибавилось. Прямо напротив входа в княжеские хоромы расположились стрельцы, сгрудившись возле нескольких небольших костров. Ближе к выходу из усадьбы, недобро поглядывая на подошедших к забору вооружённых холопов, стояли копейщики. В ту же сторону косились и всадники, уже успев вслед за Порохнёй вскочить на коней.

— Это что там за людишки толпятся? — озадачился и мой воевода. — Разоружить бы их, государь.

— Холопы-то боярские, — отмахнулся я, заметив среди воинов Ивана Лупаря. — Не до них нам сейчас. Кердыба, — подозвал я сотника стрелков. — Пока я не вернусь, за начального человека в детинце будешь. Оставь здесь десяток воинов, а остальных на стены уведи. Главное, чтобы на территорию кремля никто не ворвался. Нечего пустые хоромы охранять. Холопы боярские вряд ли нападут. Здесь не лес, по-тихому сразбойничать не получится. Да и про то, что я царь, наверняка, уже прослышали. Вдруг их господа ко мне под руку пойти надумают? Они тогда такого самовольства им точно не простят. Но ты всё же опаску имей.

— Понял, государь.

— Привёл, государь.

— Ну, тогда с Богом, — кивнул я Тимофею и, вскочив на коня, оглянулся на голос. — Повезло тебе, Ефимка, — буркнул я в спину согнувшемуся на коленях дьяку. — Служба твоя мне нужна. Сделаешь всё как нужно, помилую.

— Всё что прикажешь, царь-батюшка! Со всем радением исполню!

— Ладно, посмотрим. Порохня, посадите дьяка на коня. И пошли воинов навстречу архимандриту. Пусть тоже к стрелецкой слободе едет.

На въезде в слободу было шумно. Мы ещё и половины пути не проскакали, как всё сильнее начал нарастать гул тысячеголосой толпы. Грозный, леденящий душу, жаждущий крови.

— А ну, стойте! Не то всех побьём!

Я придержал коня, решив не испытывать судьбу. Зачем ломиться на выставленные поперёк дороги испанские козлы? Чтобы нарваться на залп трёх десятков пищалей? Мне ещё для полного счастья от дружественного огня погибнуть не хватало!

— Вы что, ошалели там⁈ — выехал вперёд Семён. — С нами царь.

— Никак, и вправду, царь! Прости, надёжа, не разглядели, — поклонился мне Степан Пудовка, в то время как воины шустро раздвинули козлы в сторону. — А нас здесь Глеб Михайлович дозором поставил. Опаску он имеет, что супостаты в спину ударить могут.

— И правильно делает, — одобрил я действия полутысячника. — А где Подопригора?

— Так вон же он, навстречу тебе, государь, скачет.

— Беда, государь, — поклонился подъехавший сотник. — Стрельцов всё больше у рогаток собирается. Они город лучше нас знают, по-видимому, как-то мимо наших дозоров в слободу пробираются. Ещё и за щитами как в гуляй-городе укрылись. Нужно было сразу их дозор рубить да наскоком брать. А теперь, если и осилим, то большой кровью умоемся.

Я только губы поплотней сжал, с трудом сдерживая ругательства. Вот всё же ни зря Якима в Полтаве едва не казнили. Ишь, что удумал; царю на его ошибки указывать. Но где же архимандрит! Может, всё-таки удастся как-нибудь этих упрямцев на свою сторону перетянуть?

— Кровью истечь, мы всегда успеем. Поехали, посмотрим, что у них за гуляй-город такой.

Увиденное откровенно не обрадовало. За перекрывшими дорогу рогатками стояла полутораметровая, сложенная из нескольких толстенных щитов деревянная стена. Такую в лоб атаковать, и впрямь, радости мало. Пока доберёшься, стрельцы много народу положат. А потом ещё нужно будет рогатки эти с дороги убрать и щиты как-то своротить. Наверняка они их надёжно закрепили.

— Может Мизинца с пушками из детинца позвать? — предложил Порохня. — Ядрами мы эту стену в щепы разнесём.

Пушки? Да вы что, действительно здесь воевать собрались? А с кем мне потом войско Шуйского громить? Я этих стрельцов уже мысленно к своему войску присоединил. А тут ещё и своих людишек порядком положить придётся!

— Сначала договорится с ними попробую, — принимаю решение я. — Ефимка, — подозвал я к себе дьяка. — Со мной поедешь.

— Опасно, государь, — всполошился Порохня. — Вдруг пальнут?

— А я ближе чем на двадцать сажен не приближусь, — скривил губы я, трогая коня. — Зря только пули потратят. Эй, православные! Не в ту сторону пищали повернули! — заорал я, стараясь докричаться до стрельцов. — В своих бьёте!

— Ишь ты, свои! Это с каких это пор воры, которых Ивашка Болотников из Польши привёл, нам своими стали?

А вот и их командир, если судить по вышитой на шапке короне у высунувшегося стрельца. Уж не ему ли я обязан этими рогатками, что коннице Подопригоры дорогу перегородили?

— Ошибаешься ты, служивый. Ни Болотникову, ни вновь объявившемуся самозванцу мы не служим.

— Неужто, и ты мне тут будешь, небылицы о воскресшем Годунове рассказывать? — недобро усмехнулся мой оппонент.

— А зачем мне воскресать, если я не умирал? Вон мёртвого самозванца вся Москва видела и то половина Руси в его гибель верить отказывается. А тут и видоков, как тонул, нет, и тело потом не сыскали, а поди ж ты; никто в моей гибели и не усомнился.

— Так это ты за государя себя выдаёшь⁈

— Так он и есть, государь. Фёдор Борисович, значит, — выдвинулся чуть вперёд дьяк. — Ты, Афонька, не сомневайся. Мне ли не знать? Я когда в В Москве в разрядном приказе подьячим служил, два раза его лицезрел!

— Тебе, Ефим, веры нет, — отмахнулся он дьяка Афанасий. — Ты за деньгу и меня в цари возведёшь. Лишь бы мошна (кошель) полна была!

За щитами заржали, едко обсуждая перспективу выдвижения Афанасия в цари.

— А нам с отцом Арсением ты, Ефимушка, тоже не поверишь?

Отец Иаков! Ну, наконец-то!

Я выдохнул, буквально кожей чувствуя, как спадает градус напряжения, зависший было в воздухе. Нет, люди ещё не опустили оружие, продолжая держать его наизготовку, но с их лиц начало исчезать то выражение суровой решимости, что накладывает свою печать на воинов перед началом боя.

— Ну, а если всё же не поверишь, то у меня с собой грамота есть, что старец Иов из Старицы прислал.

Я оглянулся на стоящих возле возка отца Иакова и игумена Богоявленского монастыря отца Арсения и мысленно перекрестился. Похоже сегодня мы скажем смерти нет.

Глава 18

Кострома готовилась к осаде. Уже который день скрипели полозьями сани, завозя закупленное в окрестных сёлах продовольствие, укреплялись сильно обветшавшие за последние годы стены, углубляли, вгрызаясь в мёрзлую землю, крепостной ров. Все вокруг суетились, куда-то спешили, увлечённо бранились друг с другом.

Давно ожидаемый враг был силён. До города дошли вести, что князь Дмитрий Шуйский, что расположился лагерем возле Ярославля, уже собрал под своей рукой около десяти тысяч воинов. Правда, если верить тем же слухам, войско у него было, (если не считать полтысячи стрельцов и чуть более тысячи поместной конницы, составляющих ядро царских сил) разношерстное, слабо обученное, плохо вооружённое.

Окрестные воеводы, получив от меня грамоты о прощении всех прежних грехов и призывом встать на сторону истинного царя, призадумались. Потому как, если о законности моих прав на престол ещё можно было спорить, то о наличии таких прав у Василия Шуйского, после моего «воскрешения», и говорить не приходится.

Тут ведь как. Если царь Дмитрий каким-то чудом всё же сумел спастись во время прошлогодней резни в Москве и сейчас в Польше воинскую силу собирает, то он законным русским царём и остаётся. А если всё же погиб или тем паче, с самого начала самозванцем был, то и престол должен возвратится к предыдущему правителю, раз уж он к тому времени выжить смог. Такие прецеденты в мировой истории бывали.

И где здесь права Васьки Шуйского нахрапом при поддержке кучки бояр на трон вскарабкавшегося? Он с какого боку не поверни, узурпатор в чистом виде!

Единственная закавыка, что и моего отца многие в точно такой же узурпации обвиняют. Но то отец. Сколько правящих династий таким образом по всему миру сменилось? И не сосчитать. И никто в законности прав на престол у потомков этакого узурпатора не усомнился.

Ну, почти. История — штука гибкая. В ней каких только вывертов не бывало. Главное, что даже в этом случае, я как получивший престол по наследству, по отношению к Шуйскому, самый законный царь и есть.

Вот и решили воеводы, несмотря на мою очевидную, на данный момент, слабость в воинской силе по отношению к Шуйским, активных действий не предпринимать, выждав, чем наметившийся поход царского брата на Кострому закончится. Раздавит князь Дмитрий жиденькое войско воскресшего царя, тут же с подмогой к нему присоединятся, а проиграет, уже ко мне с поздравлениями и заверениями в верности бросятся.

Те ещё твари! И тут далеко за примерами ходить не нужно. Так будущий воевода в Вологде Никита Михайлович Пушкин умудрился больше года служить одновременно и Василию Шуйскому, и второму ЛжеДмитрию. И тот, и другой искренне считали, что в городе сидит их человек, даже не подозревая воеводу в двурушничестве.

Поэтому, так и не дождавшись полноценной помощи с окрестных уездов, мой противник был вынужден собирать в своё войско «охочих людишек», раздавая им щедрые обещания за участие в походе. Что, впрочем, не мешало князю, пируя каждый день в Ярославле, бахвалится, обещая раздавить сопляка одним ударом.

Ладно, пусть бахвалится. Я тоже потихоньку силой обрастаю. Весть об объявившемся в Костроме царе и призыв двух настоятелей монастырей постоять за истинного государя всколыхнула народ; начало собираться ополчение, потянулись дворяне со своими холопами, появились перебежчики из-под Ярославля. Таким образом, вместе с присягнувшим мне в первый же день костромским гарнизоном и «монастырским» полком, моё войско разрослось почти до пяти тысяч. Так что будет кому город защищать.

— Эх, на будущее бы его ещё на пару метров углубить и на десяток расширить, — потёр я перчаткой замёрзший нос. — А потом водой из той же Костровы заполнить.

— Так это ж сколько трудов, государь, — с сомнением покачал головой Афанасий. — Да и посады куда девать?

Я оглянулся на ехавшего чуть сзади стрелецкого голову, увязавшегося за мной на осмотр фортификационных работ, производимых вокруг городских стен. Вот до чего же он мне иногда Подопригору напоминает. Такой же упёртый и самому царю перечить не боится.

Понятно теперь, отчего у Афоньки карьера не задалась. Ведь до моего появления здесь, этот сын боярский едва до стрелецкого сотника дослужился, в то время как отец и дед в своё время стрелецкими головами в Костроме службу несли. И то, как мне успели сообщить, князь Мосальский Богданова ещё дальше в какое-то захолустье собирался упечь. А всё язык его и нрав непокорный!

Но дело своё Афанасий знает. Вон дозор на въезде в стрелецкую слободу по собственной инициативе организовал. А занимай, как до того его предки, должность стрелецкого головы, думается мне, и воротами на въезде в город, мы бы так просто не завладели. Недаром он прежнему стрелецкому голове и самому князю Мосальскому всю плешь, о появившейся под городом воинской силе, проел. Так что пускай ворчит. У меня зато душа за город болеть не будет. Завтра, перед тем как в поход уйду, его за воеводу в Костроме и оставлю.

— Посады и убрать можно, — рубанул рукой словно саблей воздух Порохня. — Заново отстроятся, им не привыкать. Особо, если хозяевам за порушенные домишки заплатить, — покосился в мою сторону запорожец, прекрасно зная моё отношение к разорению крестьянских и посадских хозяйств. — Город важнее. Кострома, вместо столицы у меня теперь, покуда Москву обратно не вернём. А это когда ещё будет!

— Так её ещё отстоять нужно, — добавил в голос скепсиса Богданов. — Шуйский под Ярославлем большую силу собрал.

— От этакого полководца отстоим, — успокоил я стрелецкого голову. — Уже февраль к концу подходит. Другой бы давно под стенами города стоял, А этот всё от Ярославля никак отлипнуть не может. По всему видать, нам время укрепится даёт и весенней распутицы дожидается.

Где-то на другом конце города басовито рявкнуло несколько пушек.

— Опять из пушек палят, — дёрнул я узду, разворачивая коня. — Айда, к пушкарям. Посмотрим, как у них дела идут.

— Порох только зря переводят, вот и все дела, — вновь вставил свои пять копеек, Афанасий. — Шуйский с войском к городу подойдёт, а нам его и встретить нечем будет. Всё огненное зелье на баловство потрачено!

Это он в огород Мизинца большую булыгу кидает; я Гаврилу пушкарским головой над всей артиллерией в городе поставил. Конечно, после бунта сторонников самозванца, в котором Мизинец не сразу на мою сторону перешёл, доверия у меня к нему поубавилось. Вот только альтернативы смоленскому пушкарю всё равно нет. Где я ещё такого умельца найду? К тому же на следующий день, после принятия присяги и целования креста в Ипатьевском монастыре, с Мизинцем был серьёзный разговор. Обещание в будущем чина думного дворянина, должности главы Пушкарского приказа (боярская должность) и богатого поместья, явно заставили бывшего простого пушкаря проникнуться и сменить приоритеты. Оно, конечно, добрый царь для всех — это хорошо, но добрый царь для себя лично — гораздо лучше!

Мизинца мы нашли в одной из выдвинутых чуть вперёд из городской стены башне. Три огромных пушки, хищно смотрящие длинными стволами в узкие бойницы, два десятка пушкарей сноровисто суетящихся возле них.

— Здрав будь, государь, — тут же бухнулась передо мной на колени вся эта толпа.

— И вам здравствовать, служивые. Вставайте. Хватит бородами пыль подметать. Идите, отдыхайте покуда. На сегодня учения закончены.

Пушкари, поднявшись, тут же заспешили к выходу, вполголоса переговариваясь между собой.

— Не рано ли, Фёдор Борисович? — проводил их взглядом Гаврила. — Солнышко к закату клониться только начало. А мы ещё с этой башни местность окончательно не пристреляли. Хотя часть огненного зелья по картузам уже разложили, — показал он на три кучи из небольших холщовых мешков, выложенных вдоль стены.

Ну, да. Я ещё в начале января, пытаясь хоть как-то улучшить эффективность стрельбы своей артиллерии, Мизинцу преимущество зарядки пушки с помощью картуза объяснил. Это когда нужную, тщательно вымеренную порцию пороха в холщовый мешок отмеряют. И заряжать в итоге значительно быстрее — не нужно каждый раз во время боя порох при зарядке отмерять, и стрелять можно точнее, если расфасовать порох в разных долях и выяснить при пристрелке, с какой порции на какое расстояние пушка снаряд метает.

Так вот. Наши шестифунтовые пушки Мизинец давно пристрелял. Иное дело разномастные пушки Костромского гарнизона. Калибр пушек и ядер к ним здесь разнообразный, заряды в картузы для них соответственно тоже отличаться будут.

Вот и палит пушкарский глава вторую неделю из пушек, пристреливая каждую их них и подбирая для орудия заряды с порохом. Расход пороха, конечно, выходит приличный, но далеко не критический. Запасы огненного зелья в городе оказались довольно большими да и более точная стрельба в случае, если осада всё же случится, эти затраты сторицей окупит.

— Всё, Гаврила, время учений кончилось.

— Что, неужели Шуйский из Ярославля выступил?

Я покосился в сторону греющего уши Богданова. Хотел я стрелецкого голову вместе с охраной внизу у стены оставить, но передумал. Сколько можно секреты разводить? Всё равно он и так, похоже, давно догадался; только виду не подаёт.

Если исчезновение сотни Подопригоры Афанасий воспринял как должное. Надо же кому-то окрестности вокруг Костромы мониторить да за войском Шуйского наблюдать, то выдвижение из города два дня тому назад моих копейщиков и стрелков, явно породило у стрелецкого головы вопросы. И выдвинутая мною версия о больших учениях за городом, его явно не удовлетворила.

— Скоро выступит, — подтвердил я догадку Мизинца. — Помнишь, я тебе ещё неделю назад говорил, что на выручку Болотникову из Тулы князь Мосальский с войском спешит?

— Ещё один Мосальский, — задорно хохотнул, раскуривая свою трубку, Порохня, — Прав ты, Фёдор Борисович, что-то слишком много их на Руси развелось!

— Одним меньше, — парировал я. — Гонец вчера от Якима прискакал. Как я вам и предсказывал, разбил Ивашка Романов войско Мосальского в битве у реки Вырки. И сам князенька в этой битве погиб. Раз до нас эта весть дошла, то Митьке Шуйскому о том, наверняка, уже доложили. Так вот, не будет он больше под Ярославлем стоять. Завистлив больно. Там Романовы войска самозванца бьют, а он чем хуже? Наверняка, решит, небольшое войско Федьки Годунова раздавить и потом сиё деяние за великую победу выдать. Вот мы его на марше и встретим. А вы думали, что я в городе трусливо запрусь? — усмехнулся я и тут же поправился. — Ладно, Афонька, ты, может, и не думал. Нечего на царя глазами зыркать.

— Прости, государь, — без тени раскаяния в голосе повинился стрелецкий голова. — И в мыслях не было. Разве я посмею?

— Зато другие именно так и думали. И об этом Митьке сообщали. Ни за что не поверю, что в моём войске никого из сторонников Шуйский нет, — пояснил я свою мысль. — Так что давай, Гаврила, собирай потихоньку обоз пушкарский. Сани осмотри, коней проверь. Мы ходко идти будем, чтобы остальное войско поскорее догнать. Случится заминка по твоей вине, голову сниму. И поспеши. Завтра чуть свет в поход уходим.

— Да когда же мне всё успеть, надёжа? — всплеснул руками пушкарский голова. — Тут же пушки нужно в сани сложить, огненное зелье опять же, ядра…

— Ядра не бери. Только картечь. Я с Шуйским артиллерийские дуэли устраивать не собираюсь. А время у тебя есть. Сам же только что на солнышко кивал. И вот что, — обернулся я, перед тем как уйти. — О предстоящем походе молчи. Спросит кто — скажешь, что царь опять чудит. Учения с пушками в нашем бывшем городке затевает.

Я быстро спустился вниз к слегка подзамёрзшей охране, вскочил на подведённого Семёном коня, повёл плечами, гоня прочь морозную стыль.

— Ну, что, Афонька, — оглянулся я на помрачневшего Богданова, — затаил на меня обиду за то, что в неведении держал?

— Что ты, государь. Как можно!

— Затаил, — хитро прищурился я. — Ну, да ладно. Поедешь со мной в монастырь. Приглашаю тебя, сын боярский, за моим столом отужинать.

— Честь великая, государь!

— Ну, и тебя Порохня. Куда же тебя девать-то?

— Без меня никак, Фёдор Борисович, — в усы усмехнулся тот. — Весь день за тобой по всей Костроме мотаюсь. Живот к спине прилип.

— Ну, тогда вперёд. А то отец-эконом наверняка уже нас заждался.

Вскочив на коней, поскакали в сторону Ипатьевского монастыря. Именно его, а не в хоромах воеводы, я, после недолгих размышлений, решил сделать своей резиденцией.

А что? Монахам я больше чем городским жителям доверяю. Присягнуть они мне, конечно, присягнули. Но от сердца ли? Если и так, то далеко не все. И ложится спать, не имея полной уверенности, что тебя этой ночью не зарежут, как-то не хочется. Ну, или отравят. Тоже не самая приятная смерть. Челядь-то от старого воеводы в наследство осталась. Где я им замену найду? К тому же, расположен монастырь практически за чертой города, на другом берегу реки Костромы, а значит, никакие вооружённые заговорщики ночью до меня добрать не смогут. Ну и, что не менее важно, отец Иаков предоставил в моё распоряжение всех своих писцов во главе с отцом Феодосием, что значительно облегчило мне налаживание связей с воеводами и городскими головами ближайших городов. Воспользоваться для этой цели писцами и подьячими приказной избы, я не решился. Наверняка, и среди них сторонники узурпатора найдутся. Ещё не хватало, чтобы мою тайную переписку кроме указанного адресата ещё и Ваське Шуйскому заодно доставляли.

Нас, и вправду, ждали. Отец Феодосий, по уже заведённой традиции, встретил меня у дверей моей кельи, слегка поклонился, льстиво улыбаясь, спросил, можно ли подавать на стол.

Вот ведь лизоблюд доморощенный! Я ему ещё в первый день намекнул, чтобы он этакой дурью не маялся. Поставили тебя за царской канцелярией глядеть, вот и делай, что сказано. Забота об моём, вообще не его епархия. Так нет же. Каждый раз возвращаясь в монастырь, я этого хитреца возле своих дверей встречаю. По-видимому, сообразил, что в случае моей победы отец Иаков здесь надолго не задержится и на его место метить. А может и ещё выше? Кто его знает, о чём он мечтает? Вот и вьётся вокруг моей царской особы, отчаянно пытаясь угодить. И ведь ни разу не опоздал! В окно он что ли постоянно выглядывает? Хотя, скорее всего, кто-то из служек на воротах, заметив моё возвращение со всех ног к отцу-эконому бежит и тот уже спокойно свой пост возле моей двери занимает. Надо будет у Семёна спросить. Наверняка, охрана, что он у дверей в мою келью выставил, ему об этом докладывает.

— Со мной сегодня сотник и стрелецкий голова ужинают, отец Феодосий.

Тот, угодливо кивнув, кинулся отдавать распоряжение.

Кстати, да. Порохню я с должности воеводы снял, официально возглавив своё войско самолично. И дело тут не в собственных амбициях или каких-то претензиях к запорожцу. Просто сразу после захвата города и моего «воскрешения» в Кострому потянулось местное дворянство; всё же симпатии к Годуновым здесь были традиционно сильны, а тут ещё такой шанс выслужится и род свой возвысить. Но вместе с дворянством в моё войско пришло и местничество. До родовитых боярских родов, местной служилой знати, конечно, далеко, но против главенства безродного запорожца сразу глухой ропот начал подниматься. Вот я и сменил своего ближника от греха. Не время ещё этот гнойник из системы управления государством искоренять. Этак я не только нынешних, но и потенциальных союзников от себя оттолкну. А теперь, когда я сам войско возглавил, потенциальные кандидаты на эту должность сразу заткнулись. Не с царём же им местничать?

— Значит так, Афанасий Никитич, — впервые я назвал Богданова по имени-отчеству, когда мы уселись за столом. — Завтра, после того как мы в поход уйдём, ты в Костроме за воеводу останешься.

— Как же так, государь⁈ — вскинулся из-за стола новоиспечённый воевода. — Не почину мне в Костроме воеводствовать, про то ты сам знаешь! Худороден я для такой чести. Да те же братья Бутаковы сразу местничать начнут. Я всего лишь сын боярский, а они оба в чине московских дворян состоят. В их роду даже бояре были!

— Бутаковых я вместе со всем поместным дворянством с собой заберу. Надеюсь, между собой, кому из них во главе дворянской конницы встать, они местничать не станут? А здесь мне верный человек нужен, чтобы я перед битвой хотя бы на один город опереться мог.

— Верный, государь?

— Верный! — отрезал я, на корню пресекая намёк Богданова. — Не доверял бы, Порохню воеводой оставил. К тому же, я за верную службу и жалую соответственно. Если одолею Шуйского, ты и дальше на воеводстве в Костроме останешься. В стряпчие возведу — по чину будет!

— Государь!

— Вставай, воевода. Мне не поклоны твои нужны, а чтобы Кострому сберёг!

Мда. Что-то я в последнее время словно дед Мороз, всех подарками одаряю. Хотя с другой стороны, куда деваться? Если кого и возвеличивать, то именно тех, кто на первых порах, когда моя победа и возвращение на трон под большим вопросом, за спиной встали. Это потом уже, в случае победы, со всех сторон верные слуги набегут. А сейчас мне с тремя тысячами против десяти выходить приходится. И перебежчиков на мою сторону, что-то в больших количествах не наблюдается, даром что стараниями Подопригоры, по войску Шуйского не одна моя грамотка гуляет.

Хотя, если честно признаться, на большой эффект от тех грамоток я и не рассчитывал. Я их больше для успокоения своей совести разослать велел. Всё же я скоро в битве со своими соотечественниками сойдусь и русских людей убивать буду. Вот и даю им шанс, опомниться и на нужную сторону перейти. Ну, а кто не захочет, то сам себе свою судьбу и выбрал. В конце концов, это они на меня войной идут, а не наоборот. Я только защищаюсь.

— Не сомневайся, царь-батюшка. Костьми лягу, а в город врагов твоих не пущу!

Я лишь кивнул, соглашаясь со словами воеводы. Ему теперь руку Шуйских держать никакого резона нет.

— У тебя как, дядько Данила, всё готово?

— А когда у меня иначе было, Фёдор Борисович? — удивился запорожец. — Ты же меня знаешь.

— Знаю, — не стал отрицать я. — Но спросить, должен был. Так. Бутаковым я гонца с приказом о завтрашнем выступлении уже направил, — продолжил я подводить итоги прошедшего дня. — Дворяне вместе с нами поскачут, так что если среди них и есть послухи Шуйских, предупредить Митю они уже не успеют. А ты, Афанасий Никитич, проследи, чтобы завтра до полудня никто из Костромы не выехал. А подозрительных и позже имай да как следует поспрашивай.

— Сделаю, государь.

— Ну, значит всё. Скоро всё решится. Нам только и осталось, что на помощь Божью надеяться да самим не плошать.

Глава 19

Движущееся в сторону Ярославля войско мы догнали ближе к вечеру, когда Солнце, уже давно миновав зенит, начало ощутимо клонится к горизонту. Сначала нам на пути встретился десяток всадников из сотни Подопригоры, оставленный Якимом в арьергарде, дабы никакие супостаты нечаянно в тыл моей армии не ударили.

— Где сотник? — спросил я у знакомого по битве с отрядом боярских холопов Ефима.

— В Ясеневке, государь, на постой встал. Это деревенька, что в двух верстах в стороне от основного тракта стоит, — пояснил мне десятник. — Яков Остапович сторожится большим отрядом на тракте появляться, дабы вражеские разъезды ничего не заподозрили.

— Ты кого, собачий сын «вичем» величаешь⁈ — высунулся сбоку Борис Бутаков, младший из двух братьев, что верховодили костромским дворянством. — Такого же холопа, как ты⁈ И почему с коня, государю, поклон бьёшь, а не на колени падаешь⁈

Ну, вот опять! Как же мне всё это успело надоесть! Постоянные склоки, выяснения, кто родовитей, похвальба заслугами предков. Я думал, что хотя бы с тем, кому во главе дворянской конницы встать, проблем не будет, так они мне и тут прямо перед самым началом похода концерт устроили! Мы как раз поутру начали из города выезжать, как к нам навстречу ещё почти полсотни всадников во главе с Леонтием Полозовым подъехало.

И началось! Братья Бутаковы о своём первенстве ревут, Леонтий заслугами своего предка, Ивашки Полозова, что у самого Ивана Грозного в ближниках был, козыряет. Как я их всех троих прямо там не повесил, сам не знаю. Уже и лишним пяти десяткам хорошо вооружённых всадников не рад был. И это худородное дворянство. Как подумаю, что начнут боярские роды вытворять, завыть от тоски хочется.

В общем, в этот раз стерпел, скрепя зубами, разделив поместную конницу на три неполных сотни и поставив каждого из спорщиков во главе собственного отряда. Пусть все трое у меня под рукой ходят. До поры…

Но это не значит, что они теперь и в остальном войске свои порядки наводить будут.

— Ты, Бориска, впереди царя не лез бы, — окатил я стужей сразу побледневшего дворянина. — Я тебя во главе отряда поставил? Вот им и ведай!

— Так я же о твоей чести пекусь, надёжа, — нашёл в себе силы ответить, Бутаков.

— А не высоко ли взлетел, чтобы хранителем моей чести стать? — зло съязвил я, окончательно ставя на место зарвавшегося сотника. — Ты, Бориска, покуда, всего лишь московский дворянин. Вот выйдешь в думные бояре, тогда… И тогда сначала дозволения спросишь, прежде чем слово молвить.

Может, зря? Как бы Бутаковы на меня теперь зла не затаили. Вот возьмут, и на сторону Шуйского перебегут. Хотя нет, не успеют. Всё время на глазах у меня будут, а уже завтра-послезавтра сражение. Да и нельзя иначе было. Если я сейчас им волю дам, то что потом будет? Стану, как второй самозванец, безвольной игрушкой в руках своих воевод.

— А земные поклоны на время походов для гонцов и докладчиков отменены. Этак, пока иной у моих ног валяться будет, неприятель следом может ударить, а меня о том и упредить вовремя не успеют, — добавил я, оглянувшись на дворян. — Дозволяю поясной поклон бить.

Не, не переметнутся Бутаковы. Их раньше выдадут. Вон как Полозов злорадно скалится. Может, и вправду, повесить брательников, а его во главе всей конницы поставить? Эх, мечты, мечты. Леонтию, я не больше, чем его конкурентам доверяю. Пусть лучше приглядывают друг за другом. Вот разобью Шуйского и вся эта троица уйдёт на второй план. Там более зубастые щуки на первые роли всплывут.

— Что о Шуйском слышно?

— Три дня назад ещё в Ярославле сидел, — после отповеди Бутакову, явно приободрился Ефим, — но, если верить перебежчикам, уже выходить в поход собирался. А вышел или нет, не ведаю. Последний мой гонец к Подопригоре ещё не вернулся. И это, государь, — покосился десятник в сторону Порохни. — Людишки сказывают, что к князю Шуйскому отряд из запорожцев на помощь подошёл. Ещё из тех, что с первым самозванцем на Москву шли.

— Сведения верные? — сразу помрачнел мой соратник.

— Сами не видели. Они с запада со стороны Твери пришли. Две сотни конных, если видакам верить.

Плохо. Нам тут ещё запорожцев для полного счастья не хватало. И так враг нас по численности значительно превосходит. А тут ещё вопрос; как себя Порохня поведёт? Будет ли воевать против своих товарищей? Такого уговора у меня с ним не было.

— Я тебе престол помочь вернуть клялся, Фёдор Борисович, — заметил мой взгляд запорожец. — С тобой до конца и пойду. Попытаюсь товарищей на свою сторону перетянуть. Отзовутся — хорошо, нет — не в первой сечевикам между собой в сече сходится. Господь рассудит, за кем правда была.

— Значит, так тому и быть, — кивнул я Порохне. — До войска далече ли?

— Версты две, государь, — сообщил мне Ефим и добавил, скривив губы: — И ещё на полверсты растянулись.

На полверсты? Меня прямо в сердце неожиданно кольнуло дурное предчувствие. Что может быть более уязвимым, чем находящееся на марше, растянувшееся по зажатой промеж лесов дороге войско? Нет, понятно, что князь Шуйский хорошо если к этому времени из Ярославля вышел. Его осторожность и неповоротливость жирной, красной чертой по всем им проигранным битвам проходит. Да и Подопригора, отслеживая дорогу на Ярославль, не спит. В чём, в чём, а в пренебрежении своими обязанностями в походе, этого раздолбая упрекнуть сложно. Но предчувствие не отпускало, будоража сознание ядом сомнений, не давая успокоиться.

— Вперёд! — рявкнул я, бросая вскачь коня. — Ефимка, не отставай. Дорогу к Подопригоре покажешь!

Почти полтысячи всадников рванули следом, резво погоняя коней по хорошо протоптанной идущей впереди армией дороге. Лес вскоре раздвинулся, разжав свои тиски, сменился широкой, покрытой рыхлым снегом поляной, затем шустро бросился с пригорка навстречу, вновь зажимая дорогу в своих объятиях. Я уже не скакал впереди, уступив первенство отряду Порохни, сместился ближе к центру, окружённый телохранителями Семёна.

Ну же, скорее! Мы уже больше двух вёрст проскакали! Где же войско⁈

Я до боли закусил губу, сдерживая рвущуюся наружу тревогу и облегчённо выдохнул, увидев, как за очередным поворотом отряд Порохни уткнулся в хвост войскового обоза.

— Догнали, государь, — зачем-то констатировал очевидный факт Семён, пряча своё недоумение за каменной маской лица.

Мол, и чего тут было на ровном месте психовать? Скачки, вон, на лесной дороге устраивать? Нормально же всё!

«И, вправду, чего это я? Тихо всё, спокойно», — я вглядываюсь в нескончаемую череду скользящих по дороге саней, силясь разглядеть задние ряды пехотинцев. — «Только полозья по накатанному насту скрипят да лошади после бешеной скачки отфыркиваются», — я вновь закусил губу, пытаясь понять, что в увиденной картине меня продолжает смущать и от души чертыхнулся: — «Так эти сани и смущают! По заведённому мной порядку, принадлежащие каждой сотне сани рядом с ней находится должны. Тогда за ними в случае неожиданного нападения и укрыться можно, и те же козлы быстро снять. Опять же и сам обоз таким образом под охраной оказывался. А тут какой-то умник весь обоз в хвост колонны определил.И следом только пара десятков копейщиков идёт. Кто хочешь; налетай и руби обозных. Хорошо хоть броньки в телеги не поклали и копья на плечах несут. Эту науку я в копейщиков на уровне рефлексов вбил».

— Царь-батюшка, — бухнувшийся из последней телеги в снег бородач, вывел меня из ступора, заставив зло ощерится.

Ну, сейчас у меня кто-то по полной огребётся. И былые заслуги не помогут! Не зря я сомневался, когда Глеба временно во главе войска поставил. Нет у него опыта командования такими силами. Холоп, он и есть холоп, пусть и бывший уже. Вот только где я нормальных воевод возьму? В очереди они у меня, пока, не стоят. Да если бы и стояли. Тут вопрос доверия на первое место сразу выходит. Слишком важен итог предстоящей битвы. Не могу я войско кому попало под команду отдать.

— Порохня, — нашёл я глазами запорожца. — Вдоль саней поскачем. И пошли вперёд кого-нибудь. Пусть Глеб ко мне навстречу скачет.

Скорость сразу резко упала. Стоило свернуть с наезженного пути, прижавшись к нависшим над дорогой соснам, как конь ушёл копытами в снег, перейдя на рысь. Мелькнула мысль передать по цепочке приказ войску остановится, но была тут же отвергнута. Нечего из-за такой ерунды воинов тормозить. Место каждого ночлега заранее распланировано. Как раз ближе к сумеркам должны дойти. А тут, пока встанут, пока опять в походную колонну развернуться. Завтра уже будем всё в правильном порядке перестраивать. А Глебу холку намылить и по ходу движения можно.

— Государь.

Я, наконец, оставив вереницу саней позади, добрался до отряда копейщиков, где меня и встретил, очевидно извещённый гонцом Порохни, Севастьян Шило, бывший подмастерье скорняка в Ельце. С самого Ельца в моей сотне и шёл, к взятию Костромы до полутысячника дослужившись.

— Где, воевода? — зло процедил я, стряхивая с себя налипшие комья снега, щедро насыпанные на меня сосновыми ветками. — Почему обоз бросили⁈

— Так где же бросили, Фёдор Борисович? — виновато захлопал глазами мой бывший заместитель. — Вон он сзади идёт. Я для охраны своих людишек приставил и сам постоянно в его сторону оглядываюсь. Отстанет кто, сразу голос подадут.

— А резать тати начнут, так и во всё горло закричат, — подпустив в голос ехидства, согласился с ним Порохня. — А пока вы вдоль саней до хвоста обоза доберётесь, там не то что спасать кого-то; всю поклажу вынесут.

— Ох и достанется сегодня на привале всем начальным людишкам, — мечтательно заявил я. — Учишь их, учишь. И всё бестолку. Стоило только без пригляду ненадолго оставить и всё по своему переиначили. Хорошо ещё, что не кровью эту науку вдалбливать приходится. Будь во главе войска не Митька, а скажем его родственник, Скопин-Шуйский, могло всё иначе обернуться. Пушек я не заметил. Хоть их догадались в хвосте обоза не бросить.

— Бросишь их, как же, — зыркнул исподлобья Севастьян. — Мизинец воеводе чуть полбороды не вырвал!

— Гаврила может! — с явным одобрением в голосе хохотнул Порохня. — Он, когда дело до его пушек доходит, на глазах звереет.

— И правильно делает, — кивнул я запорожцу. — Хоть один о своём деле по настоящему радеет. А Глеб больше не воевода и никогда им не будет. Не по плечу, выходит, овчинка. Ладно, Данила, поскакали дальше. Нужно к началу колонны выбираться.

* * *

Рёв сотни глоток, донёсшийся издалека, прокатился над лесом, усилился, напитавшись звоном железа и редкими хлопками выстрелов, стеганул по сердцу. Я замер, не успев развернуть коня, впился глазами в теряющийся среди деревьев лес копий.

— Никак напал кто-то, — выдохнул вместе с белым паром слова Севастьян.

— И не разглядишь, — подобрался Порохня.

— Да кто там может напасть? Подопригора…

— А вот и я хочу знать, кто⁈ — развернулся я Ефиму, не дав тому договорить. — Где твой Подопригора⁈ Это так он за окрестностями следит⁈

— Там может помочь как-то, царь-батюшка⁈ — выкрикнул кто-то из взбудораженного строя копейщиков. — По всему видать; бьют там наших!

— Как ты им поможешь? — зло ответил за меня Семён. — Не видишь, дорога вся воинами забита. И не пробьёшься!

Это да. По лесу брести, в сугробах надолго увязнешь. Это только в фильмах герои по снежному насту как по асфальту бегают. А лыжи все сзади в санях лежат. Если Глеб выживет, я его сам прибью! И ведь что характерно, мой план против меня же и обернулся. На марше, значит, войско Шуйского поймать хотел? Всё в деталях распланировал, идеальное место для встречи противника выбрал. Вот меня на этом самом марше и бьют! И хорошо ещё, если сейчас из-за деревьев растянувшуюся колонну стрельцы не обстреляют или вражеские воины из-за засады не выскочат.

На какое-то время я растерялся, не зная что предпринять, закрутил по сторонам головой, страшась заметить среди деревьев фигуры ратников.

Что делать-то, а⁈ Этак враги всё моё войско раскатают, а я и поделать с этим ничего не смогу. Так и простою на одном месте, пока гремящее впереди сражение сюда не докатится.

— Так и они шибко не разгонятся, — возразил Семёну всё тот же воин. — Дорога узкая. Всей силой не навалишься.

А ведь верно! Тут даже если до деревьев цепочку из людей растянуть, больше десятка ратников плечом к плечу не встанут. А, значит, и враг большим числом на копейщиков Глеба навалится не сможет. И если первую сотню смяли, то остальные…

— Вы положенную дистанцию между сотнями соблюдали? — рявкнул я, развернувшись к Севастьяну. Так-то эту дистанцию должны были создавать как раз сани, задвинутые Глебом в хвост колонны.

— А как же, государь. На двадцать шагов друг от друга шли.

А вот это хорошо. Значит, если сотник во второй сотне не ротозей, то, пока, враги первую сотню рубили, он свою поперёк дороги построить должен был успеть и, раз уж мы с козлами так опростоволосились, стеной из копий вражину встретить. А там и другие сотни подоспеют, глубину строя создавая. Так что не всё ещё потеряно. Время есть. Раз враги с флангов атаковать не хотят, нужно нам это сделать попробовать.

— Арты! — во всю глотку заорал я, развернувшись к обозу. — Арты сюда по цепочке передавайте! Быстрее!

Возницы засуетились, соскочили с телег, потянули из саней короткие, широкие лыжи.

— Кердыба! — как родному обрадовался я подбежавшему ко мне сотнику. На ловца и зверь бежит. Хотя его две сотни стрелков входили в отряд Севастьяна, так что в том, что он оказался поблизости, ничего удивительного не было. — Твои стрелки далеко?

— Недалеко, государь, — мотнул головой Тимофей в сторону и не думающего затихать сражения.

— Пусть разбирают арты! Через лес, в обход пойдём!

— А я, государь?

— А ты обратно к коннице возвращайся, — отмахнулся я от Порохни. — Всё равно здесь от неё толку не будет. За дворянами проследи. В резерве будете.

— Так может и ты?

— Скачи, Порохня. Не доводи, до греха! Севастьян!

— Слушаю, государь!

— Козлы с саней забери и дорогу перегороди. Строй свою тысячу. Если что, хоть тут врага как положено встретим.

На то, чтобы доставить в нужном количестве арты и снарядить ими отряд Кердыбы, ушла целая прорва времени. Во всяком случае, мне именно так показалось. Но бой где-то там впереди не стихал, вражеские воины в пределах видимости не появлялись, а значит, их всё же смогли остановить и этот бой мы ещё не проиграли.

— Дай сюда.

Вырвав очередную пару арт, я, сев на сани, начал закреплять их на ногах кожаными ремешками. Покосился в сторону севшего прямо на снег Семёна, воинов из его десятка, отвернулся, ничего не сказав.

Этих хоть гони, хоть не гони; всё равно без толку. Не отстанут. Остановить не пытаются — уже хорошо.

Пошли ходко. Высокие сосны движению не мешали и стрелки, выстроившись в колонну по четыре лыжника, бодро двигались вперёд, каждые две минуты меняя протаптывающую лыжню четвёрку. Те, пропустив отряд, вставали сзади на уже набитую лыжню. Навстречу всё чаще попадались люди; испуганные, пораненные, увязающие по колено в снегу. Нам кричали вслед, кто-то пытался угнаться следом, проламывая набитую колею, кто-то, наоборот, шарахался в сторону, пытаясь затаится за толстыми стволами.

— Отойди-ка, государь, — неласково сдвинули меня в сторону, когда пришла моя очередь торить лыжню.

— А на дыбу⁈ — рявкнул я вслед удаляющейся спине, всё же пропуская мимо себя остальных.

— На всё твоя воля, государь.

— Вот, ирод, — пожаловался я вставшему рядом Семёну, в душе радуясь поступку неизвестного мне стрелка. Всё же запыхался я к этому моменту изрядно. Сам виноват. Стрелков постоянно на марш-броски гонял, а сам в это время на коняшке катался. Вот физика в нужный момент и подвела. Теперь, совсем бы не выдохнуться. Тогда весь отряд из-за меня встанет.

По счастью, бежать нам осталось совсем недалеко. Дорога впереди круто завернула вправо, перегораживая нам путь и вскоре мы затаились за деревьями, переводя дыхание и рассматривая открывшуюся картину.

— Смяли таки отряд Глеба, — зло сплюнул в снег Семён, вытирая шапкой пот с лица. — Вон сколько народишку полегло.

— А ещё больше по лесам бегает, — скрипнул я зубами на шарахающихся от нас бородачей, казалось заполонивших лес.

— Так куда им деваться, государь? — неожиданно решил заступиться за беглецов, прислонившийся к соседнему дереву Кердыба. — По всему видать, конница неожиданно на них наскочила и, не дав в строй встать, сразу в пешцев врубилась. Вот и посекли людишек.

— Вон туда деваться! — рявкнул я в ответ, ткнув в сторону ощетинившегося копьями строя. — Кривонос своих построить успел. Вот он бы этих паразитов к делу и пристроил! И Мизинец, молодец! Пушки развернул. Теперь бы ещё вражью конницу под картечь заманить, и совсем хорошо будет.

— Фитили пали, — не ответил мне сотник, потянувшись к кресалу. Стрелки тут же прислонили пищали к деревьям, начав выполнять команду.

Оно и правильно. Нужно дело делать, а поговорить мы и потом сможем.

— Вперёд, — крикнул Тимофей, как только фитили заискрились огоньками.

Я бросился вслед за остальными, сжимая в руках два колесцовых пистоля. Всё правильно. От нас до вражеской конницы метров триста будет. Для уверенного залпа нужно дистанцию хотя бы наполовину сократить.

Эти метры мы пробежали на одном дыхании. Остановились, поспешно выстраиваясь в две линии, положили пищали на сошки.

— Бей!

Сотня пищалей полыхнула пламенем, внося в ряды конницы сумятицу и стрелки отступили назад, потянувшись за бумажными патронами.

— Бей!

Второй залп, окончательно смешал вражеские ряды, заставив ослабить напор на копейщиков Кривоноса. Чем Кузьма тут же и воспользовался, отдав команду на сотни раз отработанное перестроение. Ощетинившаяся копьями стена неожиданно раздвинулась, сжимаясь к краям и в упор по крутящимся на месте всадникам разом жахнуло шесть пушек, заливая открывшееся пространство картечью.

Вражеский отряд превратился в бесформенную, мечущуюся во все стороны массу. Крики ужаса, беспомощно бьющие копытами, опрокинутые в снег лошади, стоны и плач раненых. И всё же враг был не сломлен. Большая часть уцелевших сплотилась вокруг одетого в богатый, панцирный доспех боярина, что-то кричавшего воинам, а не менее полусотни всадников развернулось в нашу сторону, понукая утопавших в снегу коней.

— Ну, это они зря, — покачал я головой, наблюдая за насыпавшим в затравочное отверстие порох стрелками. Сами пищали они уже зарядили. — Не учли, что у нас, если со стрельцами сравнивать, на зарядку времени в два раза меньше уходит. Не успеют.

Стоявший рядом стрелок захрипел, схватившись рукой за древко стрелы. Следом прилетели другие, выбивая моих воинов из строя.

— Фитили пали, — зло прорычал Кердыба, косясь на взявшихся за луки всадников. — Держать строй!

— Государь.

Меня оттеснили телохранители, закрывая своими телами.

— Да чтоб вам, — выматерился я, потрясая так и не разряжёнными пистолями. — Совсем обнаглели!

— Пли!

Для почти добравшегося до нас отряда слитный залп почти сотни пищалей оказался фатальным, сметя в снег всадников вместе с конями. Второй залп полоснул по основному отряду, выбив из седла и их командира. И тут на остатки вражеской конницы посыпался град стрел и во вновь смешавшиеся ряды врезалась сотня Подопригоры.

— Это победа, государь, — оскалил рот в кровавой улыбке Семён.

— Разве это победа? — не согласился я с ним, с горечью смотря на усеянную телами дорогу, и охнув, кинулся к осевшему на снег ординарцу.

Глава 20

Я вновь растерялся. Видно день сегодня такой выдался; много о себе возомнившего попаданца мордой в реалии суровой действительности ткнуть. Хотя, нужно признать, до этого я полноценной армией не командовал, в походы её не водил и, соответственно, с последствиями неожиданной атаки вражеской конницы ранее не сталкивался.

Вокруг царил ад. Люди метались по сочащемуся кровью снегу, что-то заполошно горланя и бестолково тыкаясь друг в друга, кидались к раненым сотоварищам, добивали стонущих врагов и жалобно хрипящих лошадей. Воздух вокруг почти осязаемо уплотнился, напитавшись болью, страхом, злобой. И трупы. Сотни трупов заполнивших собой относительно небольшой участок свободного от деревьев пространства; изломанных, окровавленных, порой неестественно выгнувшихся в жуткие позы.

Я осторожно выбрался на дорогу, перед каждым шагом внимательно выбирая место, куда поставить ногу, подошёл к заваленному телами воеводе, что возглавил так дорого обошедшееся для моего войска нападение.

— Что же тебе в Ярославле вместе с Шуйским не сиделось, а? И сам сдох, и столько людишек напрасно погубил.

— Никак признал его, государь?

— Признал, — я с трудом сдержался, оглянувшись на голос Подопригоры. Не время сейчас на нём свою досаду и злость срывать. Не время и не место. Слишком много он мне пользы принести успел, чтобы вот так, не выяснив для начала причину его ротозейства, на своего ближника всех собак спускать. — То Юрка-стольник, последний из рода князей Ушатых. Помнится, его батюшка незадолго до своей смерти в Шацк на воеводство послал. А он вот где оказался. И ведь не оповестил никто, — всё же не удержался я от упрёка. — Как так вышло, Яким, что ты появление пяти сотен поместной конницы не заметил? Или сделал вид, что не заметил?

— Не заметил, государь, — Подопригора сильно побледнел, но глаза в сторону не отвёл. — Вчера Шуйский ещё в Ярославле пировал. А сегодня у меня два дозора обратно не вернулись.

Я выругался, не в силах удержать в себе бранных слов, глубоко вдохнул в себя морозный воздух, пытаясь успокоиться.

— У тебя дозоры пропадают, а ты, сидя у печи, медовуху пьёшь?

— Я в походе не пью, государь, — ну да, тут я немного сгоряча перегнул. В чём, в чём, а в пьянстве во время боевого похода Подопригора замечен не был. — А дозоры, и раньше, бывало, на пару дней пропасть могли. В дороге всяко случиться может. К тому же я на развилке, что с тракта к моей деревеньке ведёт, пост оставил. Там холм, леса нет. Далеко видно.

— Их тоже вырезали? — проскрипел снегом подошедший Мизинец.

— Вырезали, — согласился с пушкарским головой Яким. — По всему видать, обмануть как-то вражины смогли. Михайло был десятник справный. Оружных людишек бы не проглядел.

— И как же тогда до него ярославцы добрались?

— Так может его спросим, государь?

Стоящие за Подопригорой воины расступаются, вытолкнув вперёд пленника. Тот, сражённый услышанным титулом, бухается на колени, прямо в сочащийся кровью снег.

— А кого-нибудь посолиднее захватить не могли?

И впрямь, ну что может рассказать этот испуганный юнец в видавшей виды, явно ему великоватой кольчужной рубахе? Он и в походе-то, наверняка, в первый раз в своей жизни участвует. Тут бы не оплошать ненароком, где уж там по сторонам глядеть.

— Не успели, Фёдор Борисович, — пожал плечами Подопригора. — Слишком много народишку полегло, вот воины и осерчали. Этого и то с трудом отбили.

Ладно. На безрыбье и крабовые палочки лишними не будут. Будем работать с тем, что имеем.

— Ты кто таков будешь?

— Архипка я, государь, Михайлов сын! Меня дядько Иван в послужильцы к себе взял да в свой десяток и пристроил. Сказывал, что как с воровс… — молодой пленник запнулся, в последний момент сообразив, что говорит не то что нужно, нервно сглотнул, пытаясь справится с накатившим ужасом, с трудом выдавил, уже плохо соображая: — Поверстать обещали.

— Ну, вот я тебя и поверстаю, — ласковым голосом прошипел Подопригора. — А сначала язык отрежу, чтобы думал наперёд, кого вором называешь.

— Погоди, Яким. Язык отрезать — всегда успеем. Для начала расспросить бы не худо. Значит так, Архипка. Ката (палача) у меня с собой в обозе нет, но если что, кожу с живого содрать, мы и без него сможем. Умельцы найдутся. Понял ли?

— Понял, государь, — судорожно сглотнул юноша. — Всё что знаю, без утайки расскажу.

Ага. Только знаешь ты немного. Не думаю, что князь Ушатый с новиком своими планами делился.

— Вопрос у меня только один; здесь как оказались?

— Дык на конях доскакали.

— Ты дурачком мне здесь не прикидывайся! Как дозоры наши обойти смогли?

— Того не ведаю, государь. Нам князь с утра повелел на коней садится. Правда, я вчера видел как несколько саней с сеном из города выезжали, а возле них холопы княжьи в крестьянскую одёжу обряженные шли. У Юрия Петровича родовая вотчина недалече от батюшкиного поместья стоит. Я его холопов в лицо хорошо знаю.

— Схитрили, значит, — заходил желваками Подопригора.

— Схитрили. А тут ещё и Глеб начудил, — устало согласился я.

Злость куда-то ушла, сменившись горечью и странным, леденящим душу опустошением. Что свершилось, того уже не исправишь. Слишком беспечно новоявленный воевода к полученному заданию отнёсся. За что в итоге и поплатился; и сам голову сложил, и всё войско под удар поставил. И это ещё повезло, что Ушатый в лоб по марширующей по лесной дороге колонне ударил. Соверши он свой налёт в чистом поле или прихвати с собой стрельцов, чтобы они одновременно с атакой из леса растянувшиеся полки расстреляли и всё, полным разгромом мой поход мог закончиться.

А значит, я прежде всего самого себя в этом поражении винить должен. Я Глеба во главе пешей рати поставил, я ему войско до намеченного для предстоящего сражения места довести доверил. Мой выбор, моя и ответственность! А всё потому, что в непогрешимость своих суждений уверовал! Раз во главе армии противника славящийся своей нерешительностью Шуйский стоит, то нападения можно и не опасаться. А значит, и свои полки на время трёхдневного похода кому угодно доверить можно, лишь бы человек верный был. Вот Глебу и доверил. Кушай теперь полной ложкой и не морщись!

— Ладно, чего уж теперь. На будущее умнее будем. Кривонос! — рявкнул я, подзывая суетящегося неподалёку полутысячника.

— Звал, государь?

— Молодец, Кузьма! Хоть ты сегодня не оплошал. Если бы и твой отряд смяли, людишек намного больше бы погибло. Жалую тебя… — я запнулся, не зная чем пожаловать отличившегося командира. Не шубу же с себя снимать? Нет, где-то в обозе пара саней с моими вещами есть, но когда я ещё до этих саней доберусь? Вот будет подарок для Васьки Шуйского, если я от банального воспаления лёгких загнусь. — Жалую тебя золотым, — достал я из кошеля монету. А что? Тоже довольно почётная награда. Даже бояре получить из царских рук золотую монету за честь почитаюсь и потом на шею себе вместо ордена вешают. — Да погоди ты, — не даю я упасть Кривоносу на колени. — Потом благодарить будешь, а сейчас недосуг. Мы здесь на привал встанем. Всё равно, пока раненым поможем да мёртвых похороним, смеркаться начнёт. Пошли воинов засеку поперёк дороги сделать и дозор там поставь. Совсем не смешно будет, если на нас ещё кто-нибудь нежданно налетит.

— А с этим что, государь? — ухватив стоящего на коленях Архипку за волосы, Подопригора рывком запрокинул тому голову, обнажая шею, вынул засапожник.

— Смилуйся царь-батюшка, — заблажил юноша, косясь на приставленный к горлу нож. — Отслужу! У меня матюшка и две сестрёнки одни остались!

— А что же ты о них не вспомнил, когда воровать в Митькино войско шёл? Или о моих грамотках, что по Ярославлю ходят, не слышал?

— Слышал, — всхлипнув, признался Архипка. — Да только дядько Иван сказал, то не моего ума это дело. Что начальные люди скажут, то и делай. Испоместить обещали. Батюшкино поместье третий год как забрали.

— Ладно, — мне неожиданно стало жалко испуганного паренька. Выбора по большому счёту у него действительно не было. — Отслужишь; будет тебе поместье. Яким, забери его к себе.

Вечером у меня в шатре состоялся совет. Я восседал на небольшом стольце, прихваченным ради такого дела из Костромы и не сводил глаз с полога, внимательно изучая каждого входящего. Кто из них предупредил Шуйского о начавшемся походе? Бутаковы с Полозовым не могли. Учитывая, что князь Ушатый своих холопов в дорогу в тот же день, когда мы из Костромы выехали, снарядил, никак не могли. Телефоны ещё не изобрели.

Выходит, кто-то из старых соратников, что со мной ещё из Путивля и Ельца пришли? Противно подозревать старых товарищей, с которыми не одну сотню вёрст вместе грязь месили, но из песни слов не выкинешь. Слишком своевременно князь Ушатый навстречу моему войску выдвинулся. Таких совпадений не бывает.

Ну, ладно. Раз, пока, вычислить предателя не получается, попробуем его в «тёмную» разыграть, кое-какую дезинформацию для Шуйского подкинув.

— Я собрал вас здесь для того, — обвёл я глазами выстроившихся полукругом командиров, — чтобы обсудить план взятия Ярославля. Теперь, после одержанной нами победы, Митька не рискнёт дать нам сражение и наверняка закроется в городе.

— Победы? — в голосе Порохни проскользила ничем не прикрытая ирония. — Разве мы победили, государь?

— Враг мёртв, мы живы. Выходит, мы победили, — пожал я плечами. — Что скажите?

— Не сдюжим, государь, — первым решил высказаться Кердыба. — От полка Глеба почти ничего не осталось. Мало нас. А у Шуйского в Ярославле даже без поместной конницы тысяч девять оружных людишек наберётся. Да и конницы той князь Ушатый едва ли половину с собой привёл. А ещё у ярославского воеводы пара тысяч хорошо вооружённых воинов будет. А если князь Шуйский, как уже было в Москве, оружие горожанам раздаст, нам в город нипочём не войти.

— У нас даже орудий осадных нет! — поддержал его Мизинец. — Куда нам на стены лезть? Под ними все и поляжем.

— А если в осаду взять? — выдвинул предложение Севастьян Шило.

— Мало у нас народишку для осады, — отмахнулся от него Кривонос. — Ты вспомни, сколько воинов у Болотникова было и то толку не вышло! Ярославль, конечно, не Москва, а только чтобы город в кольцо взять, тысяч десять оружных людишек нужно, не меньше!

— Да о какой осаде здесь речь идти может? — скривил губы в презрительной улыбке Борис Бутаков. — Шуйский нас у стен города одним ударом размажет! В Кострому нужно отходить, государь. Не задался поход, но то не беда. Силёнок подкопим и обратно вернёмся.

Ишь ты, умный какой! И каких же силёнок я там накоплю? Вернутся в Кострому, значит признать поражение в своём первом, самом важном походе. И тогда всё. Людишки ко мне не приходить, а наоборот, разбегаться начнут. И что тогда прикажите делать? В осаду в Костроме садиться? Вдруг до прихода войска Годуновых из Сибири удастся продержаться? Но если даже каким-то чудом и продержусь, об заказах в Устюжне и тех, что я англицкому купцу сделал, можно будет забыть. Тот же Митька Шуйский обозы перехватит и даже спасибо не скажет.

Нет, так не пойдёт. В обороне войны не выигрываются. Но и пытаться осаждать своего врага в Ярославле, не имея осадной артиллерии с в четыре раза меньшим по численности войском — та ещё утопия. Отсюда вывод: выманивать князя из города нужно. Если и есть у меня шансы на победу, то только в чистом поле, поставив всё на одно сражение. Вот я его к этому сражению и попытаюсь подтолкнуть.

— Князь Шуйский известен своей осторожностью, — начал я лить дезу в уши остальным. — После разгрома дворянской конницы он наверняка задумается, а так ли мы слабы, как он до этого думал? И раз мы смело идём к Ярославлю, значит, уверены в своей силе. Надеюсь, больше мимо тебя к нам никто не проскочит, Подопигора?

— Ночей спать не буду, но лазутчиков к войску не пропущу!

— Ну, смотри, — внушительно протянул я, не сводя глаз с сотника. — У меня вся надежда, что князь не узнает, насколько малочисленное у нас войско. После потери полка Глеба, нам в чистом поле не выстоять.

— Так когда мы к городу подойдём, он своими глазами всё войско увидит, — высказал опаску Полозов.

— Э нет, — криво усмехнулся я. — Мы у стен города только Севастьяна с полком оставим, а остальные из леса не выйдут. Будут только иногда на глаза осаждённым показываться. Вот и пусть Митька гадает, какую воинскую силу мы от его глаз за деревьями спрятали.

— Мудрёно, — пригладил бороду Кривонос — Только что нам это даст, государь? Ну, испугается Шуйский и в городе сядет. Так город-то нам не взять!

— Да и долго численность нашего войска тайной не будет, — поддакнул ему Полозов. — Всё равно Шуйский узнает.

— А нам долго и не нужно. Нам лишь бы один день у стен города простоять, — я хитро улыбнулся и, понизив голос, доверительно сообщил; — Князь Барятинский мою руку держит. Помните, как я с ним в прошлый раз, когда мы к Ярославлю ходили, долго с ним наедине беседовал? — я дождался кивка моих соратников и продолжил: — Договор мы с ним в тот раз заключили. Как я войско соберу и к Ярославлю подойду, так он ночью ворота откроет, в город впустит и со своими людишками на мою сторону перейдёт. Так-то!

Никакого такого договора на самом деле, конечно, не было. Вот только пусть теперь Барятинский Шуйскому обратное доказывает. Зная подозрительность Митьки, тот наверняка не поверит. И, если учесть, что неведомый мне предатель, заодно о слабости моего войска сообщит, то князенька скорее всего не только решится из города выйти, но и ярославский гарнизон с собой не возьмёт. И главное, сам Барятинский, видя такое недоверие и понимая, что милостей от Шуйских ему всё равно уже не ждать, может, и впрямь, на мою сторону перейти решиться. Ну, а мне главное к будущей битве подготовится. Копейщиков со стрелками за засеками укрыть да ложным отступлением конницы под огонь пищалей и пушек неприятеля завлечь. Если всё получится, то шансы на победу есть. А проиграю. Тогда и буду думать, что дальше делать.

— Завтра продолжим поход, — поднялся я с табурета, давая понять, что совет закончен. — Леонтний, Гришка, Бориска, — остановил я сотников. — Завтра со своими сотнями скачите к Ярославлю. У стен города помелькайте да обозы с продовольствием перехватывайте.

— Как прикажешь, государь, — дружно поклонились они мне.

Ну, вот и всё. Теперь информация до Шуйского точно дойдёт. Если предатель по какой-нибудь причине не подсуетиться, то кто-нибудь из этой троицы обязательно сообщит. А, значит, битве быть!

* * *

— Государь, Шуйский из Ярославля уходит!

— Чего? — я придержал коня, отказываясь верить услышанному. — Куда уходит, Ефимка? Ты что, ошалел⁈ Или он войско оставил, а сам сбежать решил?

— Нет, государь, — десятник аж бородой затряс, отвергая моё предположение. — К Якиму Остаповичу воинских людишек много перебежало. Сказывают, что князь Шуйский крепко с воеводой Барятинским разругался. Чуть до сечи в городе не дошло. И теперь большой воевода вместе с войском в Ростов уходит.

— Дела-а-а! — изумлённо протянул держащийся рядом со мной Полозов. До Ярославля оставалось пройти чуть больше трёх вёрст и я благоразумно отозвал дворянскую конницу обратно к войску, оставив контроль за окрестностями города за Подопригорой. — Это что же, выходит, мы в Ярославль без боя войдём?

— Отчего же без боя? — возразил своему недругу Борис Бутаков. — Ярославский гарнизон в городе остался.

— Оно, может и так, — добавил в голос издёвки костромской дворянин, — да только князь Барятинский руку Фёдора Борисовича держит. Забыл, что дачева нам государь сказывал? Вот потому вора-Шуйского из города и выгнали. Государя ждут!

— Так, может, догоним, покуда далеко не сбежал, пёсий сын, — предложил мне Порохня. — Побьём супостатов, а Шуйского на кол перед городскими воротами посадим, чтобы другим воровать неповадно было.

Я крепко задумался, осмысливая новые вводные. Да, не ожидал я подобного эффекта от той дезы, что я соглядатаю Шуйского на царском совете скормил. В лучшем случае надеялся в Шуйском недоверие к ярославскому воеводе зародить да рассчитывал на выход с войском в «чистое поле» большого воеводу подтолкнуть. А он отступить решил. Об этаком подарке я и мечтать не смел!

Бескровное взятие Ярославля вкупе с позорным бегством из него царского брата прогремит на Руси сильнее любой даже самой убедительной победы, отдавая в мои руки Север страны. Остановится князь Дмитрий в Ростове или дальше в Москву уйдёт, теперь уже не имеет значения. В любом случае, мне он теперь не соперник. Моё войско будет расти с каждым днём, а его наоборот разбегаться. А подкреплений из Москвы ожидать не приходится. Там сражения с болотниковцами в самом разгаре; каждый воин на счету.

И вот зачем мне тогда это преследование нужно? Для чего? Чтобы одержать победу над переставшим быть опасным противником? Перебить несколько тысяч русских воинов, что скорее всего в будущем будут переброшены для борьбы со вторым самозванцем и польскими интервентами? Заставить Василия Шуйского в ущерб борьбе с Болотниковым всё же перекинуть часть сил на Север? И при этом ещё и возможность поражения сбрасывать не нужно. Всё же численностью нас противник по-прежнему превосходит и будучи загнан в угол, может неприятно огрызнуться. Не нужно забывать, что мы разгромили лишь часть дворянской конницы, а полтысячи бьющих из засады московских стрельцов, могут оказаться очень неприятным сюрпризом.

— Неоправданный риск. Одной конницей мы с ними не справимся, а пехоте вражеское войско просто не догнать. Да и Шуйского, даже если мы победим, захватить вряд ли получится. Уж что-что, а удирать Васькин братец хорошо умеет. Сколько бы битв не проиграл, ни разу не догнали.

Про то, что некоторые из этих битв ещё не состоялись, я уточнять не стал.

— Вот что, Ефимка, — вспомнил я о десятнике. — Скачи обратно к Подопригоре. Пусть кого-нибудь к воротам пошлёт. О том, что я уже к городу подхожу, там, наверняка, знают. Вот и пусть Барятинскому передадут, чтобы к встрече своего царя готовился.

В Ярославль нужно въезжать со всей пышностью. Под радостные крики обредших своего царя подданных, пушечную пальбу и благословения местных церковных иерархов. Чтобы по всей Руси слухи об этом пошли. И с Фролом связаться нужно. Хватит ему на своей заимке без дела сидеть. Пусть слух по Москве распускает, что князь Шуйский оттого без боя из Ярославля сбежал, что не посмел супротив законного царя идти. Быстрого эффекта эти слухи не дадут, но почву для моего возвращения подготовят.

Дальше продвигались не спеша, давая время горожанам подготовится к встрече. Я надел дорогущую, специально ради такого случая привезённую из Костромы шубу, натянул на голову, обитую соболиным мехом шапку.

Нужно будет Грязному весточку послать. Пришло время шапке Мономаха в этот мир вернуться. Всё же, если к слухам о появлении Фёдора Годунова в Костроме многие довольно скептически отнеслись, то после взятия Ярославля, я становлюсь довольно весомой фигурой в борьбе за московский трон. Нужно соответствовать. И шапка Мономаха будет в этом весомым подспорьем, приведёт под мои знамёна новых сторонников. А там посмотрим; чья возьмёт.

Большая война только начинается.

Эпилог

— Я же приказал не спешить с появлением самозванца, — в голосе короля проскользнули нотки откровенного недовольства. — Сейчас, накануне открытого столкновения с мятежниками, я не могу себе позволить воевать ещё и с Шуйским. Мне хотя бы до осени нужен мир с московитами, пока я не раздавлю этого Зебжидовского (лидер восстания польской шляхты против усиления власти польского короля Сигизмунда III).

— Воевать с Шуйским нам не потребуется, — усмехнулся в усы Лев Сапега. — С этим вполне успешно справляется этот самозванный воевода, Болотников. Пришли вести, что царские полки наголову разгромлены в битве при Пчельне. Командовавший ими князь Татев убит. Болотников снял осаду с Калуги, соединился в Туле с войском ещё одного самозванца, царевича Петра, и готовится к новому походу на Москву. Шуйскому сейчас не до нас, ваше величество. И всё же, открытая поддержка нового царька действительно нежелательна. Московия — это трясина, в которой можно увязнуть на годы.

Сигизмунд не ответил, задумчиво всматриваясь в засыпающий город. Варшава медленно погружалась в ночной мрак, даже не пытаясь разогнать его жалкими отблесками света, проскальзывающими сквозь окна ближайших ко дворцу особняков.

— Именно потому, что Болотников побеждает, мы и должны встать за спиной нового самозванца, — возразил канцлеру отец Барч. День, не смотря на конец мая, был холодным, промозглым и старый духовник короля присел на низенький табурет стоящий у камина; поближе к огню. — Иначе над ним получит влияние этот ростовский схизматик. Он для этого и Мнишек в Стародуб притащил.

— Ты так и не выяснил, святой отец, кто она? — оглянулся Сигизмунд на иезуита.

— Какая-то дворовая девка, — фыркнул тот в ответ. — Она даже польского языка не знает. Но московиты легковерны как дети. Говорят, что эти бородачи плакали, когда она, признав самозванца, ему в объятья кинулась.

— Варварская страна погрязшая в своём невежестве! — скривил губы канцлер, машинально поправляя рукой белое, кружевное жабо на своём жупане.

— И мы должны вернуть московитов в лоно истинной веры, — сурово заявил отец Барч. — Если для этого нужно воскресить так любимого ими Дмитрия, мы это сделаем. Святая церковь рассчитывает на вашу помощь в этом деле, ваше величество.

И вновь Сигизмунд не стал торопиться с ответом. Отвернувшись от окна, король, не спеша, подошёл к широкому дубовому креслу чуть отодвинутому от заваленного документами стола, сел, переводя взгляд с канцлера на своего духовника.

Встревать в дрязги московитов, королю не хотелось. И без того хлопот хватало! В Эстляндии, несмотря на хрупкое перемирие со Швецией, происходили постоянные стычки, набирал силу рокош Зебжидовского, катастрофически не хватало денег. И это при том, что поддержка первого самозванца не принесла ничего, кроме щедрых обещаний, о которых Дмитрий, достигнув власти, тут же забыл.

— А ты уверен, святой отец, что новый самозванец будет способствовать установлению истинной веры в Московии? — решил озвучить свою последнюю мысль Сигизмунд. — Предыдущий претендент был щедр на обещания, но стоило ему сесть на московский трон, тут же забыл о них. И этот ростовский кардинал, что стоит за ним; не захватит ли он власть для себя? Я слышал, что он из знатного рода и имеет много сторонников.

— Он не кардинал, он митрополит, — машинально поправил короля отец Барч.

— Какая разница? — отмахнулся от иезуита Сигизмунд. — Московиты коварны и непредсказуемы. Они не чтут договоры и забывают об обещанном. А этот схизматик давно рвётся к власти.

— Первого самозванца он начал готовить с малых лет, сразу после того, как Борис Годунов повенчался на царство, — подтвердил слова короля Сапега. — Поэтому Дмитрий искренне считал себя спасшимся царевичем. И, если бы не жестокая расправа Годунова над их родом, на царском троне сейчас бы восседал Романов, а не Шуйский. Ещё раз воскресив царевича, Филарет решил исправить эту несправедливость.

— Монах не может надеть корону, — пафосно провозгласил отец Барч.

— У него есть сын, — пожал плечами в ответ канцлер.

Иезуит недовольно поджал губы, подбирая убедительные аргументы. Приказ из Ватикана был категоричен; всеми силами поддержать нового самозванца. Но взоры короля и канцлера были по-прежнему обращены на Север. Один всё ещё не утратил надежду вернуть себе шведскую корону, другой мечтал присоединить к Литве Эстляндию. А тут ещё эта шляхтичи так некстати взбунтовались!

— К тому же нужно не забывать о другом претенденте на московитский трон, — решил добить священника Сапега. — Фёдор Годунов, после захвата Ярославля, с каждым днём становится всё сильнее, забирая под себя окрестные города. И у него руки войной с Болотниковым не связаны.

— Ещё один оживший покойник, — отец Барц скривился, не скрывая своего отвращения. — Похоже у этих еретиков входит в обычай, воскрешать своих царей.

— Это настоящий Годунов, — хмыкнул из-за стола Сигизмунд, с интересом наблюдая за перепалкой иезуита с канцлером. — Царь Фёдор, как мне доносят, сумел как-то выжить.

— Всё равно его место в могиле, — вынес вердикт иезуит. — Это лето Годунов не переживёт. Я ручаюсь в этом, ваше величество. Ну, а вы, со своей стороны всё же должны помочь новому претенденту на московский трон. Не открыто, ваше величество, — поспешил успокоить короля отец Барч. — Просто разрешите царьку набирать в Польше охотников в своё войско. Кто знает, может к нему примкнут и многие из мятежников? Хватит им бунтовать против своего короля. В Московии от них будет больше пользы. И ещё, — решил выложить свой главный козырь монах. — О том же тебя, сын мой, смиренно просит святой престол, — все трое при упоминании наместника Господа синхронно перекрестились. — Там денно и нощно молятся о ниспослании успеха и благославляют на борьбу с еретиками.

— Хорошо, — последний довод духовника окончательно убедил Сигизмунда. «Просьба» папы римского была равносильна приказу. И раз уж с него не требуют ни прямого участия, ни денег, то почему бы и не помочь одному из авантюристов, претендующему на трон? Глядишь, и самому удастся урвать кусок в раздираемой междуусобицей стране. — Пусть этот новый царёк собирает людей. И требуйте с него за нашу помощь как можно больше, — развернулся он к Сапеге. Может, тогда, мы хоть что-то получим.

— Будет исполнено, ваше величество, — обозначив лёгкий поклон королю, канцлер вышел из кабинета.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Федор Годунов. Стылый ветер

Content

Фёдор Годунов. Стылый ветер

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Nota bene