Пятый подвиг Геракла

Пятый подвиг Геракла

Картинка для обложки была сгенерирована Автором на сайте ArtGeneration.me.

* * *

Часть 81

Восемьсот девяносто пятый день в мире Содома, 08:55, Заброшенный город в Высоком Лесу, воздушное пространство высота 5000 метров, ротный штурмоносец «Богатырь».

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Как меня ни уговаривали Велизарий с Багратионом придержать коней на повороте, осмотреться и подтянуть резервы, я был неумолим. Данные орбитального сканирования в мире Мизогинистов показывали, что к Шайнин-Сити со всех сторон спешат поезда, а в них в ужасе и тоске обливаются слезами несчастные юные девушки-магички, выращенные исключительно для того, чтобы их жизненная энергия напитала демона, а мясо накормило его сторожевых псов. Получив по сусалам в Лондоне, демон решил усиленно подкрепиться и в несколько раз превысить свою обычную долю некротики, вместо трех тысяч девочек за раз забив в семь-восемь раз больше. И вообще, знакомая картина — своего рода повторение пройденного материала. Так было в Тевтонии, где чёрные жрецы специально выращивали на корм херру Тойфелю жертвенных овечек. Так же происходит и в мире Содома, где мясные остроухие предназначаются для еды, но и некротикой, образующейся при их забое, как дополнительным источником энергии, содомитянские маги не брезгуют. А демон наверняка приходится херру Тойфелю ближайшей кровной родней (если так можно выразиться о различных разновидностях нечистых), да и в мире Содома явно не обошлось без подобного существа демонической породы.

Я бы себе в жизни не простил, если бы не стал упреждать готовящееся злодеяние… Точнее, не так. До того момента, когда Небесный Отец отдал мне этот мир в ленное владение, я думал об этих девушках немного равнодушно и отвлеченно — точно так же, как и о миллионах остроухих, продолжающих пребывать под гнетом содомитянских магов. Мол, когда-нибудь, в среднесрочной перспективе, я их спасу — не этих конкретно, а других, которые подрастут им на смену, потому что я не знаю, когда у меня дойдут руки до задачи глубоко вторичной по сравнению с событиями в Основном Потоке. И вдруг в один момент все переменилось. Слова «ленное владение» сделали этих девушек и женщин мне роднее родных. Как смеет этот демон, как бы там его ни звали, жрать тех, кого Небесный Отец предал моей власти и поручил мне заботиться о них, холить и лелеять? Основной Поток при этом отступил на задний план. В Чили у Велизария остается один резервный легион — после ликвидации американского Третьего флота этого достаточно, а операция в Корее, что называется, «терпит». Жили южные корейцы под властью своих генералов-диктаторов четверть века, поживут и ещё немного.

В самом ближайшем будущем (в срок от четырех дней до недели) мы перебазируем «Неумолимый» из сорок первого года в семьдесят шестой, с той же пропиской в Пуцком заливе, причём так, чтобы, обсираясь от страха, это видело все «цивилизованное» сообщество. После этого мы с товарищем Брежневым будем смотреть на реакцию и не спеша прикидывать, сколько ещё отвесить в граммах… А тут у меня поле, которое требуется пахать немедленно. При этом, хоть местная Россия и заросла липкой мерзкой грязью, которую необходимо сдирать щеткой, щелоком и песочком, основное внимание мне все же следует уделить так называемому Царству Света, и ещё немного Европе. В связи с нехваткой времени на детальную разведку и планирование приходится действовать по любимому принципу любезного Бони, то есть Наполеона Бонапарта: «главное — ввязаться в бой, а дальше будет видно». Главное — застать демона врасплох, чему поспособствуют внезапно раскрывшийся портал и заклинание нейтрализации, которое у нашей магической пятёрки уже наготове.

Да, все наши здесь, включая Колдуна, Линдси, Руби, старину Роберта и четырех политсоветников. За счет того, что лондонское время того мира — плюс четыре часа ко времени Тридесятого царства, а вашингтонское минус час, нам даже удалось без особой спешки собраться и позавтракать. За штурвалом — штурм-капитан Серегина-Волконская, она же открывает порталы. Раз-два-три, поехали!

Мир Мизогинистов, 25 июня 2020 года, 07:55, Царство Света, Шайнин-Сити (бывший Вашингтон), воздушное пространство высота 5000 метров, ротный штурмоносец «Богатырь»

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

После перехода штурмоносец тряхнуло, и тут же мы ощутили поблизости присутствие источника чужой злобной воли и навскидку шарахнули по окрестностям своим коронным заклинанием нейтрализации. Ещё один толчок… Ощущение лопающегося пузыря и хлынувшего в стороны и вниз потока энергии (если в этот момент магическим зрением посмотреть на штурмоносец откуда-нибудь с земли, то он предстанет в виде источника нестерпимого фиолетового света, вынести который смогут не только лишь все). И тут же появилось чувство, что демона там, внизу, при разрушении его заклинаний накрыло откатом, будто банального колдуна. Нам это на руку, но все равно счет идет на секунды.

Мы с Коброй, будто альпинисты, привязываемся карабинами к страховочной системе, а все остальные спешно поднимаются в рубку управления, ибо наблюдать за действием градиента «Хаос-Порядок» им лучше оттуда. Створки кормового люка раскрываются, но за его урезом нет ничего, кроме сплошной белой туманной мути. Орбитальная сканирующая сеть мне подсказывает, что в Шайнин-сити и окрестностях плотная облачность, нижний край которой находится на высоте полутора-двух километров, идет моросящий дождь, местами до сильного. Нам это тоже на руку: если полыхнет городской пожар, Анастасии придётся всего лишь усилить уже имеющийся дождь до уровня тропического ливня, разом выжав всю воду из облаков.

И вот уже в просветах между клочьями облачной ваты видна земля с раскинувшимися на ней городскими кварталами, и вот он — дворец Великого Пророка, всей своей массой влезающий в прицел спутниковой системы наведения. Там, под зданием, чуть ближе к его краю, нервно пульсирующее алое пятно подсветки цели указывает место, где находится живой филактерий демона. Чувствуется, что в момент применения заклинания Нейтрализации он получил тяжелый удар и был дезориентирован, однако сейчас быстро восстанавливает свои возможности. А вот этого допускать никак нельзя.

Мы с Коброй с лязгом обнажили мечи и, подступив вплотную к обрезу люка, в трех-четырех метрах за кормой штурмоносца вызвали между ними первую пробную дугу градиента «Хаос-Порядок». Несомненно, снизу это выглядело как вдруг засиявшее на фоне туч маленькое, но очень яркое солнце. А потом мультитераваттный плазменный язык метнулся вперёд, как у хамелеона, ловящего глупую муху, и ударил прямо по Дворцу Пророка, где вспыхнуло ещё одно, на этот раз вторичное, солнце. В этот момент демон понял, что его пришли убивать, но поделать уже ничего не успевал, да и был не в силах. Градиент «Хаос-Порядок», как и его технологический эквивалент, излучатель антиматерии — оружие абсолютное, и защиты от него нет ни для кого. Единственный способ спастись — это постараться покинуть точку удара за те микросекунды, пока превращаются в плазму бетонные и каменные перекрытия. Но такой возможности у демона уже не было. Он только успел воззвать к своему господину (дурацкое занятие), но и этот крик оборвался едва начавшись. Ощутив исчезновение чужой враждебной воли, мы с Коброй развели острия мечей в стороны и, насколько это позволяла эластичная страховка, отступили от края люка. А там, внизу, на том месте, где располагалась резиденция слуги врага рода человеческого, а до неё Белый Дом, кипел, плевался искрами и алым дымом небольшой рукотворный вулкан. На глаз радиус и глубина воронки составляли пятьсот метров на сотню, однако соседние кварталы от яростного буйства почти не пострадали, потому что большая часть неистовой энергии сначала ударяла вглубь, а потом с фонтаном плазмы возносилась к небесам.

— Ну, вот и все, уважаемая Нина Викторовна, — сказал я по громкой связи, вкладывая меч в ножны, — нет больше демона, совсем издох, болезный. И бомбардировочный полк при этом не понадобился. Если есть талант и силы, то долго ли умеючи…

— Да, ублюдка мы сделали, — согласилась со мной Кобра, также убирая в ножны «Дочь Хаоса». — Его теперь нет не только в этом мире, но и нигде, и это хорошо.

— Я вам, Сергей Сергеевич, и вам, Ника Константиновна, аплодирую стоя! — ответила товарищ Антонова. — Даже я, человек, как вы выражаетесь, без всяких особых талантов, почувствовала, как с кончиной этой нечисти весь этот мир вздохнул с облегчением, будто вскрыли нарыв и вычистили из него гной.

— А ведь нам тут теперь жить, — сказал товарищ Тамбовцев. — Раньше я знал это умом, а теперь ощущаю всей кожей.

— Да, это верно, — подтвердил генерал Бережной, — нам здесь жить, пускать корни и рожать детей, причём не на родине предков, в России, а именно тут, на земле бывшей Америки, я это чувствую совершенно определенно.

— Демон пал, да здравствует архангел! — сказал адмирал Ларионов. — Командуйте, Сергей Сергеевич — пора завершить то, что вы начали своим блистательным ударом.

— Завершать так завершать, — сказал я, открывая порталы для «Шершней» и десантных челноков. — И нам тоже пора туда же.

Где-то вне времени и пространства, Цитадель Тьмы, башня Ужаса

Рогатый старик Эрлик, он же Чернобог, он же Ариман, он же Сатана, он же агент «666»

Ну вот и все. В многообещающий проект, который должен был отдать под мою полную власть целый мир, нагрянули нежданные ревизоры, присланные по душу несчастного Люци Небесным Отцом. С этими веселыми ребятами я, кстати, уже встречался, когда они прибили мне трехголового дракона, не оставив от того и обгорелых тряпочек. Но где дракон, даже Великий, а где один из Высших демонов, не привязанных к филактерию, а потому свободный в перемещениях? Но все равно эта команда оформила его по первой категории так быстро, что даже я глазом не успел моргнуть. С момента взлома защиты не прошло и двух местных суток, как людишки Отца сориентировались, обнаружили моего главного агента и прибили его одним ударом.

Адепт Порядка, возглавляющий эту команду, и раньше-то был личностью для меня до предела неприятной, приносящей одни огорчения, а теперь, с архангелом внутри, он и вовсе превратился в сущее наказание. В этом деле ему даже Аватар Отца не потребовался — сам справился, да так, что бедный Люци успел только испугано вскрикнуть. Сейчас моего бедного ручного демона уже нет нигде, даже во Внешней Тьме, я проверял. Нет уж, совать пальцы в эту мясорубку — занятие не для таких умных, как я, поэтому будем сидеть тихо, наблюдать и не высовываться. Авось повезет где-нибудь ещё, куда не дотянулись загребущие руки Господина Специального Исполнительного Агента… Я, кажется, уже говорил, что встретиться с ним один на один будет смертельным даже для меня.

Мир Мизогинистов, 25 июня 2020 года, 08:05, Царство Света, Шайнин-Сити (бывший Вашингтон), главная женская бойня Царства Света, она же придворный источник некротики правящего демона Люци

Всю ночь к Шайнин-сити стремились поезда, битком набитые будущим кормом для демона. Большую часть их живой начинки составляли совсем юные девицы, предназначенные к убою на этот год, однако в отдельных вагонах имелись и отработавшие свой срок до полного износа племенные матки всего-то тридцати с небольшим лет от роду. Когда над главным городом Царства Света забрезжил рассвет, большой внешний накопитель оказался битком набит девушками и женщинами в черно-белых полосатых платьях лагерниц. Все они понимали, что сейчас произойдет, плакали и отчаянно хотели жить, но именно этого демон и добивался, ибо при таком состоянии жертвы, да ещё при наличии у неё магического таланта, её некротика будет ему гораздо вкуснее.

Однако поезда все продолжали прибывать, и к тому времени, когда бородатые охранники начали широко распахивать главные ворота на территорию самой бойни, женщины в накопителе стояли уже так плотно, как сельди в бочке — ещё немного, и в давке начнутся смерти от удушья. И в этот момент, когда первые из обреченных в жертву женщин и девушек двинулись навстречу своей окончательной погибели, над Шайнин-сити вдруг вспыхнул бело-голубой свет первого дня творения, с решительной резкостью высветивший одновременно и жертв, и палачей. А потом оттуда, из источника этого невыносимого света, прямо во Дворец Великого Пророка ударила исполинская молния, прогремел гром, смешавшись с резким, на пороге боли, вибрирующим звуком, и чёрные острые зубчатые шпили, хорошо видимые из накопителя бойни, стали неотвратимо рушиться в яростно пылающее горнило, образовавшееся на месте дворца. Продолжалось это не более нескольких секунд. Потом первозданный свет угас, вибрирующий вой прекратился, и только яростно рдеющее жерло преисподней, образовавшееся на месте дворца, отбрасывало на облака багровые отблески.

Бородачи в чёрных одеждах первые две-три секунды пялились на происходящее непонимающими бараньими глазами, а потом принялись хвататься за головы в приступах невыносимой головной боли или вообще валиться на землю замертво кто где стоял. А несчастные женщины и девицы в полосатых платьях этого не видели, потому что, задрав головы, смотрели в небеса, где, пробив облака, прямо на них снижались клиновидные корпуса двух больших десантных челноков, окруженных роем мелких будто мошки «Шершней»…

А дальше все было как всегда при скоротечных десантных операциях по стандартам галактических войн.

Челноки с мягким звуком «у-у-х» опустились с внешней стороны ограды, и оттуда, выставляя оцепление, рысью побежали офицеры из особой бригады полковника Дроздовского, попутно удивляясь валяющимся посюду бесчувственным или вообще мертвым телам в тёмной одежде. Никакого сопротивления или хотя бы просто праздношатающихся личностей — лишь пустые улицы с редко набросанными на них телами в чёрной одежде. Дело в том, что обычную человеческую жизнь демон имитировал только в крупных портовых городах, через которые вел торговлю с внешним миром, сиречь с Европой, а на внутренних территориях, куда не допускались чужие, в Царстве Света все было не так, как у нормальных людей.

Что такое деньги и какова их власть, демон понимал очень хорошо, поэтому всеми силами набивал свою кубышку — главным образом через торговлю с Европой, ибо основные районы золотодобычи на американском континенте (Калифорния и Аляска) остались за пределами Царства Света. Хлопок, табак, тростниковый сахар, пшеница, кукуруза, пушнина — все это уходило за океан в Старый Свет, возвращаясь обратно в виде ящиков, набитых маленькими желтенькими кружочками, которые, как думал демон, в решающий момент сработают там, где бессильны оружие и магия. По счастью, все это богатство демон складировал не в своём дворце, а по соседству, в Центральном Банке Царства Света. Если экспортные потоки значительные, а импортные ничтожны, так как подавляющая часть населения находится в рабском состоянии или превращена в биороботов, то на одной стороне неизбежен подавляющий профицит платежного баланса, а на другой, соответственно, дефицит.

Впрочем, когда у покупателя не было звонкой монеты, демон, то есть Великий Пророк, мог взять плату и живым товаром: африканками, китаянками, индусками и вьетнамками. Пусть на демонский вкус они не так хороши, как доморощенные юные магички, но, кроме центральной бойни, имеются и другие, необходимые для роста общего магического фона и его затемнения, что требуется для превращения этого мира в полноценное инферно. Демон считал, что если не хватает качества, то надо добрать количеством. Некротику с периферийных боен он лично не вкушает, то есть не вкушал, а потому ему было безразлично, кого там режут, лишь бы девок было числом побольше и были они помоложе. И что там творится сейчас, на этих самых периферийных бойнях, не знает пока никто.

Тем временем внутрь территории бойни десантировался особый разведывательно-штурмовой полк гвардии майора Коломийцева. Двухметровые остроухие воительницы в полной штурмовой экипировке, сигающие с зависших «Шершней» вниз по десантным фалам, произвели на несостоявшихся жертв демона просто неизгладимое впечатление, и более благодарных зрительниц было не найти. Женщины, ловко управляющиеся с оружием, сильные, храбрые, умелые, и при этом ничуть не боящиеся своих мужчин, не могли не вызвать шока и потрясения. Да и мужчины (командиры взводов и частично отделений) тоже ничуть не походили на типичных «воинов света». И на нетипичных тоже. Гладко выбритые, они смотрели на несчастные лагерниц без ненависти и отвращения, лишь с легким мужским интересом, ибо и без них были до предела избалованы женским вниманием. И это неудивительно. Ведь каждый мужчина-верный в Воинском Единстве через некоторое время становится продолжением своего Патрона, а в этого человека все женщины-верные были влюблены до безумия, сознавая, впрочем, его недоступность для обычных личных отношений, а потому перенося своё отношение на более доступных мужчин, по большей части своих командиров.

Но и тут, внутри бойни, хоть сколь-нибудь дееспособного противника просто не обнаружилось. Самые бодрые из «воинов света» и мясников могли только ползать на коленях и нечленораздельно мычать. Штурмовые группы, кинувшиеся внутрь здания, обнаружили там ту же картину. Впечатление было такое, что мясники пришли на рабочие места, разложили (точнее, развесили) на специальных цепочках свеженаточенные инструменты своего кровавого труда, а потом вдруг все сразу умерли или сошли с ума. Убивать не оказывающего сопротивления противника без особой команды начальства среди Верных Серегина не принято, поэтому штурмпехотинки временно оставили ползающих и мычащих мясников в покое и заняли позицию ожидания распоряжений командования.

И командование не замедлило с появлением. Правда, садиться штурмоносцу пришлось снаружи, перед центральным входом: во внутренний двор не смогла приземлиться бы и муха, а потому Специальному Исполнительному Агенту самого Творца и его спутникам пришлось следовать к месту событий через внутренние помещения. Оказавшись в длинном, будто кишка, помещении, капитан Серегин осмотрелся и сказал:

— А ведь, товарищи, тут мы уже однажды были…

— Да, это действительно то самое место, где мы однажды спасали Птицу, — подтвердила Кобра, осторожно переступая через беспомощно вошкающееся на полу бессловесное бородатое тело (а истинный европеец непременно бы пнул). — Да ты не сцы, сестра, эти гады больше не кусаются.

— А я и не… то есть не боюсь, — ответила Анна, — и мне и вправду кажется, что я где-то подобное уже видела…

— Видела, видела, — подтвердила Кобра, — в мире Подвалов, сразу после того, как мы привели к общему знаменателю херра Тойфеля.

— Картина очень похожая, — согласился капитан Серегин и спросил: — Колдун, а ты что скажешь?

Тот вытащил из-за отворота рубашки свою подвеску с драгоценным камнем и некоторое время смотрел то на одного, то на другого мясника. Присутствующие терпеливо ждали его вердикта.

— Они внутри пустые, как перчатка, из которой вытащили руку, — наконец сказал юноша. — Я думаю, что девушек и женщин демон выпивал сразу, убивая их ради получения некротики, подслащенной чувством смертного ужаса и безвыходного отчаяния, а мужчин высасывал изнутри на протяжении всей их жизни, питаясь разбуженными в них самими низменными инстинктами насильников и убийц. Что-то мне подсказывает, что телу, называвшему себя Иеремия Джонсон, женщины были совсем не нужны, зато его ближайшие приближенные имели у себя весьма обширные гаремы и обращались с заключенными в них женщинами с полным скотством, ибо того хотел вселившийся в них демон. Одних женщин и девушек в этом Царстве Света ждал быстрый и ужасный конец, а других, в застенках гаремов, ужас без конца…

— Дима! — возмущенно воскликнула Анна Струмилина. — Да как ты можешь рассуждать о таких вещах?

— Анна Сергеевна, — насупился молодой человек, — я уже давно не мальчик, и, случалось, видел такое, от чего седели взрослые дяди и тёти. Сергей Сергеевич считает меня взрослым во всём, что не касается соблюдения распорядка дня и занятий в школе, и вас я тоже попросил бы придерживаться того же отношения. К тому же со вчерашнего дня я женат на любимой, и оттого премного счастлив. И пусть между нами с Линдси пока ещё ничего не было, потому что наша скоропостижная магическая любовь требует естественного и постепенного развития, я прекрасно представляю себе, что делают мужчина и женщина, оставшись наедине, в том числе и в тех случаях, когда отношения между ними описываются словами «насильник-жертва». Но такое поведение не вызывает у меня никаких чувств, кроме гнева и ярости.

— Да, — кивнул капитан Серегин, — к бойцу Колдуну надо относиться так же серьёзно, как ко мне или Кобре, ибо тянет он в нашей команде за троих обычных мужиков, а как магу-исследователю замены ему и вовсе нет. Если бы не он, мы при всех прочих наших талантах, наверное, даже из Подвалов бы не выбрались. И все на этом, я так сказал. Кстати, Линдси, ты ничего не хочешь сказать про своего мужа и вообще по данному вопросу? Ведь ты, как-никак, первая из местных, которая добровольно пошла к нам на службу.

— Мой любимый муж — умный, милый, добрый и вообще замечательный, — к удивлению присутствующих по-русски произнесла Линдси. — Мы прекрасно ладим, и я надеюсь, что с ним однажды я забуду о том, что когда-то хотела стать ведьмой. Деметриус весь состоит из чистоты и невинности, и те, кто находятся рядом с ним, тоже становятся чистыми, как первый снег в шотландских горах. Магический круг увидел, что мы подходим друг другу, и поженил нас, не спрашивая нашего согласия, но теперь мы с моим мужем хотим сами пройти тот путь, который проходят обычные юноша и девушка от первой робкой симпатии и до жаркой постели. Извините, если я что-то неправильно сказала, но я так чувствую.

После этих слов Анна Струмилина подошла и порывисто обняла девушку, окончательно приняв её в качестве названной дочери, и в то же время жены названного сына, ибо своими способностями Богини Разума чувствовала, что та говорит от чистого сердца, ничуть не лукавя. Мир в большой семье был восстановлен.

— Так, — сказал Серегин, — все это хорошо, но мы отклонились от темы. Линдси, а что ты скажешь о том, что видишь вокруг себя?

— Вы ходите знать моё мнение по поводу этого места смерти или о людях, которые бессмысленными кулями плоти валяются сейчас у нас под ногами? — с серьёзным видом спросила девушка.

— И о том, и о другом, — кивнул Серегин, — по порядку.

— Место это страшное, — поежившись, произнесла Линдси, — я это чувствую. Тут убивали только юных колдуний, ещё не вошедших в возраст полной силы, ибо взрослых женщин с талантом демон боялся. Все набирало обороны постепенно — от публичных казней обнаженных ведьм, уличенных в тех или иных деяниях, до организации так называемых исправительных лагерей и женских боен. Сначала на мясо пускали только самых непокорных, а потом демон объявил неисправимой всю женскую породу. Все, по этому вопросу я больше ничего сказать не могу, информация исчерпана. Что касается вот этих пустых, как прохудившиеся мехи, то могу сказать, что та сущность, которую вы называете демоном, была неутолимо голодной. Он стремился сунуть в рот все крошки, облизать до блеска каждую тарелку, обглодать все кости так, что от них отвернется даже голодная собака, и в то же время не пропустить нового свежего блюда. Ещё до нашего побега в другой мир я чувствовала это совершенно определенно и понимала, что надежды спрятаться от опасности, укрыться в норке и переждать не существует. Эта тварь обязательно найдёт малое и слабое своим непревзойденным нюхом, вытащит наружу и съест. Думаю, что вот такая картина творится не только здесь, в столице бывшего Царства Света, но и везде…

— Станешь тут неутолимо голодным, когда хозяин отбирает львиную долю, — усмехнулась Нина Викторовна Антонова. — Впрочем, эту информацию нужно проверить, и если она подтвердится, то это только сыграет нам на руку. Никаких банд одичавших «воинов света» мы тогда не увидим, быть может, за исключением приграничных территорий Дикого Запада, где идет малая война пограничных отрядов с индейцами и дикими поселенцами, не желавшими признавать над собой власть демона…

— С одной стороны, выиграем, с другой стороны, не очень, — ответил Серегин. — Полный развал управления означает безвластие и голод среди тех, кого мы хотим спасти. Это рожденные на свободе могут сообразить, что нужно делать в подобной ситуации, а потомственных лагерниц неизвестно в каком поколении предстоит всему учить, как мы учили Руби.

— Да, — сказала девушка, — с вами я, рожденная в неволе, научилась быть свободной. Вы дали мне то, чего лишил меня родной мир, и когда я поняла, что стала одной из вас, то радости моей не было предела.

— Это так, сир, — подтвердила Линдси, — делать людей свободными у вас получается лучше всего. Так и наших колдуний вы выпустили в магический мир как птиц из клетки, и когда они в это поверили, счастью их не было конца и края. Вы добрейший и справедливейший из всех монархов в истории, потому что каждому даете то, что ему больше всего нужно.

— А ты, Линдси, разве не хочешь на свободу? — спросил Серегин.

— Моя свобода — в одном строю рядом с вами и моим мужем, сир, — ответила девушка. — Я этот путь выбрала с самого начала, и другой свободы мне не надо.

— Ну что же, девочка, добро пожаловать в команду, — хмыкнул Артанский самодержец. — Есть у меня предчувствие, что балластом для нас ты не станешь. Впрочем, сейчас подробный разговор на эту тему преждевременен, идемте дальше, ибо тут наши дела закончены.

Пять минут спустя, внутренний двор главной женская бойня Царства Света

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Когда мы появились из широко распахнутых ворот всем своим ареопагом, гомон голосов, прежде густо стоявший в воздухе, стих как отрезанный Пологом Тишины, хотя по факту ничего подобного, конечно, не применялось. Сколько их там было — восемь тысяч, десять или двенадцать — я пока не знал, но вдруг ощутил, что это лишь капля в море. Теперь, когда я стою своими ногами на своей земле, дарованной мне в лен самим Творцом, мне придётся иметь дело с воистину королевскими масштабами. Покойный демон, которого мы сумели извести так качественно, что его теперь нет нигде, даже во внешней тьме, оставил мне в наследство авгиевы конюшни просто эпических размеров. И эти юные девочки, едва ставшие девушками, тоже часть той огромной проблемы: подобрать, обогреть, приручить, научить, выделить актив, поставить в строй… Подумать только — мне придётся иметь дело с миллионами измученных и душевно искалеченных женщин. Идея Просто Лени с комсомольским набором в таком свете начинает играть новыми красками.

Кстати, в данный момент мешкать тоже нельзя. Если Колдун и Линдси правы, то сейчас нечто подобное творится на всех женских бойнях бывшего Царства Света. Персонал внезапно подох или обезумел, и прибывшие для убоя женщины и девицы оказались предоставлены сами себе. Ещё немного, и они, сломав запоры, или проникнув к выходу через внутренние помещения, или разбегутся в разные стороны кто куда, собирай их потом на местности как грибы-подосиновики. Дело в том, что одни из них не в состоянии сами добыть себе пропитание, а другие прибыли из африканских, латиноамериканских и индокитайских джунглей, и, наоборот, партизанскими набегами на склады и амбары способны на некоторое время составить проблему для любой цивилизованной деятельности. Но потом, когда наступит зима, без крыши над головой эти тропические дикарки погибнут точно так же, как и их цивилизованные товарки по несчастью.

И примерно то же может произойти и в лагерях для выращивания жертвенных магичек. Как сообщает система орбитального сканирования, таких лагерей почти четыре сотни, и каждый из них похож на мини-город, рассчитанный примерно на сорок тысяч обитательниц. При каждом лагере имеется подсобное хозяйство, и, помимо девочек старших возрастов, там в немалом количестве трудятся чернокожие рабыни, на которых лежит основная рабочая нагрузка. Всего их в этой системе задействовано что-то около половины всего женского чернокожего населения. А оно, это население, в этом мире и в двадцать первом веке продолжает пребывать в рабском состоянии, причём единственным их владельцем является государство — то есть раньше это был демон, а теперь я.

И это тоже проблема, потому что в том государстве, которое я намерен построить на месте разломанного дотла Царства Света, никаких рабов не будет по определению, и всей этой публике каким-то образом придётся превратиться в ответственных сограждан. А вот как этого добиться, я пока не знаю: социальный утопизм, блин, как он есть, во весь рост. Впрочем, сейчас мне нужно думать о тех женщинах и девочках, что, смертельно испуганные, стоят прямо передо мной, а не о проблеме абстрактных чернокожих, которые, если и попадали на бойню, то только не на эту центральную, предназначенную для избранных персон. И цеплять их за живое предстоит… бойцу Руби, ибо она плоть от плоти и кровь от крови этой массы. А я ей помогу — подвешу в воздухе заклинание Истинного Света.

— Значит, так, Руби, — сказал я девушке, — сейчас твоя очередь лезть на броневик, то есть в люк «Шершня». Это будет твоя зажигательная речь перед подобными тебе, которых ты должна спасти и привести к новой жизни — так же, как мы спасли и привели тебя. Сейчас их главным чувством является страх, который я чувствую просто своей кожей, и если они не поверят в то что у нас только самые лучшие намерения, то в будущем у нас будет очень много ненужных забот.

— Хорошо, командир, сделаю все что смогу, — коротко ответила Руби.

Мы с Коброй подняли её вверх на руках к люку низко зависшего штурмовика, а там две здоровенные бойцовые остроухие сноровисто втянули девушку в люк. Долго ли — раз-два, и готово.

Трибуна, надо сказать, получилась получше, чем у Ильича на Финском вокзале. И обзор на оратора, приподнявшегося над толпой на пять-шесть метров, лучше, и случайно свалиться из-за ограждающего дверь силового барьера невозможно, а можно только специально спрыгнуть. К тому же в тот момент, когда «Шершень» взмыл на рабочую высоту, я щелкнул пальцами и повесил над толпой заклинание Истинного Света. И, о чудо, хоть, накладывая заклинание, я не имел в виду ничего подобного, облака прямо в зените над нами разошлись, показав постоянно расширяющийся круг ярко-голубого чистого неба. Ну чем не знамение, и это при том, что ни я, и никто из моих спутников не приложил к этому явлению никаких усилий. И вообще, подделка знамений — это дело, чреватое большими неприятностями.

Тем временем Руби начала говорить:

— Мои возлюбленные сестры, однажды, три года назад, я, как и вы сегодня, прибыла на это место для того, чтобы не по своей воле встать на краю бездонной бездны лицом лицу со смертью. Вы все знаете, о чём я говорю, ибо, когда мы доходим до отчаяния, эта чёрная бездна является нам в наших снах, чтобы позвать к себе. И смерть от ножа мясника показалась мне страшнее бездны, и тогда я прыгнула в сплошную черноту и полетела неведомо куда по тёмному туннелю, который выбросил меня в другой мир, на окраину города с названием Тевтонбург. Там мне удалась прибиться к компании уличных мальчишек, и почти год мы промышляли мелким воровством, а потом нас поймали. Но это тоже был не конец, а лишь ещё одно начало. Богатая женщина по имени мисс Мэри Смитсон, которую мы пытались обворовать, узнала во мне девочку и решила сделать доброе дело, взяв меня под опеку. Среди тех, на кого работала мисс Мэри, добрые дела были обычаем и неукоснительным правилом, и она, воспитанная в других традициях, старалась подражать своим нанимателям, владельцам частной военной корпорации, людям могущественным, успешным, а временами даже свирепым. Когда я впервые попала в Тридесятое царство, то боялась всего и вся, и в первую очередь мужчин, которые встречались там на каждом шагу. Тетушка Мэри пыталась объяснить мне, что там так нельзя, но страх, впитанный с молоком кормилицы, оказывался сильнее любых увещеваний. И только после одного трагического случая, когда чуть не погибла ещё одна моя любимая тетушка Анна, я поняла, что настоящие мужчины, готовые защищать слабых женщин с оружием в руках, это совсем не чета бородатому жлобью из Царства Света. С того времени я совсем перестала бояться своих мужчин, в которых была уверена, а всех прочих стала просто опасаться до тех пор, пока не узнаю их получше. Вскоре после этого я стала среди тех людей равной из равных, сильной, уверенной в себе и самодостаточной девушкой с хорошими перспективами. Мои возлюбленные сестры, я зову вас прямо сейчас присоединяться к нашей корпорации. Никто не будет забыт и оставлен в небрежении — все будут вылечены, обихожены, проверены на наличие способностей и интересов и назначены к обучению. Среди нас вы будете не двуногий скот, предназначенный к забою на мясо, а люди, коим следует учиться новому от рождения и до глубокой старости. Все, мои дорогие сестры, я вам все сказала, делайте свой выбор!

И тут прореха в облаках разошлась настолько, что через неё вниз хлынули лучи утреннего солнца. Чтобы не смазать эффект от столь удачного совпадения (а может, и не совсем совпадения), я взмахнул рукой, распахивая портал в Тридесятое царство. В открывшемся проеме, шире самых широких ворот, были видны полотняные тенты и полевые кухни временного сортировочного лагеря, среди которых то тут, то там маячили фигуры рабочих и бывших мясных остроухих. Три месяца назад на этом месте мы принимали вызволенных из немецкого плена советских командиров и красноармейцев, а теперь эта инфраструктура пригодилась для несчастных девушек и женщин и Царства Света. Впрочем, к себе на базу я намеревался забрать только те контингенты, что на момент уничтожения демона находились уже на бойнях или же по пути к ним в поездах. Со всеми остальными я намеревался работать прямо на месте в их лагерях.

— Вон там, мои возлюбленные сестры, — крикнула Руби, указывая рукой в сторону портала, — находится ваше счастливое будущее, и вам осталось только пойти и его забрать!

Толпа женщин и девочек в полосатых платьях колыхнулась и двинулась вперёд с неумолимостью горной лавины. Все, это дело было сделано.

— Значит, так, — сказал я капитану Коломийцеву, глядя на быстро пустеющий загон для двуногого скота, — бородатых надо быстро и чисто добить, лучше всего отрезав голову, после чего собрать все трупы в одно место для подготовки к бесчестному погребению. И то же самое надо будет проделать по всему городу, но только это работа для людей полковника Дроздовского…

А вот и он сам, по старой привычке лично торопится к начальству, чтобы отдать рапорт о том, что первоначальное задание выполнено, но противник в пределах видимости не обнаружен.

— Вольно, Михаил Гордеевич, — сказал я, ответив на его приветствие, — о том, что противника вы не обнаружили, я уже знаю. Более того, есть сведения, что, возможно, ни одного бородатого ублюдка не осталось во всём этом дурацком Царстве Света.

— И что же, это вы их всех… того-с? — спросил Дроздовский, сделав характерный жест пальцем поперек горла.

— Да нет, мы того-с только демона, превратившего Северную Америку в свой скотный двор, — ответил я. — Не люди это были, а куклы-марионетки, в которых не было ничего человеческого, только звериное начало. Демон ещё при жизни сожрал их изнутри, после чего превратил в инструмент для питания самыми примитивными животными эмоциями. Безотходное, можно сказать, производство: женским полом он питался через их смерть на бойне, а мужским — высасывая их изнутри. Возможно, какая-то личная индивидуальность внутри каждого из «воинов света» имелась, но шок от гибели демона уничтожил её начисто. Ну а вы знаете, что бывает с куклами, когда кукловод валится навзничь с дыркой от пули во лбу…

— Да-с, очень похоже, театр закрывается, зрители расходятся… — согласился Дроздовский. — И что же, Сергей Сергеевич, будет дальше?

— А дальше — больше, — ответил я. — Господь отдал мне весь этот мир в ленное владение, а вы — это я, как я — это вы, потому все тут, от полюса и до полюса, теперь наше общее. Частное тоже начнёт выделяться из этой аморфной массы, но позже, когда хотя бы в общих чертах определятся контуры государства, которое создаст наше воинское Единство, осев на землю. Но начнём мы обосновываться не с местной России, к которой ещё нужно искать правильные подходы, чтобы не навредить, и не с Британии, где работа будет вестись с некоторого отдаления, а здесь, на оставшемся от демона запустевшем гноище и пепелище. При этом нам не стоит забывать ни про Проклятый Мир Содома, где я отныне смогу производить поиск любого количества остроухих воительниц, ни про Основной Поток, где в любой момент может грянуть такое, что и на голову не налезет. Кстати, готовьтесь — в самое ближайшее время ваша особая бригада, пройдя все положенные этапы боевой подготовки и слаживания, за счет пополнения остроухим бойцовым контингентом будет развернута в десантно-штурмовой корпус, а вас, соответственно, я планирую повысить в звании до генерал-майора. Пришло, я чувствую, и на нашей улице время больших батальонов.

— Не беспокойтесь, Сергей Сергеевич, я вас не подведу, оправдаю доверие, и служить буду с честью, верой и правдой, — подтянулся Дроздовский.

— А у меня по вашему поводу никаких сомнений и не было, — ответил я. — Кто вы такой и чего стоите, мне было известно с самого начала, требовалось только время на определенную притирку по месту. А сейчас слушайте следующую задачу для вашей бригады. Сейчас вам необходимо развернуть свои подразделения веером, чтобы прочесать город от края и до края. Обнаруженных бородачей добивать с отрезанием головы, тела складывать в кучи для последующей уборки похоронными командами. И обязательно заходите в дома, чтобы добить обезумевших мужчин, а запертых женщин со всей возможной аккуратностью вывести наружу, чтобы затем направлять их на временные ротные сборные пункты, оттуда через порталы мы будем эвакуировать их в Тридесятое Царство. В разрушенных кварталах вокруг Дворца Пророка старайтесь не рисковать жизнями своих людей, спасайте несчастных женщин по возможности. Так же на всякий случай выставите охрану вокруг главного банка, но внутрь разрешаю входить только вместе с госпожой Мэри. Вот вроде и все. Ну что, Михаил Гордеевич, задание понятно?

— Понятно, Сергей Сергеевич, — ответил Дроздовский и тут же спросил: — А головы отрезать обязательно?

— Обязательно! — ответил я. — Нам ещё тут только праздношатающихся зомби по ночам не хватало. Вон, в практике генерала Бережного был случай, когда такой вот при жизни одержимый мертвец попытался встать и прогуляться среди бела дня, что вообще уже ни в какие ворота не лезет. Спас положение простонародный русский богатырь в унтер-офицерском звании, обезглавивший чудовище ударом хорошо отточенного лопатного штыка. Вот и вы тоже поступайте таким же образом, не дожидаясь самых негативных явлений. В каждой сказке, знаете ли, есть только доля сказки, а все остальное — это хорошо позабытая стародавняя быль.

— Ну, если зомби, Сергей Сергеевич, то тогда все понятно, — с серьёзным видом кивнул Дроздовский. — Исполним всю процедуру в соответствии с вашей инструкцией. Разрешите выполнять?

— Выполняйте, — сказал я и посмотрел на то место, где недавно от женского элемента в полосатых платьях яблоку было негде упасть, а теперь мощеная брусчаткой площадка была абсолютно пуста.

Ну что ж, значит, пора сворачивать здесь свою деятельность и, пустив в ход резервы, одновременно навести порядок на других бойнях, только уже без такой особой помпы, как десантирование с челноков и «Шершней». Штурмоносец со всей моей командой тоже можно отправлять в Тридесятое царство — тут мы будем действовать исключительно вдвоем с Коброй, ибо от Птицы и Анастасии в условиях аврала толку не особо много, а Колдуну ещё предстоит произвести инициацию Линдси (как говорится, чем скорее, тем лучше). А ещё требуется запросить у орбитальной сканирующей системы информацию об эшелонах с двуногим товаром на момент уничтожения демона находившихся на перегонах, и об их текущем состоянии. Может, где-то произошло крушение и нужна помощь, а может, паровозы просто остановились, потому что некому стало кидать в топку уголь. И тут тоже нужна наша реакция. Одним словом, работы на ближайшее время будет невпроворот.

Восемьсот девяносто пятый день в мире Содома, около полудня, Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости

Девушка Руби, около семнадцати лет от роду, магиня огня седьмого уровня в фазе роста, воспитанница Мэри Смитсон и ученица Ники-Кобры

Я сидела перед зеркалом и смотрела на своём отражение. Это занятие успокаивало меня, давало привести мысли в порядок. Привычные запахи и звуки влетали в окно, и меня охватывала радость — оттого, что я ДОМА. То есть там, где мне хорошо. Где я нужна. Где меня ценят, любят, заботятся обо мне. Где я — Человек.

Мне нравилось моё отражение. Нравились рассыпанные по округлым плечам пышные тёмные волосы, отливающие золотом, зелёные глаза с чёрными длинными ресницами, пухлые губы, чуть вздернутый нос. А ведь раньше, в прошлой жизни, ещё там, в своём мире, я даже не задумывалась о том, красива ли я. Зачем? Все равно я с самого рождения была обречена на безвременную смерть… Нам твердили об этом каждый день, мол, вы нечистые, ибо так сказал Великий Пророк, а потому умрете в страшных муках, когда вам исполнится четырнадцать лет. И это знание делало нас безразличными к своей внешности. Все равны перед смертью — и красавицы, и дурнушки. ТАМ мы не оценивали друг друга по внешности. Мы все были похожи друг на друга… Общая судьба сделала нас неотличимыми друг от друга. И когда я иногда пыталась вспомнить лица своих подруг, то у меня это не получалось, как я ни старалась. Я помнила только их имена… И, может быть, цвет волос. Но не лица.

И сейчас я вглядывалась в собственные черты, пытаясь найти в них отпечаток моего мира. Его не было. Не было тоски и обреченности в глазах. Не было опущенных плеч, сжатых губ. На меня из зеркала глядела почти взрослая девушка, уверенная в себе и в будущем, познавшая доброту и любовь окружающих, свободная, всем довольная, умная и энергичная. После того случая, когда тетушка Анна чуть не погибла, пытаясь разобраться в моем прошлом, я сама пошла и попросила Дима установить мне полную версию русского языка. И тут оказалось, что мои просьбы тоже имеют значение, а не только пожелания тетушки Мэри, хотевшей, чтобы я общалась только с ней. С той поры я устремилась в новую жизнь — так же, как взлетает в небо птица, выпущенная из клетки. Устанавливая язык, Дим обнаружил у меня способности к магии Огня, и тогда я оставила тетушку Мэри, поступив в ученицы к самой мисс Кобре, а ридикюль за моей прежней опекуншей стала таскать бывшая мясная остроухая. Моя наставница, конечно, суровая девушка, но для своих у неё сердце всегда на рукаве. Главное, её не огорчать, и все будет нормально. С командиром я виделась только случайно, потому что мы существовали в разных плоскостях, но в Тридесятом царстве все было пронизано обаянием его личности, и я тоже пропиталась им от подошв ног до макушки.

Однако, те девушки, перед которыми я сегодня произносила речь — они были другими. Такими же, как я когда-то…

Я думала о том, что вот и мне довелось сыграть свою роль в том великом деле, на которое решился наш любимый командир. И я радовалась этому, понимая, как это важно. Я гордилась собой. Но вместе с тем давно забытые чувства оживали во мне… И я должна была с ними справиться. Потому что они причиняли мне боль. Мой мир! Ускользнув из него, я даже и не задумывалась о том, что там осталось множество моих сестер, подруг, обреченных на смерть. И уж тем более мне никогда не приходило в голову, что тот мир можно спасти… Я хотела о нём забыть, и почти забыла. Я словно бы родилась заново. И моя прошлая жизнь представлялась мне тягостным жутким сном, который больше не повторится. Тогда я не знала, что это дело не забыто моим Командиром, а только поставлено на полку до особого распоряжения Свыше. И день, когда это распоряжение, наконец, поступило, однажды всё-таки настал, и это стало для меня неожиданностью.

Когда Командир сказал, что я отправляюсь с ним в мой родной мир, поначалу все во мне воспротивилось этому. Призраки прошлого восстали передо мной, и забытый ужас зашевелился в душе. Опять увидеть ВСЕ ЭТО? Но я понимала, что с Командиром не спорят, а какая-то часть меня даже возликовала. Это была та часть, которая жаждала проявить себя, совершить что-то важное и значимое. А чтобы это совершить, мне требовалось преодолеть себя, столкнувшись лицом к лицу со своим забытым кошмаром. И я с готовностью и воодушевлением отправилась с Командиром туда, где от меня могло зависеть многое.

И не пожалела об этом. Когда Командир и Наставница ударили по причине всех наших бед самым разрушительным оружием, какое только может быть, моя душа возликовала. Это был момент радости, момент очищения, момент освобождения от всего того, что тянуло руки из прошлого, пытаясь схватить меня за ноги. Глядя на то, как удар градиента «Хаос-Порядок» (мне такой мощи не достичь никогда) выжигает гнездо наместника врага рода человеческого, я испытала такое чувство, будто взлетаю в небо без крыльев. Это было просто восхитительно! И потом, когда мне надо было держать речь перед несчастными, которых мы спасли на самом пороге бойни, все прошло легко и просто, хотя первоначально я думала, что у меня не получится связать и двух слов. Это действительно были мои возлюбленные сестры; когда-то я была такой как они, а теперь им предстояло стать такой как я.

И вот сейчас, сидя перед зеркалом, я думала: кто, как не я, смог бы убедить их последовать туда, где ждало их спасение? Я знала, как разговаривать с ними. Я росла с ними, мы все были как родные друг другу, потому что роднила нас общая судьба — одна для всех. Пусть не с ними, этими конкретными девушками, но с точно такими же — с теми, лиц которых я не помню. А значит, для меня они — те же самые. И бойня была та же самая, пропитанная тошнотворно тяжелым запахом ужаса и безнадежности, накопившимся за десятилетия… Словно я вернулась именно в тот момент, когда и я стояла среди своих подруг, объятая неизбывным ужасом неотвратимости…

О, этот ужас неотвратимости… Он обматывает тебя своими липкими путами, и все внутри тебя сжимается в комок, и тогда острее становятся запахи и звуки — жизнь в своих последних мгновениях становится так сладка, так ослепительно прекрасна; ты вдруг с изумлением осознаешь, какое это счастье — просто дышать…

Но движется шеренга, и вот тебя, уже голую, вымытую из шланга и остриженную под ноль бьют дубинкой по голове, ты теряешь сознание и, приходя в себя, осознаешь, что висишь вниз головой на транспортере, а где-то впереди твои подруги уже дергаются в предсмертных муках и алая кровь брызжет из перерезанных артерий. Там, впереди, через строго определенный промежуток времени в руке мясника взлетает вверх нож, и каждый такой взмах означает чью-то завершившуюся жизнь. Нечто завораживающее есть в этой ритмичной размеренности, и ужас неотвратимости столь непереносим, что каждая из нас думает: «Скорее бы уже!». Чтобы ничего не чувствовать. Ни о чём не думать. Не испытывать больше ни страха, ни боли… Небытие… Избавление… Сладкий вечный сон… Но только не Бездна. Бездна пугает больше, чем Небытие. В ней — неизвестность. И этим она страшней ножа мясника. Хищным оскалом она маячит в сознании, готовая затянуть, поглотить, стоит только задержать на ней мысленный взгляд…

Чем ближе нож, тем шире улыбается Бездна.

Я знала, что Бездна, уже не как страшный сон, а как самая отчетливая явь, приходит к каждой из нас, когда мы видим ухмыляющуюся бородатую рожу мясника и окровавленный нож в его руке. Я просто это знаю. Ведь все мы одинаковые. И все боятся Бездны — необъяснимо, безотчетно. Чем ближе наше четырнадцатилетие, тем чаще она приходит к нам во снах и зовет к себе, зовет, зовет… И эта Бездна пугает нас больше, чем нож мясника. Она — нечто непонятное, странное, с чем мы никогда не сталкивались и о чём нам никто не мог рассказать. В то время как все мы знали заранее свою судьбу, и нож, который перережет нам горло, являлся для нас ожидаемым. Мы думали о своей смерти каждый день своей осознанной жизни. Смерть была рядом с нами как что-то привычное и обыденное. Она нас не пугала так, как пугал нас именно момент смерти… тот момент, когда ты ещё все чувствуешь и все осознаешь, но жизнь вытекает из тебя, унося безвозвратно все твои воспоминания, привязанности, мысли, впечатления… Мы бессчетное количество раз воображали это себе. Но с Бездной мы не были знакомы…

Тогда у меня оставались доли секунды. Я набралась решимости и, чудовищным усилием преодолев внутреннее сопротивление, заглянула в Бездну. Там был мрак — чернее самой чёрной ночи. Но он был живой. Он шевелился, ворочался, он что-то шептал… Я слышала его тихий зов. И когда я поняла, что он живой, я просто прыгнула в него… Без раздумий, без сомнений. И тут же исчезла бойня, и все исчезло. Не было больше под моими ногами опоры. Заглоченная Бездной, я стремительно неслась в пространстве по узкому туннелю. Что это туннель, я видела именно сознанием, а не глазами. Это было так странно и удивительно… И я совершенно забыла про свой страх. Его просто не было. Я вообще ни о чём не могла думать в тот момент. Сколько это продолжалось? Странно, но мне трудно сказать. Может, несколько секунд, а может, и часов. Внутри Бездны я потеряла способность осознавать время, словно бы оно перестало существовать. И вот мрак исчез, и у меня было чувство, будто я проснулась: я лежала на берегу реки, и надо мной шумели деревья… Так я оказалась в совершенно незнакомом месте. И я возблагодарила Бездну за то, что помогла мне спастись от смерти.

Уже потом, когда моя жизнь приобрела какое-то подобие упорядоченности и я окончательно убедилась, что никакой нож мясника мне больше не грозит, я много размышляла о Бездне. Но так и не поняла, что это такое. Единственное, что мне стало ясно, это то, что она приходит к нам во сне, когда мы начинаем осознавать неизбежность своей гибели и нас начинает одолевать смертный страх. А в минуты крайнего отчаяния, когда мы стоим на краю Небытия, когда сильно хочется жить, она приходит к нам и наяву.… Мы сами, своим магическим талантом, зовем эту Бездну, не осознавая этого. Зовем как последний невероятный шанс к спасению, а потом в ужасе отворачиваемся от неё, предпочитая быть сброшенными в Небытие, чем добровольно нырнуть во Мрак…

И тогда, когда я стояла перед этими внимающими мне девушками и женщинами, я знала, что все они уже видели Бездну. Почему же больше ни одна из них не решилась прыгнуть в клубящийся мрак, который на самом деле есть спасение? Ни одна…

Мир Мизогинистов, 27 июня 2020 года, вечер, бывшее Царство Света, женский репродукционный лагерь в Шантильи (35 км к западу от Шайнин-Сити)

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Три дня и две ночи мы с Коброй серыми саврасками метались по территории бывшего Царства Света, открывая порталы для ввода в города и селения подразделений своей армии, которые должны были встать там стационарными гарнизонами. По всем местам, где орбитальное сканирование обнаружило присутствие населения, были разведены постоянные и временные гарнизоны. И в некоторых глухих углах, в основном к западу от Миссисипи, нас ждали сюрпризы. Небольшие поселения в укромных местах оказались незаконными, и проживающие там полудикие мужчины и женщины никогда не подчинялись власти демона. Но на общем фоне это были чистые слезы: три с половиной тысячи человек общей численностью. При этом я распорядился не оставлять гарнизонов на месте юношеских лагерей для мальчиков, а также в военных городках «воинов света». Оттуда требовалось только забрать немногочисленный женский контингент да отдать негритянской обслуге приказ отрезать бывшим хозяевам головы и захоронить тела в глубокой могиле. И выполняли негры этот приказ, надо сказать, с полным удовольствием.

Другой нашей задачей был перехват поездов с двуногим скотом, спешащих в сторону боен, а также морских судов с живым товаром в Мексиканском заливе и Атлантическом океане, идущих в порты Царства Света. При этом я распорядился игнорировать транспорт, движущийся в обратном направлении, ибо неживой груз на данном этапе меня не интересовал. В море большие десантные челноки перехватили все корабли с живым товаром, дрейфовавшие без руля и без ветрил. Несчастные женщины и не потерявшие разумения негры-матросы эвакуировались по воздуху, а пустая посудина оставалась игрушкой ветра и волн. Ну нет у меня даже нескольких призовых команд, чтобы приводить эти корабли в порт. Другие суда с иностранными экипажами, которые продолжали целенаправленно идти в порты Царства Света, мы пока не трогали, намереваясь разобраться с их грузом и командами по прибытии. Правила прямо на причале сажать на кол работорговцев и рабовладельцев я не отменял.

Но то, что мы увидели во время этих метаний, произвело на нас удручающее впечатление. Но ещё сильнее был шокирован сопровождавший нас старина Роберт. Мертвая страна… И таковой она стала уже давно. А для чего демону города, за исключением столицы, портовых и промышленных центров? Да и те поселения, что не были заброшены за более чем полтора века демонического владычества, выглядели изрядно обветшалыми и какими-то депрессивными; большую часть их жителей составляли чернокожие рабы обоих полов, занятые на основных работах, при этом бледнолицые «воины света» исполняли обязанности администраторов, надсмотрщиков и охранников. Не страна, а один сплошной концлагерь.

Так что я напрасно беспокоился по поводу крушений на железной дороге. В поездных бригадах машинист и его помощник были низкоранговыми «воинами света», а вот пара кочегаров на каждом паровозе являлись чернокожими — поэтому по факту ни одной железнодорожной катастрофы или даже простой аварии не произошло. Увидев, что их белые масса каюкнулись, кочегары потихоньку стравили пары, остановили поезда и принялись ожидать распоряжений от вышестоящего руководства, в смысле того, что бедным неграм делать дальше. Их на это дрессировали: в любой непонятной ситуации ожидать начальственных указаний. И не было никакой разницы, приезжало это начальство вдоль путей на пароконной бричке или прилетало на паре «Шершней» (больше и не надо). Главное, что это были белые люди, имевшие при себе оружие — они знали, что в такой ситуации делать, и сразу начинали уверенно отдавать распоряжения.

Первым делом прибывшие отрезали головы бородатым охранникам и машинистам (противозомбические мероприятия). Потом они выводили из вагонов плачущий контингент и переправляли его через портал в Тридесятое царство, присовокупив к общей компании обоих кочегаров. Там этих бедных чёрных мужчин ожидал сытный обед, а также беседы с магами истины и магами жизни: первые выясняли все подробности их жизни в Царстве Света (только на первых порах, потом это стало неинтересно), а вторые определяли, насколько демон контролировал эту часть населения, и устанавливали наличие-отсутствие магических привязок, отворотов, приворотов и прочей порчи. А то мало ли…

В результате выяснилось нечто весьма интересное… не совпадавшее с тем, что ожидалось первоначально. Получалось, что чёрные рабы были самыми свободными людьми в этом Царстве Света, ибо демон, впитавший презрение к чернокожим от своих первых реципиентов, не покушался на их внутреннюю сущность. Мол, не люди это вовсе, а только на них похожи.

При этом, как выяснилось при осмотре магами жизни тел бородачей в чёрных одеждах, срок жизни среднестатистической мужской особи колебался между тридцатью и сорока годами. Вероятно, причиной этого было неотвязное внимание демона к своим марионеткам, но не последнюю роль сыграли общая антисанитария и отсутствие медицинского обеспечения. При этом, общаясь с бывшими рабами, мы получили неоспоримые свидетельства того, что при жизни даже низкоранговые «воины света» обладали вполне выраженной человеческой индивидуальностью, напоминая скорее религиозных фанатиков в крайней форме, чем запрограммированных биороботов. И это тоже было загадкой — в таком случае становилась непонятной причина столь массового и необратимого выпадения в осадок всей взрослой мужской части бледнолицего населения Царства Света.

Картина прояснилась после обследования нескольких специальных лагерей, где содержались мальчики в возрасте от семи до четырнадцати лет. Если младшие дети, лет до десяти, выглядели нормальными, но чрезмерно озлобленными, вследствие пропаганды, детьми, то старшие возраста, особенно тринадцати-четырнадцатилетние демонстрировали те же признаки, что и взрослые «воины света», только по большей части не в летальном варианте. Одни, как взрослые, выпали в осадок, и с этим ничего поделать было нельзя. Другие вели себя как тихие или агрессивные безумцы, были совершенно неконтактны, при этом не теряя сознания и сохраняя некоторую толику соображения. Третьи сохранили частичную контактность, но при этом их умозаключения были существенно искажены. Четвертые, сохраняя в общем нормальное мышление, впали либо в агрессивное возбуждение, либо в тихую депрессию. И только ничтожное меньшинство мальчиков-подростков не демонстрировали никаких признаков отклонения от общечеловеческой нормы.

Причина у таких «чудес» была одна, просто вызванный ею процесс находился на разных этапах развития. И за её поиск взялись маги разума с медицинским уклоном. И в первых рядах оказалась молодая жена Колдуна, после инициации проявившая акцентированный талант именно к этому роду деятельности. Её супруг с гордостью заявил мне, что у его Лидуши, мол, девятый ранг, и при этом ей есть куда расти. Вот тебе и влюбленная соплюшка с острым носиком и светлыми зеленовато-карими глазами… Талант, однако. А быть может, в дополнение к врожденным способностям нашей неофитке помогло то, что она была плоть от плоти и кровь от крови этого мира, а потому чувствовала и понимала его особенности даже лучше своих более опытных коллег… Но, как бы то ни было, наша счастливая новобрачная оказалась на высоте.

Это именно она выяснила, что в ходе полового созревания у мальчиков сущность демона берет на себя контроль над всей умственной деятельностью, занимая в ней центральное положение (у девочек в это время формируются магические способности). С одной стороны, через этот центр от демона передаются императивные побуждения, с другой, если вселившуюся сущность попытаются изгнать при помощи обрядов экзорцизма, то на выходе получится человек-растение, что мы и наблюдали по факту на примере «воинов света», когда демон оказался ликвидирован. Так что, если все идет «как обычно», то перед нами будет конкретно и здраво рассуждающая личность, фанатично преданная своему Великому Пророку. И лишь когда на подкорку через центр контроля поступает то самое неодолимое императивное побуждение, «воин света» вдруг срывается с катушек, превращаясь в нерассуждающего кровожадного зверя. Видимо, помимо таких женщин, как Джессимин Харелл, в истории Царства Света были и мужчины-отступники, чьи имена не сохранила история, и таким образом демон пытался предотвратить потенциально предательство со стороны своей паствы.

Получив от Линдси четкий и конкретный рапорт по этому вопросу, я распорядился всех мальчиков, для кого ещё возможно возвращение к нормальной жизни, отделить от основной массы, а со всеми прочими поступить как с взрослыми «воинами света», ибо ни магических, ни естественно-научных методов обращения вспять распада личности не существует. Но даже после этой выбраковки неизлечимых у меня на руках оказывается примерно двенадцать с небольшим миллионов детей школьного возраста, которых требуется не только обувать, одевать и кормить, но и сажать за парты, чтобы учить разумному, доброму, вечному. От того, как мы организуем учебно-воспитательный процесс, зависит, каким будет созданное мною государство через пять, десять, двадцать (и так далее) лет. У товарища Сталина, когда он затевал свой ликбез, все получилось, и у меня тоже получится, не может быть по-другому. Но, с другой стороны, подумать только — двенадцать миллионов детей (девочек в полтора раза больше, чем мальчиков), у которых ни папы, ни мамы, одна сплошная казарма условного суворовского училища. У меня пока учебный процесс организован для двенадцати тысяч подрастающих остроухих, взятых мной из питомников, плюс вечерняя школа для взрослых — и вот теперь этот масштаб требуется увеличить тысячекратно. И это при том, что остроухие — это идеальные ученицы, и учителя, прибившиеся ко мне со стороны (в сорок первом году собрал все что смог с оккупированной территории СССР), на них не нарадуются.

Но при этом я понимаю, что воспитать настоящих людей из этих маленьких зверят, чьи души искалечены демоном — моя первоочередная задача, требующая для своего решения от трехсот до шестисот тысяч педагогов, что составляет население немаленького города. Для младших школьных возрастов детей обоих полов необходимы педагоги-девушки, а для всех остальных желательны брутальные мужчины с боевым опытом. Девочкам старшего возраста тоже необходимы, как минимум в роли классных наставников, именно мускулистые красавцы с ореолом настоящего героя, чтобы у них правильно сформировался образ лица противоположного пола, пригодного для завязывания личных контактов. Но вот откуда взять такую прорву учителей, ума не приложу… Для сравнения, могу сказать, что от трехсот до шестисот тысяч штыков во времена Великой Отечественной войны могли составлять войска от двух до четырех фронтов сразу.

Видимо, придётся пойти на поклон с шапкой по всем мирам двадцатого века: и к Михаилу Александровичу, и к Ольге Николаевне, и товарищу Сталину из восемнадцатого года, и к товарищу Сталину из сорок первого года, и к Дорогому Леониду Ильичу. В первых трех мирах возможно навербовать некоторое, но не чрезмерно большое, количество юных незамужних девиц бедного дворянского происхождения, закончивших полный курс гимназии или прогимназии и получивших диплом с правом работать домашним учителем. С предварительной доработкой напильником в гипнопедическом кабинете на «Неумолимом» для преподавания в начальных классах лучше и не придумаешь, а вот где взять учителей-мужчин под прочие задачи, я не представляю.

И тут меня торкнуло. Два месяца назад в мире семьдесят шестого года я начал собирать по семьям, домам ветеранов и медицинским учреждениям ещё не старых инвалидов минувшей войны для того, чтобы, без всякой задней мысли, вернуть им здоровье и дать вторую молодость — так требовала моя сущность Защитника Земли Русской. И такая же программа у меня имеется в восемнадцатом году относительно инвалидов Первой Мировой, только там они совсем ещё горячие, ведь после окончания сражений прошло не тридцать лет, а всего лишь от года до трех. И у царских, и у советских офицеров в наличии имеется довольно приличный уровень образования. Точнее, не так. Мне сейчас и для старших возрастов магических девиц тоже требуются учителя начальных классов, ибо безграмотность в этом Царстве Света была повальная, и не только среди тех, кто был предназначен стать пищей демону. Образован только тончайший слой высокопоставленных особей-управленцев, бухгалтеров, врачей, юристов, необходимых для ведения экспортно-импортных операций, а также командиров пограничных отрядов охотников на диких баб-с. Но они тоже каюкнулись на общих основаниях. В таких условиях в качестве учителей мне сгодятся любые грамотные люди с полным курсом царской гимназии, реального училища или советской школы-семилетки. Вот и комсомольский призыв от Дорогого Леонида Ильича мне будет в помощь. А дальше — будут учиться ученики, и параллельно будут повышать квалификацию их учителя, был бы лишь педагогический талант.

И уж совсем увлекательным занятием будет учить бывших племенных маток, которые в пулеметном режиме отрожали по двенадцать-пятнадцать отпрысков, потом были назначены к забою по полному износу организма, и вдруг, на пороге окончательной погибели, неожиданно получили путевку во вторую жизнь. После того, как Лилия и мисс Зул восстановят им здоровье и наведут марафет по части женской красоты, жить на всю катушку эти особы захотят со страшной силой. И это я сделал выводы, только мельком глянув на тех, кого давеча привезли на закуску демону на центральную бойню, и посетив место разборки нескольких эшелонов. Теперь, когда эти женщины поверили, что все переменилось и теперь они снова люди, а не двуногий скот, по стремлению давать стране копоти, родине угля, четырнадцатилетние соплюшки с ними и рядом не стоят.

Однако, посчитав кое-что на пальцах, я призадумался. По данным орбитального психосканирования, всего в репродукционных лагерях находится около трех миллионов женщин в возрасте старше четырнадцати лет. При этом из других источников мне известно, что часть из них — это будущие наложницы высокопоставленных «воинов света» и работницы борделей для низшей касты, ещё не достигшие полных восемнадцати лет, то есть возраста, когда их должны передать по назначению. И в этом же возрасте у племенных маток начинается репродукция, которая длится пятнадцать лет, заканчиваясь, как это полагалось, женской бойней. При этом, как сказала Лилия, по моему вызову прибывшая в один из репродукционных лагерей, в серьёзном магическом лечении нуждаются как минимум пять старших возрастов, а это в масштабах всего бывшего Царства Света семьсот-восемьсот тысяч женщин. Наш госпиталь в Тридесятом царстве такой поток сможет обработать только в амбулаторном режиме, и только если не будет поступления раненых с других фронтов, а это значит, что вопрос требуется решать радикально. Где-нибудь поблизости от Запретного Города (но не обязательно, ибо есть стационарные порталы) необходимо присмотреть уютную долину, желательно с водопадом и порожистой речкой, после чего отжать её у содомитян под место санаторно-курортного отдыха. Водопады и пороги нужны для того, чтобы среди них могла поселиться очередная дочь Духа Фонтана, которая и придаст этой долине рекреационный потенциал и станет одним из концов стационарного портала.

Кстати, женские репродукционные лагеря, а также лагеря для мальчиков-подростков и юношей, жестко привязанные к существующей железнодорожной сети, в Царстве Света превратились в отдельные населенные пункты вроде поселков городского типа, отчасти заменивших собой заброшенные и полузаброшенные города. Один из таких лагерей, находящийся на месте городка Шантильи, в тридцати пяти километрах к западу от руин Шайнин-сити, я и выбрал в качестве своей временной резиденции. На руинах бывшей столицы Царства Света, как и в любом другом заброшенном населенном пункте, существовать можно с тем же удовольствием, что и на кладбище. Зато тут, трудами постоянного чернокожего персонала, все более-менее ухожено, и даже бараки для содержания девочек старших возрастов только изнутри выглядят как чистый нацистский концлагерь, а снаружи все смотрится вполне благопристойно — чисто побеленные стены, клумбочки, цветочки… Для полного колорита не хватает лишь крематория, расписанного по мотивам народной британской сказки — с эльфами, феями, гномами и голенькими молоденькими колдуньями в остроконечных шляпах, густо развешанными на ветвях деревьев…

Но это я так, шучу сам с собой, хотя, как показывает нам опыт Самых Старших Братьев, кто-то похожий на демона возле Адика и его присных терся. Гейдрих при личном контакте совсем не показался мне осемененным инородной сущностью, но не факт, что прямыми адептами зла не стали Гитлер с Гиммлером. Однако в «моем» мире сорок первого года эта сущность если и была, то давно сплыла, потому что лично со мной рогатый старичок встречаться не желает, очевидно, опасаясь за целостность своих украшений на голове. Мол, придёт Серегин, рога поотшибает. Поэтому списываем эту мысль в запас и движемся дальше.

Приняли меня в Шантильи как должное, что даже как бы немного шокировало. Мол, один Великий Пророк умер, да здравствует другой Великий Пророк. Именно так, и никак иначе. В самом центре лагеря располагался большой двухэтажный дом начальника лагеря, откуда экстренно прибывшая техническая команда сперва повыкидывала (и сожгла) все барахло вплоть до мебели, а потом принялась оборудовать строение под мой командный пункт и резиденцию со всеми удобствами. Ну а до тех пор мы как туристы проживали в штурмоносце (тоже, надо сказать, неплохой символ власти, внушающий почтение и даже трепет).

Прежний обитатель особняка, «воин света» по имени Пол Эллисон, исполнявший обязанности начальника этого лагеря, каюкнулся вместе со всеми своими подчинёнными, но для повседневной жизни это не имело никакого значения, потому что как раз в нее-то бледнолицые джентльмены предпочитали не вникать. Их делом была охрана, осеменение племенных маток, поддержание порядка, а также отправка на центральную бойню затребованного демоном, то есть Великим Пророком, плачущего двуногого скота. Практическими всеми делами заправляла экономка лагеря, статная чуть пышноватая негритянка примерно сорокалетнего возраста по имени Алиша. И вообще весь постоянный персонал здесь был женским, мужиков-негров на территорию репродукционных лагерей не допускали, чтобы они не портили приплод племенным маткам и не развращали своим присутствием подрастающий молодняк. Кстати, от покойного начальника в доме остались четыре забитые и запуганные молодые женщины, бывшие наложницы мистера Эллисона. Рука прогонять их в бараки у меня не поднялась, и они остались в доме, то ли на правах горничных, то ли не пойми кого.

Что касается мадам Алиши, то под Истинным Взглядом она смотрелась… вполне обычно. Хозяйственная баба, деловитая хлопотунья, достаточно умная и практичная, чтобы тянуть на себе воз повседневных забот почти пятидесятитысячного лагеря, но не хватающая с неба звезд и не имеющая амбиций. В данный момент её волновало только то, что масса доктор каюкнулся вместе с остальными «воинами света», и теперь некому следить за здоровьем племенных маток и подрастающего молодняка. Как я понимаю, при жизни доктор Митчелл на своего коллегу доктора Менгеле не тянул, ибо не удовлетворял за счет подопечного контингента никакого научного любопытства, но по идейно-моральным основаниям недалеко ушёл от того персонажа. Впрочем, чего ещё ждать от человека, чьи мотивы и побуждения формировались под непосредственным влиянием демона.

Однако надо заметить, что репродукционные лагеря были единственным местом, где имелось сколь-нибудь системное медицинское обеспечение — очевидно, демон не желал проносить ложку мимо рта, а потому заботился о том, чтобы его корм мог благополучно дожить до убоя. В остальных местах, в том числе и там, где квартировали низкоранговые «воины света», и близко не было ничего подобного медицинским учреждениям и аптекам, поэтому беспокойство мадам Алиши было для меня понятным.

— Доктора я пришлю, — попытался я успокоить местную домоправительницу, и тут же перед нами с легким хлопком образовалась её мелкая божественность госпожа Лилия, в своём обычном гротескном антураже — белом халате и больших очках, со стетоскопом на шее. Мадам Алиша звонко взвизгнула и всплеснула руками, да так и застыла, с открытым ртом и выпученными глазами, глядя на наше медицинское светило.

— Я здесь, папочка, — тем временем на чистейшей аглицкой мове заявила маленькая лекарка. — Кого нужно лечить?

— Пока никого, — на том же языке ответил я. — Разве что вот эту женщину следовало бы вылечить от того безмерного удивления, которое на неё произвело твое внезапное появление.

— Да, — хмыкнула мелкая проказница, — не думала, что я могу кого-то шокировать. А если серьёзно, то я тут уже все посмотрела, и пришла в ужасный ужас. Тут всем пустырник нужно давать от нервов три раза в день вместо завтрака, обеда и ужина. Такого стойкого смертного испуга я не видела ещё нигде и никогда.

— Ну, ты же знаешь, Лилия, что и откуда взялось, — устало сказал я. — Именно этого и добивался правивший этой страной демон, присвоивший себе громкое звание Великого Пророка. Ему было недостаточно забрать себе жизни этих девочек и женщин, в качестве приправы к главному блюду ему требовался их липкий смертный страх, лишающий воли к сопротивлению или хотя бы к бегству. Но все это в прошлом, демон уничтожен, и теперь нам требуется понять, что делать дальше, чтобы вернуть человеческий облик всем, кто смог выжить на руинах этого Царства Света. Такая уж у нас работа — лечить и защищать, и, если надо, возвращать людей обратно в человеческое достоинство. Поэтому не возмущайся, а подумай, что мы можешь предпринять для того, чтобы своими магическими методами снять с этих девочек и женщин смертный страх без их эвакуации в наше Тридесятое царство, ибо в нём просто негде разместить двадцать миллионов перемещенных лиц…

В этот момент мадам Алиша вышла из ступора. Она моргнула. Опустила руки. И спросила с величайшим изумлением:

— Великий Пророк был демоном? С рогами и хвостом? Именно поэтому он прятал от всех своё лицо и тело?

— С рогами и хвостом — это деммы, существа неприятные, но до демонов им далеко, — с легкой издевкой ответила Лилия. — Настоящие демоны — твари бестелесные, и могут вселяться в человеческое тело. Слабые способны делать это только если их позовут, а сильные — когда захочется. Набравший силу высший демон способен одновременно контролировать множество тел, что мы по факту и наблюдали в вашей стране. Но теперь это закончилось, демон уничтожен, а те, кого он контролировал, умерли от шока или необратимо сошли с ума.

И тут мадам Алиша сделала из слов Лилии весьма парадоксальный вывод.

— Так значит, масса Серегин, раз вы не демон, то не настоящий Великий Пророк, и мы напрасно оказываем вам почести как нашему правителю? — спросила она своим глубоким, певучим голосом и поглядела на меня с некоторым вызовом. При этом она склонила голову набок и уперла руки в боки, всем своим видом показывая, что не станет подчиняться самозванцу.

Лилия с ехидной улыбочкой несколько секунд понаблюдала за этой ситуацией, откровенно наслаждаясь ею, а потом вкрадчиво произнесла:

— Папочка… Покажи-ка, кто ты есть на самом деле. Но только прошу тебя быть осторожным, ничего тут не сломать и никого не убить.

Ну, я и показал, что мне стоит… Это вышло особенно эффектно, с учетом того, что архангел давненько просился наружу, себя показать и людей посмотреть. Меч только я из ножен не доставал, иначе последствия могли бы быть непредсказуемыми.

Увидев засиявший в полный накал нимб и прочие атрибуты, лагерная экономка затряслась мелкой дрожью. Глаза её расширились, она схватилась за грудь. А потом упала на колени и, опустив голову, взмолилась страстно и звонко:

— Смилуйся, о Господи!

— Я не Господь, а всего лишь его слуга! — прогрохотал в ответ мой голос откуда-то из поднебесья. — Впрочем, Господь тоже всегда с тобой, а потому встань ровно и смотри прямо. Теперь ты такой же человек, как и люди с белой кожей. Там, где ступает моя нога, рабство отменяется окончательно. Сказано же было, что нет ни эллина, ни иудея, ни обрезанного, ни необрезанного, а это значит что нет разницы и между белокожими и чернокожими, все равны перед ликом Господним. А те, что думали иначе, возгордились безмерно своей исключительностью, в этой гордыне предали себя в объятия демона, что обещал им свершение немыслимого, и дали ему пожрать себя полностью и без остатка. Демоны, они такие: обещают людям могущество и процветание, а дают совсем другое — разорение, нищету, рабство…

По мере того, как я говорил, накал нимба спадал, ибо не на кого тут было гневаться и некому было грозить; последние слова я произносил уже как осиянный вышним доверием обычный человек. Мадам Алиша, увидев, что все закончилось, не спеша поднялась с колен. Некоторое время она смотрела на меня с трепетом и благоговением, а потом, выпрямив спину, спросила:

— Если рабства больше нет, то значит ли это, мистер Серегин, что мы должны собраться и идти куда глаза глядят, потому что вы пришлете на наше место своих людей?

Произнесено это было деловитым ровным тоном исправной прислуги, привыкшей выражаться без обиняков, причём на чистом английском языке, без всякого негритянского акцента, что тоже было принято мною к сведению.

— Никуда вам идти не надо, потому что теперь вы и есть мои люди, — ответил я довольно мягко. — Исполняйте свои прежние обязанности честно и добросовестно, и тогда моя любовь и поддержка всегда будет с вами, а ты лично, мадам Алиша, назначаешься управляющей всеми делами с полной мерой ответственности. Потом, когда в этой стране снова будут деньги, а также понятия твоего и моего, вы получите все заработанное сполна, о чём позаботится моя казначей Мэри Смитсон. При этом вас больше не будут бить плетью за малейшую провинность, и никто, указав пальцем, не отправит никого из вас на женскую бойню, потому что эта пакость с моим приходом тоже окончательно прекратила своё существование. При этом я обязуюсь защищать вас от любой беды, а если вы заболеете, то вас будут лечить без ограничения сил и средств.

— Многие наши сестры ленивы, и не станут хорошо трудиться, если их прилюдно, в назидание другим, не бить плетью по голым ягодицам, — усмехнувшись краешками губ, произнесла новопроизведенная управляющая лагерем в Шантильи.

— Ленивые выйдут за ворота этого не богоугодного заведения и пойдут на все четыре стороны, где никто не даст им поесть и не впустит к себе на ночлег, — сказал я. — Уж такой эта страна стала в результате деятельности овладевшего ей демона. Так и скажи своим ленивым сестрам — что среди свободных людей наказание для таких, как они, даже страшнее, чем для рабов.

— Хорошо, мистер Серегин, я передам ваши слова всем нашим лентяйкам, а потом дам вам отчет во всех делах, — присев в легком книксене, произнесла мадам Алиша. — А сейчас разрешите идти?

— Идите, — сказал я и, повернувшись к старине Роберту, добавил: — А с вами, мистер Хайнлайн, за ужином у нас будет отдельный разговор. Думаю, пришло время подводить кое-какие итоги.

Мир Мизогинистов, 27 июня 2020 года, вечер, бывшее Царство Света, женский репродукционный лагерь в Шантильи (35 км к западу от Шайнин-Сити)

Бывшая рабыня-экономка, а ныне вольнонаемная управляющая лагерем африканка с легкой примесью белой крови Алиша 35 лет от роду

Перед тем, как собрать подчинённых и объявить им о грядущих грандиозных переменах, я пришла в свою комнатку и закрылась на крючок. Это было мне необходимо. Мне самой следовало все осмыслить и свыкнуться с тем фактом, что мы теперь… свободны. Свободны! Я плохо представляла себе, что это значит, ибо не знала другой жизни. Я повторяла и повторяла это слово про себя, точно пробуя его на вкус. Затем я произнесла его вслух. Оно вылетело из моих уст и как будто озарило мою комнату. Я обводила взглядом стены, испытывая странное волнение. Тень перемен уже лежала на всем, и я ощутила себя здесь словно бы чужой… Потому ли это, что я стала свободной? Или потому, что мне открылась потрясающая истина, перевернувшая мои представления обо всём?

Множество мыслей создавали в голове полный сумбур, и это было непривычно для меня. Ведь прежде все было просто в моей жизни — одно и то же день ото дня: исполнение несложных обязанностей, отчет перед хозяевами. Рабыне не пристало размышлять. Все шло своим неизменным порядком, размеренно и четко, без потрясений и неожиданностей, и ничто не предвещало тех удивительных событий, которые полностью сломают устоявшийся уклад. Эти события ошеломили меня. И сейчас впервые я была в таком состоянии, что мне потребовалось уединиться для того, чтобы немного прийти в себя.

Я села на свою узкую железную койку; старые пружины скрипнули раздраженно и устало. На массивной облезлой тумбочке у изголовья стояла накрытая выцветшей салфеткой плетеная вазочка с имбирным печеньем, соседствуя с неуклюжим жестяным чайником. Рядом с этой композицией ярким нарядным пятном белела изящная фарфоровая чашка с рисунком, которую я берегла как зеницу ока: с утра, едва проснувшись и ещё не встав с постели, я любила хлебнуть из неё настоявшегося за ночь чаю — это хорошо бодрило. Старый дубовый шкаф громоздился в углу; одна его дверца рассохлась и не закрывалась до конца, являя взору стопки одежды и постельного белья.

Скромная комнатка, десять на десять футов, ставшая мне родной за долгие годы, что я управляю лагерем… Приходя сюда после работы, я неизменно радовалась тому, что она есть у меня, единственной из всего чернокожего персонала. Здесь я создала свой собственный уют, своё гнездышко. Никто из посторонних никогда не входил сюда — я не приглашала гостей. Собственно, я ни с кем и не приятельствовала, прекрасно зная, чем это чревато: подчинённые мне девки, стоит хоть чуточку приблизить к себе кого-то из них, тут же возгордятся и начнут позволять себе вольности и всякие интриги. Такого допускать было нельзя. Поэтому я старалась быть суровой с ними (порой даже слишком), но справедливой, обращаясь со всеми одинаково. Вышколенные мной, они держались почтительно, но отстраненно. Так и должно было быть, иначе я бы тут так долго не продержалась. Конец этой работе означал бы конец и моей жизни: никому не нужна старая рабыня, не справляющаяся со своими обязанностями. Так что мне приходилось постоянно себя контролировать: когда хотелось улыбнуться и пошутить, я хмурилась, когда хотелось похвалить, я молчала. За глаза девки называли меня Фурией. Тем не менее я знала, что они, хоть и побаиваются меня, но относятся без неприязни и очень уважают.

Сквозь небольшое окно внутрь проникали лучи жаркого июньского солнца, и маленькая муха, лениво жужжа, билась о стекло, время от времени замолкая, чтобы передохнуть и посидеть на подоконнике. Не вставая с кровати, я привычно занесла руку, чтобы прихлопнуть её, как делала это всегда. Но что-то остановило меня — какая-то смутная мысль, мелькнувшая в голове. Я смотрела на муху и пыталась уловить эту мысль. Вот так же, как я убиваю муху, убивали в нашей стране женщин… Обыденно, без эмоций, совершая несложный ряд привычных действий. А они хотели жить. Конечно же, хотели, хоть и знали, что умрут. Все хотят жить, и эта муха тоже! Жизни наших женщин забирал ненасытный демон, о котором говорил тот удивительный могущественный господин, отмеченный Божьей благодатью и наделенный властью повелевать мирами, уничтоживший демона… Демон! Подумать только! Мы все служили демону? Это он управлял нашей страной, называя себя Великим Пророком? Это он заставлял нас умирать под ножом мясника, чтобы после наши тела были съедены? А ведь такой конец неизбежно постиг бы и меня — таков был многолетний уклад, и избежать этой участи не удавалось ещё никому, — и мне думалось об этом спокойно. До сегодняшнего дня…

А сегодня я узнала, что ничего теперь не будет по-прежнему. Что никто не будет убивать женщин. И что отныне мы, чернокожие, свободные люди… А демона больше нет. И все это стало ошеломляющим потрясением для меня. Но особенно ошеломлял тот обман, в котором мы жили веками, принимая положение вещей без всякого ропота. Мы верили, безоговорочно верили тому, кто называл себя Великим Пророком…

Я не смогла убить муху. Мне отчего-то показалось, что если я это сделаю, то совершу страшный грех. Эта муха была для меня не просто мухой…

Я осторожно открыла форточку, и, подгоняя муху полотенцем, выпустила её на волю…

После этого я ощутила странную, головокружительную легкость. Словно вместе с мухой вдаль унеслось все то тёмное и тяжелое, что давило на меня всю жизнь, но без которого я не представляла своего существования. И такая жажда жизни вдруг проснулась во мне, что захотелось кричать. Но я сдержалась.

И вдруг я увидела многое, на чём прежде не останавливала свой взгляд… И мне открылось столько, что я не переставала удивляться. На бледно-зеленом покрывале чёрными нитками был вышит узор, и только теперь я заметила, что это не просто узор, а ряд причудливых деревьев. На дверцах дубового платяного шкафа красовался довольно грубый неразборчивый рельеф — но, приглядевшись, я поняла, что это голуби и цветы! Невероятно… И тут же мои глаза обратились к моей любимой фарфоровой чашке, так выделяющейся на довольно убогом фоне своей инородностью. Я никогда не разглядывала рисунок на ней — мне казалось, что это просто узор, набор ярких пятен. Но сейчас — у меня даже сердце затрепетало от волнения — я отчетливо видела в сплетении цветных полос очертания птицы… И я знала эту птицу с яркой красной грудкой — такие прилетали зимой на территорию нашего лагеря, чтобы полакомиться дикими мелкими яблочками с деревьев, растущих здесь в изобилии. Ну просто какие-то чудеса происходили со мной…

Напротив моей кровати, на стене, были развешаны пучки трав, которые я собирала, чтобы в комнате приятно пахло. Обычно целый год они висели здесь, и к следующему лету заканчивались, потому что я заваривала из них чай, замечая, что они очень хорошо помогают при простуде. Я не знала названий этих растений. Но каждое лето развешивала эти пучки… Сейчас они были ещё свежими, я нарвала их только недавно.

Мне вдруг захотелось взять один из этих пучков и погрузиться в него носом. Странное желание, прежде никогда не возникавшее у меня… Но я так и сделала. Сняла тот, что висел с краю, почти закрытый отодвинутой оконной занавеской. Нос мой щекотали листья, и я жадно вдыхала горьковато-пряный аромат этой неведомой травы с мелкими фиолетовыми цветами. Теплый, насыщенный солнцем и влагой, запах этот вызвал в моем воображении удивительные образы. И слово «свобода» вновь зазвучало в моей голове — то торжественно, то изумленно, то задумчиво. Это был какой-то волшебный миг — когда я стояла так, зарывшись лицом в пучок травы. На меня накатывали волны какой-то необыкновенной неги, и открывались передо мной чудесные дали, подернутые дымкой загадочности… Этот запах нашептывал мне о будущем. О счастье. И ещё о чем-то, чему я не знала названия, потому что прежде это что-то отсутствовало в нашем мире. Теперь оно есть. Я знала это точно. И осознание того, что оно есть, прогоняло прочь зыбкость моего существования.

Я свыкалась с мыслью, что теперь мне не придётся умирать. Точнее, придётся когда-нибудь, когда я стану совсем старая и немощи одолеют моё тело… Говорят, что когда-то давно так и было, и женщины могли жить до тех пор, пока не умирали сами. Это были крамольные разговоры. И в это верилось с трудом. Ведь наш Великой Пророк говорил, что все мы, женщины, прокляты, что на нас лежит великий грех, и поэтому мы должны искупать его, умирая под ножом мясника. Точнее, он говорил это о белых женщинах, которых в нашем лагере специально выращивали на мясо, но и о нас, бедных чернокожих, тоже не забывали, отправляя на убой в случае серьёзной провинности, или когда мы уже не могли работать с полной отдачей.

Но иногда думы об этом все же меня одолевали… Это случалось обычно глубокой ночью, после того, как мы отправляли на убой очередную партию девочек — я почему-то плохо спала в это время. Все то, что я слышала, представлялось мне чудесной сказкой, придуманной чьей-то богатой фантазией — вроде историй о лунных человечках. И дерзкая мысль закрадывалась в голову: а что если это правда? И я замирала, и отчего-то пугалась, словно кто-то мог услышать то, о чём я думаю. И гнала, гнала прочь опасные заблуждения… Наутро у меня всегда раскалывалась голова.

И вот теперь та сказка оказалась реальностью. А Великий Пророк оказался демоном… И я совершенно не знала, что делать с этим. Раньше все было предопределено в моей судьбе. Существование моё напоминало заколоченный со всех сторон узкий тесный ящик. Один конец — это моё рождение, а другой — это смерть. И я медленно ползла по нему, чтобы в конечном итоге упереться в дальнюю стенку, за которой — Небытие. До Небытия мне оставалась пара дюймов — то есть лет пять, не больше. Сорок лет — это предел жизни женщины, которую можно использовать. И вот теперь наш новый повелитель, могущественный пришелец из иного мира, Господень слуга по имени мистер Серегин словно бы выбил ту сторону этого ящика, которой я почти достигла — и мне открылся простор. Теперь у меня есть будущее! Смерть откладывается на неопределенный срок — и для меня это все равно что если бы она вовсе исчезла. Но страшно, страшно выходить из привычного ящика… Ведь я не знаю ничего за его пределами.

Впрочем, наш новый правитель указал мне тропинку, которая должна провести меня через неизведанное. Получив свободу, я буду служить ему даже ревностнее, чем если бы он оставил меня рабыней! И для этого мне даже не придётся переезжать куда-то, менять свой привычный быт, потому что я нужна ему в той же должности и на том же месте, что и раньше, только теперь выращенные в нашем лагере девочки уже не будут умирать под ножом мясника. Теперь у них тоже будет будущее и долгая-долгая жизнь. А ещё, когда наш новый владыка сказал: «Теперь вы мои люди», я вдруг поняла, что для него слово «мои» означает не право собственности, а то, что он доверяет этим людям, то есть нам, и обеспечивает свою защиту. Доверие и защита — это то, чего я не знала никогда. Прежнее начальство просто держало нас в страхе возможностью быстро, без всякой очереди, отправить на убой любую, и наслаждалось нашим страхом перед неизбежным. Но господин Серегин, который в гневе воистину страшен, не убивает женщин и очень не любит их пугать. Он — другой.

А ещё я заметила, что, глядя на меня, он не видел ни цвета моей кожи, ни то, что я рабыня, ни то, что я женщина. То есть на самом деле он все это видел, но оно было для него неважным, а важна была моя внутренняя сущность, которая и называет себя Алишей. Именно поэтому он таким дежурным тоном сообщил мне сначала, что я теперь свободна, а потом, что я должна продолжать исполнять свои обязанности, а он позаботится, чтобы я получила своё вознаграждение. Другое для него немыслимо.

Моё воображение устремилось вперёд как резвая лошадка, так что его было не удержать. Как же наш новый повелитель обустроит теперь наш мир? Что он сделает с мужчинами? Мне рисовались довольно странные картины, и я понимала их нелепость. Нет, я не могла представить, как все будет теперь. И азарт разгорался во мне посмотреть на все это. И стало мне вдруг весело, и я рассмеялась.

А пучок травы в моих руках источал аромат свободы… И солнце ласкало меня своим теплом, точно сам Господь изливал свою целительную любовь на бывшую чернокожую рабыню. О да, Любовь — вот оно, то слово, которое обозначает то, что пришло в наш мир! Я вспомнила его. И теперь мне предстояло познавать и познавать эту любовь, о которой я прежде ничего не знала. Как и все мы.

Мир Мизогинистов, 27 июня 2020 года, вечер, бывшее Царство Света, женский репродукционный лагерь в Шантильи (35 км к западу от Шайнин-Сити), бывший дом-особняк управляющего.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

На ужине у нас собрался полный ареопаг: неизменная магическая пятерка, моя Елизавета Дмитриевна, Линдси с Колдуном, Руби со своей наставницей Коброй, Мишель отец Александр, старина Роберт, и все четверо Самых Старших Братьев, которым затем предстояло отправиться в госпиталь Тридесятого царства для прохождения омолаживающих и укрепляющих медицинских процедур. И все, больше никого я в этот день за своим столом видеть не пожелал.

Беседу начала Птица. С подозрением поковырявшись в своей тарелке, она подняла на меня глаза и с брезгливым видом спросила:

— Скажите, Сергей Сергеевич… а это мясо пару дней назад случайно ещё не разговаривало?

— Нет, — успокоил я её, — ещё сегодня утром это мясо честно хрюкало. И вообще я распорядился все обнаруженные запасы женского мяса захоронить в специально отведенных местах, которым будет придан статус безымянных братских могил, а отче Александр помолится за души тех несчастных, что не смогли дождаться нашего прихода и спасения.

— Да, — подтвердил честный отче, — так я и сделаю. Но самая главная работа, которой будет невпроворот — крестить всю эту массу женщин и детей… — Он задумчиво вздохнул; на лице его была написана серьёзная озабоченность.

— Вот что, отче Александр, — сказал я, — не торопитесь с крещением. Чтобы оно не стало пустой формальностью, с душами этих несчастных предстоит проделать ещё много работы. И ещё учтите: для крещения целой страны нам понадобятся несколько тысяч искренне верующих священников, при этом не догматиков и не фанатиков, и откуда их взять, у меня пока нет никакого понятия. И ещё я думаю, что не стоит проводить святые обряды в этом мире, в котором энергетика пропитана чёрными эманациями беззаконных и безжалостных убийств.

— Батя прав, — категорично заявила Кобра, — энергетика тут такая мерзкая, что мне все время хочется плеваться. А ведь я совсем не из брезгливых. И только в тот момент, когда из нашего командира выглянул архангел, Тьма испуганно отпрянула от него, ибо происходящее ей оказалось не по вкусу.

— Так и должно быть, — вздохнул священник. — Когда появляется Свет, Тьма не в силах бороться с ним, а потому бежит прочь. Сергей Сергеевич, быть может, стоило попробовать извлечь из ножен ваш меч?

— Вы же знаете, что я не извлекаю свой меч из ножен всуе, — недовольно ответил я. — Делать это мне надлежит только для благословения, перед тем, как послать войска в бой, или для того, чтобы насмерть запугать кучку негодяев. Однако если вы, честный отче, наберете хоть сколько-нибудь неофиток, неважно, белых или чёрных, готовых искренне воспринять Святое Крещение, то я обеспечу этому процессу прикрытие от сил Тьмы, присовокупив своё напутственное благословение. Стоя на дарованной мне Творцом своей земле, я получил право благословлять не только воинов на бой, но и весь прочий честной люд на трудовой и жизненный подвиг.

— Хорошо, Ваше Императорское Величество, — склонил голову отец Александр. — Наверное, вы правы, и нам пока не стоит торопиться с крещением этих несчастных.

— Торопиться стоит, но в меру, чтобы это не превратилось в пустую формальность, — ответил я. — И ещё. Попрошу в нашем узком, почти семейном, кругу не употреблять ни полного, ни частичного титулования. У нас у всех есть имена и боевые позывные, вот с их помощью и давайте общаться. Между прочим, это касается всех, а не одного лишь отца Александра. Я все тот же капитан Серегин, каким был прежде, только забот и хлопот, упавших на плечи, прибавилось невероятно. С вашей помощью я со всем этим, конечно, справлюсь, но только в том случае, если вы мне будете добровольными помощниками, а не подневольными слугами. А с этими Светлостями, Высочествами и Величествами недолго забронзоветь, зазвездиться и оторваться от коллектива. И это будет неправильно, потому что так Царствие Божие на Земле не построишь. У кого ещё есть, какое мнение? Вот ты, Руби, что скажешь?

— Я скажу, что готова помогать вам во всём, что вы делаете! — с жаром сказала девушка. — Однажды я бежала из своего родного мира, а потом пуще смерти боялась в него вернуться, но с вами и всей вашей командой, частью которой я стала, мне уже не страшно ничего. Страх исчезает, если, имея силу, посмотреть прямо ему в глаза. С вашей помощью я стала сильной, гордой и уверенной в себе, и теперь мне хочется, чтобы такими же стали и миллионы моих сестер, которых я люблю как самое себя. Другой цели в жизни у меня теперь нет.

Я чуть задержал на ней взгляд. Это была уже не наша прежняя молчаливая Руби — в ней появилась какая-то уверенность, раскованность. Очевидно, это её хорошо выполненная миссия так вдохновила её. И я лишний раз порадовался, что позволил человеку проявить себя в важном деле.

— Сергей Сергеевич у меня есть вопрос… — подала голос Анастасия. — Скажите, а за кого все эти женщины и девочки, когда вырастут, будут выходить замуж, если всех местных мужчин сожрал демон? — После короткой паузы она нерешительно добавила: — Неужели… за негров?

— За местных негров я не отдал бы замуж и самку собаки, — отрезал я. — Как и в мирах Подвалов и Содома, мужская популяция оказалась нестойкой к враждебному магическому влиянию, и сильно деградировала. И этот процесс будет продолжаться и в дальнейшем, пока вокруг этого мира окончательно не рассеется некротическая аура. Мужчины тут могут быть только пришлые со стороны, поэтому придётся прибегать либо к семейным практикам Аквилонии (чему мешает тот факт, что как раз таки местным дамам чувство ревности известно в полном объеме), либо к той системе с генетическими банками, что практикуется в Русской Галактической Империи.

И тут Руби возразила:

— Сергей Сергеевич, на самом деле моим возлюбленным сестрам чувство ревности неизвестно. Да и откуда мы могли бы его узнать, если с самого начала большинство из нас готовили к быстрой и бессмысленной смерти, а меньшинство — к мучительной жизни, в конце которой перед нами маячила та же бойня. Все было устроено так, чтобы ни одна девушка или женщина в Царстве Света не умирала своей смертью. К кому нам было ревновать в таких условиях, если лица противоположного пола с самого раннего детства вызывали в нас ненависть и омерзение. Даже когда мы были маленькими и содержались все вместе, маленьким самцам сходило с рук самое изощренное насилие и издевательство, какое только способен выдумать детский ум…

— Эту практику следует немедленно пресечь, — решительно сказал я, — но для этого требуется обновить контингент воспитателей. Местных негритянок, которые равнодушно смотрят на все, что не ведет к смерти или увечьям, необходимо заменить на советских комсомолок или хотя бы на барышень из начала двадцатого века, имеющих совсем другую реакцию на подобные безобразия. Тогда малолетнему хулигану сначала достанется по первое число, а потом с ним должны будут поработать маги разума. В каждом таком случае следует выяснить, является ли такое поведение только следствием предыдущей вседозволенности и поощрения со стороны старших, или это генетическое отклонение, регрессия, превращающая мужчину в самца двуного зверя, после чего такой ребёнок должен подлежать быстрой и максимально безболезненной выбраковке.

— Сергей Сергеевич! — воскликнула Птица. — Да как вы можете говорить о выбраковке, когда речь идет о маленьких детях?

— Окстись, Птица, — ледяным тоном произнёс я, — это не наш милый и спокойный двадцать первый век, а мир-инферно, мир-нарыв! Во избежание тяжких последствий в том случае, если психическое отклонение, превращающее мальчика в детеныша зверя, неизлечимо ни естественно-научными, ни магическими методами, такой ребёнок должен обязательно покинуть этот мир. Иначе через несколько лет у нас обязательно будут смерти и сломанные судьбы женщин, с которыми эта мужская особь попытается реализовать свою страсть к физическому насилию. У нас там был один Чикатило, а здесь, если не принять экстренных мер, в результате деятельности демона через несколько лет счет таким маньякам может пойти на десятки тысяч. Вы хотите, чтобы те, кого мы только что спасли из-под ножа мясника, в недалёком будущем погибли от рук неисправимых психопатов? Я, например, подобного не желаю, поэтому не только вскрою абсцесс, но и вычищу его с максимальной тщательностью. Но для достижения полного эффекта, наверное, необходимо, чтобы подобный контроль осуществлялся на протяжении нескольких поколений.

Хлоп! — и рядом с нами объявилась наша мелкая божественность.

— Папочка совершенно прав, а ты, Аннушка, впала в слюнявую бабью блажь! — категорично заявила она, подняв палец кверху. — Понимаешь, если влияние демона смогло подействовать на наследственность, даже я буду бессильна хоть что-нибудь изменить, а ведь у меня таланта побольше, чем у других. Правда, во всех вариантах галактических империй известно так называемое корректирующее чипирование, но, по мне, так это не панацея, а весьма пошлый паллиатив. Во-первых, на выходе у вас получится импотент, которому будут недоступны любые сексуальные побуждения, во-вторых, это будет весьма слабовольный и нерешительный тип, который не сможет защититься даже против малейшей внешней агрессии. По мне, так это сплошное издевательство над человеческой натурой, а потому ранняя эвтаназия для неизлечимых маньяков будет гораздо честнее.

— Так может, Сергей Сергеевич, вы все же выберете чипирование? — спросила Птица. — Пусть эти мальчики вырастут безвольными импотентами, зато они останутся жить. И вообще, быть может, действие чипа можно как-то регулировать?

— Чтобы его регулировать, нужна светлая эйджел, работающая поводырем, — вздохнув, сказала Лилия. — А где ты их, Аннушка, возьмешь в количестве нескольких тысяч голов, да таких, чтобы они взялись за это дело добровольно? Есть ещё, правда, чипы-предохранители, которые автоматически наносят шокирующий удар, если вдруг пациент думает неправильные мысли, но там через два раза на третий: если мысли были очень сильными и яркими, дело заканчивается начисто выжженными мозгами. Но даже если мозги не выжжены, сам факт зверски-маниакального сексуального поведения все равно потребует оформить персонажа по первой категории. Нет уж, папочкина идея с ранней выбраковкой честнее, чище и дешевле, ещё и потому, что тогда не надо вкладывать государственные средства в обучение и воспитание гарантированного будущего покойника.

— Да, — сказал я, — последнее соображение тоже немаловажно. На протяжении жизни одного-двух поколений тут вместо нормального общества будет одна сплошная армейская казарма на полном государственном обеспечении, ибо что чернокожие, что белокожие никогда не знали иной жизни. Поэтому их ещё придётся приучать к тому, что может существовать семья с мамой, а иногда ещё и с папой, что между мужчиной и женщиной может быть любовь, а не грубое насилие, когда дети зачинаются в боли и унижении женщины, а мужчина при этом упивается своей властью и силой.

— Неужели все так безнадежно? — с тоской спросила Птица.

— Если мы увидим, что наш пациент не безнадежен, то приложим все усилия, чтобы исправить ситуацию, — сказала Лилия, — но если даже я ничего не смогу сделать, тогда увы…

— Никто и никогда не посмеет обижать моих любимых названных сестер и дочерей, безразлично к цвету их кожи, — императивным тоном произнёс я. — Все, что я делаю в этом мире, предназначено только для них и ради них, а местные демонские обмылки мужского рода идут вторым сортом. Смогут выдержать заданный мною стандарт обращения со слабым полом, значит, будут жить. Если нет, то отправятся в ад вслед за старшими братьями и отцами. Хороших во всех смыслах мужчин у меня в Единстве вполне достаточно для того, чтобы создать семьи и породить новые поколения, и если потребуется я смогу их привлечь ещё больше. Если вопрос встанет ребром, то опыт Аквилонии мне в помощь, но как бы то ни было — отцами детей в моем государстве будут только настоящие мужчины, верные своему Патрону, стойкие в бою, добрые и нежные с женами и детьми. Я все сказал. Dixi!

И тут же за окнами прогремел раскатистый гром, подтверждая, что это и есть самая верная программа, а все прочее слюнтяйство — от лукавого.

— Да, Сергей Сергеевич, — поежился Мишель, — не хотел бы я оказаться на вашем месте, чтобы вот так, с ходу, принимать решения о жизни и смерти, возможно, даже тысяч детей. Конечно, по большому счету, вы правы, и допустить появления в обществе тысяч насильников-маньяков, которые к тому же будут убивать своих жертв, нельзя ни в коем случае, но…

— Никаких но, Миша, — парировал я. — Государю чаше всего приходится делать выбор не между хорошим и плохим решением, а плохим и очень плохим. И хуже всего, когда решение откладывается на будущее, а проблема за это время вырастает до невероятных размеров. И то же самое вам скажет Лилия. Чем раньше вы начнёте лечить болезнь, тем проще будет добиться полного выздоровления. Кстати, и вы тоже готовьтесь. Кому, как не вам, принимать трон местной Российской империи после того, как у меня найдётся время и ресурсы турнуть с него прямо в ад последнего представителя династии Николаевичей. Информация, которую удалось получить при допросе посла Российской империи в Царстве Света графа Константина Николаевича Клейнмихеля, носит совершенно удручающий характер. Царь Иван Седьмой — пьяница, лентяй, дурак и любитель мальчиков, государственными делами не занимается, но это ещё полбеды. Это именно при нём за каким-то хреном Российская империя заимела в Царстве Света своё посольство, что можно счесть фактом экстраординарным. Подумать только, какой позор: Посольство Российской империи при демоне! Он бы ещё ко двору рогатого старичка своих послов заслал! А ещё граф сам большой любитель поесть молодого женского мясца — раскололся на допросе у Бригитты Бергман, что в Кремле (Петербург в этой России давно уже не столица, а обветшалый губернский город) для нужд двора его императорского величества уже некоторое время полулегально существует маленькая такая женская боенка. Мол, там перерабатывают как наловленных на улице девиц-босячек, так и жен и дочерей провинившихся высокопоставленных особ и купцов первой гильдии. Ну чисто как на Британщине, только пока в варианте «лайт». И православная церковь, как ни кипят гневом некоторые иерархи, возразить ничего не может, ибо она государственное учреждение. Это мы, Миша, ещё вовремя зашли, а не то и по всей Руси Великой как грибы-поганки повырастали бы женские бойни, и стала бы она ещё одним филиалом царства демона…

Мишель после этих слов побледнел. Губы его дрогнули, а в глазах зажегся недобрый огонек. Он медленно мотал головой, точно не в силах поверить в сказанное. Остальные были в похожем состоянии. Да уж, не хотелось за ужином рассказывать подобные истории, но приходится…

Впрочем, жених Кобры быстро пришёл в себя, встряхнулся и оправился, после чего сказал:

— Да уж, убили вы меня, Сергей Сергеевич… В России… женские бойни… Никогда бы не подумал, и в страшном сне бы не увидел, что такое может быть… И что же вы теперь думаете делать?

— Выбор у меня из двух вариантов, — ответил я. — Я могу прямо сейчас, ну то есть уже завтра, заслать вас с Коброй и штурмовой группой спецназначения с задачей доставить мне голову этого придурка, поубивать максимально большое количество приближенных к нему элитариев и спасти томящихся в ожидании смерти несчастных дам и девиц. Наша Гроза Драконов такие задания любит… Да и «Дочь Хаоса» не мешало бы выгулять там, где она сможет применить все свои таланты.

— Да, Батя, — подтвердила Кобра, откидываясь на стуле и хищно улыбаясь, — ты только прикажи, и мы все сделаем в лучшем виде. — Она любовно погладила свой меч.

— Я это знаю, — кивнул я, но такой вариант действий не единственный. Дело в том, что престолонаследие в той Российской империи находится даже в более подвешенном состоянии, чем в Основном Потоке двадцатого века. У самого нынешнего царя нет ни сыновей, ни братьев, а единственный дядя дряхл и тоже в потомстве имеет только дочерей. Зато князья императорской крови по различным линиям многочисленны, алчны и готовы сцепиться в схватке за опустевший престол. Смута на династической почве и война между комплотами элиты после смерти нынешнего царя в таких условиях неизбежна. Вот я и думаю, что, быть может, лучше дождаться, когда у меня появятся возможности заняться этим вопросом на регулярной основе, введя в тамошнюю Москву подразделения армии генерала Багратиона, которые пока нужны мне здесь? И это тоже вопрос из вопросов, ибо правящий монарх, в дополнение ко всем своим недостаткам, ещё и зело нездоров, причиной чему возраст, а также гастрономические и сексуальные привычки пациента, так что ситуация в любой момент может сорваться на самотек. И тогда придётся проделывать все то же самое, но уже в авральном порядке и расширенном режиме, разом вырубая все противоборствующие кланы до последнего.

Мишель вздохнул и спросил:

— А если вы все же усадите меня на трон местной Российской империи, эти самые кланы вырубать не потребуется?

— Потребуется, — кивнул я, — да только в условиях полицейской диктатуры, а не всеобщей кровавой замятни. Разница в жертвах будет примерно на порядок. И без диктатуры тоже никак нельзя, ибо иного способа вылечить все тамошние застарелые социальные болезни не существует. Ну что, Ваше Императорское Высочество, вы согласны на моё предложение или поискать другие кандидатуры?

— Согласен, — после некоторых колебаний ответил Мишель, — если у двух моих альтер эго хватило и нахальства, и таланта взяться руками за штурвал Российской империи, то чем я хуже них? И к тому же я давал вам клятву верно служить там, куда меня пошлют, и не могу ею манкировать.

— Ну вот и замечательно, — сказал я. — Ждите, распоряжение последует в своё время. А теперь возвращаемся к тому, что происходит на североамериканском континенте. Мистер Хайнлайн, вам слово. Расскажите нам о ваших впечатлениях за эти три дня и о том, как вам понравился результат действий демона.

— Вы издеваетесь, мистер Серегин? — сипло прошелестел старина Роберт, нервно огладив лысую как бильярдный шар голову. — Впечатления у меня самые гнетущие и отвратительные! От той Америки, какой она была когда-то, осталась лишь пустая высохшая оболочка. Тлен, распад, мерзость, деградация! И никакого проблеска! Невообразимый кошмар, до которого не додумалась бы самая изощренная фантазия! И вы, насколько я понимаю, не собираетесь тут ничего восстанавливать, а будете строить с нуля своё русское государство, чтобы выжившие под тиранией демона потомки американцев забыли даже родной язык…

— Родной язык для нас, мистер Хайнлайн, — сказала Руби, мрачно сверкнув глазами, — это язык боли, страданий и смертного ужаса, который мы испытывали до самого момента своего освобождения. Мы — как остроухие, которые, получив инициацию русским языком, сразу же забывают свой псевдоарамейский и начинают разговаривать только на том языке, на каком говорит их обожаемый командир. Вот и мои возлюбленные сестры, кто раньше, кто позже, пожелают отряхнуть со своих ног прах прежней жизни и встать в один строй с мистером Серегиным плечом к плечу. Вместе мы сила, а по отдельности мы никто.

— Честно сказать, мистер Хайнлайн, — произнёс я, — мне ещё точно не известно, что я тут буду строить на руинах. Понятно только одно — это не будет Америка ни в одном из своих изводов, потому что я сам не американец и не очарован вашей кровожадной старой шлюхой в джинсах. Однако сейчас передо мной стоят самые простые задачи. Мне требуется накормить это огромное количество женщин и девочек, переодеть их в новые удобные и красивые одежды, чтобы ничего не напоминало им о прошлой жизни, благоустроить их быт, чтобы их казармы изнутри перестали быть похожими на бараки нацистского концлагеря. Но самое главное — усадить их всех за парты, не забывая про чернокожий персонал, потому что неграмотный человек в моем государстве сможет найти себе только самое простое и низкооплачиваемое применение. Думаю, что по ходу решения этих вопросов контуры будущего государства сложатся у меня сами собой, но ни буржуазной демократии, ни хотя бы частично свободного рынка в нём не будет. Лживую и продажную буржуазную демократию, в которой политики продаются и покупаются как любой товар, ненавижу я сам, а для свободного рынка в стране-казарме просто нет экономических субъектов. Я намереваюсь внедрить в сознание граждан своей страны понятия твоего и моего, а также принципа экономической заинтересованности, ибо без этого невозможно построение эффективно функционирующей экономической системы. Но только боюсь, что на это уйдёт много времени, да и стремиться основная часть населения будет не в бизнес, а совсем в другом направлении.

— Ну тогда, — с совершенно серьёзным видом сказал старина Роберт, — вы должны рассмотреть вопрос иммиграции необходимого вам количества мелких бизнесменов и кустарных мастеровых. Насколько я помню, у вас в России в восемнадцатом году подобные люди чувствуют себя весьма и весьма неуютно.

— Зато и собирать их там весьма и весьма проблематично, — проворчал я.

И тут меня торкнуло… Есть же вполне благопристойный вариант — в виде европейских евреев, которых мне пытается по дешевке втюхать носатый миляга Рейнхард. Надо только заранее отсеять из этой массы носителей идеи богоизбранности, передав их товарищу Сталину для переработки в Гулаге, пусть даже для этого потребуется разделять семьи, а всех остальных, при условии соблюдении ими самых банальных тринадцати заповедей вполне можно ассимилировать на американском материке в качестве граждан моей империи. И не обязательно это должны быть евреи. Есть же французы, томящиеся под гнетом германской оккупации, а также прочие народы в разных мирах, на несчастных для себя отрезках истории, как те же ирландцы в мире Крымской войны. А ещё надо повнимательнее взглянуть на китаянок, которые пароходами массово везут на бойни Британии и Царства Света. Бойни закрылись, а пароходы знай себе идут. Кто сказал, что предприниматели могут быть только мужского пола? Нифига подобного! Взять отовсюду понемножку самых лучших, добавить к ним своих гвардейцев-ветеранов — и лет через двадцать получится новая нация. Да, это отличная идея!

Собственно, на этом разговоры о делах закончились, народ доел свою тушеную свинину с картошкой и через порталы разошелся кому куда было надо.

Мир Мизогинистов, 27 июня 2020 года, поздний вечер, бывшее Царство Света, женский репродукционный лагерь в Шантильи (35 км к западу от Шайнин-Сити), бывший дом-особняк управляющего, семейная спальня.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Сегодня после ужина, когда все разошлись (даже Кобра с Мишелем убыла в Тридесятое царство), мы с Елизаветой Дмитриевной решили не ночевать в её тесненькой каютке на штурмоносце, а обновить супружескую спальню, которую как раз закончила отделывать техническая команда тылового обеспечения под начальством серой эйджел техник-лейтенанта Келен Диа. Чтобы не чувствовать тяжелого некротического фона, в доме был установлен компактный магический генератор, настроенный на спектр магии жизни. Клин клином вышибают, и здесь это утверждение тоже истинно.

Если по ту сторону Атлантики электричество было обычным, но несколько дороговатым явлением, то в Царстве Света о нём, можно сказать, и не слыхивали. В ходу было так называемое газовое освещение, только газ использовался не природный, а тот, что добывают пиролизом дров или каменного угля, в просторечии называемый светильным. Если огонь в светильнике ночью вдруг погаснет, а газ продолжит идти, а обитатели комнаты, проснувшись ночью, чиркнут спичкой, чтобы зажечь потухший свет, то, при накоплении значительного количества газа, может случиться объемный взрыв.

Поэтому ну его, такое освещение… Установленный в подвале энергетический преобразователь, предназначенный для питания магического генератора, попутно выдавал на клеммные контакты ещё и обыкновенное электричество с параметрами бортовой сети «Неумолимого». При этом использовались светильники, проводка и прочая фурнитура, которые были произведены в бортовых мастерских галактического линкора на оборудовании, предназначенном восполнять потери в случае боевых повреждений. Местные — три кухарки-негритянки и прочая прислуга, а также оставшиеся выморочными четыре бледнолицые наложницы предыдущего хозяина — первый раз увидев включившийся яркий немигающий свет теплого солнечного оттенка, от избытка впечатлений впали в благоговейное оцепенение.

И вот, проводив гостей, мы с Елизаветой Дмитриевной удалились на жилую половину, чтобы, расслабившись предаться законным любовным утехам. Вместе приняли душ (душевая кабина опять же производства мастерских «Неумолимого», из местных ресурсов только труба с холодной водой) и уже улеглись на роскошную императорскую кровать… как вдруг произошло неожиданное. В нашу спальню тихой сапой прокрались бывшие наложницы мистера Эллисона, которых я при встрече пожалел и не стал прогонять, оставив приживалками с неопределенными обязанностями, ибо чернокожая прислуга и без них справлялась со всеми делами. Уж больно печальные у них были глаза — как у крупных собак, хозяин которых умер или уехал, бросив их на произвол судьбы. Под Истинным Взглядом они читались точно так же, а ещё было понятно, что если я прогоню их прочь, для них это будет равносильно смерти, ибо в бараках их не примут, и, скорее всего, равнодушно забьют насмерть. За что? А просто так! Хоть жизнь наложницы слуги Зверя не мед и даже не сахар, у тех, кто в бараках для передержки ждет решения своей участи, по этому поводу имеется своё, весьма искаженное представление.

Все, что я об этих девицах знаю, это их имена и возраст: Грейс шестнадцать лет, Линде тоже, Эйприл — восемнадцать, и Шарлин, самой старшей, двадцать один. У всех четверых под тоненькими пеньюарами видны синяки и ссадины — следы последней любви с уже покойным озверевшим самцом. И все равно они пришли сюда, потому что, раз уж я их не прогнал, считают обязанными предложить мне свои юные тела.

Обнаружив в мой спальне Елизавету Дмитриевну, девицы сперва удивились, потом приуныли. Рядом с моей породистой красавицей-женой местным измученным инферно-замухрышкам ничего не светит даже чисто теоретически, не говоря уже о том, что я принципиально сплю только со своей богоданной супругой.

Они повернулись к двери и собрались так же тихо удалиться, но тут мне захотелось их остановить. Уж слишком у них был несчастный и обескураженный вид… Мне показалось, что неправильно будет просто отпустить этих девиц восвояси, вот так, не сказав им ни слова — это будет почти равносильно тому, как если бы мы их просто прогнали. Пренебрежение малыми сими ещё никого до добра не доводило.

— Погодите, девочки, — сказал я бывшим наложницам, уже направившимся к выходу.

Они остановились и дружно повернулись в нашу сторону.

Я сел на край кровати, кутаясь в покрывало.

Повернувшись к Елизавете Дмитриевне, я спросил по-русски:

— Ну что, Лизонька, потратим полчаса-час, раз уж так получилось, на светские разговоры?

— Разобраться хочешь? — спросила моя красавица, во всей своей красе садясь на постели по-турецки. — А надо ли?

— Надо, Лиза! — ответил я. — С демоном разобраться было легко, а вот с такими случаями это сделать гораздо труднее. Ведь они же типичные представительницы своего класса — сами пришли, искать их не надо, и после этого разговора я лучше пойму, что делать с похожими на них бывшими наложницами.

— Ладно, Серенький, уговорил, — кивнула Лизонька. — Ты начни, а я поддержу, если что.

Со стороны, для человека, не владеющего великим и могучим, все это, вероятно, выглядело так, будто мы с женой сговариваемся по поводу небольшой групповушки… Ну, так-то, чисто теоретически, с компанией диких и необузданных амазонок, делающих «это» по велению души, мы себя ещё на свободу отпустить могли бы… А вот с бывшими наложницами, считающими, что это их должностная обязанность, уже нет.

— Значит, так, девочки, — уже по-английски сказал я, — а теперь четко и ясно объясняем, что вас заставило прийти в нашу с женой спальню. Я спрашиваю не о том, ДЛЯ ЧЕГО вы пришли, по времени визита и вашему внешнему виду это понятно и без пояснений, а именно о том, что вас ЗАСТАВИЛО.

Девицы обеспокоенно переглянулись. Они уже явно раскаялись в том, что сделали, но пути назад не было. А ещё я пугал их до дрожи в коленях. Однако этот старый страх перед мужским полом в них уже смешивался с щенячьим обожанием, которое стало развиваться с того момента, когда я поселился тут, в Шантильи. По-русски в таких случаях говорят: «и хочется, и колется».

— Мы пришли, потому что так было положено раньше, — опустив голову, сказала Шарлин. — А теперь, если мы что-то сделали неправильно, то вы можете наказать нас, вот сюда.

С этими словами бесхитростная дочь мира-инферно развернулась и, задрав подол пеньюара, открыла зад красивой формы, весь испещренный уже немного поджившими багровыми рубцами. И тут я впервые пожалел, что прихвостни демона покинули нас не прощаясь, и нет возможности устроить им за все содеянное акт массовой групповой колотерапии. Наверняка все эти четверо девушек пороты так, что все дела они могут делать только стоя, а спят исключительно на животе. А ведь я хотел предложить им присесть… Нехорошо бы получилось, если бы они, не смея ослушаться, выполнили бы мою команду, испытав при этом нешуточную боль.

— Вы сделали неправильно, — мягко сказал я, — но наказывать вас не за что, ибо вы не знали новых правил. А теперь, Шарлин, опусти подол и снова повернись ко мне лицом, чтобы выслушать мой приговор.

— Да, господин, — повернувшись к стене задом, а ко мне, соответственно, передом, произнесла старшая из бывших наложниц, — мы вас слушаем.

— Во-первых, — сказал я, — никакого наказания за то, что вы сделали, вам не будет, но только на этот раз. Если подобное повторится, то я без единого лишнего слова просто прогоню вас обратно в бараки. Во-вторых, с того момента, как я тут поселился, ни одна девушка или женщина не должна приходить в спальню мужчины по обязанности или принуждению. Делать такое можно только по вашему собственному добровольному желанию, такому сильному, что иначе никак. Вам это понятно!

— А мы, мистер Серегин, и пришли по добровольному желанию! — пискнула зеленоглазая рыжуля Линда. — Потому что почувствовали, что иначе не можем.

— Да, — подтвердила брюнетка Эйприл, — мы хотели сделать вам приятное, но нашли тут другую женщину.

— Эта женщина, — усмехнулся я, — моя законная жена. Мы тут по полному праву собрались заняться тем, что делают мужчина и женщина, оставаясь наедине, когда у них на это есть и желание, и право.

— А что такое жена? — спросила русоволосая худышка Грейс, и тут же добавила: — Можно мы тоже будем вашими женами, потому что уже живём с вами в этом доме?

Бедняжки, какие же они наивные! Как много мне ещё придётся им объяснять…

— Жена, — терпеливо стал я пояснять, — это та женщина, с которой мы вместе обоюдно поклялись не расставаться ни в печали, ни в радости, быть опорой и спасением друг для друга, а ещё что я буду её единственным мужчиной, а она моей единственной женщиной. И хоть последнее правило в этой стране, испытывающей жестокий недостаток мужчин, может быть изменено, но нас с Лизой это не будет касаться до тех пор, пока моя богоданная супруга сама не предложит мне принять в нашу семью одну или нескольких младших жен. Не так ли, моя дорогая?

— Постой-постой, Серенький… — по-русски произнесла Елизавета Дмитриевна, и глаза её сощурились, — ты что же это… хочешь внедрить тут аквилонские брачные обычаи?

— Ну… по крайней мере, я не исключаю такой возможности, — ответил я. — Аквилонцы большие доки относительно того, что нужно делать, когда создаешь государство в чистом поле, и мне их опыт сейчас будет не лишним. К тому же и соотношение полов в моем будущем государстве намечается даже более дикое, чем в Аквилонии, а на одних генных банках далеко не уедешь. То есть уехать на них можно очень далеко, как это делается в Галактических империях всех изводов, только это будет уже совсем не то общество, которое хотелось бы видеть на старости лет. Мама есть, дети есть, а папа — это пробирочка со спермой. Такое можно допустить только в том случае, если вдова или вдовы погибшего героя желают и дальше рожать от него детей. Со временем соотношение полов выровняется, но и тогда встанет проблема, что далеко не каждый мужчина способен создать с женщиной счастливую семью. В нашем мужском стаде иногда попадаются такие отборные козлы, которых без всяких дополнительных оснований хочется вынести за скобки по первой категории. Это я так, пока только размышляю, но решение надо принимать — чем скорее, тем лучше.

— Хм… — задумчиво произнесла Лиза. — В Аквилонии не принято держать прислугу, и младших жен берут в семью ещё и потому, что без этого было бы невозможно управиться с хозяйством и детьми.

— В Аквилонии царит коммунизм с эпитетом «военный», — ответил я, — и в то же время это самое счастливое общество, какое я видел. Я тоже хочу построить тут, на развалинах огромного концлагеря, самое счастливое общество, когда человек был бы другому человеку братом или сестрой, а не хищным волком. К тому же, подумай, Лиза, что лучше: когда ведут хозяйство, убирают дом, готовят и ухаживают за твоей красотой равнодушные наемные служанки или же любящие названные сестры? Создавая свою идеальную ферму для выращивания двуногого скота, демон сам не понял, как откатил умственное состояние местных женщин к наивным временам до грехопадения. Руби не зря указала мне на это обстоятельство.

— И что же, ты хочешь, чтобы мы пополнили нашу семью прямо сейчас? — ехидно усмехнулась Лиза. — Захотелось молоденьких костлявых козочек в постель?

Я не мог понять, говорит она серьёзно или просто так надо мной подшучивает в щекотливом положении. Вот так: сколько живу со своей женой, а понять её реакцию не всегда удается даже при помощи Истинного Взгляда. Видимо, поэтому меня к ней и влечет с бесконечной силой…

— Ни в коем случае, упаси нас от такого всемилостивейший Небесный Отец, — максимально честно ответил я. — Даже если это правило и будет принято, моя семья никогда не будет по случаю пополняться несовершеннолетними девочками, к тому же по неопытности путающими Призыв с влюбленностью. Да и нет прямо сейчас в этом никакой необходимости. Надо только вразумить этих юных дурочек, не видевших в жизни ничего, кроме страха смерти и побоев, дать им новые жизненные ориентиры, а также отложить брачный вопрос до момента получения ими как минимум среднего образования. Мол, даже самая младшая жена императорской четы не имеет права быть безграмотной дурочкой без широкого жизненного кругозора. Ну а пока эти девочки будут выполнять поставленные нами условия, пройдет много времени, они станут другими и, скорее всего, сменят свои брачные предпочтения. И вообще, мне хочется верить, что хотя бы некоторые из них способны на большее, чем помогать накрывать на стол и стелить постель.

— Мой очаровательный нахал, ты, как всегда, неподражаем! — сказала моя дражайшая половина, оделив меня ослепительной улыбкой, и, обращаясь к девочкам, произнесла по-английски: — Вот что, мои дорогие сестренки. Да именно так — с этого момента вы наши с мужем младшие сестры, о которых мы должны заботиться — дать образование и привить правильное понимание того, что такое хорошо, а что такое плохо. Это положение может быть изменено только после того, как я увижу, что вы стали хотя бы сопоставимы с нами по уму и жизненному кругозору. Старая жизнь закончилась, а о том, какой будет новая, вам предстоит узнать в самое ближайшее время. Более подробно я поговорю с вами об этом утром.

— Понятно, госпожа, — коротко ответила Шарлин и слегка поклонилась.

— Я вам не госпожа, а старшая сестра, ибо так хочет устроить наше общество мой муж, — вздохнула Лиза. — А сейчас, девочки, идите и больше не пытайтесь повторить то, что вы сделали, потому что тогда мы действительно рассердимся.

— Погодите, — сказал я и тут же добавил в пространство: — Лилия, иди сюда, ты мне нужна!

Хлоп! — И Лилия уже стоит передо мной как конь перед травой.

— Я здесь, папочка! Кого тут надо вылечить?

— Вот, видишь этих четырех девушек? — сказал я. — Раны на их неразвитых душах постараемся исцелить мы с Елизаветой Дмитриевной, а синяки, ссадины и шрамы от порки — это твоя работа. К сожалению, тот, кто все это сделал, уже покинул этот бренный мир, не попрощавшись, поэтому мы можем только устранять последствия совершенных им злодеяний. Глядя на эту разоренную землю, я начал задумываться, каким образом можно было бы насмерть замучить демона.

— Для этого его следует посадить в энергетическую ловушку, устроенную по принципу бутылки Клейна, чтобы снаружи не проникало ни эрга, — авторитетно заявила мелкая божественность. — В таком случае первосортные муки неутолимого голода будут продолжаться целую вечность. Но для этого его сначала требуется поймать и не упустить, а это отдельная, причём сложнейшая задача… Прибить насмерть, как это сделал ты, гораздо проще.

— Понятно, — сказал я, — значит, в любом случае пришлось бы обойтись без ужасной мсти. А сейчас идите уже и дайте нам с Елизаветой Дмитриевной остаться наедине.

— Да, девочки, идемте, — сказала Лилия. — Лет-с гоу, раз-два.

И когда они вереницей вышли за дверь, мы с дражайшей супругой, тихо и скромно, при задернутых занавесках, наконец занялись тем, ради чего создаются семьи. Любовь не терпит не только суеты, но и посторонних глаз.

Восемьсот девяносто седьмой день в мире Содома, поздний вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Терпения, Госпиталь, ванна с живой водой

Роберт Энсон Хайнлайн

Очень многое мне нужно было обдумать сегодня… А лучше всего мне думалось во время так называемых «процедур». Здесь, под сводами огромной пещеры, в уютном полумраке, под тихую расслабляющую музыку, в ванне с магической водой моему телу возвращали молодость… Девять раз я уже погружался в эту ванну, и проклятая хворь, которая мучила меня уже несколько лет, за это время бесследно ушла. Морщины мои стали разглаживаться, возвращалась бодрость. И как же это было чертовски здорово… Это ни с чем не сравнимо, когда ты, страдая серьёзными болячками и уже смирившись с тем, что жизнь твоя медленно угасает, вдруг получаешь возможность отмотать свой возраст назад. Что могла дать мне вторая молодость? Конечно же, возможность творить. Не творить я не мог.

Привычно я погрузился в ванну, и в воде забегали разноцветные огоньки. Это было блаженством — лежать вот так в какой-то странной полудреме и слушать свой разум…

Я знал, что где-то здесь, в такой же ванной, на женской половине омолаживается моя супруга, которой для лучшего эффекта назначили длительный десятидневный целебный сон.

Все началось с того, что на третий день своего пребывания здесь я обратился к правой руке мистера Серегина мисс Кобре с просьбой переправить сюда мою Вирджинию, чтобы ей тоже вернуть молодость и здоровье. А то неправильно будет, если я после пребывания в Тридесятом царстве стану снова молодым и красивым, а моя любимая супруга при этом останется старушкой.

Мисс Кобра посмотрела на меня с ироническим прищуром, и ответила:

— Никаких проблем, мистер Хайнлайн! Вы только назовите адрес, и я устрою вам встречу через портал, чтобы вы сами смогли позвать к нам её. Силой мы тащим к себе на допрос только разных негодяев, а хорошие люди должны приходить добровольно.

Мисс Кобра — чрезвычайно сурова и даже безжалостна с разными мерзавцами, и я слышал рассказ, как она в мире восемнадцатого года однажды в четыре взмаха меча разделась с тремя вооруженными бандитами. С добрыми же людьми она покладиста и доброжелательна. А я у неё числюсь на хорошем счету как «свой парень», и творчество моё она премного уважает, в том числе и книги, которые я ещё не написал. Да и уже не напишу… Ведь парадигма моего творчества теперь, безусловно, изменится.

Я назвал адрес. Мы с Вирджинией проживали в частном доме в обособленной местности Бонни-Дун, что в четырнадцати километрах на норд-вест от города Санта-Круз, штат Калифорния. Мы переехали в тот глухой угол после Карибского кризиса, опасаясь, что в случае ядерной войны советские ракеты в первые же минуты уничтожат все американские города.

Мисс Кобра взмахнула рукой, и перед нами обрисовался круг диаметром метра полтора, Будто в иллюминаторе космического корабля, в нём было видно почти все тихоокеанское побережье Соединенных Штатов Америки. С востока за горными цепями Кордильер на землю наползала ночная тьма, а над Калифорнией ещё светило низкое вечернее солнце. Величественная картина настолько захватила меня, что я забыл обо всём на свете.

— Сейчас я свяжусь с сетью сканирующих сателлитов, и они подскажут точный адрес, — сказала мисс Кобра.

Я едва успел задаться мысленным вопросом, как она это сделает, если у неё в руках нет никаких приборов, как вдруг изображение в просмотровом окне стало стремительно укрупняться, будто мы находились на баллистической боеголовке, рушащейся прямо на штат Калифорния. Впрочем, эти стремительный полет продолжался всего несколько секунд, и вот «окно» уже неподвижно зависло над знакомыми мне местами.

— Вот он, ваш Бонни-Дун, — сказала мисс Кобра, — какой из этих домов ваш?

— Вон тот… — Я показал пальцем.

В мгновение ока мы снизились и, пролетев прямо через крышу нашего дома, очутились… у нас в гостиной.

Джинни сидела в кресле и читала какую-то книгу… Видимо, в этот момент окно «открылось», перестав быть просто просмотровым, и в наш дом проникли сладковатые ароматы мирры и ладана. Моя жена, с подозрением втянула носом воздух и, подняв голову, увидела меня. Несколько секунд он вглядывалась, и на лице её испуг сменялся удивлением. И вот она всплеснула руками и воскликнула:

— Роберт? Это ты?

— Да это я, Джинни, — ответил я, зачем-то помахав рукой, — собственной персоной.

Она вскочила. Книга упала с её колен, но она даже не потрудилась её поднять.

— А где находишься, Роберт? Что это за чудеса?

— Я в так называемом Тридесятом царстве, в гостях у мистера Сергия из рода Сергиев, Божьего Посланца, Защитника России и Бича Творца, предназначенного разить всяческих негодяев, изучаю такой неуловимо тонкий предмет, как загадочная русская душа, — ответил я довольно бодро и с улыбкой.

Мне очень не хотелось пугать супругу, но упоминание о России заставило её сделать шаг назад.

В лице её появилась настороженность.

— Но в газетах писали… — начала она.

— Всякую чушь, Джинни! — с жаром сказал я. — Пойми, у мистера Сергия есть приказ прямо с горних высей, от его Небесного Патрона, сделать наш мир лучше, чище и добрее. Большинство людей только говорят, что послушны Богу, а на самом деле творят что хотят. И один лишь мистер Сергий получает приказы прямо от Бога-Отца, претворяя их в жизнь с неумолимостью Немезиды. Улучшить жизнь в нашем мире невозможно, пока в нём повсюду правят жестокие диктаторы, наши американские сукины дети. Выбив из нашей обоймы Пиночета, мистер Сергий показал, что игра пошла совсем по другим правилам, и направил в Вашингтон нашего бывшего посла в Чили с предупреждением, чтобы мы не вмешивались в его дела и сидели тихо. Но наши бабуины, вроде мистера Киссинджера, посчитали предупреждение блефом и послали к берегам Чили Третий флот с десантными кораблями, как будто нам было мало Вьетнама. Обычно мистер Сергий на оскаленные зубы реагирует прямым сокрушающим ударом, чтобы враг захлебнулся собственной кровью, но на это раз он поступил тоньше, просто перебросив наши корабли в другой мир.

— В другой мир? — переспросила Джинни.

Вид у неё был растерянный. Бедняжка, она испытывала сильное замешательство и наверняка подозревала, что сошла с ума. Ещё бы: прямо из воздуха появляется её муж и говорит странные, совершенно немыслимые вещи… Нужно было попытаться все спокойно и доходчиво ей объяснить.

— Да, — подтвердил я. — Божьему посланцу перейти из одного мира в другой так же просто, как нам из гостиной в ванную. Мистер Сергий мог бы закинуть корабли Третьего флота куда-нибудь к динозаврам, он это тоже умеет и может, но он выбрал точкой назначения один из миров Каменного века, разбросав корабли по его поверхности таким образом, чтобы они не представляли единой силы и каждый был сам за себя. Понимаешь, Джинни, оказавшись в диких условиях, наши моряки и морские пехотинцы повели себя как на завоеванной земле, начали насиловать и убивать местных дикарей. Но дело в том, что в том мире имеется союзная мистеру Сергию не особенно многочисленная, но крайне могущественная цивилизация Прогрессоров, в состав которой, в числе прочего, входит один космический корабль галактической цивилизации далёкого будущего. А за насилие и убийство невинных детей природы местные власти казнят смертью через отсечение головы, их пассивных пособников голыми и босыми прогоняют в дикую местность с одним ножом на пятерых, и только тех, кто пытался помешать безобразиям, забирают к себе и пытаются превратить в своих сограждан. А это тоже не просто. Такой вот искусственный отбор по естественным показателям: осталась особь при переносе в первобытный мир человеком или превратилась в дикого зверя. И людей среди наших американских матросов и морских пехотинцев, оказалось, не так чтобы очень много…

— Но это же ужасно! — воскликнула Джинни.

— Да, ужасно, — согласился я, — и президент Форд тоже так думает. Тот же фактор, который заставил наших парней звереть в первобытном мире, действует и тут, в Америке, постепенно подталкивая нашу страну к катастрофе, что должна наступить где-то в середине третьего десятилетия двадцать первого века. Это вполне реальная катастрофа, можешь мне поверить: я разговаривал с человеком, попавшим к мистеру Сергию прямо из тех времен, и он говорит об этом определенно. По сравнению с этой угрозой вероятность ядерной войны кажется не такой уж и страшной, ибо её в мире будущего не случилось, а ситуация, когда наш политический класс пожирает нашу же страну, сложилась вполне отчетливо. Тут мы с мистером Сергием союзники, потому что он не хочет ни уничтожать Америку, ни оккупировать её, ни допустить, чтобы мы сожрали себя изнутри. Его идеал для нашей страны — это Америка Нового курса Рузвельта.

Джинни вздохнула, посмотрела на меня каким-то особенным, «домашним» взглядом, и сказала:

— Ты так посвежел, Роберт…

— И ты посвежеешь, Джинни, — ответил я ей, — настолько, что станешь такой, какой была в семнадцать лет, если только решишься шагнуть через это окно ко мне!

— Ты шутишь! — рассмеялась моя супруга. — Это невозможно! Молодость нельзя вернуть!

— Невозможно? — воскликнул я. — А разве возможно перемещаться между мирами? Тут, посреди главного города царства мистера Сергия, в небо бьет фонтан вечной молодости — вода его быстро излечивает самые тяжелые раны и возвращает молодость старикам. А главным врачом в местном госпитале работает настоящая богиня, которую зовут мисс Лилия. Сразу тебя предупреждаю об этом, чтобы ты не обманулась её внешним видом двенадцатилетней соплюшки, а на самом деле возраст этого существа — не меньше тысячелетия…

Джинни долго и внимательно смотрела на меня, а потом почти шёпотом произнесла:

— О Роберт… Неужели это все правда?

— Да, дорогая, — ответил я, — сказка стала для нас реальностью. Ничего не бойся, здесь никто не причинит тебе зла.

Джинни, медленно ступая и не сводя с меня глаз, подошла к проему, через который мы разговаривали, и тот расширился до размера обыкновенной двери. Она сделала шаг — и… оказалась рядом со мной, а окно бесшумно схлопнулось за её спиной. Обернувшись, Джинни уже не увидела ни гостиной, ни кресла, ни упавшей книги… Мы находились в моей комнате на четвертом этаже Башни Мудрости, обставленной в вычурном восточном стиле.

— Как чудно, Роберт… — произнесла она, озираясь. — Так это и есть Тридесятое царство, вотчина мистера Сергия?

— Да, дорогая. Здесь тебя ждет много удивительных открытий…

И тут она обратила внимание на мисс Кобру, что отошла в сторонку и скромно стояла там, чтобы не мешать супругам миловаться.

— А кто эта женщина? — спросила Джинни, и после этих слов Кобра подошла поближе.

— Это мисс Кобра, пояснил я, — она тут вторая по могуществу после мистера Сергия и составляет с ним взаимодополняющее единство противоположностей.

Дамы кивнули и улыбнулись друг другу, а потом Кобра, сочтя свою миссию выполненной, удалилась прочь. Дальше я со всем должен был управиться сам.

Мы остались вдвоем. Я подвел супругу к окну и сказал:

— Вот оно, Тридесятое царство… Не правда ли, милое местечко?

Некоторое время она смотрела на площадь Фонтана, спешащих по своим делам остроухих и амазонок, на сам город, будто сошедший со страниц сказок «Тысячи и одной ночи», на стройные и ажурные соседние башни. А затем спросила:

— О Роберт, неужели все эти люди там, внизу — русские? Некоторые из них выглядят настолько необычно, что я и не знаю, что и сказать…

— Да, Джинни, — сказал я, — все они, даже самые экзотические, являются русскими. Царь Мидас превращал в золото все, до чего коснутся его руки, а мистер Сергий обладает талантом превращать в русских всех униженных и оскорбленных, до которых может дотянуться, чтобы поставить их в строй. Ох, Джинни, тебе ещё предстоит так много узнать… А сейчас давай пройдем в госпиталь, чтобы местные врачи смогли наметить план твоего лечения от старости. Это недалеко, в соседнем здании.

В приемном покое мою супругу у меня из рук в руки приняли остроухие девушки в белых халатиках и увели её на обследование. А через некоторое время ко мне вышла миссис Максимова и сообщила, что никаких препятствий для успешного лечения от старости не обнаружено. Немного помолчав, она добавила, что всю первые десять дней пребывания в Тридесятом царстве моя жена должна провести в оздоровительном сне, плавая в волшебной воде.

Ну и пусть неделю, подумал я тогда, лишь бы она снова стала молодой и здоровой…

И вот теперь я лежал в ванне и воображал, какой станет Джинни, когда курс процедур закончится. Это были очень приятные мысли, и я улыбался. Наверное, я не успею помолодеть до такой степени, как она, ведь мне можно пребывать под воздействием магической воды лишь восемь часов в сутки, поскольку мне нужно заниматься и другими делами; она же она находится в ванне уже семь дней беспрерывно. Но это ничего… Я догоню её потом.

Постепенно мысли о супруге вытеснялись другими. Разум настойчиво нашептывал о том, что довелось мне увидеть и узнать сегодня. Все впечатления прошедшего дня глубоко впечатались в моё сердце и требовали осмысления. Общение с мистером Сергием и людьми из его окружения — это само по себе чертовски интересное занятие, которое уже дало мне материала не на один роман, но тот мир, который он отвоевал у демона, дает просто неиссякаемую пищу для размышления.

ТОТ мир был реальным, не придуманным. Мир, где воцарилась мерзость. Мерзость обосновалась в Америке и протянула свои жадные щупальца по всей планете. Мои воображаемые миры меркли с этим Абсолютным Злом.

И я думал: почему это заводится всегда именно в Америке? Ведь Серегин рассказал мне о том, что происходило в его мире в начале третьего тысячелетия. Там тоже начала зарождаться это гниль… Впрочем, что ж это я говорю «зарождаться»? Очевидно, она была там изначально. С тех самых пор, когда завоеватели стали истреблять коренное население… Вот тогда и стал закладываться настоящий образ Америки. Алчность, жажда власти, чувство превосходства, стремление подавлять страхом — вот его основные черты. Ступая на новые земли, мы, англосаксы, всегда приводим с собой дьявола. И потом заботливо вскармливаем его. И этот дьявол становится со временем все прожорливее…

Серегин же несет в миры нечто прямо противоположное. По сути, мне выпала честь узнать человека, который воистину является МОИМ ГЕРОЕМ. Его идеи абсолютно созвучны с моими. То, что он собирается выстраивать на американском континенте, в целом соответствует моим представлениям об обществе будущего… Да только в нём будут говорить на русском языке. Да, этот факт задевал меня. Но в свете того, что мне пришлось понять и осмыслить за это время, я не мог не признать, что иначе быть никак не может.

До всех этих удивительных приключений я мало был знаком с русской культурой, хоть и побывал в шестидесятом году в Советском Союзе. Тот визит оставил у меня двоякое впечатление, и к тому же его смазал инцидент со сбитым над Уралом американским высотным самолетом-разведчиком. Наверное, я ничего не понял тогда в силу каких-то глубоко укоренившихся предубеждений…

Воображая себе будущее таким, каким я хотел бы его видеть, я сам не верил, что такое возможно. И вот теперь я понял главное отличие между нами и русскими: ОНИ ВЕРЯТ. Осознанно или нет, но они всегда стремятся к идеальному обществу справедливого равенства и распределения обязанностей в соответствии со способностями. И ещё они очень много думают о Душе… Что неразрывно связано с концепцией существования Бога.

Собственно, я был не то чтобы атеистом, но о Боге рассуждал с точки зрения философии. Странно было бы писать научную фантастику, будучи традиционно верующим. И вот, когда началось это моё приключение, я убедился, что многие мои представления о Боге были верными.

Когда-то мне довелось читать выкладки исследователей о том, что человеку никогда не снятся те лица, которых он не видел наяву. А теперь я знаю, что и наши фантазии — это не просто фантазии, а то, что потенциально возможно. То есть то, что существует. Существует в том не имеющем пределов мире, состоящем из множества миров, которым управляет Бог. И фантасты — те люди, которые смогли заглянуть «за край».

Америка забыла о Боге. Да-да, забыли с того момента, как первые переселенцы ступили на её землю. Вся вера превратилась в сплошное лицемерие. Мы молились и благодарили Господа, а потом шли с оружием освобождать эту землю от тех, кому она принадлежала. Мы не разбирали, кто из них праведник, а кто нет. Нам была неинтересна их культура. Мы тут должны были стать хозяевами! Мы не допускали мысли, что в чем-то неправы — и это стало основой нашего национального самосознания. И дьявол, глядя на это, радовался и потирал руки, предвкушая своё будущее безраздельное господство… Что ему каких-нибудь несколько веков? К началу третьего тысячелетия в нашем мире он прочно воцарился на троне и уже не скрывал своего лица…

Дьявол обольщал нас свободой. И мы стали поклоняться ей как божеству, сделали из неё культ. Мы поставили её в виде идола Гекаты над заливом, вложив в руки скрижаль с декларацией о человеческой гордыне…

Русские же никогда не забывали о Боге, и в этом и заключается отгадка их «загадочной души». И поэтому Он тоже о них не забывал. Что сделал бы Серегин без покровительства Свыше? Ничего. Ничего такого, что изменило бы судьбы целых миров! Значит, с самого начала Всевышний вел его этой тропой, раз от раза наделяя все новыми возможностями. Как там было сказано? «Господь читает в наших сердцах». Сердца этих русских всегда открыты Богу. В этих сердцах — та праведность, которую мы утратили. Мы утратили даже возможность впускать в сердца эту праведность! Нам и так было хорошо со своей свободой, заменившей все духовные устремления. Но свобода оказалась безобразной сумасшедшей ведьмой, кровожадной старой шлюхой, как назвал её Серегин, и её истинный лик я увидел лишь сейчас.

Наверное, в том, что именно мне позволили глубоко вникнуть в те идеи, что несет Серегин, был какой-то высший промысел. Теперь я вообще склонен искать этот промысел повсюду. Нужно научить своё сердце слышать… Когда оно обладает этим свойством, легче отличить Добро от Зла, чтобы сделать правильный выбор.

Собственно, я сказал бы, что мои взгляды на человека и общество имеют много общего с мировоззрением Серегина. Он тоже считает, что права в обществе должны быть у тех, кто готов за него умереть. Он тоже не склонен к лжегуманистическим заблуждениям. Он, как и мои герои, решает проблемы силой оружия, не вдаваясь в рефлексии. И умеет объединять вокруг себя не только людей-землян, пусть и из разных эпох, но и человекоподобных существ из далёких и странных миров! Вот уж это было для меня самым поразительным. Ведь я доказывал, что ЧУЖОЕ всегда останется чужим и чуждым, если не враждебным, никогда ЧУЖИЕ не станут рассуждать так, как мы. Я убеждал, что даже среди людей могут быть такие разногласия, что никакого объединения не может быть в принципе. Увы, я признаю, что в этом я ошибался. Я рассуждал таким образом именно потому, что был американцем… Мы были самым непримиримым народом. Мы не признавали никакого другого мировоззрения, кроме собственного. Более того — мы старались искоренить это чужое мировоззрение и насадить своё. Повсюду. Где только можно. Не гнушаясь никакими средствами. И дьявол, который питался этими идеями, рос и креп. В конце концов в Америке моего мира стало бы примерно так же, как в этом Царстве Света! Ибо ложный путь, каким бы извилистым он ни был, неизбежно приводит в одно и то же место, где все обращается в прах и тлен.

О, как силен страх перед русскими в моей Америке! Он похож на психоз. И этот психоз коснулся и меня. Когда я общался с Серегиным, то постоянно думал: знает ли он о том, что я построил ядерный бункер под своим домом? Эта мысль неприятно сверлила мой мозг, ибо теперь я смотрел на все другими глазами, и мне было бы неприятно, если бы кто-то из этих русских, с которыми я общаюсь, с насмешкой спросил: «Мистер Хайнлайн, вы всерьез считаете нас агрессивными дикарями, готовыми убивать невинных людей миллионами?»

Да, прежде я считал примерно так. Психоз нам насаждался намеренно. Нас учили ненавидеть. А ненависть — это и есть трансформированный страх. Как сражаться, не испытывая ненависти?

Но в Серегине ненависти нет. Он совсем не похож на типичного нашего американского героя — исполненного ярости, с горящим взглядом, карающего по своему усмотрению, не заботясь о том, что кто-то невинный может нечаянно пострадать при этом. Он другой. И все его люди на него похожи — я заметил это сразу. При этом они ему не поклоняются, не благоговеют. Он для них — Командир и Патрон, но не царь и не бог. Более того, принимая у неофита страшную встречную клятву, Серегин говорит: «Я — это ты, а ты — это я, вместе мы сила, а по отдельности мы ничто». В созданном им обществе не делят людей по сортам, не злословят, не предают и не бьют в спину. Так не могло бы получиться ни у одного американца. Наша гордыня отвращает нас от Бога. Но она же и объединяет, ибо все мы — индивидуалисты…

Серегин чрезвычайно умен и находчив, смел в своих решениях. Всегда готов выслушать полезный совет. Удивительно: приобретя могущество нечеловеческой сущности, он все же остается человеком. Моему американскому уму это непостижимо. Гордыня не свойственна ему ни в малейшей степени. И я уже начинаю догадываться, что, стоит ему хоть на малую долю утратить свои человеческие качества — такие, как порядочность, честность, ответственность, сострадание — и могущество будет отнято у него. Но это невозможно, потому что масса Верных, которым он обязан так же, как они обязаны ему, удерживает Серегина в рамках человечности. Причём все эти качества в нём неизменны, с чем бы ни приходилось ему иметь дело, и это для меня тоже непривычно.

Размышляя обо всём этом, я все больше убеждаюсь, что Америка никогда не имела Божьего покровительства. Потому что для нас никакого значения не имели все другие народы, зато нам всегда был необходим образ врага: если ты не такой как мы — то потенциальный враг, а если у тебя есть то, что нужно нам, то значит, ты враг вдвойне и втройне. Это касалось и стран, и народов. Врага боятся и ненавидят, и стремятся уничтожить, чтобы забрать себе его землю, богатства, содержимое недр и урожай с полей. Мы наделяли врага самыми чудовищными чертами, чтобы его легче было ненавидеть, а затем ограбить. Мы веками культивировали в себе это отношение к непохожим — к тем, кто думает не так, как мы, идет своей дорогой и не отдает нам свои богатства. И мы старались сделать так, чтобы не было никого сильнее нашей банды, чтобы она могла ограбить любого, у кого есть хоть что-то ценное. Но этому обязательно придёт конец. В нашем мире он пришёл прямо сейчас в образе Серегина, которому Богом поручено прекратить наши бесчинства. В других мирах конец придёт в виде окончательного разложения нашей Америки, после чего со всех сторон сразу же набегут желающие поплясать на наших костях, ибо есть за что. Увы, есть, как ни горько это сейчас осознавать…

Я непременно напишу об этом… Я постараюсь раскрыть глаза американцам. Я не хочу, чтобы наша Америка продолжала оставаться прибежищем дьявола; только он — тот единственный чужой, который истинный враг. Но пока я ещё не могу ничего писать. Идет переосмысление… И мне ещё многое предстоит увидеть.

Ах да, я снова стану молодым… О, эта вечная мечта человечества! Ведь я часто задумывался о том, как может чувствовать себя человек, имеющий разум старика, но молодое тело. Вернутся ли восторженность и ожидание новых открытий, что так свойственны юности? Не противоестественно ли будет вернуть то, что уже пройдено и пережито?

И всякий раз я приходил к выводу, что нет, это не будет противоестественно. Я и раньше догадывался, что человеку слишком мало отпущено — за эти семьдесят не успеваешь сполна насладиться жизнью и сделать все то, что хотелось. А ведь, если верить Библии, до Великого Потопа люди жили семьсот-восемьсот лет! Когда я это узнал, то как-то сразу поверил в это. И мне тогда показалось, что да, этого было бы вполне достаточно. И поэтому мне не терпелось испытать на себе новую жизнь в молодом теле. Тогда мы с Джинни наверстаем все, что упустили в силу того, что самые активные годы провели с другими спутниками. Мы встретились довольно зрелыми людьми, и да, моё здоровье уже тогда было не идеальным. Наверное, омолодившись, мы даже могли бы завести ребёнка…

Часть 82

Мир Мизогинистов, 28 июня 2020 года, утро, бывшее Царство Света, женский репродукционный лагерь в Шантильи (35 км к западу от Шайнин-Сити), бывший дом-особняк управляющего, трапезная

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Утром мы с Лизой проснулись в превосходнейшем настроении, поплескались под душем и вышли в трапезную к завтраку. А там уже вовсю хлопочут наши названные сестрички, накрывая на стол, а чернокожей прислуги не видно. И первое, что бросилось мне в глаза — они улыбались. Прежде я в этом мире не видел ни одной улыбки, все гримасы были либо страдальческими, либо равнодушными, а тут по трапезной порхают четыре улыбчивых солнышка, а рыжуля Линда и вовсе была похожа на сияющую лампочку в сто ватт. Очевидно, вчера Лилия не только исцелила телесные шрамы и ссадины этих четверых, но и взяла их под своё покровительство как богини первой подростковой любви, сняв с ауры самые тяжелые последствия воздействия некротической ноосферы этого мира. Да и генератор магии жизни, выгнавший из этого дома последние следы пребывания предыдущих хозяев, тоже добавляет девочкам оптимизма. Истинный Взгляд говорит, что в нашу с Елизаветой Дмитриевной постель нашим названным сестренкам больше не хочется, ни по обязанности, ни по собственному желанию, потому что им и без того хорошо настолько, что даже не верится. Однако, увидев на столе только две тарелки, я слегка нахмурился и спросил:

— Сестрица Шарлин, а разве вы четверо не собираетесь завтракать вместе с нами?

Девица опустила глаза и, смущаясь, промямлила:

— Извините, господин, но нам, честное слово, пока не хочется, мы поедим попозже, на кухне вместе с прислугой.

— Во-первых, — строго сказал я, — забудьте слово «господин», оно здесь под запретом. Я для вас названный старший брат и ещё немного отец, который должен наставлять вас в том, чтобы вы стали полезными членами общества. Неужели трудно произнести слово «брат» или моё имя? В крайнем случае, когда ситуация требует официальности, вы можете называть меня Сергием, сыном Сергия, а мою супругу — Елизаветой, дочерью Дмитрия. Но так можно делать только в том случае, если у нас в доме появились посторонние, не входящие в круг близких друзей. Понятно?

— Да, брат, мы все поняли, — закивала покрасневшая от смущения Шарлин. — Можешь быть уверен, что, если ты указал нам на ошибку, она больше не повторится.

— И ещё, — сказал я. — В хорошей семье младшие накрывают на стол, а потом садятся есть вместе со старшими. Есть всей большой семьей вместе — это правило хорошего тона. Вы теперь девушки из хорошей семьи, а не несчастные наложницы обезумевшего слуги Зверя, а потому будьте добры следовать общим правилам. Мы с Елизаветой Дмитриевной готовы подождать, пока вы не приведете сервировку стола в надлежащее состояние. И запомните, что я никогда не шучу с серьёзными вещами и никогда ничего не делаю наполовину. Если я сказал, что вы мне теперь младшие сестры, то так оно и есть, несмотря на ваше происхождение. У меня уже имеются примерно восемьдесят тысяч названных сестер с похожим происхождением, которые честно воюют по моему приказу или помогают в других делах и заботах, но никто из них даже не мечтает быть взятой в мой дом. Вы единственные, кто удостоились такой чести, и это накладывает на вас особую ответственность. А сейчас идите и сделайте все как надо.

Надо сказать, что после этой команды девочки забегали как реактивные, в несколько минут восполнив все имеющиеся недостатки. И главным мотивом тут было не самодовольное «господин назначил меня любимой женой», а хорошо развитое чувство ответственности.

И вот мы все вместе сели за стол. Названные сестрицы смущались, краснели, но при этом вели себя за столом вполне прилично, с достаточным умением пользовались столовыми приборами, не чавкали и в случае необходимости утирали рот салфеткой, а не рукавом платья. Очевидно, когда-то наложницы играли в среде высокопоставленных «воинов света» определенную представительскую роль и являлись предметом престижа, вроде дорогих эскортных шлюх нашего мира. Но потом, по мере общего оскотинивания нравов, такое назначение наложниц ушло в прошлое, а вот обязательное обучение хорошим манерам в репродукционных лагерях осталось, ибо, один раз наладив эту конструкцию, демон больше в неё не вмешивался, так как следовал вполне человеческому правилу «не чини то, что работает». Ну что ж, тем лучше. Плохо, конечно, что взрослых племенных маток, скорее всего, ничему не учили, потому что этикет за столом никогда не входил в их обязанности. Не в стойле для скота содержат, и то ладно. Ничего, все эти вопросы мы тоже порешаем, дайте только срок, потому что быстро родятся только мушки-дроздофилы.

Ну а пока я Истинным Взглядом вижу, что девочки хотят что-то спросить, да только не решаются, опасаясь, что это будет воспринято как дерзость.

— Сестрица Шарлин, — сказал я, — я вижу, что вы хотите спросить что-то важное, но не решаетесь, опасаясь что мы рассердимся. Сразу должен сказать, что за прямо и честно заданный вопрос вам никогда не будет никакого наказания, ибо неосведомленность — главная причина ошибок. И, пожалуйста, не надо делать такой непонимающий вид, я же вижу вас насквозь, всех четверых.

Тут девушки запунцовели как майские розы… Я не маг разума, и не могу проникать в их мысли, но, видимо, было от чего. Желание лезть в нашу спальню ушло, а вот связанные с моей персоной эротические фантазии, очевидно, только усилились.

— Нет, — покачал я головой, — ваших мыслей я не читаю, и что вы там себе навоображали с моим участием, не знаю. Воображайте себе все, что хотите, это вообще очень полезное занятие, только не пытайтесь претворить это в жизнь, по крайней мере, со мной. Но если вам вдруг встретится мужчина, который покажется вам подходящим, чтобы воплотить с ним свои фантазии, то посоветуйтесь, пожалуйста, сперва с кем-нибудь из старших, кто может видеть людей насквозь. Я не хочу, чтобы мои сестренки стали предметом манипуляций любого смазливого негодяя, и в то же время в случае серьёзных отношений никогда не буду мешать вашему счастью.

— Мы любим только вас, и никакой другой мужчина нам не нужен! — пискнула рыжуля Линда и осеклась.

— Это не любовь, девушки, а Призыв, — серьёзным тоном произнёс я, — чувство очень похожее, но имеющее другое, совсем не постельное направление. Для того, чтобы вы поняли, что это именно так, должно пройти две-три недели, за которые ваши чувства придут в порядок. А сейчас, Шарлин, будь добра задать мне тот самый вопрос, который ты так долго лелеешь у себя внутри.

— Э, брат, мы никак не можем понять, почему ты с нами так возишься? — наконец решилась задать вопрос самая старшая из моих названных сестриц. — Ведь можно же было нас убить или прогнать прочь, и забыть о том, что такие существовали, но вместо этого ты приближаешь нас к себе и стараешься сделать нас похожими на неведомых нам женщин твоего родного мира. От этого нам и сладко, и страшно.

Я вздохнул и ответил:

— Нельзя мне было вас ни убить, ни прогнать, и забыть тоже, потому что для меня это немыслимо. Ничего теперь не будет таким, как прежде, потому что Господь отдал весь этот мир в моё безраздельное ленное владение, и теперь все в нём будет вершиться исключительно моей волей. Теперь все добрые местные люди, а не только вы, четверо тут сидящих, стали моими людьми, членами одной большой семьи, которых мне надлежит любить холить и лелеять. Просто вы, Шарлин, Эйприл, Линда и Грейс, в первое мгновение оказались ко мне ближе всего, и поэтому ваша жизнь улучшилась первой. Но и остальных не минует чаша сия. Ответил я на твой вопрос, сестрица Шарлин?

— Да, брат, ответил, — сказала старшая из нареченных сестренок, утирая салфеткой слезу. — Мы очень благодарны тебе просто за то, что ты есть. Когда ты говоришь «сестрица Шарлин», у меня возникает такое же чувство, как у кошки, которую чешут за ушком, хочется выгнуть спинку и замурлыкать.

— А что, у вас тут ещё и кошка есть? — поинтересовалась Елизавета Дмитриевна.

— Да, есть, — подтвердила Шарлин, — только мы её прячем, то есть прятали, потому что мистер Эллисон не любил животных, и убил бы её, если бы увидел.

— Мистер Эллисон теперь в нигде, — назидательно произнесла моя жена, — поэтому можете больше её не прятать. Я, например, люблю кошек — в доме, где я родилась, их было несколько, и они считались равноправными членами семьи наравне с людьми.

— Да, — подтвердил я, — если ваша кошка ловит мышей и не попрошайничает кусочки возле стола, тогда и я не против её присутствия. А сейчас, милая, нам пора собираться, сегодня мы перегоняем «Неумолимый» из сорок первого года в семьдесят шестой, и ты должна при этом присутствовать. Положение обязывает.

— Знаешь что, мой дорогой, — сказала Лиза, вставая из-за стола, — я думаю, что девочек тоже надо взять с собой на «Неумолимый». Пока мы будем заниматься делами, в гипнопедическом кабинете им установят нормальный русский язык, чтобы мы могли общаться на нём, а не на этой ужасной американской версии аглицкой мовы, от которой у меня во рту оскомина.

— Да, Лизонька, — согласился я, — это ты хорошо придумала. А сейчас, девочки, встаем и идем с нами. Если жить по-новому, так на всю катушку.

Мир Мизогинистов, 28 июня 2020 года, утро, бывшее Царство Света, женский репродукционный лагерь в Шантильи (35 км к западу от Шайнин-Сити), барак для племенных маток

Мамаша Молли, 30 полных лет от роду, восьмой месяц беременности

Это было несколько дней назад, ещё до СОБЫТИЯ.

Корпус, где проходили медицинские осмотры, женщины называли «больничкой». Снаружи здание выглядело вполне благопристойно: чисто побеленные стены, крашеные двери и окна, а вокруг — клумбы с цветами. Внутри же все напоминало преддверие бойни: вымощенные кафельной плиткой полы, тусклый свет, проникающий через мутные оконные стекла. И ряд дверей вдоль стены. Там пахло карболкой и ещё чем-то тяжелым — то был запах страха и безнадежности. «Мамаш», которым предстоял осмотр, проводили в узкий коридор по пять голов, остальные ждали очереди у крыльца. Одетые в серые платья с чёрными вертикальными полосами, в таких же косынках и несъемных серебряных ошейниках, все они были беременны на поздних сроках. За серой дверью под номером четыре их ждал доктор Митчелл…

Женщины, над которыми витала обреченность, были молчаливы. Там, в этом кабинете за серой дверью, любая из них могла услышать приговор, даже та, что беременна второй-третий раз — такое изредка, но случалось. Все зависело от того, как доктор оценит состояние их репродуктивной функции. Доктор считал, что самые верные выводы можно сделать именно на этом сроке — между седьмым и девятым месяцем.

Доктор Митчелл был худой и высокий, с водянистыми глазами без всякого выражения. Тонкие губы его вечно были искривлены, а на впалых щеках, под скулами, лежали тёмные тени. Кожа его имела бледновато-желтый восковый оттенок. На его лысом черепе, прямо на макушке, ещё оставалось несколько рыжеватых волосинок, собирающихся в жалкое подобие чубчика. И это резко контрастировало с лохматой бородой то же цвета (подобное украшение на своём лице имели все «воины света»).

Чубчик лежал на лбу доктора точно приклеенный, потому что лоб этот всегда был влажным, независимо от температуры воздуха. Борода его при этом выглядела всклокоченной и неухоженной.

Влажными были и руки доктора Митчелла. Влажными и холодными… Мамаша Молли всякий раз непроизвольно вздрагивала, когда его длинные костлявые пальцы касались её живота. С той самой поры, когда Молли впервые, восемнадцатилетней крепкой девушкой, оказалась здесь, в резервации для маток, доктор Митчелл совершенно не менялся, разве что кожа его становилась все желтее, а глаза все водянистее.

Осмотр не причинял женщине боли, но последние года три она его жутко боялась. Боялась услышать, что она уже исчерпала свою детородную функцию и должна пойти на забой. Но у мамаши Молли было хорошее здоровье. И потому она умудрилась дожить до тридцати лет, что было большой редкостью. Многие её товарки отправлялись на забой гораздо раньше этого возраста… От ежегодных беременностей они чахли, слабели, и уже не могли качественно выполнять то, для чего были предназначены. И тогда их просто убирали из жизни, а тела их шли на пропитание.

Двенадцать детей выносила мамаша Молли, самая старая из маток-производительниц. Дюжину здоровеньких младенцев произвело на свет её щедрое чрево. Она была ветераншей материнства, профессионалом деторождения. Её роды всегда проходили без осложнений — среди женщин-производительниц это называлось «выплюнуть».

Собственно, проблемы при родах случались довольно редко. В матки-производительницы отбирали жестко: обязательно красивых, крепко сложенных, широкобедрых, с устойчивым иммунитетом, и непременно тех, на кого в четырнадцать лет при отборе на племя надевали широкий серебряный ошейник, которого были лишены и будущие наложницы, и уж тем более чернокожие няньки. Но все же случалось всякое… И если оно случалось, то и речи не могло быть о продолжении детородной деятельности — женщина тут же выбраковывалась и отправлялась на бойню.

Успешно справившись с предыдущими двенадцатью беременностями, мамаша Молли чувствовала, что эта, тринадцатая, будет последней. Она давалась ей тяжело — уставший от нещадной эксплуатации организм наконец взбунтовался и дал сбой. И мамаша Молли уже на третьем месяце испытала все то, чего всегда так боялась: и дикий токсикоз, и боли в пояснице. Потом началось выпадение волос. Она похудела, хотя старалась пихать в себя еду, несмотря на тошноту. Зубы её расшатались, стали портиться и болеть, а на шее появилось большое пигментное пятно, переходящее на подбородок. Её плечи покрылись зудящими пятнами. Суставы на руках и ногах распухли, покраснели и постоянно ныли, а при смене погоды простреливали резкой болью. Она чувствовала, что превращается в развалину, и это означало конец. Иногда она ловила на себе сочувствующие взгляды товарок, понимающих, что на этот раз она обречена. В зеркале она видела изможденную старуху с большим животом, в котором активно шевелился новый организм…

Шустрый это был ребёнок. Он так порой расходился, что живот колыхался из стороны в сторону, отчего Молли даже просыпалась среди ночи и гладила свой живот, пытаясь унять находящееся внутри существо. Она не испытывала к нему ни любви, ни нежности, и всего лишь хотела выспаться. Но при этом, по мере того как утихал ребёнок от ласковых поглаживаний, какое-то непонятное, но удивительно приятное чувство охватывало её. Такого с ней раньше не было. Она будто бы погружалась во что-то теплое, мягкое и радостное, бесконечно родное… И это необычное переживание на грани яви и сна было как некий дивный дар ей, уже обреченной, смотрящей в глаза Тьмы…

Как только серая дверь серая открывалась и выходила очередная женщина, тут же в кабинет заходила следующая. Доктор тратил на осмотр минуты три, иногда пять. Выйдя, женщины сразу спешили к выходу из «больнички», и на их лицах нельзя было прочесть ничего.

Вот и подошла очередь мамаши Молли… Прежде чем зайти, она зачем-то замешкалась и сделала резкий вдох. Получилось шумно и похоже на всхлип. Затем её слегка подтолкнули, и… Молли тут же споткнулась о порог. Обернувшись, она не сразу нашла ручку, чтобы закрыть за собой дверь; кто-то из женщин сделал это за неё.

В кабинете для осмотра царил совсем другой запах, нежели в коридоре. Здесь резко пахло сигарным дымом, одеколоном и какой-то сладкой микстурой. Доктор сидел за деревянным столом; падавший в окно яркий свет хорошо обрисовывал его силуэт, в то же время делая неразборчивыми его черты. Молли подошла поближе и увидела все тот же чахлый чубчик, тонкие губы, белесые глаза. Доктор смотрел на неё равнодушно, как на деревянный чурбак. Он просто выполнял свою работу.

Как она делала это уже много раз, мамаша Молли скинула своё полосатое платье. Не вынимая из угла рта тлеющей сигары, доктор встал и принялся ощупывать её живот. Уже зная свой приговор, женщина тоскливо смотрела на его влажно поблескивающую лысину, на чубчик, на лохматую бороду. Она вздрагивала от прикосновений его пальцев, но он, казалось, этого не замечал. Ощупав живот и не выказав при этом никаких эмоций, он осмотрел её грудь, шею, плечи… Выражение его лица ни на малость не изменилось.

— Покажи руки, — сказал он таким же бесцветным тоном, как и его глаза.

Молли вытянула руки ладонями вверх. Доктор Митчелл потрогал распухшие запястья, затем, наклонившись, посмотрел на колени.

— Открой рот.

Молли открыла. Доктор бросил взгляд на её изъеденные порчей зубы и кивнул. Это значило, что можно одеваться.

Пока Молли неуклюже натягивала свой балахон, он записывал что-то в тетрадь.

— Все, отрожалась ты, — сказал он, не отрываясь от своего занятия и все так же посасывая сигару. — Ты была весьма продуктивна, но теперь твой организм полностью изношен. Сразу после родов ты отправишься на бойню.

Молли медленно двинулась к двери. Выходя, она снова споткнулась о порог…

Ночью мамаша Молли не могла уснуть. Ей не хотелось умирать. Нелепые, на грани безумия, мысли лезли ей в голову. Ей представлялись все рожденные ею дети. Она не помнила, сколько родила мальчиков, сколько девочек. Это не имело никакого значения. Но все они сейчас должны быть живы… Как жив и этот, последний, который сейчас, как ни странно, ведет себя спокойно у неё внутри. Он словно слушает её мысли… «Слушай, существо, слушай… Ты родишься для того, чтобы умереть. Я никогда не пыталась представить, что было бы, если бы нам позволили жить. В чём смысл того, что нас убивают? Его нет. Если бы он был, мы бы не испытывали такого страха перед смертью. Просто так обстоят дела. Просто так нужно. И этого не изменить. Но если… изменить? Просто если представить себе, что нам не нужно умирать? Ведь, если бы нас не убивали, мы бы, наверное, так и продолжали бы жить… Удивительно… Сколько бы мы жили тогда? Может быть, вечно? Ох, надо же, я никогда об этом не задумывалась… Что тогда было бы? Тогда тебя у меня никто бы не забрал. Зачем, если умирать больше никому не нужно? Слышишь, существо? Мне было бы интересно взглянуть на тебя, каким ты станешь, когда вырастешь… Ты знаешь что… Ты сиди там подольше. Тогда и я проживу чуть подольше. Я завишу от тебя, слышишь? Тебе же там хорошо, правда? Прошу, только не торопись…» Так думала Молли, не замечая, что начинает разговаривать вслух.

— Что за чушь ты там бормочешь, Молли? — услышала она чей-то недовольный голос. — Ты во сне, что ли? Замолчи, а? Спать мешаешь!

Дальше Молли уже следила за тем, чтобы её мысли никто не слышал. И мысли эти так её возбудили, что она и не заметила, как настало утро. Фантазии поблекли, и лишь их отблески брезжили где-то в сознании, как угольки потухшего костра… Наступал новый день, ещё на один шаг приближающий её к концу. Как быстро теперь летит время!

Когда первый луч солнца засиял из-за горизонта, женщины стали вставать и заправлять постели. И тут Молли почувствовала нечто странное… Это была какая-то резкая вибрация, воспринимаемая не ушами, а разумом, которая стремительно нарастала до такой громкости, что согнувшейся над своё постелью мамаше Молли захотелось схватиться руками за голову. Но потом все внезапно оборвалось, и мир словно бы издал облегченный вздох, будто у него прорвался исполинский нарыв.

Разогнувшись, Молли посмотрела на других женщин: почти все они замерли, прислушиваясь и оглядываясь по сторонам.

— Вы тоже слышали это? — воскликнула она.

— Да! Да! — закивали женщины, оглядываясь по сторонам. — Что это? Мамаша Молли, что это было?

— Спокойно, девочки. — Мамаша Молли хранила ледяное спокойствие. — Я думаю, нам нужно выйти из барака и посмотреть, что происходит.

Женщины, толкаясь животами, беспорядочной толпой выбежали во дворик для прогулок, прямо под моросящий дождь.

И тут они обомлели от неожиданности: охранник, который должен был контролировать все их перемещения, выронив свою дубинку, бесформенным кулем чёрного тряпья валялся у входа и нечленораздельно стонал, как от невыносимой боли. Но про охранника все тут же забыли, когда увидели невероятную в своём грозном великолепии картину… В восточной части горизонта пылало огненное зарево, окрашивая облака в багровый цвет, и посреди этого зарева к небесам вздымалось раскаленное, так что на него было больно смотреть, грибовидное облако. Вот оно стало тускнеть, подергиваться серыми прожилками… И тут до Шантильи докатился раскат отдалённого грома — трубный, торжествующий. И сразу же моросящий дождь усилился до ливня, вмиг промочив женщин насквозь. Однако они и не думали заходить в помещение, и стояли под неистовыми струями, наблюдая странное явление.

— Что п-происходит? — пролепетала самая молодая матка, белокурая Стэйси, беременная первый раз. Она изумленно моргала своими огромными глазищами, прижимаясь к мамаше Молли, как, впрочем, и все остальные наиболее молодые женщины.

— Не знаю, но, думаю, скоро все прояснится. Сохраняем спокойствие, девочки! — ответила Молли, напряженно вглядываясь в горизонт.

Вот стихли последние раскаты, и настала какая-то мертвая, неестественная тишина, в которой раздавалось лишь жалобные стоны охранника, скорчившегося в позе эмбриона. Он дёрнулся ещё раз и затих, напоследок с резким звуком опростав свой кишечник.

— Он что… мертвый? — прошептала Стэйси и ещё сильнее прижалась к мамаше Молли.

— Похоже, что так, — ответила та, тоже совершенно ничего не понимая.

Однако она заметила, что мысль о том, что охранник мертв, доставила ей радость. Причём радость не мимолетную, как бывало обычно — нет, радость эта росла в ней, крепла, поднимаясь все выше и выше, почти до степени ликования. То же самое, похоже, происходило и с другими женщинами.

Сам тот невероятный факт, что охранник умер, а они живы, возвращал мамашу Молли к ночным мыслям. И что-то подсказывало ей, что тут есть какая-то связь… И она боялась верить, что такая связь существует, и в то же время так страстно желала, чтобы это оказалось правдой, что руки её непроизвольно сжались в кулаки. Что-то настойчиво рвалось из неё наружу… И это что-то надо было непременно выпустить. Прямо сейчас.

И тогда она запела…

— Ооо, лулэ!

— Ооо, лулэ! — сразу подхватили остальные.

— Солнце встало и ветер подул, и развеял он мои сны…

— Ооо, лулэ! — подпевал дружный хор голосов.

— Сон мой плохой закончился, и я снова вижу солнце и небо чистой голубизны…

— Ооо, лулэ!

— И тепло мне, и есть у меня кусок хлеба, и одежда моя на мне…

— Ооо, лулэ!

— А значит, я просто порадуюсь солнцу и ветру и тому, что стою на земле…

— Ооо, лулэ!

И вдруг, будто повинуясь словам песни, дождь прекратился, а потом и сами серые тучи стали раздергиваться рваными прорехами, являя взору пятна голубого неба. Ещё миг — и на землю хлынул поток утренних солнечных лучей, преображая все вокруг… Голоса звучали все радостнее и громче, женщины хлопали и притопывали в ритм песни, двигали бедрами. Что это была за песня? Никто не знал. Она просто всегда была в их бараке. Одни женщины сменялись другими, а эта песня оставалась… И было ещё несколько других, таких же незатейливых. Обитательницы лагеря редко пели. Они даже и не знали, как это называется, и считали, что придумали это сами. В их тоскливой жизни эти вспышки непонятного веселья доставляли им удовольствие. Ибо всегда, при любых условиях, какими бы ужасными они ни были, остается место песне… Это удивительно и необъяснимо, но это так. Очевидно, суть человеческая таким образом ищет хоть маленькую отдушину в беспросветном мраке бытия…

На этот раз женщины пели с особенным чувством. Каждое слово вдруг наполнилось смыслом. И они действительно радовались солнечному теплу, и тому, что ещё живы и стоят ногами на земле, и что способны чувствовать свежесть утра, видеть голубое небо, вдыхать ароматы цветов, которые привольно растут тут, рядом, на созданной их руками клумбе… Все они были достаточно молоды, и естественная радость жизни, заглушаемая в них давящим, сковывающим страхом неизбежной смерти, вырвалась на волю точно вода из прохудившихся мехов. Они не думали о том, что будет с ними дальше, — они вообще не привыкли думать за себя, — но этот момент, выбивший их из привычной колеи, пробудил в их душах мечты и желания — смутные, невнятные, но необычайно сильные.

В таком состоянии можно натворить много, ибо невнятные желания толкают на импульсивные поступки. И тут крылась опасность…

Мамаша Молли почувствовала это интуитивно, так как от природы была неглупой женщиной. Кроме того, она была здесь лидером, к которому тянулись, которого уважали.

Когда песня была допета, она хлопнула в ладоши и сказала:

— Девочки мои! Мы не знаем, что произошло и что за сила поразила нашего мучителя, — она кивнула в сторону мертвого надсмотрщика, посмертно благоухающего самым отборным сортиром, — но я думаю, что скоро все прояснится. Поэтому ничего не предпринимаем и ждем наших чёрных нянек.

Вскоре няньки появились. Но они не отвечали на вопросы женщин. Они просто молча делали свою работу. Казалось, что они тоже ничего не знают.

Потом пришли чернокожие рабочие-женщины, деловито погрузили труп охранника на тележку и куда-то увезли.

И затем все шло своим чередом, словно бы ничего и не происходило, разве что на место умершего охранника нового так и не поставили, и это было странно.

Прошло три дня. Все это время Стэйси хвостиком ходила за мамашей Молли, бессознательно ища в ней хоть какую-то опору в этой непонятной ситуации.

Настало утро четвертого дня.

— Мамочка Молли, а можно у тебя кое-что спросить? — спросила Стэйси, заправляя свою постель.

— Спрашивай.

— Как ты думаешь, это то СОБЫТИЕ так подействовало на охранника, что с ним такое произошло?

— Ну, наверное…

— А почему тогда на нас оно не подействовало?

Все головы сразу повернулись в сторону мамаши Молли. Но ответа она не знала.

— По правде говоря, я понятия не имею…

— А я думаю, что нас хотят забрать отсюда! — вдруг звонко выпалила Стэйси. — Мне в ту ночь, перед тем, как все это произошло, снился сон! Прилетела большая белая птица с человеческой головой, и у неё было лицо мужчины… Только без бороды… И он сказал: «Не бойся меня, Стэйси, ты мне нужна». И голос у него был такой… ну, такой… странный, в общем… И я… я… представляете, не испугалась его!

Все женщины были столь поражены этим рассказом, что, бросив возиться с постелью, кольцом сгрудились вокруг Стэйси.

— Ну? И что дальше?

Стэйси, видя такое внимание, преисполнилась важности и, положив руки на пояс и выставив вперёд свой огромный живот, продолжила:

— А потом он укрыл меня своими крыльями и поднял в небо! И, знаете, так это было хорошо! Крылья были такие теплые… И сердце птицы-мужчины билось так: «Тук! Тук!» И моё сердце вдруг в ответ тоже: «Тук! Тук!» А потом начали вместе стучать…

Стэйси замолчала. Женщины молчали тоже. Потом кто-то спросил:

— И что потом?

— А потом сон закончился, настало утро, и я проснулась… — Стэйси вздохнула. — И я подумала: вот приснится же такое… Ну мне вообще часто странные сны снятся… А вам разве нет? Мамочка Молли, а что тебе снилось в ту ночь?

— Ничего, — ответила та. — Я вообще не могла заснуть. Я разговаривала…

— С кем? — воскликнула Стэйси, и все взгляды сразу перекинулись на мамашу Молли.

— С ним. — Она указала на свой живот.

Удивленный ропот пронесся по толпе.

А мамаша Молли в этот момент думала, что, пожалуй, стоит рассказать им об этом. Поделиться ТЕМИ своими мыслями…

— Ты разговаривала с животом? — выкрикнул кто-то.

— Нет. Не с животом. А с тем, кто там, внутри…

Некоторое время царило изумленное молчание, а потом кто-то сказал:

— Ты сошла с ума!

— Нет! Я не сошла с ума! — твёрдо и громко сказала мамаша Молли. — Он, конечно, не мог мне ответить, но… я просто высказывала ему то, что я думаю. А я думала о том, что было бы, если бы мы не умирали…

Гомон в толпе тотчас стих. Впервые эти женщины задумались о том, что никогда не приходило в их головы…

Няньки в этот день долго не появлялись. И вот наконец пришла одна из них. Ронга была маленькая, крепко сбитая; ходила она немного неуклюжей, косолапой походкой. Когда она вошла в барак, стало видно, что выражение её лица сильно отличается от обычного. Оно было чрезвычайно взволнованным, и удивление маской застыло на нём.

Остановившись у порога, Ронга начала говорить, и голос её, обычно громкий и уверенный, звучал сейчас несколько растерянно.

— Эээ… — таким было начало речи; она явно не знала, с чего начать. — Значит, так. Мне поручено сказать вам, что вы отныне свободны. То есть вас никто больше не будет держать здесь насильно и заставлять рожать. Никто не станет бить вас плетью, и никого из вас больше не отправят на бойню… То есть вообще никого и никогда. Боен больше не существует, и все воины света мертвы или вроде того… И Великому Пророку тоже каюк. Наш новый Большой Хозяин мистер Серегин оторвал ему голову и закинул куда подальше. Да… Вот, значит… Ну а те из вас, кому не нравится новое положение вещей, пусть выходит за ворота и идет на все четыре стороны, никто их удерживать не будет… Вас отпускают. Всех. Ну а остальным, кто не захочет уходить, обещано самое уважительное отношение, кров, постель, хорошее питание и настоящая медицинская помощь, чтобы вы все снова стали здоровыми и молодыми. Это распоряжение нового наивысшего начальства мистера Серегина, выше которого для нас только сам Бог. Вам понятно?

Несколько секунд женщины переваривали информацию, а потом зашумели…

— Мисс Ронга, это правда, что боен больше нет? — спросила одна из маток среднего возраста.

— Да, правда!

— Точно? — переспросили сразу несколько голосов.

— Абсолютно точно! — ответила Ронга. — Этот мистер Серегин и сам не убивает женщин, ни белых, ни чёрных, и другим не дает. А если кто его не послушается, тому он оторвет голову, как Великому Пророку. Был, мол, такой, и вот его уже нету.

Ронга явно ощущала себя не в своей тарелке среди этих белых женщин, отныне свободных. Выполнив то что ей было поручено, она как бы стала не нужна… Немного помявшись, она добавила:

— Ну, в общем, я все сказала…

И тут же на неё снова обрушился шквал самых разных вопросов, причём некоторые были такими, как будто эти глупые матки вовсе не слушали, что им говорят:

— Мисс Ронга, скажите, что нам делать теперь? Куда идти? И скажите, будут ли нас теперь кормить?

От всех этих дурацких вопросов к няньке вернулось чувство собственной важности. Этих больших беспомощных белых мамочек ещё долго надо будет водить за ручку, прежде чем в этом отпадет необходимость… А это Ронга умеет.

— Сейчас мы идем в столовую! — сообщила она. — Завтрак по расписанию. А чуть позже к вам придёт… эээ… доктор. Он вам все и объяснит.

— Доктор Митчелл? — воскликнула мамаша Молли.

— Нет, не он. Другой, — ответила Ронга. — Доктор Митчелл уже три дня в яме для мусора кормит червяков, как и все «воины света». Я же уже говорила вам, глупые белые матки, что нету теперь больше у нас таких, все кончились!

Женщины отправились в столовую, по пути оживлённо обсуждая то, что узнали от Ронги. Они, привыкшие всю жизнь быть безропотным стадом, теперь совершенно не знали, что делать с этой свободой. Ведь он о ней даже и не мечтали никогда, а потому и не представляли, как можно ею воспользоваться. Прежде все было ясно и просто, и всякие неожиданности были исключены. Их жизненный путь представлял несложный цикл: рождение, репродукция, бойня. А теперь? Что делать теперь? Женщины пребывали в растерянности, и лишь надеялись, что визит нового доктора хоть что-то прояснит.

В столовой на раздаче стояли все те же негритянки из обслуги… Они и раньше не особо общались с обитательницами бараков, а сейчас и вовсе не смотрели на них, и уж тем более не отвечали на вопросы, которые им пытались задавать.

Ну а потом вереница беременных потянулась из столовой обратно к своему бараку… Внутрь женщинам заходить не хотелось, и они стояли под открытым небом и разговаривали, разговаривали друг с другом… Как будто хотели наговориться перед чем-то неизбежным, что окончательно изменит их жизнь.

Стэйси по-прежнему не отлипала от мамаши Молли.

— Ну правда же, неспроста мне тот сон приснился, а, мамочка Молли? — назойливо спрашивала она. — Ну скажи, правда же?

— Я пока не вижу тут никакой связи! — сурово отвечала та. — И вообще, ты понимаешь, что, если мы пойдём на все четыре стороны, мы просто не выживем, а если не пойдём, то это не будет свобода! И зачем нам нужен какой-то доктор, если мы свободны? Странно это все… Что это за доктор такой ещё?

И тут — хлоп! — и прямо на крылечке барака, словно на трибуне, возникла девочка в белом халате, как у доктора Митчелла. Кроме халата, на ней была кокетливая белая шапочка с блестящим кругляшком посередине.

— Самый обыкновенный доктор! — заявила она и, водрузив на нос взявшиеся прямо из воздуха огромные очки в чёрной оправе, оглядела стоявших перед ней женщин, только что переживших ещё одно потрясение от того, что человек так внезапно появился перед ними. — Но я не такой врач, как этот ваш мерзкий Митчелл с его потной лысиной! Он же и не доктор вовсе, а так, коновал-ветеринар, и за это его сейчас в аду лечат потные черти! А я Лилия, дочь Афродиты, богиня по происхождению, доктор по призванию! Приятно с вами познакомиться! А сейчас подходите ко мне по одной, и будете здоровы! Лечить мы любим и умеем… А потом, когда вы станете веселы и здоровы, вами займется мой папочка, который станет делать из вас людей, потому что сейчас вы не более чем просто заготовки для человеков.

Мамаша Молли заметила, что над головой странной девочки клубится едва видимое сияние. И ей почему-то вдруг подумалось, что её старший ребёнок, если это девочка, выглядит сейчас примерно так же…

Женщины робели и не спешили подходить к удивительной девочке. И тогда она указала пальцем в сторону мамаши Молли и сказала:

— Что ж, начнём осмотр с тебя, моя дорогая. Я вижу, что ты более других нуждаешься в помощи, и я не собираюсь больше позволять тебе страдать ни минуты! Иди сюда, и мы приступим!

Мамаша Молли подошла и привычным движением стянула через голову полосатое платье. Девочка-доктор ощупала тонкими теплыми пальцами большой живот, сильно надавив в нескольких местах, и, как ни странно, при этих нажатиях, лишь на мгновение испытав острую боль, Молли ощутила облегчение и даже удовольствие. Потом девочка попросила её повернуться и проделала то же самое с её спиной. И Молли с изумлением обнаружила, что ей стало намного легче.

— Ну вот, все, что могла на скорую руку… Зато ходить ты теперь можешь не охая и морщась от боли, — наконец сказала девочка, закончив свои манипуляции. Затем она прямо из воздуха достала высокий стакан с водой и протянула его Молли. — А сейчас выпей эту воду и постой в сторонке, пока я работаю с твоими подругами. Как только мы закончим, я заберу тебе с собой. К счастью, таких тяжелых, как ты, по всем репродукционным лагерям наберется не более тысячи, а с подобной дополнительной нагрузкой наш госпиталь справится. У других или состояние получше, или срок беременности не такой угрожающий… Вылечим вас, возьмем следующих. Не переживай, ты сюда ещё вернёшься!

Мамаша Молли хотела было спросить, куда её собираются забрать, но не посмела. Возразить же ей даже и голову не пришло. Покорно она отхлебнула глоток волшебной воды… и забыла обо всём.

4 октября 1941 года, 11:05 мск, Пуцкий залив, линкор планетарного подавления «Неумолимый», парадный императорский посадочный ангар

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

На «Неумолимый» мы прибыли со всей помпой, прямо на штурмоносце, и, что характерно, ни одна тварь с крестами не посмела нам возразить. В парадном императорском ангаре нашу магическую пятерку, а также самых старших братьев со стариной Робертом, встречал не только полный набор псевдоличностей, но и почетные гости: Виссарионыч, Просто Леня и Чжоу Эньлай. А казалось бы, такое простое дело — по давно накатанному пути перегнать галактический линкор из одного мира в другой… Но на самом деле присутствие высоких гостей говорит о том, что сегодня у нас состоится неформальный саммит в расширенном составе глав государств и самых старших братьев.

Однако первым делом я попросил свою супругу взять наших нареченных сестренок за руку и отвести их в кабинет гипнопедии к серой эйджел Тапин Бро для инсталляции первичных знаний, приличествующих членам нашей семьи. Теперь уже совершенно очевидно, что девочки объяты огнём Призыва, хотя и сами пока этого не понимают. А ещё они в шоке, потому что это их первый выход в такой большой мир. Но пусть привыкают — после принесения клятвы служить им, возможно, придётся в самых непредсказуемых местах, ещё никто не знает в каких. С одной стороны мне самому неизвестно, какие задачи придётся решать в ближайшее время, а какие в среднесрочной перспективе. С другой стороны, социоинженер Риоле Лан с моими нареченными сестрами ещё не встречалась и не делала по их поводу никаких профориентационных заключений, но, несмотря на это, я уверен, что все четверо способны на большее, чем работа наложницей, официанткой или горничной.

И вообще это отдельный вопрос, ибо взрослых женщин, то есть старше шестнадцати-восемнадцати лет, за пределами репродукционных лагерей примерно миллионов шесть, и все это наложницы бывших «военов света». Эти молодые женщины и девушки более развиты и самостоятельны, чем племенные матки и предназначавшиеся к убою девочки-подростки. Для того, чтобы в местные условиях завести нелегальную кошку, необходимы и ум, и отвага, и немалая предприимчивость, что делает их моим потенциальным активом. И в то же время наложницы не представляют собой той компактной человеческой массы, которую так удобно обтачивать на станке. Они разбросаны мелкими группами по всей территории бывшего Царства Света, а значит, дезорганизованы, и это мешает мне использовать их в качестве движущей силы перемен к лучшему.

И вообще, вопрос, согласятся ли эти женщины возвращаться обратно в лагеря… Мне уже известно, что они охотно, без всякого насилия и принуждения, примыкают к воинским частям моей армии, зачищающим территорию или вставшим гарнизонами в ключевых точках. И это не хиханьки, потому что для поддержания порядка в бывшее Царство Света я ввел армии Багратиона и Велизария в двести тысяч человек, а наложниц, по данным психосканирования, никак не меньше шести миллионов. К тому же в самом начале операции я сам отдал распоряжение искать этих женщин, спасать их от голодной смерти и по возможности давать крышу над головой. И вот тебе результат.

Генерал Багратион уже спрашивал меня по каналам воинского Единства, что ему делать с теми господами офицерами, которые собирают себе целые походно-полевые гаремы. Но в глубине страны, где расквартированы части его армии, все не так уж плохо: на одного моего солдата или офицера приходится две или три бывших наложницы. В портовых городах, где разместились легионы Велизария, плотность поселения «воинов света» в прежние времена была на порядок выше, так что на каждого легионера потенциально приходится по сотне баб.

Это в репродукционных лагерях и на сельскохозяйственных латифундиях, скованных жестокой дисциплиной, жизнь после уничтожения демона продолжалась как обычно. За пределами этих владений, в частных домах даже высокопоставленных «воинов света», чернокожая прислуга по большей части начала гнать из домов «этих белых паразиток», и те разбежались куда глаза глядят. И это тоже проблема, ведь нельзя оставлять безнаказанным такое скотско-эгоистическое отношение одних бывших угнетенных к другим. Тут, как говорится, вплоть до высшей меры, правда, с учетом предыдущего поведения бывших наложниц, которые тоже все люди разные. И, напротив, следует поощрить те коллективы домашней прислуги, где была проявлена терпимость и взаимовыручка между людьми разного происхождения, но их, к моему сожалению, оказалось абсолютное меньшинство.

В первый день изгнанные из домов наложницы в испуге прятались от моих поисковых отрядов, собирающих их во временные лагеря-убежища ради предоставления крова и пропитания. Но чувство голода было неумолимо, и тогда эти особы сами вышли к расквартированным по соседству манипулам с предложением обменять сексуальные услуги на продовольствие. Услуги у них, конечно же, не приняли, всех разместили и накормили (заявки на продовольствие в эти дни по армии Велизария взлетели — где в двадцать раз, а где в сто). Но на третий день среди бывших наложниц появились желающие добровольно «отблагодарить» легионеров за благодеяние, причём конкурс был от пяти до двадцати дам на одно «постельное место», с тенденцией к нарастанию (на первом этапе этим поветрием была охвачена совсем небольшая часть женского контингента).

А что будет завтра или послезавтра, когда «сладкое» без изнасилований и прочих скотских забав распробует бо́льшая часть бывших наложниц? А ведь треть контингента у Велизария — это французы, взятые мной с Бородинского поля, галантнейшие любовники всея Мироздания. Когда получившие свободу дамы навалятся на них всей своей массой, это уже, извиняюсь, будут даже не гаремы, а какое-то броуновское движение, когда Пьеры и Поли не будут запоминать ни лиц, ни имен мимолетных партнерш. А это в корне неправильно. Пора переводить избыток неорганизованного женского населения с побережья вглубь страны, сажать две моих старейших армии на здешнюю землю, основательно перемешав между собой русских, тевтонов, французов, византийцев и прочий разномастный контингент, и на двадцать пять лет вводить аквилонские правила больших семей. Также надо будет разрешить командирам воинских частей и соединений фиксировать гражданские браки своих подчинённых, ибо надлежащее для такой массы количество священников тоже проблема, как и врачи с учителями.

После всего перечисленного останется только дождаться, когда этот посев даст плод сторичный, попутно занимаясь организованным населением в бывших репродукционных лагерях, которого в два с половиной раза больше, чем неорганизованного. А ещё на местности вообще-то имеется шестьдесят миллионов негров-рабов, которых тоже требуется социализировать в правильном направлении, а также вставшая из-за отсутствия машинистов и прочего квалифицированного персонала система железнодорожных сообщений. И её также надо заново запускать каким-то образом, иначе неизбежны большие неприятности. Развал транспортной связности не сможет пережить ни одно более-менее крупное государство.

И тут меня осенило. Как же это я забыл про милягу Рейнхарда? У него в лагерях, помимо евреев, находятся неблагонадежные, с точки зрения Третьего Рейха, люди самых разных специальностей и национальностей: поляки, французы, голландцы, бельгийцы, югославы, не говоря уже об остатке советских военнопленных. Если что, эти люди тоже не доживут до краха Третьего Рейха, и спасать их надо с не меньшим пылом, чем представителей богоизбранного народа. Нацисты алчны, как нелюбимые ими Шейлоки, этого у них не отнять. Поэтому, стоит предложить любимому ученику Гитлера гору злата за весь контингент, который они наловили и ещё наловят, а также пообещать, что эти люди никогда не вернутся в мир сорок первого года, как мне доставят всех оптом, причём на блюдечке с голубой каемочкой. Все что угодно, лишь бы я снова не вернулся в их мир и не начал бушевать, как уже было в июле. А я могу, если хоть что-то вызовет моё неудовольствие. Колотерапированный без всякой пощады каган Угэдей тому прямой и непосредственный свидетель.

Пока я та размышлял внутри себя, во внешнем мире не прошло и нескольких секунд, так что даже внимательный наблюдатель не смог бы заметить какой-нибудь особенной заминки. Поглядев вслед супруге, уводящей «сестренок», я решительным шагом направился в сторону коллег по монаршему ремеслу. И хоть ни Виссарионыч, ни Просто Леня, ни Чжоу Эньлай не носили корон и пышных мантий, а также не имели соответствующих титулов, под истинным Взглядом все они читались как Помазанники Божии, носители абсолютной и непререкаемой власти.

— Добрый день, товарищи, — поприветствовал я всех троих. — Вы можете меня поздравить: в Царстве Света все закончилось, даже не начавшись, поэтому дополнительные воинские контингенты мне уже не понадобятся, зато возникла просто безграничная потребность, в первую очередь, в детских воспитателях, учителях и суровых, но справедливых наставниках юношества обоих полов советско-российского происхождения. Если навскидку, то общая потребность в специалистах подобного типа оценивается мною от трехсот тысяч человек до миллиона и это, как вы понимаете, будет не краткосрочная командировка, а добровольная эмиграция.

Услышав эти слова, Виссарионыч усмехнулся в прокуренные рыжеватые усы и сказал:

— Ви, товарищ Серегин, меня удивили. И как же это вам так ловко удалось выкрутиться?

— Это не мне удалось выкрутиться, — ответил я, — это демон перемудрил с защитой своих позиций в том мире и превысил оптимальный уровень контроля своих адептов. Каждый «воин света», как цепная собака, находился на поводке у хозяина того мира, только зацеплен этот поводок был не за шею, а прямо за мозг, за ту его часть, которая отвечает за сознательное мышление. Так и приказ неодолимой императивной силы можно передать, и снять с мозга адепта любимые демоном ощущения зверского наслаждения от насилия и убийств, и наказать невыносимой болью в случае непослушания. А в случае, если клиента магическими или какими-нибудь ещё средствами пытались освободить от этого контроля, то вырванный с корнем «поводок» разрушал то, что делало бывшего «воина света» мыслящей личностью, превращая того в слюнявого идиота. Когда мы с Коброй убивали демона, его сущность, подвергшаяся уничтожению, втянула в себя все тридцать миллионов поводков, чем сама обеспечила мне массовую зачистку территории от своих непримиримых адептов.

— Ви, товарищ Серегин, — сказал Сталин, — с точки зрения наших оппонентов, воюете неправильно. Вместо того, чтобы увязнуть в истреблении миллионных масс пехоты, вы перепрыгиваете через их голову и бьете насмерть прямо по главному негодяю. И только в нашем случае вы поступили иначе, потому что Гитлер пока ещё жив, здоров, и только изрядно напуган. Скажите, почему так?

— При вступлении в Великую Отечественную Войну передо мной стояли две задачи — главная и основная, — сказал я. — Главная требовала, чтобы я переломал ноги блицкригу и не допустил развития событий в сорок первом году по катастрофическому сценарию с миллионными потерями Красной Армии и советского гражданского населения. Основная же задача требовала так поставить вам коронный удар правой, чтобы от него без всякой моей помощи с ног валились не только уже надкушенные немцы, но и японцы, британцы и американцы. Судя по итогам Прибалтийской операции, это у меня тоже начало получаться. Моих частей там и близко не было, а брызги шампанского летели во все стороны.

— С подготовкой к Прибалтийской операции, — сказал довольный Виссарионыч, — нам существенно помог товарищ Брежнев, а товарищ Чжоу Эньлай обещал помощь с налаживанием производства самых перспективных образцов авиатехники, которых будет достаточно для того, чтобы поставить колом весь этот мир.

— Вот это правильный подход, — одобрил я, — сначала дотянуться до уровня Китая семьдесят шестого года, потом вместе с ним — до уровня Советского Союза того же мира. Ну а потом я найду, куда вам всем месте тянуться дальше, не забывая, что главная задача — это переход всем вместе на пятый цивилизационный уровень и противостояние цивилизации Кланов Эйджел, которые присутствуют везде и всюду — от мира Аквилонии до самых отдалённых будущих времен, а также во всех боковых мирах, сколько их ни есть в Мироздании. А сейчас идемте в главный командный центр, там уже, наверное, все собрались и ждут только нас.

Десять минут спустя, линкор планетарного подавления «Неумолимый», главный командный центр

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Сказать честно, народу в главном командном центре присутствовало гораздо меньше, чем в прошлый раз, когда я перегонял «Неумолимый» из мира Смуты. Отсутствовали и представители Аквилонии, потому что мне теперь не надо привлекать со стороны даже навигаторов тёмных эйджел. Все у меня теперь своё.

Вот все готово, адмирал Гай Юлий командует приступить к подъему — и три с половиной миллиона тон массы начинают плавно выступать из вод Пуцкого залива. На верхнюю обзорную площадку выходить нет необходимости, весь процесс отбытия прекрасно можно наблюдать и на обзорных экранах. Живого персонала у меня в рубке тоже нет, ибо девочки-детдомовки, навербованные по всему Советскому Союзу на основании строжайшего отбора, только начали процесс обучения. Однако в простой ситуации, не связанной с боевым маневрированием, псевдоличности справляются и без них.

И вот мы в космосе, на расстоянии одного планетарного диаметра от поверхности Земли. Время пить херши. В левый пилотский ложемент садится Колдун (при прыжке из одного мира в другой тут главный именно он), а в правый опускается тёмная эйджел навигатор Тила Мио из бывшего клана «Звездных Искр». Данные способности вычислены у неё по результатам посещения кабинета профориентации, а в реальном прыжке в своём профессиональном качестве она ещё ни разу не была. На головы навигаторов опускаются глухие массивные шлемы, оборудованные индукционными линками, которые соединяют их сознание с обиталищем псевдоличностей. Клим Сервий докладывает, что все системы корабля функционируют нормально, а Виктория Клара сообщает, что джамп-генератор «разогрет» и готов к приёму прыжковых данных. Я мысленно беру Колдуна за руку, посылая ему свою поддержку, он мысленно кивает и находит нужную межмировую нить, которая в данном случае должна напоминать толстенный якорный канат. Изображение на обзорном экране моргает — и вот мы уже в мире семьдесят шестого года, что подтверждает смена идентификации выходящей на связь орбитальной сканирующей сети, а так же поступившие на внешние приемники позывные Рион. Ну что, мистеры — теперь кто не спрятался, я не виноват… И, будто специально, вынырнули мы опять над Североамериканским континентом, только на этот раз над Тихоокеанским, а не Атлантическим побережьем. Ну что же — летим на восток, улыбаемся и машем; уж ни за что не поверю, чтобы в Америке нас не заметили, благо там сейчас как раз поздний вечер-начало ночи. Особенно интересно это будет тем людям, которым по долгу службы положено следить за окружающим космическим пространством.

25 марта 1976 года, 06:35 мск, Пуцкий залив, линкор планетарного подавления «Неумолимый», главный командный центр

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

По пути от Северной Америки к месту посадки, в районе Дюссельдорфа, на высоте примерно двадцати километров, нас попытались обстрелять групповыми залпами американские ЗРК «Найк-Геркулес», причём четверть запущенных ракет несли ядерные боеголовки. Почти все запущенное системы ближней самообороны сбили влет, но одна ядерная боеголовка рванула на внешнем слое защитного поля «Неумолимого». Галактическому линкору это было как слону мелкая утиная дробь, но меня взбеленило… Как смеет эта американская подзаборная бл… то есть женщина нетяжелого поведения, гавкать на мой мирно проходящий мимо галактический линкор!

— Капитан первого ранга Виктор Корнелий, — рявкнул я, — приказываю открыть огонь по наземной военной инфраструктуре противника из пакетных лазеров дальней самообороны. Жертв среди гражданского населения должно быть ноль, потерь военного персонала минимум, зато материальный ущерб должен быть максимальным, чтобы там, внизу, поняли, какую большую глупость они совершили, открыв по нам огонь. Пусковые установки ракет, радары, самолеты на аэродромах, склады топлива и боеприпасов — все это твоя законная цель. Выполняй!

В дополнение к лазерному шоу я сначала хотел выпустить порезвиться «Каракурта» и стаю «Шершней», но потом передумал. А оно мне надо — преждевременно начинать тут общеевропейскую войну? Что американцам, что их белым неграм (западным немцам) хватит и той порки, которую им отвесят пакетные лазеры.

Дальнейший полет проходил без особых приключений, и закончился приводнением в предрассветных сумерках в Пуцком заливе. Сразу после приводнения я отправил переполненного впечатлениями товарища Сталина к нему на Ближнюю дачу, Чжоу Эньлая переправил в Запретный город в Пекине, а вот с товарищем Брежневым и четырьмя Самыми Старшими Братьями у нас ещё предстоял серьёзный разговор. Это хорошо, что я так шумно зашел — легче будет ломать янки через колено.

25 марта 1976 года, 06:55 мск, Пуцкий залив, линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

— Ну что, товарищ Брежнев, с почином нас, — разгоряченно произнёс я, когда мы оказались в моей каюте. — Не успел я войти, а уже потребовалось бить кулаком в наглую рыжую американскую морду.

— А может быть, Сергей Сергеевич, не надо было так резко? — спросил Ильич Второй. — Насколько я понимаю, никакой опасности не было.

— Дело не в опасности, — ответил я. — Меня проверяли «на слабо». И если бы я не ответил, то в дальнейшем цена моим предупреждениям была бы как у протухшей дохлятины в базарный день.

— А я, Сергей Сергеевич, скажу вам «браво», — произнесла Нина Антонова. — После такой резкой реакции никто не посмеет сомневаться в серьезности ваших намерений, и китайские товарищи тоже. Я имею в виду, что маоизм ещё, можно сказать, не закончился, и значительная часть тамошнего истеблишмента не любит Советский Союз значительно больше, чем Америку.

— Чтобы в Поднебесной все окончательно устаканилось, после смерти Мао должно пройти от шести до десяти лет, — сказал Александр Тамбовцев. — Но, как я понимаю, товарищ Серегин хотел говорить не о Китае, иначе бы он не отправил домой товарища Чжоу Эньлая.

— Да, — сказал я, — Китай сейчас для нас не предмет первой необходимости. Все необходимые действия на том направлении я уже проделал, а оставшиеся раны залечит время. Кроме всего прочего, товарищу Брежневу следует знать, что в связи с последними решениями советского и вьетнамского руководства китайские инструкторы и советники получили приказ самым спешным образом вернуться на родину, а Ханой начал перегруппировку войск, готовясь зачистить соседнее государство от озверевших людоедов. Также определенное беспокойство вызывает осложняющаяся обстановка в Афганистане, но там прошло ещё недостаточно времени для того, чтобы изменение политики Советского Союза могло подействовать на внутриафганские процессы. В Чили пока тоже все благополучно. Все смотрят на имперскую наместницу принцессу Дагмару Ютландскую и её главного политического советника Луиса Корвалана, отношение между которыми выражаются словом «спелись». Ещё в бытность вдовствующей императрицей Марией Федоровной эта особа была весьма человеколюбива в отношении к простому народу, а под моим влиянием это чувство ещё расширилось и углубилось. При этом надо понимать, что основным рынком сбыта для чилийских предприятий во все времена были Соединенные Штаты Америки. Возить в Советский Союз через весь Тихий океан по диагонали медную руду, натриевую селитру и прочие сырьевые товары было бы весьма накладно, да и необходимого транспортного тоннажа под это нет. Восемнадцать с половиной тысяч километров — это почти половина окружности земного шара.

— Так что же, товарищ Серегин, — спросил Брежнев, — ваша Чилийская операция была только щелчком по носу зазнавшимся американцам, и не более?

— Желание щелкнуть зазнавшихся янки по носу было для меня самым последним в череде побуждающих мотивов, — парировал я. — На первом месте стояло требование моей совести дать исстрадавшемуся чилийскому народу свободу. На втором — желание Бича Божьего наказать злобного диктатора Пиночета, чтобы суд и кара постигли его в расцвете лет, а не в дряхлом старческом возрасте. В третью очередь, я хотел практически в тепличных условиях провести репетицию стратегической десантной операции. Прежде все мои высадки такого типа носили исключительно тактический характер, и сразу по завершении боевых действий следовала обратная амбаркация. Теперь что касается экономических дивидендов для Советского Союза от свержения в Чили Пиночетовского режима. Возить через океан необходимо не медную руду, а медь в слитках, или ещё лучше в катаной проволоке. Также Чили можно сделать базой для советских китобойных и рыболовецких флотилий в южной части Тихого океана. И это только так, навскидку, над всем прочим пусть подумают товарищи из вашего Внешторга. Я гарантирую, что ситуация не перевернется в обратную сторону, а они пусть занимаются всем остальным. Сейчас меня занимает совсем другой вопрос…

— Товарищ Серегин, не надо выражаться обиняками, — хмыкнул Брежнев. — Мы видим, что вы чего-то хотите у нас попросить, но не решаетесь сказать. Совсем не похоже на человека, пинком открывающего двери в Белый дом.

— Так то в Белый дом, а то к своим, — сказал я. — Самая большая моя проблема сейчас — это доставшееся мне после победы над демоном бывшее Царство Света, за двести лет деятельности этого злобного бестелесного мизерабля превратившееся в один большой концлагерь или ферму по поточному выращиванию для убоя на некротику четырнадцатилетних человеческих девочек с магическими талантами. К моменту моего появления там имелись только мужчины-надзиратели, чернокожий обслуживающий персонал, которого демон не держал за людей, и заключенные женщины и девочки различных сортов: племенные матки, наложницы надзирателей, старшие девочки, отсортированные для убоя, на племя и для того, чтобы стать наложницами, а также дети младших возрастов без разделения по полам. И более никого. Никакого так называемого свободного населения нет и в помине. После того, как все мужчины-надзиратели сгинули вместе со своим хозяином, у меня на руках осталась только масса подневольных женщин различного назначения и негритянский персонал. В настоящий момент у меня есть представление, где, точнее, у кого, взять необходимый мне технический и медицинский персонал, но вот учителя и воспитатели для совсем юных возрастов должны иметь исключительно российско-советское происхождение. Если я нарушу это правило, то в один очень не прекрасный момент могу обнаружить, что ситуация вышла из-под контроля, потому что население моего государства не разделяет моих базовых идейных устремлений. Такое не исправишь никакими политработниками, которые при излишнем усердии могут только усугубить ситуацию. Нет уж, с самого начала к этому делу необходимо иметь исключительно правильный подход.

— И сколько вам всего нужно учителей? — спросил Просто Лёня, даже не подозревая, какой его сейчас ждет удар.

— От трехсот тысяч, — сказал я, — и до миллиона…

— Сикоко-сикоко? — переспросил Ильич Второй, деланно хватаясь за сердце, юморист хренов.

— Минимум триста тысяч, оптимально миллион, — повторил я, — иначе никак. Вы сегодня видели моих нареченных сестренок, доставшихся мне от бывшего владельца дома, где я сейчас живу. Несмотря на то, что это вполне взрослые девушки, изнутри они наивны и чисты, как листы из только что распечатанной пачки высокосортной писчей бумаги. У меня просто не хватит возможностей лично заполнить все двадцать миллионов бланков, потому мне и нужны учителя с русско-советским культурным кодом в таком эпическом количестве. При этом, в связи с тотальной неграмотностью населения, на первом этапе мне нужны исключительно учителя начальных классов для общей ликвидации безграмотности и перешивки местных на русский культурный код. По большей части это могут быть девушки с восьми– или десятилетним средним образованием и выраженным педагогическим талантом. Видите ли, товарищ Брежнев, уровень жизни в Советском Союзе далеко не однороден, и если москвички из хороших семей вряд ли прельстятся дальней заграничной командировкой, то выпускницам детдомов и обитательницам глухих деревень и заштатных райцентров предложение высокооплачиваемой работы с педагогическим уклоном может прийтись вполне по вкусу. Парни после службы в армии могут остаться на сверхсрочку, поступить в школу прапорщиков или правдами и неправдами получить у командования части направление в военное училище, а девицам из тех же социальных групп и депрессивных местностей деваться некуда. А у меня срок контракта с полным обеспечением и немаленькой зарплатой пять лет, а дальше — либо триумфальное возвращение домой с кучей заработанных денег, либо продление ещё на пять лет, а может и оформление на постоянное место жительства. Учителя у меня на очень высоком счету и занимают первое место после тех профессий, представители которых рискуют жизнью по долгу службы.

— Ладно, Сергей Сергеевич, я вас понял, — сказал Ильич Второй. — И, хоть никаких социологически исследований в Советском Союзе не проводилось, думаю, что требуемый вами контингент в достаточном количестве мы у нас найдём. Дело только в добровольном желании выявленных нами девиц переселиться к вам в это бывшее царство Света на время или навсегда…

— А я не думаю, а знаю, — сказал я, выводя на голографический дисплей результаты психосканирование в разрезе Советского Союза в общем, а также по республикам и областям в отдельности. — Вот это — школьные выпускницы этого года, в том числе и детдомовки, которые не знают, куда себя девать после выпускных экзаменов. Вот это — юные девицы, поступившие в свои средне-специальные учебные заведения, потому что больше было некуда, а ПТУ помимо знаний дает общагу, то есть крышу над головой. Вот это — выпускницы тех самых ПТУ, которые ненавидят вою работу и ночами плачут в подушку, желая улететь хоть на Марс. Вот — девочки, которые, простите, занимаются проституцией, потому что ничем другим не могут заработать себе на жизнь. И речь идет не о шелках по последней моде, а о банальном куске хлеба с кефиром. Вот это — матери-одиночки, в том числе и скоропостижные разведенки, перебивающиеся с хлеба на воду и мающиеся в общаге с пеленками и подгузниками. Вот — вдовы, или опять же разведенки, с детьми, потерявшие надежду повторно выйти замуж, в том числе и с педагогическим образованием, а потому изо всех сил, позабыв о себе, тянущие своих чад в «люди». Ничего, кроме законченного эгоиста, при таком образе воспитания из ребёнка получиться не может. Если, забирая к себе все вышеперечисленные категории женщин, я стремлюсь сделать добро им самим, то в данном случае просматривается непосредственная польза для Советского Союза, у которого через десять-пятнадцать лет будет меньше шатателей и хулителей. Как видите, общая численность вашего проблемного контингента кратно превышает мою потребность в русско-советской культурной закваске.

— Хорошо, — кивнул Брежнев, — я отдам распоряжение товарищу Семичастному на основе вашей информации создать списки и проработать вопрос с контингентом. Насколько я понимаю, эти люди нужны вам чем скорее, тем лучше.

— Да, — сказал я, — это так. Только выпускницам этого года надо дать возможность сдать экзамены и получить аттестаты, а в остальном вы меня поняли правильно. Чем быстрее, тем лучше.

— В таком случае, — вздохнул Ильич Второй, — я лучше пойду. Откройте мне портал на дачу, а дальше я уже сам. И ждите меня через некоторое время с официальным визитом, вместе с главами государств социалистического содружества.

— Итак, — произнёс я, когда Ильич за номером два ушёл, — у нас сейчас, товарищи, следующий акт Марлезонского балета — разговор с Рейнхардом Гейдрихром.

тогда же и там же, линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Обнаружив Гейдриха по наличию связного портрета, я не стал выходить с ним на связь, а вместо того открыл просмотровое окно, чтобы глянуть, что поделывает один из величайших проходимцев в истории. И это было правильно: миляга Рейнхард обнаружился на приёме у своего вождя и учителя, фюрера всея Германии и прочая, прочая, прочая, Адольфа Гитлера, и там же, вместе с ними, находилось несколько безмолвных как истуканы генеральских фигур, среди которых массивной глыбой маячила свиноподобная туша Геринга. Гитлер орал резаным поросенком, так что закладывало уши, — но не на Гейдриха, а на собравшуюся в его кабинете генеральскую свору.

Насколько я понимаю, речь шла о застрявших в мокром мешке танковых дивизиях, уже три месяца не имеющих возможности сдвинуться ни туда, ни сюда, и не получающих нормального снабжения по причине того, что советская авиация разрушает переправы и портит мощеные дороги. И это при том, что даже через три месяца, прошедших после вызванного Анастасией искусственного потопа, по проселочным дорогам может пройти только специальная телега на шинах-дутиках, а любой другой транспорт садится по брюхо в жидкую грязь. Гитлера бесило, что его лучшие войска вместе со всей своей техникой застряли там, где от них нет никакого толку, в то время как единственное подвижное соединение, оставшееся за пределами мокрого мешка, это африканский корпус Роммеля. Да, пакость с небесными хлябями удалась на славу — надо будет поторопить товарища Сталина с утверждением линейки «полководческих» орденов имени Александра Невского, Кутузова, Суворова и адмирала Ушакова, чтобы он смог по достоинству наградить товарища Анастасию Романову, поставившую германские панцерваффе в положение «ни туда, ни сюда».

И вообще, не понимаю я таких методов, когда вопрос пытаются решить криком… как будто от этого просохнут дороги. И вообще, более-менее приятной для войны погоды осталось ещё дней на десять, а затем пойдут естественные затяжные осенние дожди, которые закончатся только в начале ноября, когда грянут первые двадцатиградусные морозы (сорок первый год, ептить — самая суровая зима столетия). И вот тогда германские танкисты смогут попытаться протаранить оборону Жукова по Днепру, — впрочем, никакой стратегической перспективы эта операция иметь не будет, ибо ноябрь по погодным условиям сильно отличается от июля. Без теплой одежды и соответствующих погоде смазок для техники и оружия наступить немцам будет ну очень интересно.

Да и Красная Армия нынче совсем в другом состоянии: не растеряна после внезапного нападения и глубокого вражеского прорыва, а отмобилизована — и численно, и по моральному настрою, а потому готова к драке. Кстати, мои самодельные экспериментальные «гадюки» после боев в Остропольском УРе понравились как практикам вроде полковника Турбина, так и самому товарищу Сталину. Окончательно в их пользу вопрос решился после того, как я сказал, что эти самоходки подходят не только для борьбы с танками, но и для того, чтобы огнём по амбразурам выводить из строя вражеские доты. А вот для боев в горах, а также в условиях городской многоэтажной застройки, необходимо изобретать особенную технику, способную вести огонь на зенитных углах возвышения.

По этой причине, если бы немецкие генералы с наступлением первых морозов предприняли подобную авантюрную попытку наступления на смоленско-московском направлении, я бы её только приветствовал, потому что она означала бы окончательный слом наступательного потенциала вермахта. Но, как понятно из той накачки, которую Адольф производил своим подхалимам, полная бесперспективность подобного решения очевидна даже этому бывшему ефрейтору. Впрочем, спеси в отношении «ефрейтора» у меня нет никакой, потому что в своём роде этот человек настоящий гений: оседлав чувство унижения германской нации после Версальского мира, он сумел поставить на грань тысячелетней катастрофы все человечество, что, в общем-то, дано не каждому злодею. Однако человечество в лице своих лучших представителей оказалось сильнее, и положило фрагментированный череп и зубные протезы своего мучителя в особый ящик на вечное хранение в архиве.

Но этот экземпляр пока жив, а потому может высказать генералам своё неудовольствие их поведением; а те стоят и в ус не дуют. По поводу дальнейшего хода войны у изрядно прореженного мной генералитета своё мнение, которое не демонстрируется окружающим, но хорошо видно Истинным Взглядом. Общая результирующая генеральских пожеланий маленькому человечку с короткими усиками дословно звучит как «да чтоб ты поскорее сдох». Правда, ни о каком заговоре речь пока не идет, ибо такие планы господа генералы начинают составлять только в том случае, если полярная лисица уже кусает их за зад. И иначе никак. Вот и сейчас Гитлер, прокричавшись, выгнал всех из кабинета, включая толстяка Геринга, чьи эксперты оказались бессильны в борьбе с самолетами-свистунами, которые творили в немецких тылах все что им захочется. И ведь технологическая фора там меньше десяти лет, плюс опыт одной большой войны, а уже получается что-то похожее на войну конквистадоров с голозадыми индейцами. Ну ничего, господа арийцы сами этого хотели, когда начинали эту войну — так пусть теперь кушают то, чего заварили, только с другой стороны барьера.

Однако пора. Я превращаю одностороннее просмотровое окно в полноценный портал и, шагнув внутрь, как вежливый человек, на тевтонской версии немецкого языка говорю:

— Добрый день, Рейнхард, добрый день, господин Гитлер. Для вас пока ещё добрый…

По лицу Гейдриха пробегает волна противоречивых чувств и эмоций: удивление, смущение, страх, облегчение и сдержанная радость. Гитлер же, вдруг как бы разом постарев на двадцать лет, с опущенными плечами и повисшей сальной челкой застыл в позе оцепенения от ужаса. Зря это он так на меня нервно реагирует. Сейчас я пришёл не за ним, потому что арест или физическое уничтожение этого человека пока преждевременны. Тренировка Красной Армии только началась, и все то время, пока она будет продолжаться, квинтэссенцию зла на противоположной стороне должен изображать этот сгорбленный человек с маленькими усиками.

— Рейнхард, — сказал я, — передайте своему вождю и любимому учителю, что сейчас я пришёл сюда отнюдь не за его шкурой, так что поживет ещё на свободе и в прежнем качестве. У меня к вам совсем другое дело, и это даже очень хорошо, что я нашел вас в обществе господина Гитлера. Так вам будет проще решить все поставленные задачи.

И вот тут Адик, едрить его в качель, отморозка, ожил.

— А вы, господин Божий Посланец, большой нахал, — проворчал он, глядя на меня исподлобья сквозь занавеску упавшей челки, — приходите внезапно к фюреру германской нации и пугаете до полусмерти. Надо же иметь хоть какое-то уважение к предводителю противоположной стороны…

— Нет у меня к вам никакого уважения, ибо, проявив мерзостное вероломство при нападении на СССР, вы потеряли его целиком и полностью, — парировал я. — Разговаривать с такими, как вы, можно только имея в руке заряженный и взведенный пистолет, направленный прямо вам лоб. Только так и никак иначе, потому что в любом другом случае ваше поведение становится непредсказуемым. И не надо тут строить из себя оскорбленную невинность, потому что я, и это ещё одно моё свойство, вижу вас насквозь.

— Ладно, герр Сергий, — махнул рукой Гитлер, ослабляя узел галстука и расстегивая воротник рубашки, — говорите, зачем пришли, и давайте как можно скорее покончим с этим делом, потому что в вашем присутствии мне становится нехорошо.

— Мне нужны все заключенные ваших концентрационных лагерей, — сказал я, — разве что за исключением гомосексуалистов и европейских политиканов, лобызавшихся с вами на Мюнхенской конференции — таким в моих владениях сразу же отрубают головы.

— Что? — удивленно спросил приободрившийся Гитлер. — Мы должны просто так отдать вам этих людей? Немцы в таком случае меня не поймут.

— Почему просто так, Адольф Алоизович? — удивился я. — Я всегда плачу за то, что мне нужно, если не беру это силой с трупа врага, но сейчас не тот случай. Ставки таковы: четыре унции звонкого металла за каждого взрослого и дееспособного человека, без различия пола и национальности, по две унции за ребёнка и унцию за старика. А ещё гарантирую, что эти люди никогда не вернутся в ваш мир, потому что они нужны мне для заселения пустующего владения, доставшегося мне после уничтожения владевшего этими землями демона. Господь отдал мне весь тот мир в ленное владение, но начинать свою деятельность мне требуется с самой пострадавшей его части. Во-первых, потому что сильнее всего во враче нуждается не здоровый, но больной, и, во-вторых именно там, на полностью разоренной земле, мне будет проще устроить жизнь по своему вкусу. В Основном Потоке Истории в результате устроенных вами безобразий в Европе погибло никак не меньше пятидесяти миллионов человек. Я изо всех сил стараюсь сократить эти потери, в том числе и таким экстравагантным способом.

— Ну хорошо! — вскричал Гитлер, — предложенные вами цены нас вполне устраивают. Теперь нужно договориться о практических деталях, но как это сделать, если я больше уже не могу находиться в вашем обществе и вот-вот потеряю сознание?

— Тогда вы на трое суток отпускаете с нами своего любимого ученика, договариваемся с ним, а потом он привозит к вам готовое соглашение, в котором все необходимые условия будут прописаны чёрными буквами на белой бумаге.

— Рейнхард, — страдальчески произнёс Гитлер, — иди вместе с этим человеком, нашим самым страшным врагом, и принеси мне то соглашение, о котором он говорит. Быть может, тогда он ещё на какое-то время отстанет от нашего рейха. А мне сейчас нужно отдохнуть…

Развернувшись, фюрер германской нации пошаркал к выходу, давая тем самым понять, что разговор закончен.

— Рейнхард, давай иди сюда, не задерживай меня, — сказал я и, узрев неприметную, как серенькая мышка, секретаршу-стенографистку, добавил: — И вы, девушка, тоже, бросайте свои записи и идите сюда. Сегодня вы видели невероятное, и это может стать причиной опасности для вашей жизни. И в то же время я не обижаю юных девиц, даже если прежде они служили моим врагам.

— Да, Марта, иди, — сказал Гейдрих, обернувшись. — У герра Сергия ты будешь в полной безопасности. Ему служат множество молоденьких девушек, и среди них немало таких же чистокровных ариек, как ты. Можно сказать, что это твой последний шанс.

После этих слов девушка вскочила из-за стола и быстрым шагом, почти бегом, бросилась догонять милягу Рейнхарда. Это дело в общих чертах было сделано, теперь требовалось утрясти детали.

пять минут спустя, там же, линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Едва закрылся портал в Вольфшанце, как я тут же открыл другой, в Тридесятое царство и, по принципу «подобное к подобному», переправил растерянную девицу Марту прямо в объятия лейтенанта Гретхен де Мезьер, которая теперь Маргарита Соколова. Я действительно ничего не имею против молоденьких девиц, даже если они прежде служили моим врагам. Покончив с этим делом, я развернулся к Гейдриху и сказал:

— Ну что, Рейнхард, поговорим?

— О чём вы хотите говорить, герр Сергий? — прикинулся дурачком любимый ученик Гитлера.

— О твоем любимом вожде и учителе и о том, как ему резко стало плохо в моем присутствии, — сказал я. — Обычные люди от одного моего вида сознания не теряют.

— Вы думаете, что наш фюрер, как это у вас говорят, оседлан демоном? — спросил Гейдрих.

— На просто оседланного ваш Адольф Алоизович не очень-то и похож, — ответил я. — Обычно им становится нехорошо только во время обряда экзорцизма, а я никаких действий в этом направлении не производил, да и проявившиеся симптомы нездоровья не совпадают. К тому же в тот момент, когда, назвав меня Божьим Посланцем, ваш вождь и учитель сказал о себе как о предводителе противной стороны, он имел в виду не Адольфа Гитлера как человека, а именно завладевшую его душой злую сущность. Или нет там уже вообще никакой души, и теперь вместо неё — только злое начало, истово ненавидящее все человечество в общем и германский народ в частности…

— Но постойте, герр Сергий, как же такое может быть, чтобы не было души? — удивился Гейдрих. — А как же тогда сознание, мышление и прочая свобода воли — как к добру, так и ко злу?

— Душа — это не более чем надстройка к сознанию дикого зверя, дарованная нам Творцом, — сказал я. — Некоторые спокойно обходятся и без души, считая её излишеством, потому что она не требуется для того, чтобы есть, пить и размножаться. Но некоторые, видимо пошли ещё дальше и заменили отсутствующую душу демоническим злым началом. Вот тут уже нет никакой свободы воли: сознание этого человека будет направлено только ко злу. Косвенно эту догадку подтверждает обращение вашего фюрера к немецким солдатам в канун нападения на Советский Союз, когда он заявил, что освобождает их от такой химеры как совесть. Для таких заявлений недостаточно простого бездушия, ибо пораженный им человек безразличен к окружающим, тут требуется активное стремление ко злу…

— В том мире, из которого происходит ваша супруга, в бытность советниками императора Михаила Александровича мы с Александром Васильевичем после воссоединения Австрии и Германии обращались к императору Вильгельму Второму по поводу одного его нового подданного, который грозил принести миру немало бед, — по-русски произнесла товарищ Антонова. — Кайзер перепоручил это дело своей тайной полиции, и та произвела всестороннее расследование со всей свойственной немецкой нации тщательностью и пунктуальностью, в ходе которого были опрошены бывшие школьные соученики подследственного и его случайные венские знакомые, а один из полицейских агентов, юноша, как говорят в Третьем Рейхе, стопроцентно арийской внешности, даже завязал с Гитлером довольно близкое знакомство. В результате произведенных действий германским коллегам удалось выяснить, что злобой на весь мир этот персонаж сочился с самого раннего детства, и это чувство никак не связано с его неудачами на художественном поприще. На встрече, состоявшейся на борту дальнего броненосного рейдера «Измаил» сразу послу успешного завершения Лондонской конференции, мы обсудили этот вопрос в узком кругу Посвященных, и вынесли решение, что жить господину Гитлеру, в общем-то, и незачем, оставив метод устранения на усмотрение германских коллег. И все, в той версии истории эта особь человечество своими завиральными идеями не беспокоила.

— Теперь кое-что понятно, — сказал я, — мы, конечно, могли предпринять своё расследование в мире нашего царя Михаила, но поскольку уважаемая Нина Викторовна считается источником очень высокой достоверности, то мы примем её сведения как рабочую гипотезу. Если Адольфа Гитлера осеменило чужеродной сущностью в самом раннем возрасте, то тогда его личность развивалась исключительно под влиянием злого начала. Не исключено, что там вообще нет ничего человеческого, а один лишь демон, причём не из высших, а, так сказать, средней руки…

— Вы, товарищ Серегин, лучше бы не производили отвлеченных рассуждений, а своими методами посмотрели, что там поделывает господин Гитлер, — с некоторой ехидцей сказал Александр Тамбовцев. — Быть может, он после встречи с вами уже и подох давно. Это нам рядом с вами радостно и сладко, а вот подобных личностей от ваших эманаций должно корежить, как тараканов от дихлофоса.

Ну, я и открыл просмотровое окно по метке ауры величайшего злодея в истории, после чего все увидели, как два здоровенных эсесовца из личной охраны волокут теряющего разумение фюрера германской нации под моросящим дождем из бункера для совещаний с генералами в бункер, где находятся его личные апартаменты. Сказать честно, на месте Адика я бы сурово наказал того дебила, который проектировал «Вольфшанце», не предусмотрев подземных переходов хотя бы между главными сооружениями, используемыми первым лицом. Такое было бы полезно и в смысле скрытности перемещения, и ради защиты заказчика от возможной непогоды. Впрочем, предполагаю, что мой умный совет этому величайшему из всех негодяев уже не потребуется: его самочувствие ухудшается прямо на глазах. Есть подозрение, что дотащив своего фюрера до места, телохранители с чистой совестью смогут класть его не на постель, а прямо в гроб. Воистину — ничего не сделал, только вошёл…

— Лилия, — как всегда в подобных случаях сказал я в пространство, — ты мне нужна!

Хлоп! — И мелкая божественность тут как тут.

— Кого тут нужно лечить, папочка? — привычно спросила она.

— Лечить никого не надо, нужна диагностика, причём дистанционная, через окно, — ответил я. — Вон, видишь того персонажа? Мне нужно знать, он ещё оклемается или ваш Харон уже дал ему своим веслом по голове?

Лилия бросила через портал только один беглый взгляд, и сморщилась как при виде протухший дохлятины.

— Папочка! — воскликнула она, — но это же не человек, а натуральный демон! Ничего человеческого в нём нет, одна лишь злоба и жажда всеобщего разрушения.

— Мне это известно, — ответил я, — но все равно требуется знать, продолжит это тело дышать и отправлять прочие физиологические надобности или же вместе с демоном упокоится в могиле.

— Ты, папочка, правильно сказал про «вместе», — подтвердила мелкая божественность. — Я не знаю, как такое получилось, но демон и человеческое тело стали неразделимы. При этом демон поврежден, и весьма существенно. Его энергетическая структура вскрыта и разомкнута, а потому он непрерывно теряет то, что можно было бы назвать жизненной энергией. А без демона не будет жизни и в человеческом теле. Сначала это будет просто бессознательное состояние, за ним придёт кома, а потом смерть. Другого исхода быть не может.

— Ну что, Рейхард, — сказал я, посмотрев на предполагаемого наследника Гитлера, — готовы вы к терновому венцу преемника вашего любимого учителя, или стоит произвести в это звание кого-то из ваших генералов? Да не тряситесь вы как осиновый лист! Ведь ваша фигура — чуть ли не единственная, пригодная для того, чтобы попытаться спустить все на тормозах. Некоторые из ваших генералов тоже способны на подобный финт ушами, но у них сразу же возникнут контры с партийными структурам, фактически полностью слившимися с государством. А это способно поломать любую, даже самую грубую игру.

— Но партией командую не я, а Борман, при том, что Гиммлеру подчиняются все войска СС, — клацая зубами, произнёс Гейдрих. — Боюсь что контры, на этот раз между партийными структурами будут неизбежны. Борман, например, скорее всего, пожелает двинуть вперёд Геринга. Толстый Герман глуп и наивен, поэтому ловкий начальник партийной канцелярии сможет вертеть им как угодно.

— Борман с Гиммлером тоже могут быть внезапно смертны, как и Геринг, — ответил я. — У нас, у русских, есть поговорка, что если началась большая пьянка, то не стоит жалеть соленых огурцов на закуску. Если вы, Рейнхард, решитесь, то я поддержу вас всей своей мощью. Несколько десятков тысяч моих верных тевтонского, то есть германского, происхождения требуют, чтобы с местной Германией обошлись как можно мягче, не топтали бы и не мяли землю фатерланда и уж тем более не отрезали бы от неё куски на радость всяким польским бездельникам. Истребление нацистской идеологии не должно вылиться в очередное оскорбление и унижение немецкого народа, когда миллионы перемещенных лиц германской национальности побредут в неизвестность в западном направлении, потому что новые хозяева восточных немецких земель указали им на дверь.

— Ну что же, — сказал Гейдрих, — если вы, герр Сергий, готовы признать Германию в существующих границах, то и я тоже рискну взяться за предложенное вами дело. По крайней мере, в таком случае мне будет ради чего рисковать.

— Германия в границах на двадцать второе июня сорок первого года тебя устроит? — спросил я. — Если да, то пора действовать. Как только новость о смерти Гитлера или его серьёзном нездоровье вырвется за пределы «Вольфшанце», то счет пойдёт на часы, если не на минуты.

— Хорошо, я готов! — сказал будущий фюрер всея Германии, подтянувшись. — Что нужно делать прямо сейчас?

Вместо ответа я раскрыл портал в Тридесятое царство, туда, где квартировал германо-тевтонский батальон спецназначения под командованием гауптмана Вернера фон Баха, и крикнул:

— Боевая тревога, парни, форма одежды номер три, и командира ко мне, бегом марш!

Не прошло и минуты, как через портал в мой кабинет, на ходу застегивая последние пуговицы мундира, вбежал мой добрый Вернер.

— Здравия желаю, герр командующий! — выкрикнул он, становясь по стойке смирно. — Гауптман Вернер фон Бах прибыл по вашему распоряжению!

— Вольно, Вернер, — сказал я. — Вот этого человека зовут Рейнхард Гейдрих, он будущий фюрер всего немецкого народа. По крайней мере, на данном этапе мы с Небесным Отцом хотим, чтобы было так, а не иначе, потому что это сильно уменьшит количество жертв, в том числе и среди немцев. Надеюсь, ты меня понимаешь?

— Яволь, герр командующий, понимаю! — гаркнул гауптман под раскаты небесного грома, слышные даже здесь, в святая святых космического линкора цивилизации пятого уровня.

— В таком случае, — сказал я, — сейчас ты со своими людьми пойдёшь вместе с этим человеком и будешь выполнять его указания. Если он скажет, что кого-то нужно убить, то вы его убьете, если арестовать, то арестуете. И, самое главное, нужно позаботиться, чтобы ни по телефону, ни по радио, ни каким-либо иным образом в Берлине не стала известна истинная подоплека происходящих событий. Это должно быть сделано в первую очередь.

— Яволь, герр командующий! — отрапортовал гауптман фон Бах. — Ваше указание будет выполнено максимально точно и в полном объеме! Разрешите выполнять?

— Выполняйте! — скомандовал я и хлопнул Гейдриха по плечу. — Не мандражируй, Рейнхард, тут все как в воздушном бою: если враг подставил тебе свой хвост на пистолетной дистанции, то твое дело — расстрелять его из всех стволов, прежде чем он опомнится и вывернется из опасного положения.

— Вот это точно, герр Сергий, — сказал мой нечаянный протеже.

И тут в мой кабинет, топая сапожищами, стали вбегать бойцы гауптмана фон Баха. Пух и прах, прах и пепел… У бедолаги Рейнхарда при виде таких волчар в буквальном смысле глаза на лоб полезли. Вот это я понимаю, истинные арийцы! Особенно хороши были доппельсолднеры, таскающие пулемет МГ–34 с примкнутой коробкой на пятьдесят патронов словно игрушечное пластмассовое ружьишко…

Дальнейшее было делом техники, и наблюдали мы за событиями через просмотровое окно, готовые вмешаться, если потребует ситуация. Как минимум Вернер фон Бах и бойцы его батальона были моими людьми, за которых я несу всю полноту ответственности и перед Единством, и перед своей совестью.

Когда Гейдрих, Вернер фон Бах и бойцы из группы непосредственного прикрытия ворвались в спальню к Гитлеру, тот был ещё жив, пытался говорить, но с губ слетало только невнятное мычание.

— Мой фюрер! — вскричал миляга Рейнхард, картинно падая на одно колено перед постелью умирающего. — Едва только я узнал, что вам стало плохо, то сразу забросил все дела и бросился сюда. Скажите, что нужно сделать — и я все исполню!

Гитлер пытался что-то сказать: быть может, напутствовать своего лучшего ученика, а быть может, проклясть за то, что тот отклонился от ключевой расовой доктрины национал-социализма, — но язык его уже не слушался. Однако Гейдрих склонил своё ухо к устам умирающего, как будто пытаясь уловить его последнюю волю, после чего поднял голову и сказал:

— Наш фюрер повелел мне заботиться о Германии так же, как заботился он сам. И любого, кто в это усомнится, мои люди немедленно отправят к праотцам. Они это умеют, и им будет все равно, кто станет их жертвой — штатский бездельник или боевой генерал. Когда речь идет о судьбе Германии, мне становится не до сантиментов. Герр Раттенхубер, вы признаете меня фюрером Германии или предпочтете прямо сейчас благополучно отправиться в ад?

Ганс Раттенхубер, в спину которому весьма невежливо упирался пистолет гауптмана фон Баха, несмотря на прямую угрозу, упрямо молчал. На тот момент ему ещё было неизвестно, что вся внутренняя территория Вольфшанце, так называемая зона безопасности–1, уже захвачена немецкоговорящими пришельцами в чуть поношенной и обмятой форме ваффен СС, и теперь они орудуют в зоне безопасности–2, и охрана бессильна, когда угроза приходит не извне, а изнутри.

И как раз в этот момент Гитлера стали бить предсмертные корчи. Агонизировал смертельно раненый демон, а вместе с ним умирала и вмещающая его оболочка. Но страшнее всего были не судороги, а те трансформации, что по мере процесса умирания происходили с телом того, кто при жизни назывался Адольфом Гитлером. Серела и покрывалась дряблыми складками кожа, клочьями отпадали с черепа волосы. Покойник (а это было уже именно так) становился непохож сам на себя живого, превращаясь в какого-то киношного Горлума. И все присутствующие, не исключая Гейдриха, смотрели это расширенными от ужаса глазами. Вот зачем в Основном Потоке была нужна лошадиная доза цианистого калия, а потом ещё и пуля в затылок от адъютанта — исключительно ради того, чтобы демон не пытался продлить своего существования за счет жизненных ресурсов ещё не умершего тела. Но вот труп сотрясла последняя, самая сильная конвульсия, и он застыл неподвижно. Мертвый Адольф Гитлер ничуть не напоминал себя живого.

Штандартенфюрер Раттенхубер нервно сглотнул и, повернувшись к Рейнхарду Гейдриху, негромко, но твёрдо произнёс:

— Командуйте, мой фюрер, я выполню любое ваше приказание!

— Ну что же, Ганс, так гораздо лучше, — устало сказал новоиспеченный вождь всего германского народа. — А теперь будьте добры вернуть сюда господ генералов, если они ещё не улетели к себе в «Мауэрвальд». А если улетели, то дайте команду вернуться. На этот раз будем разговаривать без крика, по-деловому…

И тут Ева Браун, до того безмолвным истуканом стоявшая в сторонке, вдруг истошно завопила срывающимся на визг фальцетом, как будто её прямо сейчас пилили вдоль дисковой пилой.

— Герр Сергий, — сказал Гейдрих как будто в никуда, — вы же сейчас наблюдаете за нами, я знаю. Будьте добры заткнуть эту дуру и забрать её отсюда, а то от её вопля думать нет никакой возможности…

Выполняя просьбу своего протеже, я бросил через портал заклинание стасиса, и визг оборвался как обрезанный ножом.

— Вот так, Ганс, — в наступившей тишине произнёс новоявленный фюрер, — тот, кого считали ненавистником Германии и всего немецкого народа, на самом деле был врагом только вот этого существа, а к немцам вообще и к германскому государству герр Сергий относится вполне благоприятно. Должен сказать, что в его конфидентах ходят два варианта кайзеррейха — образца пятнадцатого и восемнадцатого годов. В первом случае герр Сергий примирил русских с немцами и помог кайзеру Вильгельму поставить старушку Францию в позу Седана, когда зад находится выше головы. Во втором случае все ещё в процессе: честный мир на востоке уже подписан, а вот основные события на Западном фронте развернутся неделю или две спустя. А ведь при обычном развитии событий в прошлой Великой Войне у Центральных держав не было ни единого шанса, но пришёл Божий Посланец, и все переменилось. Надеюсь, что и нас не минует чаша сия…

Когда начальство вышло, двое бойцов Вернера фон Баха взяли окаменевшую тушку Евы Браун и закинули её ко мне в кабинет через портал. И только тут я осознал, что всю политику по сорок первому году требуется строить заново… Вот она — цена тому случайному «Ничего не сделал, только вошёл».

пять минут спустя, там же, линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

— Итак, товарищи Самые Старшие Братья, — сказал я, отключив звук на просмотровом окне, — у кого будут какие мнения по поводу случившегося сегодня исторического взбрыка? Знаете ли, никогда не мог представить себя в роли полковника Штауффенберга, подкладывающего портфель с бомбой под ноги Гитлеру…

— Ничего общего со Штауффенбергом у вас, Сергей Сергеевич, нет, — довольно резко сказала Нина Антонова. — Тот был полным придурком, желавшим установить мир на Западе, чтобы в компании с американцами и англичанами изо всех сил навалиться на Советский Союз. Ничего хорошего для Германии из попытки воплощения такой идеи получиться не могло. Англосаксам требовалось как можно скорее покончить с германским фашизмом в Европе, чтобы использовать Красную Армию в качестве решающей ударной силы в изрядно затянувшейся войне на Тихом океане, а не продлевать конфликт и там и там до бесконечности. К конфронтации с Советским Союзом они намеревались перейти только после полного разгрома предыдущих противников…

— Это понятно и без дополнительных объяснений, — ответил я. — Все мы тут грамотные, в школе учились. Я спрашиваю, что нам делать сейчас, в связи с внезапным исчезновением с политической сцены господина Гитлера, а о том, кем это персонаж оказался на самом деле, мы поговорим потом. Да и не имеет это сейчас особого значения. Ну-с, кто будет говорить первым?

— Прежде всего, — сказал Александр Тамбовцев, — о случившемся необходимо поставить в известность товарища Сталина, ибо этот человек ни в одной из своих ипостасей не любил неожиданностей и недоговоренностей. Без него решать вопрос дальнейшей политики на германском направлении просто бессмысленно.

— Да, — подтвердила Нина Антонова, — это так. В противном случае неизбежно большое недоверие, а этого, как мы понимаем, вам не надо ни при каких обстоятельствах.

— Недоверия не будет, — сказал я, открывая просмотровое окно в сорок первый год на Ближнюю Дачу.

А там — картина маслом, хоть вставляй в хрестоматию: Верховный Главнокомандующий Советского Союза, пыхая зажатой в зубах трубкой, в свете настольной лампы работает с документами… Прямо так вламываться в рабочий кабинет к советскому вождю я не стал, а вышел на связь через «портрет».

— Добрый вечер, товарищ Сталин, — произнёс я, когда абонент «снял трубку», — извините за внеурочное беспокойство, однако вам следует знать, что несколько минут назад в своём «Волчьем Логове» скончался один из величайших злодеев мировой истории Адольф Гитлер, и непроизвольной, но непосредственной причиной его смерти стал я сам…

— Это как так могло быть, товарищ Серегин, что вы стали непроизвольной и в то же время непосредственной причиной смерти этого человека? — спросил Виссарионыч, откладывая свою трубку в пепельницу. — Не то чтобы нам его было жалко, гори он огнём, но все же интересно…

Пришлось объяснить, причём кратко, ибо и товарищ Сталин не любит излишнего многословия, да и времени на лишние разговоры нет. Самолет с германскими генералами успел взлететь с аэродрома, но тут же, повинуясь команде «к ноге» снова пошёл на посадку. А это значит, что на кону — разговор со вторым по значимости человеком в Третьем Рейхе начальником штаба сухопутных войск генерал-полковником Гальдером. Командующего этими самыми войсками генерал-фельдмаршала Браухича, кстати, Гитлер в отставку все же выпер, не дожидаясь декабря — формально за разгром группы армий «Север», а на самом деле только потому, что этот человек в условиях войны против Советского Союза представлял собой красивую ненужность.

— Да, неожиданно все это, — хмыкнул Верховный. — Мы думали, что имеем дело с человеком по имени Адольф Гитлер, а это вдруг оказался демон, который к тому же так внезапно оставил наш мир, не попрощавшись и не сказав никакой исторической фразы. Но соболезнований мы Берлину при этом приносить не будем. Не тот случай. Ви лучше скажите, что собираетесь делать дальше?

— А вот этот вопрос, — ответил я, — невозможно решить без вашего непосредственного участия, ибо я всего лишь прохожу насквозь через ваш мир, оказывая только экстренную помощь, при том, что вам лично предстоит вести его к светлому будущему. Должен заметить, что вопрос отлагательства не терпит: ситуация в «Волчьем Логове» и вообще в Германии меняется с каждой минутой. Сейчас, следующим номером программы, должен последовать разговор нового германского фюрера с Гальдером, Йодлем и командующим группой армий «Центр» фельдмаршалом фон Клюге по прозвищу «Умная лошадь». Поэтому предлагаю вам экстренно прибыть ко мне на «Неумолимый», чтобы принять участие в деятельности оперативного штаба, состоящего из меня, вас и четырех Самых Старших Братьев в качестве политических консультантов. Они в примерно подобной ситуации уже плавали.

— Вот это конкретный разговор, товарищ Серегин, — сказал повеселевший Виссарионыч, убирая бумаги со стола в сейф и запирая его на ключ. — Впрочем, ничего другого я от вас и не ожидал, ибо не такой вы человек, чтобы крутить тёмные дела за спиной у союзника. Ну что же, я готов.

Последние слова донеслись до меня уже не через карту, а через открытый портал.

— Добро пожаловать, товарищ Сталин, — сказал я, — хоть расстались мы совсем недавно, но можно сказать, что это было в прошлую эпоху.

— Да, — сказал тот, привычно переступая через границу между мирами и оглядываясь по сторонам, — умеете вы, товарищ Серегин, войти так, что потом Гитлеры начинают дохнуть как мухи…

Самые Старшие Братья при появлении советского вождя как-то непроизвольно выровнялись как по линейке и подтянулись. Да, это я со своим императорским потенциалом и рангом Специального Исполнительного Агента Творца Всего Сущего, могу ощущать себя с этим человеком на равных, а другим этого не дано. Меньшинство ненавидит его до зубовного скрежета, а все остальные так же истово обожают. Виссарионыча, кстати, показной пиетет по отношению к своей фигуре несколько смущает.

— Вольно, товарищи, не надо тянуться перед товарищем Сталиным, он такой же человек, как и все, — говорит советский вождь. — Вы тоже в своих прошлых жизнях были людьми немаленькими, тянули общий воз наравне с Верховным Главнокомандующим и целых четыре мира хранят о вас благодарную память. Пока вас тут не было, товарищ Брежнев мне о вас немало рассказал самых превосходных историй — о товарище, Бережном с которым он вместе служил, побольше, об остальных поменьше, но все равно опыт того мира мы сейчас торопливо внедряем в жизнь, творчески соединяя с теми истинами, что преподал нам товарищ Серегин.

И вот тут пришло время смущаться уже четверке Самых Старших Братьев.

— Мы, товарищ Сталин, — сказала Нина Антонова, — как всякие честные люди, следовали совету императора Марка Аврелия, делали что должно, чтобы свершился замысел того, кто послал нас в те раненые миры с наказом поступать исключительно по совести. И тот же принцип мы намерены исповедовать и на службе у товарища Серегина, который есть для нас самое лучшее начальство во всех подлунных мирах. Уж извините, сказала как умела.

Виссарионыч машет рукой в знак того, что все понимает, оборачивается, и тут его взгляд падает на «окаменевшую» тушку Евы Браун. Безумный взгляд, гримаса ужаса, раскрытый в беззвучном крике рот, и растрепанные волосы делают эту женщину похожей на участницу арийского конкурса «Фрау Гарпия».

— О, товарищ Серегин! — сказал он. — А эта женщина перед вами чем провинилась?

— Собственно, передо мной ничем, — ответил я. — Это любовница Гитлера по имени Ева Браун, которая присутствовала при его кончине и наблюдала все метаморфозы, что произошли с мертвым телом, и это почти свело её с ума. С одной стороны, эта женщина — вольная или невольная соучастница преступлений, с другой стороны, одна из жертв этого злобного существа. Я уже рассмотрел её дело и, взвесив все про и контра, вынес решение. Госпоже Еве Браун будет предложено пройти аквилонским Путем Искупления, а при отказе она будет тихо и безболезненно умерщвлена, а тело её уничтожено. Dixi! Я так сказал!

— Ну хорошо, — согласился советский вождь, — делайте с этой особой то, что считаете нужным, нам она безразлична. Вы лучше скажите, как вы намерены реагировать на такую неожиданную ситуацию, и что теперь, по вашему мнению, следует делать Советскому Союзу?

— Если говорить в общих чертах, — сказал я, — то есть два варианта развития событий. Если моему протеже не удается удержаться на вершине собачьей кучи-малы, где сейчас каждый будет рвать каждого, или он откажется проводить приемлемую для нас политику, то наши планы от смерти Гитлера не поменяются ни на йоту. Третий Рейх будет разгромлен, а Европа советизирована до самого Ламанша. При этом на крики англосаксов с галерки не следует обращать не малейшего внимания. Не их собачье дело, что мы делаем на своей половине мира, и как. А если Рейнхард Гейдрих сможет удержаться на посту фюрера германской нации и провернуть что-то вроде почетной капитуляции, при которой Германии выйдет из войны с обязательством тотальной денацификации, Третий Рейх в границах на двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок первого года станет моим вассалом, а остальная Европа подвернется сплошной советизации. Немцы в таком случае будут моей и только моей заботой, как и желают мои Верные германского происхождения, а Советский Союз получит возможность без боя занять оккупированные немцами территории по принципу «пост сдал, пост принял», резко сократив издержки и сроки своей инвазии в Европу. Кроме всего прочего, для моих вассалов обязательны все заключенные мной договора, в том числе и тот союзный договор, который я заключил с вами в самом начале своей деятельности в вашем мире. Один росчерк пера нового фюрера — и вермахт воюет в одном строю с Красной Армией. А потом там начинается разоблачение бредней Розенберга по поводу «теории крови» и расследование преступной деятельности предыдущего режима. Однако должен заметить, что это соглашение не будет распространяться ни на одного германского сателлита, благодаря чему они становятся вашей законной добычей. Финляндия, Румыния, Венгрия, Болгария, Хорватия, Италия, режим Петена и франкистская Испания будут к вашим услугам в качестве мальчиков для битья.

— Ну что же, товарищ Серегин, — немного подумав, произнёс Виссарионыч, — такая позитивная программа нас вполне устраивает, тем более что в зимнюю кампанию мы планировали заняться как раз Финляндией. Благодаря вашей помощи Советскому Союзу финнам в Карелии ни на шаг не удалось потеснить Красную Армию с приграничных рубежей, так что исходные позиции для наступления вглубь финской территории у нас просто великолепные. И в тот момент, когда Маннергейм будет бросать все доступные силы на отражение этой явной смертельной опасности, последует внезапный планерно-вертолетный десант в Хельсинки, после чего песенка белофиннов будет спета. А Антонеску и прочим кагалом фашиствующих диктаторов мы займемся уже во время весенне-летней кампании сорок второго года, окончательные контуры которой будут определены по её ходу. Чем лучше у нас пойдут дела, тем амбициозней будут конечные цели. Общее понимание, как делаются такие вещи, у нас теперь есть, осталось воплотить это знание на практике.

Я пожал плечами и сказал:

— У меня есть такое предчувствие, что момент, когда меня выпустят из вашего мира дальше наверх, стал близок как никогда. И основная задача по излечению вашего мира от нацистской чумы близка к своему разрешению, и вас, товарищ Сталин, больше не требуется водить за ручку как маленького и тыкать носом в очевидные вопросы. А сейчас — тихо, кажется, там уже все начинается.

И точно: в просмотровом окне было видно, как в комнату для совещаний, где уже находятся Гейдрих с фон Бахом и Раттенхубером, торопливо входят Гальдер, Йодль и фон Клюге. На лицах генералов — выражение недоумения и даже легкой тревоги, потому что такое экстренное возвращение после разговора на повышенных тонах могло означать все что угодно, вплоть до ареста и отправки в Дахау.

— Рейнхард, а где фюрер? — от лица генеральского коллектива несколько высокомерно спрашивает Гальдер.

— Я теперь фюрер германской нации, — в пику ему отвечает мой протеже. — Примерно полчаса назад фюрер германской нации скоропостижно скончался в своих апартаментах при весьма странных обстоятельствах, свидетелем чему был я сам, его телохранители, личный врач и начальник личной охраны штандартенфюрер Раттенхубер, который присутствует здесь, чтобы подтвердить мои слова, а не затем, чтобы взять вас всех под арест. Подобное тоже может случиться, но только в том случае, если мы не договоримся.

— А о чём мы должны договориться, Рейнхард? — с легкой насмешкой спросил Гальдер.

— О том, — сказал Гейдрих, — что я смогу закончить эту войну без превращения Германии в ещё одну советскую республику, а никакой другой претендент даже понятия не имеет о том, как этого добиться. Более того, если в результате неких пертурбаций фюрером Германии станет Генрих Гиммлер, то всех вас ждет ожесточенное кровопролитное сражение на руинах Германии и ужасающие жертвы немецкого народа.

— А вы, Рейнхард, значит, знаете, как это сделать? — приподняв одну бровь, спросил начальник штаба сухопутных войск. — А как же та сила неодолимой мощи, которая объявила войну Германии почти сразу же после начала нашего победоносного похода на Восток? Она позволит вам выйти их этого кровавого дела сухим, даже не замочив ног?

Гейдрих перекрестился и подняв глаза вверх (актер несчастный) заупокойным голосом заговорил:

— Имя той силе — герр Сергий из рода Сергиев, это воин, бог-полководец, самовластный монарх, адепт Порядка, Специальный Исполнительный Агент Творца Всего Сущего, Бич Божий и младший архангел, который существует нераздельно и неслиянно с человеческой ипостасью, покровительствуя не только русским, но и немцам. Выполняя поручение Адольфа Гитлера, я в качестве парламентера побывал во владениях герра Сергия, и результатом того визита стали правила управляемого конфликта, на который наш бывший фюрер был вынужден пойти под угрозой уничтожающих ударов по верхушке Третьего Рейха. Вы сами были участником того совещания, и помните, с какой неохотой тогда Адольф Гитлер согласился на предъявленные ему условия. Сегодняшний визит герра Сергия в «Вольфшанце» никак не был связан с каким-то неудовольствием, возникшим в результате невыполнения того соглашения. Этот человек в ипостаси самовластного монарха желал прикупить у нас несколько миллионов заключенных концлагерей и прочих неблагонадежные личностей, о которых мы ещё можем пожелать избавиться. Весь этот малоценный человеческий материал необходим Божьему Бичу для заселения почти пустующего владения, совсем недавно отбитого им у демона, ранее владевшего всем тем миром. Более того, в небесной канцелярии весь тот мир уже оформлен как личное ленное владение герра Сергия, и он теперь обязан заботиться о преумножении населения и его счастье. Однако даже краткосрочный контакт между Адольфом Гитлером и носителем божественной благодати привел к непоправимым последствиям для нашего бывшего фюрера — ему сразу стало плохо, при том, что визитер свыше даже не почесался. Наш бывший фюрер торопливо отдал мне указания отбыть в Тридесятое царство, чтобы договориться об этой сделке, после чего удалился на подгибающихся ногах. Узнав, что мой фюрер умирает, я тут же бросился обратно, и едва успел к смертному одру. А ещё минут через пять наступила смерть, после которой тело нашего бывшего вождя изменилось настолько, его нельзя будет хоронить в открытом гробу. Сказать честно, его вообще нельзя будет хоронить, потому что нет никакой гарантии, что в будущем какие-нибудь умники не попытаются провести эксгумацию и не увидят то, что непозволительно для людских глаз.

— Да, это так, — глухим голосом произнёс молчавший до того Ганс Раттенхубер, — я сам лично, от начала и до конца, наблюдал весь процесс смерти того, кто называл себя Адольфом Гитлером, и могу сказать, что ничего более жуткого в жизни не видел. Если нами и в самом деле руководил настоящий демон, тогда все мы будем прокляты и окончательно погибнем, если не примем к действию план нашего нового фюрера.

Генералы переглянулись и генерал-фельдмаршал фон Клюге, скептически кривя губы, спросил:

— А как вы докажете, что прямо и непосредственно связаны с Божьим Посланцем и что все ваши слова не являются чистейшим блефом? А то верить вам, Рейнхард, это себя не уважать, ибо врете вы с той же легкостью, как и дышите.

Мой протеже с презрением посмотрел на наглого генералишку и, пользуясь данными мной полномочиями, сказал бойцам гауптмана Вернера фон Баха:

— Эй, парни, арестуйте-ка этого многогрешного наглеца и отправьте его под светлые очи своего обожаемого командующего, чтобы тот лично мог вынести ему приговор.

Парни отделись от стены, где они изображали охрану, в мгновение ока обезоружили и скрутили «Умную Лошадь», после чего втолкнули растерявшегося генерал-фельдмаршала через раскрывшийся портал в мои апартаменты на «Неумолимом». А тут мы с Виссарионычем и Самыми Старшими Братьями — донельзя серьёзные и даже суровые.

— Пес смердящий Гюнтер фон Клюге по прозвищу Умная Лошадь, — громовым голосом произнёс я на тевтонской версии немецкого языка, — ты обвиняешься в том, что приказал расстреливать на месте советских женщин-военнопленных, одетых в военную форму, якобы за то, что они нарушили свои гендерные роли. Во-первых, не тебе, поганая лохань со свинособачьим дерьмом, решать, какие гендерные роли для русских женщин правильные, а какие нет, во-вторых, отданные тобой приказы являются злодеянием против человечности и военным преступлением, для которого нет ни срока давности, ни смягчающих обстоятельств. А посему, пользуясь дарованными свыше полномочиями, я приговариваю тебя к смертной казни через сажание на кол так, чтобы твои земные мучения длились никак не меньше недели, после чего для тебя начнутся муки загробные. Dixi! Я все сказал.

Приговоренный хотел было протестующе заорать благим матом, но я заткнул ему рот колпаком тишины. Однако поскольку портал все это время оставался на той стороне, в «Вольфшанце» слышали и отчасти даже видели то, что происходит у нас здесь, на «Неумолимом», в семьдесят шестом году.

— Э, Рейнхард, — сказал Франц Гальдер, — мы так не договаривались…

— После того, как герр Сергий вынес свой приговор, я с этим уже ничего не могу поделать, — пожал плечами Гейдрих. — Военное преступление — это весьма серьёзно. Мелкие шалости ещё можно загладить верной службой в особо неприятных местах, а вот приказ на расстрелы военнопленных или гражданских лиц карается только смертью. Однако, поскольку вы, Франц, подобных распоряжений не отдавали, то можете спать спокойно. После перехода на правильную сторону все ваши грехи будут прощены. А про герра фон Клюге забудьте, он для вас все равно что умер.

— Именно так, господа генералы, — подтвердил я, появляясь в проеме портала. — Встаньте на правильную сторону, тогда и у вас лично, и у Германии в целом все будет хорошо. В противном случае большая беда будет и там, и там. Если вы согласны на моё предложение, то на советско-германском фронте объявляется негласное перемирие с прекращением огня вплоть до окончательной утряски ситуации внутри Германии, после чего мы ещё раз встретимся для выработки условий по окончательному прекращению войны. Прощайте.

Когда портал закрылся (то есть превратился в просмотровое окно), генерал-полковник Гальдер думал совсем немного.

— Хорошо, Рейнхард, — сказал он, — если все так серьёзно, то армия поддержит ваши устремления занять пост фюрера Великой Германии. Можете в этом рассчитывать на нас с Альфредом, мы сделаем для этого все необходимое.

Восемьсот девяносто восьмой день в мире Содома, около полудня, Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Терпения

Ева Браун, бывшая любовница бывшего фюрера Германии

Что это? Сон? Или бред? Мои мысли были разбросаны как осколки разбитого стекла. Казалось, что я схожу с ума, но вместе с тем я понимала, что мой рассудок при мне — и мне хотелось, чтобы это было не так. Сумасшедшие счастливы — они не осознают действительности. А я не просто её осознавала — эта действительность проходила сквозь меня, сквозь все моё существо… И это было больно. Так больно, что хотелось умереть, чтобы не испытывать этих мук…

Я любила его больной любовью. Я цеплялась за него, жертвовала собой, не мыслила своего существования без него. Я точно знала, что мы никогда не расстанемся и умрем в один день. За что я любила его? Я не могу и никогда не могла этого объяснить. Тогда я говорила себе, что любовь не ищет причины. Мне нравилось чувствовать этот жар в груди, быть причастной к славе и величию моего возлюбленного… Он казался мне бесконечно интересным, уникальным, великим — тем, кому суждено изменить судьбу мира. И мне было неважно, что он пренебрегает мной, что порой его равнодушие обжигает меня леденящим холодом. Меня не заботило, кем была я для него. Главное — кем он был для меня. А он был ВСЕМ.

В последнее время он совершенно не обращал на меня внимания. Он смотрел сквозь меня, весь поглощённый своими проблемами. Когда я пыталась робко заговорить с ним, то наталкивалась на раздражение в его взгляде. И я молчала… Я привыкла молчать. Я стала безмолвным привидением при нём. Мне лишь оставалось надеяться, что тяжелые времена пройдут, и мой возлюбленный, добившись того, к чему стремился, заметит моё существование.

О, если б я глубже вникала в то, что происходит, то не стала бы лелеять такую надежду… И подсознательно я это понимала, а потому старательно тешила себя иллюзиями. В то время как над нами давно уже витало ощущение неотвратимой катастрофы… Мне стали сниться кошмары, после которых я целый день ходила подавленная. В этих страшных снах над Германией скакали Всадники Апокалипсиса, под копытами их коней наш мир рассыпался на кусочки точно фарфоровый, а мы с моим возлюбленным дотла сгорали в яростном белом огне… С каждым новым днём ощущение опасности нарастало, как будто, у кого-то, кто взирает на наш мир сверху, иссякает терпение.

Вот и в этот день я пребывала в каком-то пугливо-трепетном состоянии, когда вздрагиваешь от каждого шороха. Чувство приближающейся беды стало особенно сильным, и я не знала, как его перебороть. Я сидела в нашей спальне и смотрела в зеркало…

Услышав возню в коридоре, я вздрогнула. Это были непривычные звуки, и я сразу поняла, что случилось нечто экстраординарное. «Ну вот и все», — тоскливо подумалось мне. Когда звуки приблизились уже к самой двери, я вскочила и забилась в угол. Сердце моё бешено стучало. Я предчувствовала, что увижу нечто такое, что меня шокирует…

И вот дверь резко распахнулась. И вошли несколько человек. В первое мгновение мне показалось, что они внесли большой тюк. Я пригляделась… Не может быть! Разум отказывался верить глазам. Это был ОН… Он, мой Адольф. Но, Боже, в каком он был виде… Если бы это был кто-то иной, то можно было бы подумать, что это человек вдребезги пьян и не соображает, что происходит и куда его тащат. Но мой любимый вообще не пьет ничего, кроме родниковой воды…

Его положили на постель. Мелко дрожа, он издавал странные звуки, от которых все у меня в душе перевернулось — это было похоже на мычание вперемешку с бульканьем, точно он силился что-то сказать… Побуждаемая стремлением помочь, я выскочила из своего угла и кинулась к нему. Его били судороги. Я не знала, чем ему помочь, и просто оцепенела, опершись о туалетный столик, не в силах ни крикнуть, ни что-либо предпринять.

А в это время в комнату сначала ворвался герр Раттенхубер, и остановился как вкопанный, глядя на то, что происходи с моим любимым, потом прибежал врач, а следом за ними в сопровождении вооруженных людей в форме ваффен СС (что означало конец всех писаных и неписаных правил) стремительно вошёл Рейнхард Гейдрих. В начавшейся суете меня оттеснили в сторону, и я, пребывая в состоянии сильнейшего шока, не вникала в это все, и лишь неотрывно смотрела на Адольфа… Его личный врач даже не пытался что-то предпринимать, и я поняла, что это КОНЕЦ.

И когда я это поняла, то кинулась к своему возлюбленному и склонилась над ним. В этот момент его стали сотрясать такие сильные конвульсии, что кровать ходила ходуном. Это была агония… И тут же непроизвольный вскрик вырвался из моей груди. Я отшатнулась: он изменился. Резко, мгновенно. В этом жутком существе теперь лишь слегка угадывались черты великого фюрера и моего возлюбленного. Глаза его выкатились из орбит и бессмысленно вращались. Все мышцы его лица беспорядочно дергались, создавая страшные гримасы. Пена собралась в уголках его губ. А с кожей его происходило что-то странное: она словно бы вмиг высохла и стала землисто-серой, покрывшись глубокими морщинами.

Я стояла и смотрела на все это, не в силах заставить себя наклониться к нему. Я видела, как на подушке остаются клочки его волос… Что-то до такой степени чуждое и злобное колотилось внутри этого тела, что меня обуял мистический ужас. Человек ли это вообще? Человек не может ТАК умирать! А ведь я ложилась с ним в одну постель…

Мне было нехорошо. Меня мутило, ноги подкашивались, в глазах все плыло. Никому, казалось, не было до меня дела.

Он затих внезапно — и вытянулся на постели, став словно больше ростом, чем был. На лице его застыла жуткое, нечеловеческое выражение: зубы оскалены, глаза выпучены, рот перекошен. И тогда я закричала…

Я не слышала собственного крика. Я слилась с ним, потонула в нём — я сама была этим воплем ужаса и безнадежности. Я рассыпалась на тысячи кусков — меня больше не было. Меня не могло существовать БЕЗ НЕГО.

Гейдрих что-то недовольно произнёс с таким брезгливым видом, будто досадовал на назойливую муху, и тут серая пелена промелькнула перед моими глазами — словно кто-то быстро задернул и снова отдернул занавеску. Примерно так же срабатывает шторка в фотоаппарате. Щелк — и готов новый кадр.

Я лежала на постели в каком-то незнакомом месте и смотрела в потолок. Наверное, это была психиатрическая больница. Очевидно, мой разум просто выбросил из памяти тот отрезок времени, что прошел от момента потрясения до попадания сюда…

«Ну вот и замечательно, Господи, я теперь сумасшедшая», — подумала я с облегчением.

Легкий сквознячок обдувал обнаженные части моего тела. Странные запахи витали в воздухе, навевая мысли одновременно и о тропиках и о церкви. Фимиамами пахло вполне отчетливо. Постель была мягкая и просторная — впрочем, это могло быть иллюзией. Что самое удивительное и приятное — все, произошедшее до того, как я обнаружила себя здесь, не вызывало во мне никаких эмоций, словно было вовсе и не со мной. Я вспоминала жуткое чудовище, в которое превратился мой возлюбленный — и оставалась равнодушной. А ведь прошло всего лишь несколько секунд! Или больше? Что если я больше не могу правильно воспринимать время? Ну и пусть… Пусть… Это оно, моё любимое сумасшествие. Я ведь знала, что люди сходят с ума от сильнейших потрясений — так со мной и произошло. О, как сладко безумие! Только бы меня не начали лечить. Я не хочу больше испытывать подобного тому, что я пережила…

Я приподнялась, огляделась, и затем села на постели, с намерением изучать мир своих иллюзий. Мир был весьма неплох, если можно так сказать о комнате с белыми стенами и минималистичной обстановкой в виде кровати, низенького столика и двух мягких пуфов. Глядя на эти пуфы, я подумала: «Я что, живу тут не одна? Или второй пуф поставили для врача, который придёт меня лечить?» В комнате имелось большое приоткрытое окно, но мне пока было лень вставать и выглядывать через него.

Мой задумчивый взгляд остановился на двери. «Интересно, смогу ли я общаться с теми, кого подсунет мне мой больной разум? И как это будет? А ну-ка, пожелаю, чтобы в эту дверь кто-нибудь вошёл…»

Я пристально смотрела на дверь, испытывая азарт и какое-то детское любопытство. То, что я сразу взяла за истину своё сумасшествие, добавляло мне бесстрашия. Я отчего-то была уверена, что никакое чудовище в эту комнату не заявится.

«Пусть сюда войдёт… ну, скажем, молодая женщина-арийка, с ней мне будет легче общаться», — подумала я.

И такая женщина, точнее, юная девушка, вошла!

У неё были пепельные, собранные в косу волосы и стальные серые глаза (ну прямо как с плаката «Союза немецких девушек»), и только травянисто-зеленая русская военная форма резко диссонировала с её чистокровным арийским обликом. Таким образом могла быть одета крючконосая чернявая еврейская комиссарша, и чтобы на рукаве обязательно была красная повязка с серпом и молотом, или что там носят большевистские функционеры. Ну что поделать — это мой сошедший с ума мозг подсовывает не те образы…

— Здравствуйте, фрау Браун, — сказала эта девица деловым тоном занятого человека. — Как вы себя чувствуете?

Вопрос её сбил меня с толку. Неужели это доктор? Такая молодая, да ещё в русской военной форме?

— Спасибо, неплохо, фройляйн…? — ответила я.

— Меня зовут обер-лейтенант Гретхен де Мезьер, — представилась эта особа. — Моя работа — заниматься адаптацией в Тридесятом царстве немецкоязычного контингента, и этой минуты я ваш куратор…

Она внимательно посмотрела мне в глаза и, слегка кивнув, продолжила:

— Сразу скажу вам: отбросьте иллюзию, что вы сошли с ума, как бы эта идея ни была вам приятна. Я понимаю, вам трудно принять окружающую вас ныне действительность, ведь все это ваш разум воспринимает как совершенно невероятное… Но все же постарайтесь отталкиваться от той идеи, что все это происходит в реальности, а не в вашем воображении. Хотя бы просто для начала допустите, что это именно так, а дальше все пойдёт само собой. Хорошо?

Я машинально кивнула. Что ж, иллюзия или реальность — какая разница? Сумасшедший все равно их не различает. Чудится мне эта девушка или нет — это ничего не меняет. Самое главное, что меня отпустило то, что и свело меня с ума.

— Я вам объясню, фрау Браун, что с вами произошло, — сказала мне эта девушка-галлюцинация. — Когда у вас началась истерика, наш обожаемый командир гауптман Серегин наложил на вас заклинание стасиса, остановившее для вас время, потому что ситуация там, в «Вольфшанце», была донельзя серьёзной и без бабьих воплей. Потом, как говорят мои русские кригскамрады, во избежание негативных нюансов, из вашей с Адольфом Гитлером спальни вас переместили сюда, в Тридесятое царство, но вы об этом не могли знать, потому что в тот момент время для вас стояло. Тут у нас магический мир, где волшебство так же обычно, как в других местах дыхание, поэтому в этой комнате сейчас действует несколько сильных успокаивающих и оптимизирующих мышление заклинаний, установленных сильными магами жизни. Это необходимо для того, чтобы перенос прошел для вас беспроблемно, и при выходе из стасиса вы снова не впали в истерику, повреждающую ваш рассудок. Именно поэтому вы сейчас так спокойно вспоминаете о том, что с вами было. На самом деле это намеренное, искусственное подавление эмоций, фрау Браун, и, когда ваш разум будет готов, вам ещё придётся вновь прочувствовать все то, что произошло с вами там, в «Вольфшанце». Также вам предстоит осознать многое другое, что вело вас по жизни и итоге привело к тому, что вы связали свою судьбу с чудовищем — с истинным демоном, ещё в раннем детстве уничтожившим в Адольфе Гитлере все человеческое… И вот, когда вы это осознаете и сделаете выводы, вам объявят тот приговор, который вынес по вашему делу наш обожаемый командир — но только в том случае, если ваши выводы будут верными. В противном случае ваша судьба будет печальной, ведь вы не только жертва величайшего злодея в истории цивилизованного мира, но и соучастница его преступлений — вольная или невольная. Если вы хотите что-нибудь уточнить, задавайте вопросы, я с удовольствием отвечу.

Я молчала несколько минут, потрясенная всем сказанным. Теперь уже мне не казалось, что я сумасшедшая. Наоборот, я мыслила ясно, как никогда. Все стало вставать на свои места… И одно я поняла с очевидной ясностью: меня не бросили, обо мне позаботились. Меня доставили сюда, чтобы спасти… Спасти в первую очередь от самой себя, от той Евы Браун, которая буквально упивалась мазохистским наслаждением от противоестественной связи с чудовищем в человеческом обличии. Иначе что ждало бы меня там? Я была всего лишь приложением к Адольфу, и совершенно ничего не значила ни для Германии, ни для её народа… Я стала там лишней. Да и всегда таковой была. И только близость к фюреру придавала мне значимость в собственных глазах, но как только его не стало, меня стала бы кусать каждая собака…

— Вы сказали, что он был… демоном? — нерешительно спросила я.

— Именно так, — кивнула фройляйн де Мезьер. — Если в других людей демоны подселяются на правах незваных квартирантов и становятся непрошенными советчиками, то в Адольфе Гитлере внутри не было ничего, кроме демонического начала. И детей он не мог иметь именно по этой причине, потому что демоны таким образом не размножаются. А теперь я вас оставлю. Если вам что-то нужно, поесть, например, просто скажите своё желание вслух, и вам все доставят. Думайте, размышляйте… Когда успокоительные заклинания ослабнут, ваша душа будет болеть, вам захочется поплакать, возможно, вы будете ощущать злость, опустошение, разочарование, пустоту. Это нормально. Вам следует не гнать, не заглушать, а хорошенько осознать эти чувства и понять, откуда они пришли. Тогда вы узнаете о себе много интересного, и с этой поры начнётся ваш путь к возрождению вашей души. Я желаю вам успеха. Мы с вами ещё непременно увидимся…

25 марта 1976 года. местное время 11:55. Соединенные Штаты Америки, Федеральный округ Колумбия, Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет

Позор из попытки обстрелять зенитными ракетами пролетающий над Германией галактический линкор получился невероятный. Сначала немцы, голландцы, бельгийцы люксембуржцы и немного французы наблюдали групповую атаку зенитными ракетами и росчерки сбивающих их лазерных лучей, потом километрах в двух под космическим кораблем сверкнула вспышка ядерного взрыва с образованием огненной сферы диаметром шестьсот метров. На несколько мгновение ночь над Западной Германией превратилась в яростный полдень. Однако ни разрушений под местом взрыва, ни жертв, в связи с чрезвычайно большой высотой гипоцентра не последовало, и лишь нескольких тысяч европейцев, которым вздумалось в ночи полюбоваться на бесплатное огненное шоу, временно ослепли.

Но самое интересное (и страшное) началось тогда, когда ярость свечения огненной сферы почти угасла. Тёмная тень пролетающего над Германией космического корабля вдруг разразилась яростным пересверком великого множества лазерных лучей, и от их попадания то тут, то там на воздух стали взлетать склады топлива и боеприпасов, а также другие стартовые позиции зенитных ракет, для которых линкор находился за пределами досягаемости. Досталось и ракетным установкам быстрого реагирования «Першинг 1–А», выведенным на исходные рубежи для нанесения внезапного первого удара. Уцелели только те установки, что на тот момент находились в подземных бункерах, а все остальное оказалось необратимо повреждено.

Впрочем, если бы линкор ударил по наземным целям не пакетными лазерами дальней самообороны, а главным калибром, предназначенным для уничтожения хорошо защищенных (по меркам цивилизации пятого уровня) крупногабаритных целей, то американских ракетчиков от превращения в плазму не спасли бы никакие бункеры. И вообще в таком случае в радиусе десятка километров от атакованных американских объектов не выжил бы ни один человек. Но и это ещё далеко не все. Находясь в Пуцком заливе, линкор своими лазерами дальней самообороны (на этот раз верхней полусферы) с легкостью способен сбивать на вершине траектории американские ракеты малой и средней дальности, запущенные с территории Западной Германии, чем полностью аннулировал потенциал американского первого удара.

Письмо с изложением всех этих фактов и предупреждением о возможных карательных мерах президент нашел у себя утром на рабочем столе в то самое время, когда телеэфир был уже полон панических репортажей из Западной Германии. Это вам не исчезновение Третьего флота, когда вонь из-под спуда просачивалась в окружающую среду дозированно, а грандиозное чрезвычайное происшествие, случившееся, можно сказать, на глазах у всей Европы и перепугавшее почтеннейшую публику до икоты. А некоторые каналы даже успели вставить в свои репортажи черно-белые кадры из программ «ВРЕМЯ» и «НОВОСТИ» о прибытии в Пуцкий залив дружественного СССР ударного линейного корабля Четвертого Галактического Союза. Мрачная громада, ранним утром опускающаяся в серые воды Балтики на кого угодно была способна произвести неизгладимое впечатление своей потусторонней жутью. Через несколько часов, когда на западном побережье тоже настанет утро, этот сюжет, давясь утренней яичницей с грудинкой, будет смотреть кинорежиссер Джордж Лукас.

Прочитав означенное письмо и, самое главное, посмотрев новостные репортажи из Европы, президент Форд пришёл в состояние глубокого очешуения. Ни прямых, ни косвенных распоряжений проверять на боеготовность линкор мистера Сергия он не отдавал. И, более того, если бы его кто-нибудь поставил в известность о сути планируемой акции, то он запретил бы эту авантюру категорически. Чтобы узнать, насколько опасна дисковая пила, не обязательно совать под неё руку, достаточно деревяшки. И ведь ответ на провокацию последовал более чем сдержанный. Материальные потери оказались значительными, склады ГСМ по всей Германии тушат до сих пор, ибо все они, без разделения на военную и гражданскую принадлежность, оказались в списке приоритетных целей. Теперь на запах разлившегося дерьма не набежит только ленивый, а Сеймур Херш к таковым не относится.

Чтобы разобраться в сложившемся положении, в также выявить виновных и козлов отпущения, президент Форд собрал у себя в Овальном кабинете министра обороны Дональда Рамсфелда, председателя комитета начальников штабов четырехзвездного генерала Фредерика Вейэнда, директора ЦРУ Джорджа Буша-старшего и пока ещё госсекретаря Генри Киссинджер (умен, собака). И все. Можно было бы, конечно, сразу пригласить сюда журналистов и телевизионщиков, чтобы они запечатлели предстоящий разговор для истории, но подобную новацию президент Форд счел преждевременной.

— Итак, джентльмены, — сказал американский президент, — с нас опять сняли штаны и без всякой пощады высекли розгами по голой заднице. Если кому-то такое положение нравится, то мне не очень. Какому долбаному козлу пришло в голову отдать приказ обстрелять линкор мистера Сергия зенитными ракетами с ядерными боеголовками, как будто это самая обыкновенная стая советских бомбардировщиков?

— Мне подобная глупость и в голову бы не пришла, — отрубил генерал Фредерик Вейэнд. — Дразнить силу неизмеримой мощи, уже доказавшую свою способность отрывать дурные головы, это занятие для самоубийц.

— А я и не вас имел в виду, мистер Вейэнд, — сказал президент Форд, — для подобной глупости вы и в самом деле слишком обстрелянный волк. Нет, тут нужен гражданский очкарик, кровожадный как ласка, но никогда не слышавший свиста пуль над головой.

— У нашей службы просто нет полномочий отдавать такие приказы, — ехидно заметил Джордж Буш-старший. — Наша стезя совсем другая — плащ, яд, кинжал, бандитизм, терроризм, и ничего более.

— А вас, Джордж, я штатским и не считаю, — хмыкнул Джеральд Форд, — в своё время вы знатно покрутились в вальсе с пилотами джапов в небесах над Тихим океаном. Тогда вы в каждом вылете ставили на кон свою голову, а отнюдь не чужую, и за это честь вам и хвала. А вот тот, кто отдал нашим парням самоубийственный приказ, на самом деле поставил на кон судьбу Америки, если не всего мира. К нашему счастью, мистер Сергий не одержим слепой местью и убийствами ради убийств, поэтому дело ограничилось воспитательной поркой и ещё одним дополнительным штрафным баллом в карму всем нам. Мистер Рамсфелд, что вы теперь предлагаете нам делать, после того, как вы все же убедились в том, что галактический линкор императора Сергия сделан не из пластиковой пленки, проволоки и баллончика с углекислотой, а из трех с половиной миллионов тонн неизвестного современной науке сверхпрочного сплава, и к тому же отменно вооружен? Молчите? Мистер Сергий пишет, что даже одного боеготового орудия главного калибра из двенадцати вполне достаточно для того, чтобы превратить местность под его линкором в сплошные пылающие руины, а непосредственно в точке попадания и радиусе километра от неё будут бесполезны любые бункера. Этот корабль потому и называется линкором планетарного подавления, что его предназначением в родном мире было закатывать в горячий асфальт укрепленные планеты-крепости. Укрепленные по стандартам галактических цивилизаций, а не по нашим! Я сам по приглашению мистера Сергия тоже побывал на борту этого монстра, и своими глазами видел, что это вполне дееспособная боевая единица, тяжелая дубина в руке того, кого Господь избрал для вразумления человечества, ибо одни заповеди люди помнят и исполняют, а о других забыли! И нашей Америки это касается в первую очередь!

Начав говорить совершенно спокойным голосом, в конце своего спича президент сорвался на крик. Однако виновник «торжества» оставался невозмутим. Правым он считал только себя, а вот президент Форд в его глазах представлялся слабовольным размазней, который поддался давлению врага американской демократии. Ну не верил этот человек ни в какой конец американской истории, зато точно знал, что из кресла министра обороны он после некоторых пертурбаций пересядет в кресло руководителя одной из крупных корпораций — а для этого требуется, чтобы тебя считали крутым парнем, способным принимать выгодные, но непопулярные решения. Кстати, во время учебы в Принстонском университете молодой Дональд Рамсфелд был капитаном студенческой команды по рестлингу и американскому футболу, что тоже говорит о многом. Вот только на этот раз партнера по боям без правил он выбрал не в своей весовой категории.

Никто не успел понять, что происходит, как прямо в Овальном кабинете распахнулся портал, и из него шагнули, для непривычных одинаковые лицом, две здоровенные бойцовые остроухие и суровая мисс Кобра, знакомая президенту Форду по отчетам американского посла в Тридесятом царстве Дэвида Поппера. Одновременно с появлением этой компании в воздухе пахнуло ароматами мирры и ладана. И в тот же момент американский министр обороны оцепенел, не в силах даже моргнуть, а не то что вскочить и обратиться в бегство, да и все остальные присутствующие здесь пережили далеко не самые лучшие моменты в своей жизни.

— Именем Всемогущего Творца Всего Сущего и по поручению его Специального Исполнительного Агента Сергия сына Сергия из рода Сергиев министр обороны Соединенных Штатов Америки Дональд Рамсфелд арестован за организацию вооруженной провокации чреватой развязыванием глобального ядерного конфликта, — на общепонятной для присутствующих аглицкой мове ледяным голосом отчеканила Кобра.

Затем остроухие сдёрнули преступника с его стула и, будто куклу, с болтающимися руками и ногами, уволокли в портал. Кобра, уже стоя на пороге, окинула прочих деятелей внимательным взглядом, о которого даже у лысеющего президента Форда волосы встали дыбом, и произнесла:

— Вот так оно и бывает, джентльмены. Жил себе человек, а потом за грехи многие внезапно помер. Вот и вы тоже заказывайте по мистеру Рамсфелду панихиду как по покойнику. А ещё запомните сами и передайте другим, что у нас длинные руки и абсолютная осведомленность обо всех земных делах. Если бы дело довелось решать мне, Адепту Хаоса, то преступник лишился бы головы прямо здесь, и потом прислуге пришлось бы менять в этой комнате ковры и отмывать пол. — Она положила ладонь на рукоять «Дочери Хаоса». — Но командир у нас — Адепт Порядка, а потому действует строго в соответствии с предписаниями — сначала арестовывает, потом судит, выносит приговор и отправляет на казнь. Или не отправляет, если в деле найдутся смягчающие обстоятельства либо же подсудимый деятельно раскаялся и помог следствию. Были уже прецеденты, когда потенциальный смертник отделывался пожизненной ссылкой на тропический остров. Но к мистеру Рамсфелду это не относится. Нет в нём ничего такого, что могло бы раскаяться. Молитесь о его душе, джентльмены…

Ещё мгновение — и портал закрылся; присутствующим на память о случившемся чрезвычайном происшествии остались только опрокинутый стул и стойкий запах церковных фимиамов.

— Кто это был, мистер президент? — выражая общее ошеломление, спросил Джордж Буш-старший.

— Это мисс Кобра, правая рука мистера Сергия, великая специалистка по отрыванию глупых голов, — ответил Джеральд Форд. — А ещё её зовут Грозой Драконов и Тёмной Звездой. Первое имя она получила за сбитое влет прожорливое трехголовое чудовище, а второе — это нечто вроде генеральского звания у амазонок. А уважение этих суровых воинственных красавиц, считающих себя потомством древнейшей женской богини Кибелы, стоит очень дорого.

— И что же, история с амазонками — это тоже правда? — недоумевающе спросил генерал Вэйэнд.

— Да, мистер Вэйэнд, как говорят в окружении мистера Сергия, в каждой сказке есть доля сказки, а все остальное основано на реальных событиях, — ответил американский президент. — Тот мир, откуда происходят эти воинственные и в то же время прекрасные мисс, считается ужасно перенаселенным, а мистер Сергий берет к себе на службу всех, кто хотя бы минимально подходит под его требования, было бы желание. Но даже приняв присягу и покрестившись в ортодоксальную христианскую веру, эти суровые особы из всех мужчин равными себе числят только своего командующего, а всех остальных представителей сильной половины человечества держат только за племенных самцов, необходимых для того, чтобы те зачинали в них хороших дочерей. И лишь крайне редко, влюбившись в кого-то одного до безумия, они выходят замуж, и тогда вы не найдёте в мире более верной и заботливой жены.

— А меня, — сказал Джордж Буш-старший, — больше всего интересует, что вы, мистер президент, намерены делать дальше после того, как император Сергий прямо и неприкрыто решил обосноваться в нашем мире, как бы заявляя на него свои права?

— То, что сюда перебазировался линкор, ещё не значит, что тут же будет находиться и главная штаб-квартира мистера Сергия, — ответил тот. — Большую часть своего времени этот человек проводит либо на главной базе в Тридесятом царстве, либо на передовых командных пунктах, и галактический линкор может быть таким пунктом, а может и не быть. Но вот если мы какими-нибудь ещё необдуманными действиями привлечем к себе недоброе внимание этого человека, тогда точно и определенно можно будет сказать, что император Сергий находится на борту своего линкора и готов применить его для вразумления заблудших. Однако, пока ничего подобного не случилось, этот человек не ищет тут себе удела и не собирается никого завоевывать. И даже Чили, после нормализации там обстановки и избавления от последствий правления хунты Пиночета, тоже проведет всеобщие выборы и вернёт себе право сначала на самостоятельность во внутренних делах, а потом и право на собственную внешнюю политику.

— Чилийцы нарадоваться не могут на имперского временного наместника принцессу Дагмару Ютландскую, и готовы носить эту молодую девушку на руках, — желчно произнёс Киссинджер. — Есть там, конечно, и проамериканское меньшинство, поддерживавшее предыдущий режим, но оно предпочитает скромно помалкивать, ибо иное чревато попаданием в застенки тайной полиции или банальным простонародным мордобоем. Чили мы потеряли надолго, если не навсегда. После каждого шага императора Сергия наше влияние съеживается, а былое могущество уходит, будто вода в песок. Мы теперь уже не номер один в мире, и каждый раз, когда нам задают трепку, униженные и оскорбленные по всему миру разражаются бурными аплодисментами. И даже Китай, прежде, при Мао, внимательно прислушивавшийся к нашим предложениям, теперь, после смены руководства, взял курс на примирение с северным соседом и восстановление с ним прежних дружеских отношений.

Президент Форд окинул присутствующих внимательным взглядом, вздохнул и произнёс:

— Нам нужно готовиться к новым поркам, в первую очередь, в Европе и Корее, которые прямо и неприкрыто заявлены императором Сергием как первоочередные этапы в его борьбе за освобождение свободного мира от нашего тотального доминирования. Я не исключаю, что пролет его линкора над позиционными районами наших зенитных ракет был намеренной провокацией, на которую с такой радостью клюнул мистер Рамсфелд. Одно дело было бы, если бы галактический линкор первым атаковал бы позиции наших войск на территории Западной Германии, и совсем другое, когда это был ответный огонь, да ещё после применения нашими войсками ядерного оружия, можно сказать, на глазах у всей обалдевшей от неожиданности Западной Европы. Уже завтра-послезавтра ждите массовых антивоенных демонстраций с лозунгами «янки, прочь из Европы» и прочих проявлений народного недовольства, и это при том, что непосредственно на европейском театре военных действий император Сергий ещё ничего не делал, только вошёл. И не надейтесь, что Советы, как и прежде, продолжат изображать из себя ленивых увальней, которым ни до чего нет дела. После знакомства со Специальным Исполнительным Агентом Творца Всего Сущего мистер Брежнев изменился настолько, что при личной встрече я едва узнал этого чрезвычайно активного и очень властного человека, который гоняет своих помощников будто вожатый скаутов, заставляя их брать все новые и новые высоты энергичности и умственного совершенства. А ещё русские коммунисты, если это ещё неизвестно мистеру Бушу, полностью избавились от человеческого балласта в собственном руководстве и отбросили во тьму внешнюю большую часть мертворожденных марксистских идеологем. В противостоящем нам лагере грядет второе издание сталинизма, улучшенное и дополненное опытом императора Сергия и высоких цивилизаций далёкого будущего. С таким Советским Союзом, джентльмены, Америка не имела дела даже в те времена, когда им правил мистер Сталин. Поэтому, чтобы избежать фатального разгрома и отступить на американскую территорию в полном порядке при минимальных потерях, на высоте должны быть и дипломаты, и разведка, и армия. В противном случае, даже при всём нежелании императора Сергия завоевывать Америку, вот здесь, на моем месте, через некоторое время усядется его наместник, который железным голосом будет диктовать американцам, как им дальше жить и во что верить. Когда нет никакого другого выхода, этот человек со всем тщанием делает даже то, чего прежде хотел избежать. Других в специальные исполнительные агенты не набирают. А теперь, если все всё осознали, расходимся, и каждый на своём месте начинаем готовить контуры новой политики. Впрочем, если кто-то из вас, джентльмены, захочет подать в отставку, то я это тоже пойму. На этом на сегодня, пожалуй все, встретимся в том же составе в обществе нового министра обороны после того, как хотя бы в общих чертах будут ясны полные последствия недавнего чрезвычайного происшествия.

Восемьсот девяносто восьмой день в мире Содома, поздний вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Терпения, Госпиталь, ванна с живой водой

Мамаша Молли, 30 полных лет от роду, восьмой месяц беременности

Спокойствие и уверенность ощутила мамаша Молли, когда выпила стакан удивительной воды, что дала ей странная девочка-доктор. Все тревожные мысли тут же покинули её, и она лишь с любопытством наблюдала, как подходят к доктору остальные женщины, и та их бегло осматривает, иногда прикасаясь к их телу своими пальчиками. Нет, мамаша Молли не была одурманена, и разум её был абсолютно ясен… Ясен и чист. Все мрачное, что нависало над ней, растворилось и исчезло. Сердце билось ровно, а тело было легким, как в молодости, даже несмотря на большой живот. Ей не думалось ни о прошлом, ни о будущем, словно кто-то сосредоточил её сознание на настоящем моменте. Ещё четыре женщины составили компанию стоявшей в сторонке мамаше Молли, после того, как каждая из них приняла стакан воды из рук маленькой целительницы и выпила его. Потом к ним присоединились ещё несколько групп женщин из других бараков, потом ещё и ещё…

И вот уже собралась довольно многочисленная толпа, около ста человек. Барачный дворик едва вмещал их, вместе с теми, кому предстояло остаться. И наконец девочка-доктор хлопнула в ладоши и, обращаясь к толпе отобранных женщин, звонко произнесла:

— А теперь мы отправляемся в Тридесятое царство — чудесный край, где у вас начнётся совершенно новая жизнь, полная радостей и приятных событий!

Она подошла к сотне отобранных, развернулась к ней спиной и резко развела руки в стороны. И тут же перед женщинами заколыхалось удивительное видение, словно окно в другой мир: площадь, вымощенная камнем, причудливые здания, и за ними, вдалеке, исполинские деревья, сливающиеся в ярко-зеленую полосу леса. Оттуда веял жаркий ветер, густо напоенный дивными ароматами. Затем окно приобрело вид широкой арки и, лишь миг поколебавшись, застыло, придав четкость видимому пейзажу, и лишь края его трепетали легкой белесоватой рябью.

Девочка-доктор шагнула в эту арку и, оказавшись по ту сторону, обернулась и поманила женщин рукой. И тут же они ринулись туда — в этот дивный мир, где все дышало неведомой им благодатью. Никто не толкался, не спешил, все шли бодрым шагом, не оглядываясь.

Очутившись в рядах первых на той стороне, мамаша Молли остановилась и посмотрела назад. Она могла видеть, как поток её товарок в полосатых платьях, словно ручей, вливается на эту площадь, заполняя её стуком своих сандалий на деревянной подошве. И вот, когда все они оказались здесь, арка заколыхалась и подернулась волнами, смазывая черты их родного мира… Затем приподнялась над землей и превратилась в круглое окно, которое стало стремительно сжиматься. И вот все исчезло.

Женщины молча озирались по сторонам, поводили носами, задирали головы, дивясь удивительно синему высокому небу с мазками облаков. Впечатления наполняли их словно пустой сосуд. Впечатления оседали в их душах, пробуждая что-то новое, неведомое, сладостное. Некоторые стали махать руками над головой, словно пытаясь потрогать этот непривычный воздух — такой густой и ароматный. Бескрайний простор ошеломлял их, видевших прежде лишь стены бараков и высокие заборы. И они вдыхали глубоко и с наслаждением, и расправлялись их плечи, и неосознанные улыбки расцветали на их лицах. Даже жесты их приобрели совершенно другой характер: они моргали, поводили плечами, потирали ладонь о ладонь, откидывали пятерней волосы со лба и встряхивали головой — словно пытаясь окончательно увериться, что все это им не чудится. Каждая из них как будто заново начала осознавать своё тело.

Мамаша Молли, набрав в легкие воздух и слегка задерживая дыхание, медленно провела рукой по лицу — сверху вниз. Ладонь её очертила подбородок и добралась до шеи — холод металла заставил её вздрогнуть. Ошейник… Она, как и все остальные женщины в лагере, носила его с четырнадцати лет не снимая. Она не знала, да никогда и не задумывалась, зачем он нужен. Маткам-воспроизводительницам даже не приходило в голову думать над подобными вещами. Это была данность. И они даже не замечали этих штук на своей шее. И только сейчас мамаша Молли вдруг ощутила, насколько лишний на ней этот ошейник, и это ощущение несказанно удивило её. Ей нестерпимо захотелось освободиться от этой крепкой полоски металла и подставить шею горячему вольному ветру… И она уцепилась за край ошейника кончиками пальцев и слегка потянула его — жест совершенно бессмысленный, так как металл был запаян накрепко. Мамаша Молли, как и прочие, догадывалась, что от этих ошейников можно освободиться только после смерти. Это очень легко было представить: как мясник легко сдергивает их с уже обезглавленной окровавленной шеи и складывает в кучку, после чего они, вероятно, снова идут в дело. И вот теперь, когда она знала, что смерть отменяется, этот ошейник уже не мог быть частью её тела. Он мешал ей. Он казался тяжелым, холодным, чуждым. Он закрывал от неё что-то важное, и при этом что-то не выпускал из неё…

Конечно, мамаша Молли не могла бы сформулировать эти мысли — все это возникало в ней на уровне чувств, каких-то невнятных колыханий разума. И она просто не могла убрать руку от ошейника, и все тянула и тянула его, причиняя себе боль. И тут она обратила внимание, что и все прочие женщины точно так же вцепились руками в свои ошейники…

— Лапочки мои, девочки-красавицы! — прозвучал вдруг знакомый звонкий и бодрый голосок девочки-доктора; она, улыбаясь и помахивая своими огромными очками, стояла перед ними, все в том же белом халатике и белой шапочке. — Сейчас вас всех освободят от этих мерзостных штук. Только — спокойствие! Потерпите немного! Давайте разделимся по двадцать человек, и каждой группой займется специалист, по очереди снимая эти больше не нужные вам украшения!

На площади началась деловитая суета. Пришли какие-то мужчины, и женщины, ещё не привыкшие к своей новой жизни, опасливо косились на них.

Мамаша Молли оказалась первой в своей группе, которая подошла к мужчине, державшему в руке странный инструмент. Мужчина был не менее странен: он не имел бороды, и лицо его было приветливым и добрым. По привычке трепеща, Молли слегка склонила перед ним голову. Он очень осторожно просунул под её ошейник холодную металлическую пластину, затем инструмент тонко зажужжал в его руке, и женщина ощутила легкую вибрацию. Это продолжалось всего несколько мгновений, затем мужчина издал удовлетворенный звук на непонятном языке и легким движением сдёрнул с неё уже разогнутый ошейник…

Когда Молли выпрямилась, потирая шею, её место возле мужчины уже заняла следующая. Остальные женщины нетерпеливо топтались, поглядывая на Молли с любопытством. А она, отойдя от толпы, пыталась понять, что изменилось. А изменилось ВСЕ. Краски стали ярче, запахи заиграли новыми нотами, а в доносящихся издали трелях неведомой птахи угадывалась какая-то прекрасная мелодия, на которую с жадностью отзывался разум женщины, наполняясь ликованием, радостью и… свободой. Молли смотрела на лица своих товарок, и будто бы видела их в первый раз. «Какие они все… непохожие друг на друга…», — ошеломленно думала она. Она вдруг обнаружила, что их волосы имеют разный оттенок, что у них разные фигуры, разный рост. Раньше её внимание не заострялось на таких деталях. Все они были просто массой — безликой, серой. И существовали они тоже как единый организм, не выходящий за свои пределы. Уходили в Небытие одни, приходили другие — этот организм оставался неизменен. А сейчас оказалось, что каждая — это отдельный мир! Молли смотрела на них на всех — и видела каждую в отдельности. Отмечала и открывала для себя каждую черточку тех, с кем жила бок о бок. И неважно, были это женщины из их барака или другие, незнакомые — они вдруг стали интересны Молли, и ей захотелось с каждой поговорить, к каждой прикоснуться…

Она и сама дивилась этим своим странным желаниям, ощущениям. Конечно же, это было связано с тем, что она освободилась от ошейника. Так, выходит, ВОТ ТАК они должны чувствовать? И с отчетливой ясностью к ней пришло горькое понимание: если бы не эти ошейники, то все могло бы быть по-другому… Те, кто заключал их в эти серебряные полоски, БОЯЛИСЬ ИХ.

И когда это окончательно закрепилось в сознании Молли, она почувствовала в себе СИЛУ. Эта сила билась в ней, искала выхода. Она вздымалась волнами, точно штормящее море. И вот волны постепенно улеглись, и осталась одна бескрайняя гладь. Океан силы наполнил Молли до краев. И ей хотелось что-то делать, но она не знала что. И она просто стояла на площади и наблюдала за тем, как бывшие матки, освобождаясь от ошейников, выпрямляются и, потирая шею, изумленно озираются по сторонам. Молли не то поняла, но почувствовала, что все они испытывают примерно то же самое, что и она.

В это время к ней подошла высокая женщина необычной наружности: глаза её были слегка раскосы, а уши заострены. Она жестами попросила Молли и тех её товарок, что освободились от ошейников следовать за собой, и повела их в одну из башен, что окружали площадь по периметру. И вскоре Молли первой оказалась в необычной комнате, в то время как остальные женщины, что пришли вместе с ней остались ждать снаружи. Провожатая тут же вышла, бесшумно притворив за собой дверь и Молли огляделась. Белый потолок, белые стены, светлая мебель непонятного назначения, стол и несколько стульев. Это место слегка напоминало кабинет доктора Митчелла, только тут не было тяжелой ауры ужаса и безнадежности.

Перед Молли стоял человек. Мужчина. Но это был очень необычный мужчина, и женщина смотрела на него во все глаза, пытаясь разгадать странность его облика. У него был довольно нежный овал лица, без малейших следов растительности. Он обладал невысоким ростом, но был в то же время довольно плечист. Одет он был в светло-бежевую рубаху и бурые брюки, хорошо облегавшие его довольно массивную фигуру. Его светло-зеленые глаза смотрели на Молли с доброжелательным интересом, и казалось, будто они подсвечены изнутри теплым светом. Это был первый мужчина, не вызвавший в Молли привычного неприятного трепета. И даже, более того — в ней затеплилось какое-то расположение к нему, чему она сама изрядно подивилась.

— Проходите, уважаемая, — мягко и негромко произнёс этот мужчина и приветливо улыбнулся.

И только тут, когда улыбка чуть изменила его лицо, до Молли интуитивно дошло, что это… это просто очень юный мужчина! Она никогда прежде не видела мальчиков, и не представляла, как они выглядят. И теперь что-то безошибочно подсказало ей, что они бывают именно такими примерно в том возрасте, в каком ей самой надели ошейник…

Вспомнив об ошейнике, Молли непроизвольно потерла шею, одновременно подходя к юному мужчине. Она остановилась в шаге от него.

— Меня зовут Деметриус, — сказал он. — Чтобы вы не волновались, мисс Молли, для начала поясню, что мы будем делать. Теперь, когда с вас сняли антимагический ошейник, я смогу обследовать вас, чтобы выявить направление ваших магических способностей… — Он сделал паузу, пытливо глядя на женщину. — Вы хотите что-то спросить? Спрашивайте…

У Молли действительно имелся вопрос, даже несколько, но она никогда в жизни ни о чём не спрашивала мужчину, и сейчас ей даже не пришло бы в голову это делать. Она привыкла лишь подчиняться. И то, что этот юный мужчина предложил задавать вопросы, повергло её в ещё большую растерянность. Все, что она услышала, настолько ошеломило её, что она просто не могла бы сейчас связать и пары слов, и поэтому лишь покачала головой.

Деметриус вновь внимательно посмотрел на неё, легонько кивнул и сказал:

— Хорошо. Тогда я сам постараюсь вам вкратце пояснить, что происходит, зачем вы здесь, и чего вам ожидать в дальнейшем. Лилия просила обратить на вас особое внимание, так как вы более других нуждаетесь в помощи… Итак, начнём с того, что все женщины вашего мира, имеющие на себе ошейник, имеют способности к магии. Ошейник был призван блокировать, глушить эти способности, делать вас послушными, чтобы вы не могли выйти из-под контроля и причинить вред тем, кто распоряжался вашей жизнью. И ваша природная магическая сила оставалась нереализованной на протяжении всего вашего недолгого существования, вы даже не догадывались о ней. Теперь вы здесь — в том мире, где все насыщенно магией и где ваши способности, больше не сдерживаемые серебряными ошейниками, непременно получат развитие — каждая из вас найдёт своё призвание в той или иной области магии и сможет принести пользу, действуя во благо. Собственно, теперь, когда ваша магическая суть свободна, вы будете меняться изо дня в день, открывая в себе много нового и прекрасного. Уверен, что вы уже почувствовали нечто подобное, не правда ли, мисс Молли?

Он заглянул ей в глаза, и Молли, в которой в этот момент всколыхнулась явственно осознаваемая сила, кивнула.

— Итак, мисс Молли, — продолжил Деметриус, — должен вам сказать, что в дальнейшем вам предстоит привести своё тело в порядок. Уверяю вас, что ваш изношенный организм при помощи наших методов вернётся к тому же состоянию, в каком был в восемнадцатилетнем возрасте. Совершенно неважно, сколько времени вас эксплуатировали в питомнике — мы умеем делать достойных людей молодыми и здоровыми, давая им возможность начать жизнь заново и жить очень, очень долго, исполняя свои желания и мечты, совершенствуя свою душу и неся в мир добро и справедливость. Словом, вас и ваших сестер ждет много приятных открытий… А сейчас я должен обследовать вас, чтобы можно было направить ваш магический талант, пока что имеющий вид бесформенной субстанции, в правильное русло. Расслабьтесь, мисс Молли… Это совсем не больно…

И он опять улыбнулся, этот удивительный юный мужчина Деметриус — и Молли действительно расслабилась.

А он в это время вытащил из-за ворота рубашки чёрный удлиненный камень-подвеску и, держа его перед собой, застыл, глядя на стоящую перед ним женщину. Он смотрел словно бы вглубь неё, и в глазах его проносились бледные всполохи.

Длилось это недолго, и за это время Молли прониклась ещё большим расположением к мальчику-магу — а то, что он великий маг, для неё было совершенно ясно.

Затем он удовлетворенно кинул и спрятал камень обратно под рубаху.

— Ну что ж, мисс Молли… — сказал он, и в голосе слышалась теперь некоторая торжественность, — у вас поразительно сильный магический талант. Я бы сказал, целый океан таланта… Вы — маг Жизни, это однозначно. Мощный маг, каких мало. Теперь вот что… Прежде чем вы научитесь управлять своей магической силой, вам, как я уже говорил, предстоит поправить своё здоровье. И поэтому вы сейчас пойдёте к доктору Максимовой — она подробно исследует ваше физическое здоровье и назначит лечение. И когда вы его пройдете и, полная сил и энергии, придёте ко мне, то мы проведем обряд магической инициации, после чего вы станете настоящим практикующим магом и получите свой камень — вроде того, что у меня… А теперь мне остается лишь пожелать вам скорейшего выздоровления… До новых встреч, мисс Молли.

И как только он попрощался, вновь улыбнувшись своей прекрасной улыбкой, дверь открылась, и та же остроухая девица пригласила Молли следовать за ней.

Будучи совершенно ошарашенной только что услышанным от мальчика-мага, погруженная в мысли, Молли не замечала ничего вокруг. И вот она оказалась в ещё одном кабинете с белыми стенами. Тут все было почти так же, как в комнате у Деметриуса, за исключением того, что, помимо стульев, имелась ещё и удобная кушетка для лежания, покрытая белоснежной простынкой.

Женщина, что встречала Молли, напомнила той о девочке-докторе, потому что выглядела похоже: белый халат, шапочка. Но при этом вид её, в отличие от маленькой шалуньи, был чрезвычайно серьёзен и сразу внушал почтение. Бывшая матка никогда не видела ТАКИХ женщин — деловитых, уверенных, важных, и в то же время лучащихся добротой. В её прежней жизни таких просто не могло существовать. И вся душа её, чистая и невинная, не знавшая ничего, кроме стен барака, равнодушных чернокожих нянек и безропотных товарок, открылась и потянулась к этой докторше…

— Проходи, милая, — сказала та приветливо и, увидев, что пациентка взялась за край платья, добавила: — Нет-нет, раздеваться не надо… Ты у нас Молли, так? Ложись вот сюда, на кушеточку. Меня зовут доктор Максимова, будем знакомы.

Молли легла на кушетку, ожидая, что сейчас её начнут ощупывать, как делал это доктор Митчелл.

Но вместо этого доктор Максимова просто склонилась над ней и стала скользить взглядом по её телу, одновременно кивая каким-то своим заключениям. Это продолжалось несколько минут.

— Так-так… — наконец произнесла она и вздохнула. — С ребеночком все в порядке. Но он довольно крупненький… А твой организм ослаблен. При родах могут быть проблемы… Поэтому тебя надо срочно в ванну. Вот прям срочно.

Глаза её выражали теплоту и сочувствие. Молли хотелось что-нибудь сказать ей, чтобы выразить свои чувства, но она не знала слов признательности. И в каком-то порыве она вдруг схватила руку доктора Максимовой и принялась её гладить.

И та не отняла свою руку, а второй рукой принялась ласково похлопывать Молли по запястью. Глаза её странно блеснули при этом, и она тихо и умиротворяюще произнесла:

— Ну что ты, милая… Все будет хорошо! Ты в безопасности. Тебя здесь любят. Твой ребеночек здоров! И тебя мы вылечим, даже не сомневайся! Такая у нас работа.

— Я не… не сомневаюсь… — наконец смогла разлепить губы Молли.

— Ну вот и хорошо, милая! Когда мы тебя вылечим, все будет у тебя так, как ты захочешь. Никто тебя больше не заставить делать что-то против своей воли. Никогда! Родишь малыша — можешь оставить его себе, и о вас позаботятся, вы ни в чём не будете нуждаться. Знаешь, как это здорово — воспитывать забавного карапуза! Ах, дети — это такая радость! Смотреть, как они сначала сосут грудь, а потом растут, учатся ходить, разговаривать, и при этом знать, что впереди у них — только большая светлая жизнь!

Эти удивительные слова завораживали Молли. Ей хотелось слушать и слушать их, и она боялась одного — что ей скажут уходить, так как осмотр закончен. Но её не торопили…

И тут ребёнок в её чреве проснулся и зашевелился, словно отзываясь на прозвучавшие слова.

Доктор Максимова тихонько засмеялась и погладила заходивший ходуном живот Молли.

— Ишь ты, какой резвый!

Затем она серьёзно посмотрела в глаза женщины и произнесла:

— Он все чувствует. Твое состояние, твои мысли. Его нужно любить. Тогда он будет счастливым, и ты будешь счастливой. Любовь — это главное. Просто люби его, Молли… И ты убедишься, что все остальное приложится.

И вдруг Молли почувствовала, что лицо её стало мокрым. Это слезы текли из её глаз, и она, изумляясь этому, не могла остановить этот бурный поток. Такое с ней случилось впервые со времен далёкого детства. И что-то жгучее, горячее клокотало в груди её, сбивая дыхание короткими всхлипами. И она все продолжала сжимать руку доктора Максимовой, и острым наслаждением приходило к ней осознание своей связи с тем, кто внутри неё. Любить! Никто не объяснял ей, что это такое. В её мире это слово не применялось по отношению к человеку. И теперь понимание истинного значения этого слова вставало перед ней потрясающим открытием, подобно великолепному, чарующему рассвету. И она уже ЛЮБИЛА своего ребёнка — до сладкой боли, до мучительного трепета. Все, о чём говорила доктор, ярко представало перед её глазами: как малыш приникает к её груди, как лепечет, как сучит маленькими ручками и ножками, как делает первые шаги и произносит первые слова… Она не знала, как выглядят дети — их отнимали у них сразу после рождения, и кормили их уже другие женщины, чтобы матки могли быстрее забеременеть вновь. Но какая-то древняя, не заглушенная память транслировала ей эти картины, и были они достоверны и отчетливы.

И вот этот бурный всплеск стал утихать, и вскоре утих совсем, обозначив необратимую перемену в сознании женщины и ставив после себя сладостную безмятежность.

Молли встала с кушетки уже другим человеком.

— Я непременно приду тебя навестить, — сказала доктор Максимова, когда остроухая девица явилась, чтобы отвести Молли на лечение.

И она обняла её…

Пройдя по каким-то коридорам, Молли со своей провожатой очутились в огромной пещере, где в полумраке лишь кое-где вспыхивали слабые огоньки. Там звучала необычная музыка, наполненная тонким звоном падающих капель, журчанием ручья, шелестом листвы. Там женщину подвели к большой лохани, вырезанной прямо из камня и и наполненной водой. Молли разделась и охотно погрузилась в лохань. И тут же в воде стали вспыхивать разноцветные искорки — как живые они бегали по её телу, причиняя легкую приятную щекотку. Так странно и непривычно было это все… Молли никогда не принимала ванну, и странно было ощущать своё тело в воде — женщина с удивлением обнаружила, что оно стало легким как перышко. Как дитя, она немного поиграла с водой, зачерпывая её ладонями и с удовольствием слушая её благозвучные всплески. Некоторое время она наблюдала за бегающими искорками, а потом сладкая дремота стала овладевать мамашей Молли. Впервые она засыпала, объятая счастьем, безмятежностью и любовью…

Часть 83

10 мая 1918 года, полоса ответственности седьмой германской армии

Генерал-полковник Гейнц Гудериан

Все сложилось даже более чем великолепно: герр Сергий всё-таки раздобыл нам первую и третью группы «штукас» из состава второй штурмовой эскадры, общим числом в шестьдесят восемь машин, влипших, как мухи в патоку, в грязь на затопленном дождевыми водами аэродроме под Лепелем. Исполняли номер германоязычные солдаты из спецбатальона гауптмана Вернера фон Баха, одетые в униформу ваффен-СС, поэтому в ходе захвата не пролилось ни капли немецкой крови. И даже часовых аккуратно сняли с постов, а потом лишь с небольшим подталкиванием в спины загнали в апрель восемнадцатого года на полигон в Эрфурте. И там же, кто раньше, кто позже, очутился весь прочий личный состав эскадры от командира оберст-лейтенанта Оскара Динорта, вплоть до кашеваров и сапожников. Никого не забыли, всех перевели на ту сторону, а потом уже парни из подчинённых мне панцерчастей стали тягачами перетягивать сюда самолеты и перегонять автотранспорт, а также извлекать с импровизированных аэродромных мастерских хранящиеся там инструменты и запчасти.

Но это случилось позже, а сначала прибывших встретил наш любимый кайзер собственной персоной. Вот это был шок. Его Величество Вильгельм Второй, когда захочет, может быть вполне простецким парнем, ведь недаром же он обучался не на дому, как это обычно бывает с отпрысками коронованных особ, а в самой обыкновенной гимназии, вместе с детьми лавочников и мелких чиновников. Поэтому он симпатичен герру Сергию, имеющему такие же демократические замашки, и наоборот. Кайзер встретил бывших мальчиков Геринга как потерянных, но внезапно обретенных вновь родных детей, а добило летунов то, что отказавшихся присягать Второму Рейху неизбежно ждали ужасы большевистского плена. Или туда, или сюда, третьего не дано. И, конечно же, все сделали правильный выбор, тем более что и в эти времена лягушатники с лимонниками задолжали нам так сильно, что невозможно расплатиться и за сто лет. И тут же, после присяги, каждый офицер и унтер эскадры в качестве поощрения получил повышение на один чин.

Через неделю, когда летуны оклемались от потрясения и облетали своих «птичек», Вильгельм Второй приехал на полигон, и начались показательные полеты с демонстрацией возможностей. Самолеты взлетали, делали круг и сбрасывали на мишени бомбы-болванки весом триста, пятьсот и тысячу килограмм. Вот тут уже от точности ударов (местные «готы» и «гиганты» так не умеют) и от устрашающего заунывного воя, который «штукасы» издавали при пикировании, пришлось удивляться уже нашему любимому кайзеру. Правда оберст Динорт тут же пояснил, что сирена воет совсем не для того, чтобы пугать внизу разную деревенщину (по крайней мере, это не главное её назначение) — по тону её звучания пилот, как хороший музыкант, определяет скорость пикирования, ибо в момент атаки ему некогда смотреть на приборы. Стоит зевнуть только пару мгновений, запоздав со сбросом бомбы и выходом из пикирования — и пышные похороны с музыкой неизбежны.

И вот наступил канун начала наступления. Панцеры, кавалерия, артиллерия и выведенная с Восточного фронта пехота (в том числе австрийские части) были скрытно сосредоточены в исходных районах, и лягушатники ни о чём подобно даже не подозревали, так как все перемещения войск производились только по ночам, при жесточайшем режиме секретности. И в то же время три армии изо всех сил имитировали подготовку удара на Парижском направлении в районе Соммы, и делось это с такой помпой, чтобы даже тупые и ленивые лягушатники «поняли», с какой стороны им грозит настоящая опасность. Герр Сергий тоже весьма уважает стратегическую дезинформацию — он говорит, что друга и союзника нельзя обманывать ни в коем случае, а вот врага в военное время обманывать можно и нужно, на то она и война.

Пушки взревели в тот час, когда ночная мгла сменилась серыми сумерками, предшествующими рассвету. Чтобы обеспечить на участке прорыва приемлемую плотность огня, нашему главнокомандующему Эриху фон Фалькенхайну пришлось собрать в корпус прорыва всю наличную тяжелую артиллерию, добавив к ней морские пушки на железнодорожных платформах. Однако солировали в этом утреннем хоре все же «Толстые Берты» — по их басовитому хриплому кашлю лягушатники сразу могли бы понять, что дело серьёзно, и стали бы по возможности спасаться бегством. Но так поступили немногие, а остальные умерли — потому что остались на позициях из-за галльского упрямства или просто не поняли, что происходит. Там снаряд ложился на снаряд, воронки перекрывали друг друга, пятная землю лунным пейзажем.

В то же время от травяного покрытия полевого аэродрома оторвались первые «штукас». У опытных пилотов на подвесках были тысячекилограммовые бомбы, у тех, что позеленее — «пятисотки» и «трехсотки». Но при снайперском сбросе с пикирования даже бомбы не самого крупного калибра превращаются в страшное оружие. Объектов для бомбардировки в первом налете было только два: крепость Бельфор и расположенная рядом с ней узловая железнодорожная станция. Крепость требовалось вбить в прах, чтобы не было её больше никогда, а вот работу станции было необходим парализовать, с тем расчетом, что уже к вечеру она окажется в наших руках. Так и получилось, только с той разницей, что прусские гусары ворвались на пылающую станцию уже к полудню. Все было проделано по стандартам середины, а не начала двадцатого века — и плотность артиллерийского огня, и атака полуразрушенных позиций панцерами, построенными в шахматном порядке, за которыми вперёд пошли большие массы пехоты. И после прорыва всех трех линий обороны последовал стремительный ввод в прорыв мотокавалерийских частей для развития успеха, а непревзойденные «штукасы» ударами с воздуха будут устранять любые препятствия на нашем пути, внося в ряды лягушатников хаос и ошеломление. Вперёд и только вперёд…

11 мая 1918 года, утро, полоса отчуждения КВЖД, город Харбин

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

И вот у меня под пяткой снова зашевелился мир восемнадцатого года, и пришлось бросать все и мчаться поливать рдеющие угли, где водой, а где и керосинчиком, чтоб горело жарче. Во-первых, вчера германская армия перешла в наступление под Бельфором, после нескольких часов массированной артподготовки прорвала фронт, концентрированным ударом подаренных мной пикирующих бомбардировщиков привела крепость к состоянию развалин, после чего мотокавалерийская армия Гудериана рванула через прорыв двумя колоннами, нацеленными на Лангр и на Дижон. А следом за ней в прорыв густо начали вливаться германские и австрийские ветераны Восточного и Итальянского фронтов. И там же в полосе главного удара действует большая часть германской авиации, оставившей дурацкую затею с ночными бомбежками Лондона. Концентрация сил на направлении главного удара — это мать стратегии. Раздолбав крепость Бельфора, «штуки» перешли к террору против французских аэродромов, расчищая небо для неуклюжих двухмоторных «Гота» и четырехмоторных «Гигантов». Продвижение первого дня составило порядка пятидесяти километров, и если маршал Фош в Париже ещё ничего не понял, то в самом ближайшем времени ему все объяснят…

Во-вторых, назревает резкое обострение обстановки на Кавказе. Дело в том, что ещё зимой кайзер Вильгельм принудил турок присоединиться к Брест-Литовскому мирному договору, угрожая в противном случае оставить их без своей поддержки — и Кавказский фронт буквально вмерз в землю на тех рубежах, где он проходил в середине января, когда его ещё держали русские солдаты. Потом старая армия разбежалась по домам толпами дезертиров, чему немало способствовал первый закон о земле советской власти, де-факто признавший результат чёрного передела земли на местах, а у сменивших их армянских добровольцев не было ни опыта, ни грамотных командиров, способных в боевых условиях не наделать глупостей на ровном месте.

По сути, армянское ополчение в настоящий момент представляет собой бесформенный ком партизанских и ополченческих отрядов различной численности, оснащения и боевого опыта, а генерал Назарбеков по старой памяти службы в русской императорской армии думает, что он командует армянской регулярной армией. Но пока Армения считается частью Советской России, турки сидят тихо, как мыши под веником, и копят, копят, копят резервы, потому что знают, что безумные деятели Армянского Национального Совета, изображающего собой власть в Еривани, уже готовятся отделиться от России и провозгласить Первую Армянскую Республику. И вот тогда руки у турок окажутся развязанными, и за формальным поводом для развязывания агрессии далеко тянуться не потребуется. По всей Армении горят села с мусульманским населением — так армянские националисты утверждают своё право на создание армянского национального государства.

А у меня лезть в эту кровавую кашу нет никакого желания, тем более что после отделения от Советской России тамошние армяне перестают быть для меня своими. И добро бы стремление к независимости было делом узкой группы высокоумных национальных интеллигентов — нет, настроение «мы и сами с усами» господствует в самых широких слоях армянского общества, которому мнится, что теперь, после освобождения от русской тирании, они вырежут всех инородцев и построят на этой земле настоящее армянское счастье. Если и есть где-то в Мироздании народ, массово больной манией величия, то это армяне. Решено: беженцев, женщин и детей, как армян, так и мусульман, если будет возможность, я на своей территории укрою, а вот непосредственно в драку с турками свои войска бросать не буду. Потом году так к двадцатому Советская Россия вернётся на Кавказ — ибо распад Османской империи неизбежен даже в случае победоносного завершения войны на Западном фронте, — но не только лишь все армяне смогут дождаться этого события.

В-третьих, в Харбине из сумрака ожидания вылупился злокозненный Колчак — и вот его я решил брать собственноручно. Ещё вчера на заседании акционеров КВЖД этот персонаж был введён в состав правления и назначен главным инспектором охранной стражи КВЖД, с одновременным руководством всеми русскими вооружёнными силами в её полосе отчуждения, а сегодня он должен лично прибыть в Харбин. Атаману Семенову голову оторвали, оторвем и Колчаку. Для выполнения этой задачи я взял разведбатальон капитана Коломийцева, усиленный эскадроном «Шершней». Применять тяжелую бронетехнику в городских условиях я счел излишним, а амазонская кавалерия в батальоне имелась своя.

По данным орбитального сканирования, основной ударной силой в подчинении у Колчака должен стать находящийся на японском попечении офицерский отряд полковника Орлова общей численностью в две тысячи штыков. Правда, часть этого отряда (четвертая рота и конно-артиллерийская батарея), временно присоединившиеся к атаману Семенову, попали под замес Кобры, когда та на станции Маньчжурия гасила этого отморозка, и теперь представляет собой мнимую величину, зато остальные живы и пылают злобой. Для меня это не более чем изменники родины, ничем не отличимые от власовцев или либеральной плесени наших дней, для которых русский народ оказался неправильным, и потому они побежали целовать пятку иностранному сюзерену. Колчак целовал британскую пятку, Орлов и Семенов — японскую, другим в качестве разнообразия подвернулись французы, немцы или американцы, но суть у этих людей одна. Своего народа они не любят и не понимают, а образцы для подражания ищут на просвещенном Западе. И в то же время пробольшевисткие настроения в Харбине все ещё сильны — как в железнодорожных мастерских, так и в двух железнодорожных полках, разоруженных Орловым ещё в феврале, но продолжающих исполнять свои обязанности по обслуживанию путей, ибо больше пока некому. Так что будущей советской власти на КВЖД есть на кого опереться и с кем работать.

И вот отряд полковника Орлова выстроился для торжественной встречи перед зданием Управления Китайской Восточной Железной Дороги. На крыльце — управляющий генерал Хорват, русский консул Попов, японский генерал Накасима, а также прочие официальные лица. Пролетка адмирала в сопровождении конного конвоя приближается к зданию управления по Большому проспекту (ныне улица Сидачжи) со стороны железнодорожного вокзала. Светит яркое солнце, почтеннейшая публика радостно готовится встречать очередного «спасителя» России от ужасов большевизма, хотя при этом офицеры в своих суконных мундирах обливаются потом, ибо май в Харбине — это почти лето. Те, кто стоят на площади, уже слышат цокот копыт лошадей, влекущих за собой пролетку и коней кавалерийского эскорта. Вот пролетка показалась на проспекте, и сейчас уже свернёт на площадь. Самые любопытные нетерпеливо вытягивают шеи — сейчас, мол, все произойдет…

И произошло… Все началось, и тут же закончилось — быстро и страшно. Открылись порталы, и в голубом небе нарисовались два десятка «Шершней». Бело-серая окраска, красные пятиконечные звезды на брюхе и бортах — ни у кого не должно было остаться сомнений в том, кто пришёл незваным на этот маленький праздник к предателям своей страны. Не успели господа офицеры испугаться, как на их построении со всех сторон скрестились очереди магнитоимпульсных пушек, превращая человеческие тела в кровавый фарш, перемешанный с грунтом и битым камнем. Раз-два-три — и главная белогвардейская боевая сила на КВЖД перестала существовать. Никто никуда не идет, все умерли.

И на эту кровавую вакханалию с высокого крыльца взирали высокоповажные господа во главе с управляющим Хорватом и японским генералом, остальные не в счет. Едва на площади перед управлением утихла кровавая метель, как на Большом проспекте с двух сторон, навстречу друг другу, раскрылись наземные порталы, из которых, воняя соляровым выхлопом утробно рыча, вырвались БМП в сопровождении диких амазонок, и сразу же атаковали растерянных всадников конвоя. Несколько мгновений стремительной схватки — и злосчастный адмирал остался в полном одиночестве, и даже кучер куда-то потерялся. Пролетка останавливается, бойцы спецбатальона обезоруживают Колчака, выволакивают из пролетки и ставят на колени. Капитан Коломийцев зачитывает приговор, после чего одна из амазонок своей саблей срубает беспутную голову. Этот сувенир мы возьмем с собой, а все остальное останется валяться на харбинской мостовой. В мире полковника Половцева старшие братья возились с этим деятелем как с маленьким дитем, ну а у меня на подобные политесы просто нет времени. К тому же, в отличие от того мира, тут фигурант уже успел натворить множество неприемлемых деяний, и самое страшное из них — служба иностранному государству, поэтому никакой пощады и понимания ему уже быть не может.

Очередь господа Хорвата и японского генерала Накасимы настала на следующем этапе. Они намеревались было укрыться внутри здания, но массивная дубовая дверь оказалась заперта изнутри на засов. Стучи не стучи — никто не откроет. В живых из этой кодлы я оставил только Хорвата и генерала Накасиму, а остальных их подхалимов приказал покрошить на месте в бефстроганов. И поделом. Хорвата я забрал с собой — недостатков у него много, но управляющий он отличный, пригодится мне в бывшем Царстве Света, а генералу Накасиме лично прострелил обе ноги, стараясь не задеть костей. После этого амазонки сделали ему перевязку, а я на хорошем английском сказал, что если японцы полезут своими грязными руками в русские дела, то я так же, без гнева и пристрастия, прострелю ноги всей их Империи — я это умею, и пусть потом не обижаются на злую судьбу и высаженные напрочь зубы.

Девятьсот четвертый день в мире Содома, вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Силы

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Вернувшись из набега на Харбин, я решил первым делом окончательно утрясти вопрос с генералом Хорватом, совершенно обалдевшим от внезапных перемен в своей судьбе. Вот только что все было хорошо, с небес светило ласковое солнце — и вдруг сразу налетели, постреляли, скрутили и уволокли с собой. И в тоже время совсем уж с азов этому человеку ничего объяснять не требовалось, ибо Харбин расположен не на другой планете, а я четыре месяца назад довольно громко погусарствовал и в Петрограде, и на Дону. Исчезновение большей части депутатов Учредительного Собрания аукнулось по всей России, а тот погром, который мои «Шершни» учинили в Ростове, в пересказах разошелся не менее широко. А такую примету ни с чем не перепутаешь. Так что господин Хорват знал, в чьих руках оказался. Неведомо ему было только, зачем он мне понадобился, потому что всех остальных его подельников я покрошил на месте, ибо все они были грешны сверх всякой меры.

Сильно грешен и сам господин Хорват, в основном по финансовой части. Казенные деньги уж очень сильно липнут к его рукам. И в то же время сей господин не жаден, как некоторые олигархи моего времени — живёт сам и дает жить другим. Вся зона отчуждения, по свидетельствам современников, у него каталась как сыр в масле, и рабочий класс в мастерских и солдаты железнодорожных полков тоже не бедствовали. Так за каким хреном местным товарищам потребовалось экстренно отстранять Хорвата, назначив на его место некоего товарища Б. А. Славина? Запросил энергооболочку по поводу этой персоналии, я в ответ получил молчаливое пожатие плечами. Мол, персонаж с такой фамилией и инициалами короткое время между установлением в Сибири советской власти и белочешским мятежом занимал должность комиссара по финансам Центрального исполнительного комитета Советов Сибири (ЦИК Сибири или Центросибирь). И все, сгинул бесследно к круговерти Гражданской войны после июля восемнадцатого года. Может, погиб, а может, и эмигрировал под другим именем: с людьми, имеющими дело с большими государственными деньгами, никогда и не в чём нельзя быть уверенным.

Ну тут у нас до июля ещё далеко, да и никакого белочешского мятежа не планируется, так как все те братушки, что не захотели вступать в Красную Гвардию, разоружены и интернированы за колючей проволокой. Так что, если надо будет, найдём данного товарища (тем более что он и не прячется) и сдадим в ведомство Бригитты Бергман для производства всяческого расследования. И ничего, что большевик. Большевики тоже разные бывают. Вон, Троцкий в Основном Потоке считался большевиком аж до двадцать девятого года, так что это ещё не показатель.

Потом, правда, энергооболочка поскребла у себя по информационным сусекам и со скрипом выдала, что в попытке пробольшевистского переворота в Харбине был замешан некто Мартемьян Рютин, в будущем видный оппозиционер-антисталинист, восставший против форсированной коллективизации сельского хозяйства и индустриализации экономики. А ещё господина Рютина возмущала ведущая роль товарища Сталина в управлении страной — ему хотелось бы, чтобы не было никаких генеральных секретарей, а все вопросы решались коллегиально.

А вот это ересь, даже большая, чем троцкизм, поскольку при коллегиальном управлении в приемлемые сроки невозможно решить ни одного мало-мальски серьёзного вопроса. Как свидетельствует товарищ Хуа Гофэн, после того, как Мао по болезни выпал из активной политической жизни, в китайском ЦК стало невозможно принятие каких-либо внятных решений, и даже технический вопрос импорта пятидесяти тысяч тонн сахара-сырца мог дебатироваться месяцами. Вот и в данном случае главным интересантом наезда на генерала Хорвата мог быть отнюдь не бесцветный во всех смыслах товарищ Славин, не отметившийся в истории ничем, кроме выпуска бонов (денежных эрзацев) Центросибири, а гражданин Рютин, желающий стать участником коллегиального управления одним из ценнейших активов бывшей Российской империи. Хочется некоторым людям, чтобы иметь возможность все понемножку решать, чувствовать свою важность, и при этом ни за что не нести ответственность. В те дни генерал Хорват собственной военной силы не имел, точнее, как раз ополченческие дружины, составлявшие эту силу, против него и взбунтовались, поэтому он обратился за помощью местным китайским властям, которые разоружили мятежников, а потом выслали их всех на территорию России.

С моей точки зрения, это тоже, конечно, грех, но совсем не тяжкий, ибо генерал Хорват вверенную ему структуру под власть китайских властей не передавал, и иностранной помощью воспользовался разово, для устранения угрозы своему положению. Мол, вот когда появится в России законное правительство, пусть оно и решает, кто будет управлять КВЖД, а пока он никому не отдаст тот пост, на который его поставил ещё царь Николай Второй. Ну кто же тогда мог знать, что большевистское правительство в Петрограде — это и есть законное правительство, причём очень надолго, в масштабах трех четвертей века, а в некоторых случаях и навсегда? Впрочем, после того, как генерал Хорват пригрел у себя под крылом полковника Орлова, а особенно после приглашения Колчака, его реноме в моих глазах упало недопустимо низко, и прежде чем этот человек наделает новых, совершенно непростительных глупостей, его из родного мира следует изъять и пристроить к делу в другом месте.

Дополнительно перед разговором с фигурантом я проконсультировался у Самых Старших Братьев на предмет того, не имел ли кто дела с этим персонажем в мирах Елизаветы Дмитриевны или полковника Половцева. Как оказалось, при входе через русско-японскую войну с генералом Хорватом из них не сталкивался никто, но зато генерал Бережной имел с этим человеком дело в послереволюционном мире полковника Половцева.

— Прохвост он, конечно, первостатейный, — сказал Вячеслав Николаевич, глядя на забившегося в угол генерала, — но организационную и хозяйственную части железнодорожного дела знает на «ять». Если вам нужен министр путей сообщения или начальник всех железных дорог в это ваше бывшее Царство Света, то лучшего решения не найти.

— Господа… — голосом умирающего лебедя простонал фигурант, — объясните же наконец, что вам от меня надо и зачем вы похитили пожилого человека от жены и детей?

Ну да, на местных «товарищей» мы с генералом Бережным не тянем — не вышли ни рылом, ни обмундировкой. Скорее уж иностранные военные российского происхождения в высоких чинах. А все потому, что петличные знаки различия, капитанские у меня и генерал-лейтенантские у Вячеслава Николаевича, для генерала Хорвата непонятны как китайская грамота. Большевики в этом мире ещё ничего подобного не изобрели и вряд ли изобретут, потому что при отсутствии массового Белого движения для окончательного отказа от погон нет ни почвы, ни основания. Сейчас, когда вместе с большей частью последователей в топку брошены Троцкий со Свердловым, процесс построения первого в мире государства рабочих и крестьян стал значительно более предсказуемым и последовательным. Но только вот оголтелые враги советской власти все те же, разница лишь в отсутствии массовки, которая могла бы наполнить их реальным содержанием. И Семенов, и Орлов, и Колчак, и даже тот же Хорват — все те же, что были в Основном Потоке. Именно поэтому их и следует снимать с карты, либо как Колчака и Семенова, через секир-башка, либо, как Хорвата, через перевод на другую работу.

— Мы, Дмитрий Леонидович, — произнёс я, склонившись над Хорватом, — Самовластный Великий князь Артанский Серегин Сергей Сергеевич, по совместительству император Четвертой Русской Галактической Империи, и наша правая рука, генерал-лейтенант русской и советской службы Бережной Вячеслав Николаевич, прошу любить и жаловать. И не притворяйтесь, что вы обо мне не слышали в частных разговорах и не читали в газетах, ибо то, что происходило в Петрограде и на Дону в январе сего года, стало предметом широчайших обсуждений по всей России. А похитили мы вас исключительно потому, чтобы вы из-за своего непонимания ситуации не наделали глупостей, после которых вам можно было бы только отрубить голову, как и злосчастному адмиралу Колчаку. А ведь тоже был герой двух войн и полярных исследований, но совершил непоправимое, и вот уже его отрубленная голова в стасисе — не более чем украшение на каминной полке.

С минуту господин Хорват пялился на меня, как бы не понимая, шучу я так или говорю всерьез, а затем выдавил из себя:

— Я вам не верю, господин хороший, вы надо мной шутите. Вы никак не можете быть господином Серегиным, потому что он из «товарищей», видный большевик, а вы выглядите как порядочный человек и боевой офицер. И ваш товарищ тоже ничуть не похож на большевика, а вот в то, что он генерал, я поверю охотно, даже несмотря на то, что на нём надет мундир неизвестной мне страны…

Мы с Вячеславом Николаевичем переглянулись и расхохотались в голос, почему-то именно сейчас ощутив полное душевное единение — и как уроженцы начала двадцать первого века, и как солдаты своей страны, в любых обстоятельствах стоящие на страже её интересов. Если бы этого генерала Хорвата не было, то его следовало бы придумать, исключительно с этой целью.

А вот нашего собеседника этот смех задел.

— Господа, я сказал что-то смешное? — с обидой спросил он.

— Да, Дмитрий Леонидович, — просмеявшись, ответил я. — Ваша политическая безграмотность нас просто умиляет. Власть большевиков, к вашему сведению, это реальность, данная России в ощущениях очень надолго, в масштабе трех четвертей века, а если удастся окончательно избавить эту партию от главных марксистских заморочек, то и навсегда. Последователи товарища Сталина не убивают Россию, а поднимают её на недосягаемую прежде высоту, избавляя от нищеты простого народа и засилья крупного иностранного капитала. При этом пригретые вами люди — полковник Орлов, Колчак и прочие — это не более чем наймиты мирового капитала, объявившие войну своей собственной стране. Видите ли, так получилось, что я оказался достоверно осведомлен о том, как предполагаемая победа антибольшевистских сил видится из высоких кабинетов в Париже, Лондоне и Вашингтоне после ожесточенной гражданской войны, которая сильно сократит сельскохозяйственный и совершенно уничтожит промышленный потенциал России. Нечто подобно вы можете наблюдать сейчас в Китае, поделенном на зоны влияния различными генеральскими кликами. В каждой части бывшей Российской империи должен был угнездиться свой генерал-диктатор, опирающийся исключительно на грубую вооруженную силу, да на иностранного покровителя, для которого он обеспечивает колониальный режим эксплуатации своей территории. Между собой и национальными вождями отпавших от России окраинных территорий такие диктаторы должны непрерывно враждовать, оспаривая друг у друга смежные области вооруженным путем или сутяжничая в различных международных организациях, контролируемых западными странами. И вот тогда господа из Антанты будут в полной уверенности, что Россия не сможет возродиться уже никогда. Если вы мне не верите, то посмотрите на Китай, где эта схема реализована в полном объеме, или на мелкие латиноамериканские страны, где повсюду сидят такие вот генералы-диктаторы. Именно поэтому для разных людей, не принявших большевистскую революцию, я даю на выбор два пути — или отправиться прямо в ад, или эмигрировать в другой мир, где мне необходимо строить русское государство на руинах низвергнутого мной демонического Царства Света. Есть уже такие люди, что последовали со мной с чадами и домочадцами, и ничуть не жалеют. Или туда, или сюда, третьего не дано. И вам тоже я предлагаю сделать такой выбор.

Генерал Хорват, видимо, узрев прорезающийся в гневе нимб и прочие архангельские атрибуты, посмотрел на меня каким-то особенно сумасшедшим взглядом и блеющим голосом спросил:

— А как же, господин Серегин, Временное Правительство, свергнутое большевиками и вполне законное Учредительное Собрание, разогнанное при вашем, между прочим, непосредственном участии?

— Временное правительство, рожденное комитетом депутатов распущенной Государственной Думы, с момента своего создания не имело ни малейшей доли легитимности, — ответил я. — Но даже на это можно было бы закрыть глаза, если бы это правительство занялось уврачеванием ран, оставшихся от прежнего режима, и улучшением народной жизни. Но нет! Вместо того господа временные министры с каким-то особенным сладострастием кинулись топтать ногами и разрушать то, что ещё вполне могло работать. Ну кому, кроме врага России, могли понадобиться Приказ № 1 в воюющей армии или уничтожение не только охранной, но и уголовной сыскной полиции? Бандитов и убийц из тюрем и каторг выпустили тоже совсем не большевики. Стая бабуинов в магазине стеклянных игрушек ведет себя деликатнее, чем господа демократы при управлении Россией. Если вы тут у себя не допустили ничего подобного, то это не значит, что этого не было по всей России, в том числе и в столичном Петрограде. Товарищ Ульянов-Ленин, господин Хорват, пришёл на готовое, и бросал он свои зерна большевизма в почву, которую вспахал князь Львов и обильно, толстым слоем, унавозил главноуговаривающий Керенский. Не было у страны тогда иного выбора — или большевики, или полное развоплощение и расчленение по принципу «берите суверенитета кто сколько унесет». И Учредительное Собрание по замыслу организаторов выборов, должно было породить прямое продолжение того Временного Правительства, чтобы развалить все в России до конца и наверняка. Впрочем, что я тут перед вами распинаюсь — выбор вам предложен, решайте прямо здесь и сейчас.

Последние слова прозвучали как гром с грозовых небес, от которого Хорват, закатывая глаза, покачнулся на своём стуле.

«Вот даст сейчас дед дуба, — подумал я, — где я потом возьму себе начальника железных дорог с таким анамнезом. Лилия, иди сюда, ты мне нужна!»

Хлоп! — и мелкая божественность тут как тут.

— Ну что, папочка, опять перестарался со своим внушением? — спросила она, без лишних вопросов накладывая ладони на виски страдальцу. — То Ленин, то этот несчастный. Говорила я тебе, что не стоит размахивать нимбом направо и налево. А теперь — тихо, идет операция…

Минут через пять щеки старого генерала порозовели, и вскоре он вздохнул и открыл глаза. Увидел меня — и снова потерял сознание. Да что ж ты будешь делать… Неужели я такой страшный — даже в том случае, если мои атрибуты не сияют подобно зенитному дуговому прожектору, а лишь светят вполнакала? Или у этого человека совесть настолько нечиста, или его так сильно впечатлила скоростная расправа над отрядом полковника Орлова и адмиралом Колчаком…

Второе пробуждение случилось ещё спустя пять минут и обошлось без потери сознания.

— Ну хорошо, господин Серегин, — сказал он слегка заплетающимся языком, — если вы ставите вопрос таким образом, то я предпочту сделать выбор в пользу построения нового русского государства на каких-то там руинах, вместо того, чтобы отправляться прямо в ад. Это всегда успеется. Надеюсь, вы не заставите пожилого человека катать тачку с землей и рыть траншеи заступом?

— Нет, Дмитрий Леонидович, — сказал я, — работа вам предстоит строго по специальности — начальником казенных железных дорог страны, на карте этого мира занимающей восточную часть Североамериканских Соединенных Штатов. Когда там властвовал демон, он наложил свою лапу на умы всего взрослого белого мужского населения той страны, а потому после его смерти оно тоже стало недееспособно все и сразу, включая железнодорожный персонал. Недостающих специалистов мне на выкуп оптом предлагают в мире начала сороковых годов, где сейчас идет Вторая Великая Война, и неблагонадежное население завоеванных стран в больших количествах насмерть морят голодом в концентрационных лагерях, примерно так же, как англичане в своё время морили буров. Вашей задачей будет отсортировать из общей массы нужных людей, расставить их по местам и запустить движение — сначала чисто товарное, а потом и пассажирское. И дальше больше: в дальнейшем вам предстоит усовершенствовать эти железные дороги таким образом, чтобы они соответствовали запросам самого отдалённого развитого будущего. И времени у вас для этого будет больше, чем достаточно, потому что у меня на службе, при условии добросовестного исполнения своих обязанностей, вы позабудете, сколько вам стукнуло лет, шестьдесят или шестьсот, потому что все время будете ощущать себя сорокалетним мужчиной в самом расцвете сил.

— Ну хорошо, господин Серегин, — сказал генерал Хорват, проведя рукой по лицу, — звучит настолько завлекательно, что просто нет слов. При этом должен сказать, что вы говорите невероятные вещи, а я вам все равно верю, и сам не знаю почему. Давайте сюда контракт, и я распишусь в нём своей кровью.

— По нашу сторону добра и зла роспись кровью не практикуется, — сухо сказал я. — Тут принято придерживаться устных соглашений и верить на слово до первого же обмана, после которого виновный сразу улетает в глубины ада. Ну что, Дмитрий Леонидович, вы не переменили своего мнения?

— Нет, не переменил, — ответил мой собеседник. — Только есть одна просьба. Там, откуда вы меня изъяли, у меня остались супруга и дети… Нельзя ли и их тоже сюда?

— Бери, Серегин, — прошептала мне в ухо энергооболочка, — супруга у этого прохиндея — знатная благотворительница и даже пианистка, и дети тоже ничего — три сына и три дочери от восемнадцати до двенадцати лет, сгодятся на что-нибудь при твоем кадровом голоде.

— Я вас понял, — сказал я, — уже завтра утром вы встретитесь со своей семьей. А сейчас для вас все пройдет порядком, обычным для таких случаев: посещение госпиталя на предмет детального обследования вашего здоровья, исповедь у священника и встреча с магом-исследователем, который выяснит, нет ли у вас каких-либо особенных талантов — уж больно вы удачливы в делах. А теперь вперёд, раз-два.

Мир Мизогинистов, 4 июля 2020 года, полдень, бывшее Царство Света, женский репродукционный лагерь в Шантильи (35 км к западу от Шайнин-Сити), барак для племенных маток

Мамаша Молли, 30 полных лет от роду, восьмой месяц беременности, инициированный маг жизни, активистка и почти комсомолка

Мамаше Молли снился один очень долгий сон. Иногда она пробуждалась, в каком-то наполовину осознанном состоянии ела, справляла свои потребности, и снова погружалась в ванну, чтобы смотреть свой увлекательный сон дальше. В этом сне к ней приходили знания. Они заполняли в её сущности предназначенное им место, укладываясь там ровно и плотно, как кирпичная кладка. Кирпичик за кирпичиком — сведения, навыки, идеи — все это вырастало в красивую и крепкую высокую башню. И когда верхушка этого сооружения была увенчана последним элементом, она открыла глаза и поняла: её пребывание среди целительных искр закончено. Она проснулась окончательно, и дремотное состояние ушло без следа; бодрость наполняла её тело, жажда деятельности звала её к свершениям. Она вытянула перед собой руки — и обомлела: это были белые, изящные руки молодой девушки. Куда делись опухшие запястья, сухая шелушащаяся кожа, криво обломанные ногти? Молли тихонько засмеялась — и смех её разлетелся тихим эхом под сводами пещеры. Она взглянула на своё тело, подсвеченное каким-то неизвестным источником (а может быть, это светилась сама вода?). Стройные гладкие ноги, округлые бедра, кожа без бугров, без пятен, без малейшего изъяна… И круглый животик, облепленный голубыми огоньками, то гаснущими, то вспыхивающими вновь. Ребёнок! Ему там хорошо. Его любят. И он любит свою мамочку, которая уже никому его не отдаст… Молли нежно погладила животик — и малыш тотчас ответил радостными кувырками — ему пока хватало места, чтобы активно шевелиться.

Молли сделала несколько движений ногами; заплясали, закружились в воде стайки разноцветных искр. Ещё некоторое время она продолжала с радостью разглядывать своё тело, а потом её взгляд упал на резной стульчик, что стоял рядом с лоханью — не его спинке висело что-то белое, длинное, пушистое. «Это мне принесли халат, чтобы я могла надеть его, когда вылезу», — догадалась Молли. Как ни отрадно было находиться в воде, ей уже не терпелось выйти из лохани и наконец окунуться в новую жизнь, с этим новым, но при этом её собственным, только помолодевшим телом.

И когда она поднялась, глядя, как стекает с неё вода вместе с искорками, рядом появилась доктор Максимова.

— Ну, как самочувствие, моя красавица? — улыбаясь, спросила она и, взяв халат со спинки стула, развернула его, чтобы помочь Молли одеться.

— Хорошо, товарищ Максимова! — просияла Молли в ответ и, ловко выбравшись из лохани, сунула руки в рукава. — Благодарю вас!

И только тут до неё дошло, что она говорит все это не на своём языке… Кутаясь в халат и недоумевающе моргая, она смотрела на доктора Максимову, а та в это время разглядывала Молли с явным удовольствием.

— Какая прекрасная русская речь, девочка моя! Вижу, инсталляция языка прошла успешно, акцента почти нет. Ну и ты, конечно, умничка, у тебя высокий уровень интеллекта, — сказала доктор Максимова и дружески приобняла Молли. — Я поздравляю тебя. Твой лечебный курс закончен. Физические показатели твоего тела отвечают двадцатилетнему возрасту. В твой мозг установлена вся информация, необходимая для того, чтобы ориентироваться в нашем мире и взаимодействовать с окружающими тебя людьми. Кроме того, теперь ты обладаешь методами использования магии, и теперь тебе лишь нужно пройти инициацию, чтобы завершить своё посвящение в маги жизни. После этого перед тобой откроются безграничные возможности…

Молли ещё не успела осознать сказанное, как раздался легкий хлопок — и возле доктора Максимовой возникла Лилия, маленькая богиня-целительница (Молли именно так теперь её воспринимала). Правда, одета она была уже не в халат, а в короткий хитон, а на голове её красовался венок из полевых цветов.

— Да-да-да! — звонко сказала Лилия. — Все верно. Кстати, о возможностях. С таким шикарным телом, которое твой милый пузик ничуть не портит, ты просто королева! А у королевы всегда есть возможность подчеркнуть свою красоту. Чуть позже мы подберем тебе наряды, а пока… взгляни-ка на себя!

Лилия взмахнула рукой — и прямо в воздухе появилось овальное окно в золотистой рамке. И при этом то место, где стояла Молли, осветил довольно яркий свет, словно туда упал луч прожектора. Окно просто парило над полом, в двух шагах от неё. Но что это? В окне Молли увидела женскую фигуру, завернутую в белый халат… Сердце её затрепетало. «Это… я?» — подумала она, не решаясь подойти к странному окну. «Зеркало», — подсказал ей разум название.

Женщины, проживающие в лагерях, не знали зеркал: им ни к чему была такая роскошь, ибо не было нужды заботиться о своей красоте. Они могли видеть своё отражение лишь в стеклах окон, так что, конечно, имели представление о своей внешности, но никогда особо не стремились разглядеть себя получше.

Молли, с гулко колотящимся сердцем, вглядывалась в нестерпимо четкое отражение, и не могла поверить, что это она. Разве же это её глаза — большие, зелено-карие, с длинными пушистыми ресницами? Разве же это её щеки — нежные, с розовым румянцем и милыми ямочками? А эти сочные яркие губы, тёмные дуги бровей?

Молли решилась, и шагнула поближе к зеркалу. А доктор Максимова и Лилия стояли поодаль и не без удовольствия наблюдали за тем, как их подопечная знакомится со своим обликом молодой красавицы.

«Да, да, это я! — пела ликованием душа бывшей матки-производительницы. — Все правда! Вернулась моя молодость, прошли все мои болячки! Это все правда!»

Она широко улыбнулась. И тут же приблизилась к зеркальной поверхности, не веря своим глазам. Все её зубы были целы, и, словно жемчуга, сияли меж её губ, ровные и крепкие…

И она засмеялась тихим довольным смехом. И затем скинула с себя халат, разложила по плечам рыжевато-каштановые волосы и вновь принялась разглядывать своё отражение, то приближаясь к зеркалу, то отдаляясь на несколько шагов. И её не торопили. И вправду, эта молодая женщина с круглым торчащим вперёд животиком была очаровательна своей мягкой грацией будущей матери.

Но вот она насмотрелась на себя и со счастливым вздохом надела халат. Глаза её горели, губы стали ещё ярче. Она была готова вдохновлять и вести за собой, вразумлять и наставлять.

— Пойдём, Молли, — сказала Лилия. — Тебя ждет главное событие — инициация. У Деметриуса уже все готово. После инициации ты отправишься обратно к своим сестрам, где отныне от тебя будет зависеть очень многое. Ты будешь первой. Потом за тобой последуют и остальные женщины, что прошли у нас лечение и получили необходимые знания и установки.

Буквально через час, Молли была в комнате Деметриуса. Бирюзовое платье с широкими рукавами, расходящееся от груди свободными складками, подчеркивало её статную фигуру, слегка скрадывая животик. Глубокий вырез подчеркивал её красивую пышную грудь. Волосы её были высушены и красиво подколоты. Она вся сияла и лучилась молодой энергией. Ей не терпелось приступить к выполнению своей миссии. Теперь, обладая знаниями, приобретя уверенность в себе и будущем, перестав бояться мужчин, она не могла спокойно думать о том, что там, в её родном мире, тысячи её сестер, привыкших к покорности, все ещё пребывают во мраке невежества. Их надо спасать! Ни одна из них не останется в стороне от настоящей, плодотворной и активной жизни! Она, Молли, сможет сделать из них по-настоящему свободных женщин — таких же, как она!

Деметриус встретил Молли, держа в руках серебряную цепочку с висящим на ней в виде кулона камнем-кабошоном овальной формы. Женщина смотрела на юного мага уже совершенно другими глазами. Теперь рядом с ним она отчетливо ощущала ауру дружбы, симпатии и поддержки.

— Вот, Молли, — сказал Деметриус, окинув её одобрительным взглядом. — Это твой магический амулет — хризолит. Он призван усиливать и концентрировать твои способности. Кроме того, это твой помощник и подсказчик. Я переписал в него весь раздел по магии жизни со своего амулета, и теперь, стоит лишь тебе сосредоточиться, он подскажет необходимые заклинания, которые тебе предстоит использовать в своей будущей деятельности. Камень этот также является защитой от враждебных магических сил, но не думаю, что тебе понадобится эта функция. Его нужно носить постоянно, чтобы не разрывать связь с разумом. И он надел амулет на шею женщины. Когда желто-зеленый камень, вспыхнув на мгновение яркими лучами, улегся в ложбинке между её грудей, по телу Молли прошла теплая волна, расходясь от того места, где амулет коснулся кожи.

Инициация была закончена.

Деметриус поздравил Молли и пожал ей руку, пожелав успехов в предстоящих великих делах.

Вместе с Молли обратно в родной мир возвращались ещё два десятка женщин из репродукционного лагеря в Шантильи, только в прежней жизни Молли никого из них не знала, потому что они были из других бараков. Все они прошли полный курс лечения и сияли молодостью и красотой, а ещё у всех на шее висели самые разные драгоценные камни. Провожали их всех в родной мир Лилия и доктор Максимова. На прощание обе они по очереди обняли Молли и других женщин и сказали им несколько добрых напутственных слов, от которых те прослезилась. Затем маленькая богиня открыла портал на площади — там, на той стороне, виднелись знакомые маточные бараки, дворики и клумбы, на которых возились беременные женщины в полосатых платьях. Окинув напоследок взглядом покидаемый мир — с его башнями, лесом, бездонным небом — будущая наставница бывших маток, все в том же бирюзовом платье и изящных золотистых сандалиях, с небольшим серым чемоданчиком на колесиках, первой шагнула в арку, а за ней двинулись и остальные. Отойдя на десяток шагов, Молли оглянулась и увидела, что портал исчез.

А вот и её родной дворик, в котором она провела почти тринадцать лет…

Сначала её заметила Нора, что, сидя на корточках, копошилась у клумбы, выдергивая сорняки. Обернулась, поморгала. Встала, протерла глаза… Да так и осталась стоять, не решаясь подойти.

Тут на крыльце появилась ещё одна из женщин — и застыла с открытым ртом, позабыв затворить за собой дверь. Вскоре из-за её плеча стали выглядывать те, кому стало любопытно, отчего их товарка вдруг замерла. Затем женщины начали медленно, с опаской, спускаться с крыльца, и в их лицах читалась настороженность.

Постепенно вокруг Молли стала собираться толпа, и вскоре весь барак был здесь. Где-то за спинами собравшихся маячила коренастая фигура Ронги. Женщины вполголоса переговаривались меж собой, и в гомоне этом слышалось изумление. Никто не узнавал бывшую товарку в таком образе. Никому даже в голову не приходило, что это она! Все они, как и сама Молли прежде, не запоминали черты друг друга. Да и действительно трудно, почти невозможно было узнать в этой блистательной даме пожилую мамашу Молли. Она не просто помолодела — она изменилась. Изменились её осанка, взгляд, поворот головы, выражение глаз…

Молли очень хорошо понимала их чувства. И не спешила что-то произносить. Она проникалась душевным состоянием этих женщин, пропуская через себя контраст этого места с теми краями, где она побывала. Все убожество, вся печально-неприглядная, пропитанная обреченностью действительность лагеря сразу бросились ей в глаза, больно кольнув сердце. Эти длинные беленые известью бараки, эти серые стены, эта голая утоптанная земля с редкими кустиками и чахлыми островками травы… Лишь клумбы — их старательно взлелеянные клумбы с цветами — яркими чужеродными пятнами разбавляли унылый пейзаж. И Молли вдруг замерла, потрясенная пришедшей в голову ассоциацией: вот так же, как эти клумбы среди серого, неприглядного, несущего в себе печать безнадежности пространства, живёт в душах её сестер любовь… Неосознаваемая, загнанная под серые заборы закоулков разума, она цветет там, не имея возможности разрастаться и давать новую поросль, разбрасывать семена. Но теперь все будет по-другому! Стоит дать свободу этой любви — и зацветет она повсюду! И изменится этот мир, и заиграет яркими красками, и придёт в него и счастье, и благополучие для всех в нём живущих! И этот океан силы, что бушует у неё, у Молли, внутри, оросит эту землю, пробудит её к жизни. Как же она любит своих сестер… Щемит у неё в груди от этой огромной, рвущейся наружу любви. И хочется ей обнять каждую, и каждой сказать о том, как она её любит…

Молли хотелось, чтоб хоть кто-то узнал её. Как она желала услышать: «О, это же наша мамаша Молли!». Но, увы, все смотрели на неё как на чужую.

Между тем женщины, привыкшие в любой непонятной ситуации обращаться к своей няньке, стали оборачиваться, выискивая взглядами Ронгу. И вот уже она своей тяжеловатой косолапой поступью идет сквозь расступающуюся толпу к ней, к Молли, и на лице её уже хорошо знакомая озадаченность.

— Здравствуй, Ронга, — произнесла Молли, когда та оказалась перед ней лицом к лицу. — Здравствуйте и вы, мои дорогие сестры!

Женщины вновь загомонили, удивленные столь необычным обращением от незнакомой дамы.

Ронга же явно робела. Она никогда не видела и даже не могла себе вообразить столь шикарной госпожи с такой гордой осанкой и уверенной улыбкой, явно очень могущественной и знатной. Это был нонсенс в их мире.

— Эээ… кхм… приветствую вас, госпожа… — произнесла она и на всякий случай поклонилась, как обычно делала это при разговоре с белыми мужчинами.

— Я для вас не госпожа! — громко произнесла Молли, обращаясь ко всем сразу. — Я — одна из вас. Разве вы не узнаете меня?

Женщины переглядывались и пожимали плечами. Нет, они даже мысли не допускали, что она одна из них, и, очевидно, предполагали, что их дурачат.

И только Молли открыла рот, чтобы наконец назвать своё имя, как над толпой пронесся радостный крик:

— Мамочка Молли? О, мамочка Молли!

И сквозь плотные ряды, бесцеремонно расталкивая всех локтями, стала торопливо протискиваться белокурая молодка Стэйси. А женщины загалдели; имя «Молли» летало меж ними с самой разной интонацией: от изумленной до недоверчивой.

Стэйси выскочила из толпы и бросилась на шею своей старшей подруги. Бывшие матки с изумлением глядели на это: среди них не было принято столь бурно выражать своё отношение друг к другу.

— Мамочка Молли, мамочка Молли! — повторяла Стэйси и продолжала виснуть у той на шее.

Женщина не сопротивлялась и обнимала её в ответ — ей было очень радостно, что хоть кто-то её узнал. А по Стэйси она успела соскучиться — и это, кстати, тоже было открытием, ведь прежде, зная о своей обреченности, они не могли иметь прочных эмоциональных связей.

— Какая ты красивая, мамочка Молли! — продолжала щебетать Стэйси, чуть отступив и оглядывая старшую подругу с ног до головы восхищенным взглядом. — Расскажи, как там? Как тебя лечили? А ты видела того безбородого мужчину, который мне приснился?

— Стэйси, солнышко, — ласково сказала Молли, и та даже зажмурилась удовольствия, услышав такое неслыханное обращение, — непременно расскажу. Я вас больше не покину, и у нас с тобой будет куча времени, чтобы наговориться. А сейчас я хочу обратиться ко всем…

Она подняла руку вверх, призывая толпу к вниманию. Стэйси осталась стоять по её левую руку.

Женщины затихли. Теперь уже никто из них не сомневался, что это действительно мамаша Молли. И если так поразительно изменился её облик, то ведь голос-то остался прежним…

— За те несколько дней, что я пребывала за пределами нашего мира, я получила многие знания, — говорила она, и ей внимали в полной тишине, ловя каждое слово. — И теперь я знаю, как обустроить нашу жизнь. В мире тех людей, что освободили нас от власти демона, я научилась многому, смогла познать себя и открыть в себе силу, о которой прежде не догадывалась. И я говорю вам: эта сила есть в каждой из вас! Слуги демона, которым была нужна от нас покорность, сделали все, чтобы эта сила никогда не прорвалась наружу. Мы были не людьми, а безмолвными животными, предназначенными до скончания веков питать демона. В нас веками уничтожали человеческую сущность, выдавая за истину чудовищный обман. Но теперь все старое ушло без следа! Я научу вас быть свободными. Вы будете жить в гармонии, и не будет пределов для вашего разума. Весь этот мир — наш. Нет ни хозяев, ни рабов, ни господ, ни надзирателей. Каждая — повторяю, каждая — получит признание и уважение только за то, что она Человек! И по-другому не будет. Никогда. Ваши ещё не рожденные дети принадлежат вам, их никто не заберет у вас, если вы этого не захотите. Вы можете воспитывать их сами! И вам в этом помогут, и обеспечат, ибо в нашем новом мире человеческая жизнь — самая большая ценность! Забудьте о смерти, сестры мои! Её большем нет. Вы легко привыкнете к новому существованию, ведь будет оно легким и радостным.

Голос её крепчал, сила и убежденность звучали в нём, и эти вибрации глубоко затрагивали души несчастных женщин, не видевших в своей жизни никакой отрады; души эти, чистые, не запятнанные пороком, открывались навстречу этим словам, и тянулись они к Молли, и доверяли ей, и верили ей — ведь была она одной из них, и вот, с ней произошли чудесные перемены… И каждая мечтала о такой перемене, и тоже хотела обрести эту силу и убежденность…

— Я не покину вас, дорогие сестры! — продолжала Молли свою речь. — Я люблю вас! И хочу, чтобы и вы познали любовь. Нет больше страха — так откройте же сердца свои для любви! Не глушите в себе его порывы. Любовью мы сделаем этот мир прекрасным. Я научу вас всему, что я узнала. И ещё я скажу вам: просто слушайте себя… И тогда вы почувствуете то, что всегда было в вас — самое прекрасное и светлое, которое невозможно уничтожить — оно вечно. Слушайте, говорю я вам!

И вся толпа замерла, и каждая начала прислушиваться к себе. И даже Ронга, подняв глаза к небесам, сосредоточенно слушала что-то внутри себя, и стремительно распрямлялась в ней какая-то пружина, выталкивая прочь то, что поколениями держалось под спудом — все тёмное, мрачное, безнадежное…

Дул прохладный ветерок, грело ласковое солнце, весело пестрели маргаритки на клумбах. Пятьсот беременных женщин стояли на утоптанном клочке земли, впервые направив свой взор в глубину собственной сущности — и, освобождаясь от гнета, сбрасывая ненужные оковы, расправляя белые крылья, души их устремлялись в головокружительный полет…

Они пробуждались.

11 мая 1918 года, вечер (время ужина), полоса отчуждения КВЖД, город Харбин, особняк управляющего КВЖД Д. Л. Хорвата

Камилла Альбертовна Хорват-Бенуа, дочь архитектора Альберта Бенуа, знатная благотворительница и даже пианистка

У Камиллы Альбертовны в доме всегда и во всём царил безупречный порядок. Малейшее отклонение от этого порядка выводило из равновесия её педантичную натуру. Она всегда строго следила, чтобы вещи стояли на своих местах, а еда подавалась в строго установленные для этого часы. Прислугу за оплошности она обычно в сердцах распекала, однако довольно быстро остывала. В общем-то она была добродушной женщиной, доброй христианкой. Ей нравилось ощущать свою нужность — семье, обществу. Стремление к благотворительности являлось её неотъемлемой чертой, да и в молитвах своих она никогда не забывала попросить у Господа благодати для всех сирых и убогих. Шестерых детей своих она обожала, и опекала несколько больше, чем это было необходимо, впрочем, не чрезмерно. Все её отпрыски сейчас пребывали в том периоде жизни, в каком юную душу требуется направлять, отсекая вредные виляния. Период этот бывает, когда дитя уже не ребёнок, но ещё и не взрослый человек — примерно от десяти и до двадцати лет. Камилла Альбертовна не была поборницей той идеи, что девочек нужно отдавать замуж пораньше. Она сама помнила себя восемнадцатилетней — ну сущий ребёнок.

Камилле Альбертовне недавно исполнилось сорок. Это была темноволосая женщина, слегка грузноватая, с карими глазами, невысокого роста. Она никогда не блистала красотой, но имела довольно приятную, располагающую к себе наружность. Она не была из тех кумушек, что любят поговорить ни о чём. Говорила она обычно мало, но порой увлекалась, и чаще всего случалось это в те моменты, когда она наставляла кого-то на путь истинный. Тогда её речь становилась витиеватой, полной ярких образов, с отсылками к Священному Писанию. Её дети, будучи замечены в каких-либо шалостях, порой тоже испытывали на себе всплески её красноречия — меж собой они называли это «маменька мораль читает». К счастью, дочери и сыновья Камиллы Альбертовны получились весьма удачными, чем эта почтенная мать семейства втайне гордилась: жили они меж собой дружно, без особых разногласий, характеры имели разные, но без буйств и взбрыков, как это порой случается даже в самых добропорядочных семьях. Муж у Камиллы Альбертовны был человек серьёзный, ответственный, строгий, впрочем, не особо вникающий в домашние дела. Но детей своих любил истово. Сыновья уже с малых лет равнялись на этого успешного человека, а дочери относились к отцу с нежностью, всякий раз ласкаясь и стараясь чем-то порадовать. Его работа была для него всем. Часто он задерживался, но к ужину всегда поспевал. Ужин — это было святое дело, и только крайне уважительная причина могла стать оправданием отсутствия кого-либо за столом. За ужином члены семьи обменивались новостями, делились своими радостями, планами, смеялись и шутили друг с другом. Камилла Альбертовна радовалась, глядя на эту идиллическую картину семейного счастья; щеки её румянились, и она даже иногда позволяла себе выпить рюмочку вишневой наливки.

Как чудесно начиналось это утро! Она съездила в церковь, а вернувшись, прошлась по саду, отдав распоряжение садовнику-китайцу Ю Су, чтобы подстриг кусты. Душу её полнилась благодатью, как это бывало всегда после посещения церкви. И ни малейшего предчувствия не было у Камиллы Альбертовны. Ни единого намека не дали ей Небеса, что отныне страшные перемены войдут в их размеренную, устоявшуюся жизнь…

Когда в ворота отчаянно стали звонить, Камилла Альбертовна досадливо поморщилась: кого это там принесла нелегкая в субботний день? И ведь как звонит-то заполошно, можно подумать, конец света начался!

За воротами стоял рыжий мальчишка в большом картузе и спрашивал барыню. Когда она подошла, мальчишка запыхавшимся голосом выпалил скороговоркой: «Барыня, велели передать: возле управления железной дороги нападение и стрельба! Есть раненые и убитые! Отряд полковника Орлова из пулеметов покрошили в фарш, казаки конвоя зарублены, адмирал Колчак обезглавлен, генерал Накасима ранен! Члены Правления тако же расстреляны!»

В глазах Камиллы Альбертовны потемнело.

— Что? Что ты говоришь? Стрельба? Какая стрельба? А Дмитрий Леонидович? Что с ним?

— Не знаю, барыня! — мальчишка шмыгнул носом. — Там такое! Такое! Что велено, я вам передал!

И он исчез, точно юркий стриж.

Камилла Альбертовна стояла, прислонившись к столбу ворот, чувствуя слабость и боль в груди. Ей не хватало воздуха. Повернув голову в сторону дома, она увидела, что к ней бегут старшие сын и дочь… Рядом, цокая языком, суетился Ю Су, что-то встревоженно лопоча.

— Мама, что? Что? — принялась тормошить её Анечка, в то время как Дима подставил ей плечо, чтобы увести в дом. На крыльцо высыпали остальные четверо её детей…

Когда её завели в дом и уложили на софу, она вдруг начала выть.

— Ой, беда, дети! Ой, беда какая!

— Да что случилось, маменька? — звонко воскликнула Душечка.

Все дети сгрудились вокруг неё, бледные и перепуганные.

— Ой, горе! Дмитрий Леонидович! Стрельба! Теракт в управлении! Ооой, беда, беда!

— Мама, да успокойся ты! — сказала Машенька, самая рассудительная. — Что случилось-то? Какой теракт? Что с папенькой?

— Не знаююю! — продолжала в истерике завывать Камилла Альбертовна. — О нём ничего не известно! Может быть, он убит! Ой, матерь пресвятая Богородица, спаси и помилуй, горе-то какое!

Дети впервые видели её в таком состоянии, и были изрядно растеряны. Их всегда спокойная, невозмутимая маменька сейчас была явно не в себе.

В дверях, тревожно переглядываясь, толпилась прислуга.

— Успокойся, мама! — сказала Маша. — Что ты раньше времени-то паникуешь? Может быть, папенька жив!

— Да, да, мама! — наперебой принялись успокаивать женщину остальные дети. — Никто же не сказал, что папенька убит! Надо же узнать сначала!

— Давайте просто позвоним в управление! — сказала Душечка. — И все узнаем! Лежи, мама, я сама позвоню!

Но управление не отвечало. И это было очень плохим знаком, отчего Камилла Альбертовна вновь начала причитать. И тогда Дима решительно сказал:

— Значит, так! Я сейчас сам съезжу туда и все узнаю!

И он решительно направился в прихожую.

— Да, да, — слабым голосом вслед ему сказала Камилла Альбертовна, — ты съезди, Димочка, разузнай!

Хлопнула дверь, и вскоре за окнами торопливо простучали конские копыта. Мать семейства была бледна, и грудь её тяжело вздымалась.

Маша бросила взгляд в сторону прислуги.

— Катя, принесли капли! — сказала она. — Поскорей!

Катя кивнула и исчезла, и через полминуты уже вернулась с хрустальной рюмочкой, наполненной наполовину прозрачной жидкостью.

Камилла Альбертовна выпила её, и вскоре стала успокаиваться. Младший сын, испытавший большое потрясение, приник к ней, и она гладила его по голове и говорила:

— Все, все, сынок, я уже в порядке. Сейчас Димочка вернётся и принесёт нам добрые вести… А может, и папеньку привезёт…

— Ну вот, маменька, так-то лучше! — улыбнулась Душечка. — А то напугала ты нас!

Через некоторое время Камилла Альбертовна поднялась с софы и принялась слоняться по дому в ожидании сына с хорошими новостями. И все это время она беспрестанно молилась, шевеля губами, и осеняла себя крестом. То и дело она подходила к окну, высматривая Дмитрия.

В доме царило нервозное ожидание. Прислуга старалась не попадаться на глаза. Никто не хотел думать о страшном. «Папенька жив, он вернётся», — убеждал себя каждый из детей Камиллы Альбертовны.

И вот Дмитрий вернулся, спрыгнул с коня и, бросив поводья слуге, торопливо зашагал по дорожке, ведущей от ворот. Мать сразу кинулась к дверям, чтобы встретить его. Остальные поспешили за ней.

— Ну что? Что? — обрушилось на Диму со всех сторон.

Мать подошла и, положив руки ему на грудь, заглянула в глаза.

— Димочка… Он жив?

Дмитрий вздохнул и поспешил успокоить мать:

— По крайней мере, не мертв.

— Что значит «по крайней мере?» — воскликнула Камилла Альбертовна. — Да расскажи уже толком!

— Да… Сейчас… Давайте пройдем в гостиную…

В гостиной они все расселись за столом, и Дмитрий принялся рассказывать:

— Я приехал, а там полный разгром. По словам сторонних очевидцев, которые ничуть не заинтересовали налетчиков, все произошло внезапно. Коляска с адмиралом уже подъезжала к площади, когда в воздухе появилось два десятка странных летательных аппаратов — они накинулись на выстроенные внизу войска подобно разъяренным осам. Главной их целью стал отряд полковника Орлова, и после обстрела из пулеметов крупного калибра от него остался только кровавый фарш, перемешанный с щебенкой от брусчатки. Скажу вам честно, хоронить там нечего, и опознать никого невозможно… Едва закончился расстрел с воздуха, как на проспекте, сразу с двух сторон, появились отряды диких всадников, сопровождавших боевые машины, по-английски называемые танками. Хотя их вмешательство, наверное, было излишним, потому что всадники, не дав конвою опомниться, частью застрелили, частью зарубили казаков, а адмирала Колчака, вытащив из коляски, тут же обезглавили ударом сабли. Вжик — и все. Голову, кстати, налетчики забрали с собой, а тело бросили на месте как ненужную падаль.

— Какой ужас! — прижав ладонь к губам, произнесла Камилла Альбертовна. — Но говори, Дима, не томи, что с Дмитрием Леонидовичем?

— Я тут же спросил об отце, — ответил Дмитрий, — и мне ответили, что он вместе со всеми членами Правления и генералом Накасимой в тот момент стоял на крыльце, и не попал под расстрел. Потом, когда генерал Колчак был уже мертв, ещё одна группа вооруженных налетчиков появилась прямо перед крыльцом. Их главарь приказал схватить отца, чтобы забрать его с собой, потом зачем-то прострелил генералу Накасиме обе ноги и приказал расстрелять всех прочих членов правления из ручных пулеметов. А потом они все исчезли, и отец тоже пропал вместе с ними. Генерал Накасима сказал, что они забрали его с собой живым, не причинив никакого вреда. Вот и все, что удалось мне узнать…

С минуту в гостиной стояла тишина. Все вздрогнули, когда ходики начали отбивать три часа дня. В беспокойной суете никто и не вспомнил про обед, а прислуга не решилась напомнить.

— Что значит — забрали его с собой? Куда забрали? — наконец подала голос Камилла Альбертовна, и в нём вновь послышались истерические нотки.

— Маменька, успокойся! — хором произнесли все три её дочери.

— Я не знаю, — ответил Дмитрий. — Все, кто там был и остался жив, рассказывают какой-то вздор про дыру в воздухе, из которой появились эти изверги… Будто бы папу прямо туда и забрали…

— Но этого же не может быть! — воскликнула мать семейства. — Они что-то скрывают… Его похитили эти террористы! Что же делать? Кто вообще эти люди? Чего они хотят?

— Маменька, главное, что он жив! — поспешили дочери успокоить её. — Давай просто подождем, когда все прояснится!

Камилла Альбертовна собрала всю свою волю, чтобы унять новый приступ истерики. Все то, что удалось узнать Диме, не слишком обнадеживало её. Она была довольно мнительна, и к тому обладала хорошим воображением, и потому страшные предположения лезли ей в голову. Что если Диму обманули, и её супруг убит? Что если он разорван снарядом, так что его и опознать невозможно, и потому говорят, будто он исчез? А если он и жив, то, может, его держат в застенках и пытают? Как безмятежна была её жизнь до всех этих событий! Казалось, что ничего не может поколебать этого спокойствия, этого размеренного порядка — изо дня в день, из года в год… Она так привыкла к этому, что совершенно забыла о том, что Божья воля непредсказуема. Все было хорошо в её жизни, и поэтому ей так легко было творить добро — помогать бедным и покровительствовать сестрам милосердия. И вот Господу было угодно поколебать её спокойствие, хорошенько тряхнув её мягкое, уютное гнездо. Зачем? Ради чего ей послано это испытание? Может быть, она делает что-то не так? Может быть, она мало молится?

Глазами показав детям, чтоб оставили её, Камилла Альбертовна подошла к образам.

— Мати Пресвятая Богородица, Царица Небесная, заступница! — вознесся к святым ликам её горячий шёпот. — Спаси и сохрани, дево Пречистая, успокой душу мою, дай мне надежду, молю тебя… Верни мне супруга моего, живого, невредимого…

Долго молилась мать большого семейства. Закончив молитву, поклонившись и осенив себя крестным знамением, она вышла из залы и направилась в супружескую спальню. Никого не хотелось ей видеть, её состояние после молитвы требовало уединения. Ей полегчало ненамного, словно Царица Небесная побуждала её размышлять. «Я что-то делаю не так… — лезла настойчивая мысли в голову Камиллы Альбертовны. — Неспроста мне это испытание… Я должна что-то изменить в своей жизни…»

Тревога продолжала грызть женщину. Он пошла слоняться по дому, который, обычно наполненный голосами и разными звуками, был непривычно тих, словно в ожидании беды, которая окончательно уничтожит то, что ещё теплится в нём слабой надеждой.

За окном вечерело… Близилось время ужина.

Часы пробили семь, и горничная Катя робко осведомилась: «Подавать, барыня?»

— Подавай… — ответила Камилла Альбертовна.

Безрадостным и молчаливым был ужин в этот день… Впервые за все годы отец семейства не присутствовал здесь вместе со всеми, и место его во главе стола пустовало. Камилла Альбертовна, одетая в темно-коричневое бумазейное платье, застывшим скорбным изваянием сидела, неестественно выпрямившись, и смотрела на свою тарелку. Она словно бы вмиг из здоровой энергичной женщины превратилась в старуху. Складки залегли вокруг её рта, и лоб её, обычно безмятежно-гладкий, прорезала вертикальная морщина.

Тягостная напряженность витала в воздухе. Дети украдкой взглядывали на мать, не решаясь потревожить её разговорами, и вяло ковырялись в своих тарелках.

Горничная Катя, дебелая чернобровая деваха, подающая блюда, поддавшись общему настроению, старалась ступать тихо, ничем не звякая и не брякая. Даже домашний любимец терьер Ронни, кобель-двухлетка, своим тонким собачим чутьем уловив атмосферу всеобщей печали, забился в угол у камина и, посверкивая оттуда умными желтыми глазами, время от времени издавал тихое жалобное ворчание.

В тишине, которую никто так и не решился нарушить, громко тикали настенные ходики, и звук это ещё больше усугублял безрадостную атмосферу.

— Барыня, чай подавать? — шёпотом спросила Катя, когда поняла, что никто не собирается доедать свои порции.

— Подавай, Катюша… — тихо ответила Камилла Альбертовна.

Горничная убрала тарелки и блюда, и через некоторое время внесла в гостиную самовар.

Мать семейства медленно помешивала в своей чашке сахар — три кусочка, как она любила. Сахар таял, растворялся в кипятке, пока не исчез. «Вот так же и нашему семейному счастью пришёл конец… — горестно подумала Камилла Альбертовна. — Да только кому от этого стало сладко? Кому понадобилось забирать моего Дмитрия Леонидовича? Где он нынче? Жив ли? Суждено ли нам свидеться?»

Мысли её ходили по кругу. Ни о чём другом она думать не могла.

— Маменька! — наконец тихо сказала Маша, наклонившись к уху матери. — Ну хватит так убиваться! Пока мы точно не узнаем, что с папенькой, право, нет никаких причин так страдать! Посмотри на Леню — ты пугаешь его! Ты выглядишь как вдова!

Камилла Альбертовна взглянула на своего младшего сына. Он сидел, нахохлившись как замерзший воробушек, и даже веснушки на его лице словно бы поблекли. Рядом с его чашкой лежала слегка надкусанная баранка с маком — он их очень любил, и за чаем съедал две-три штуки.

— Кушай баранку, сынок, — женщина постаралась улыбнуться.

— Папенька же вернётся? — ответил мальчик, глядя на неё серьёзными карими глазами.

— Конечно, вернётся! — наперебой принялись уверять его старшие братья и сестры.

— А почему маменька тогда такая грустная? Почему на ней это чёрное платье?

— Платье не чёрное, а коричневое, — сказала Анечка умиротворяющим тоном.

— Нет, чёрное! Зачем ты его надела?

Голос мальчика был неестественно звонкий. Глаза его подозрительно блестели.

Все тут же принялись успокаивать его.

— Ленечка, ну что ты выдумываешь? Все хорошо! Скоро мы получим весточку от папки…

— Зачем ты надела это платье? — крикнул Леня и… зарыдал.

Никто не ожидал от него такого, и все растерялись. Повскакали со своих мест и окружили мальчика. Камилла Альбертовна ловила на себе упрекающие взгляды старших детей. Она тоже поднялась со стула, подошла к сыну и стала гладить его по голове, приговаривая: «Ну сыночек, ну успокойся…»

И только флегматичный тринадцатилетний крепыш Миша, что сидел рядом с Леней, спокойно ел пирожок и смотрел перед собой. Он-то, в отличие от сентиментального братца, был уверен, что папенька непременно вернётся. Уже завтра. Миша, в отличие от остальных, сразу поверил в то, что отца забрали «странные люди» в какую-то «странную дыру». Папенька понадобился им, потому что он очень умный! А люди эти — вовсе и не люди, а марсиане, как в книжках писателя Уэллса! И они умеют перемещаться куда захотят и забирать с особой кого им надо. Вот починит папенька им что-нибудь или начертит важную схему — и они его сразу отпустят. Ещё и наградят, пожалуй, чем-нибудь таким интересным, марсианским…

Миша любил читать фантастические истории. Там, в книжках, все было не так, как в этой скучной предсказуемой реальности. Он подозревал, что эти книги пишутся не на пустом месте. Наверное, все это случается на самом деле! Ну или что-то похожее. И мальчик мечтал найти хоть какие-то доказательства, что это так. И вот, пожалуйста — чем не доказательства? С какой стати генерал Накасима стал бы обманывать Диму? Если папеньку не убили сразу, то он точно вернётся! Не станет же он жить с марсианами, он же любит их всех, даже этого рохлю Леньку!

И поэтому Миша почти не удивился, когда посреди залы, метрах в четырех от стола, вдруг возникла яркая светящаяся точка, будто в воздухе неподвижно завис светлячок. Сердце мальчика затрепетало от предчувствия соприкосновения с тайной, и он даже перестал жевать. Всего один миг — и из этой точки вдруг развернулась дверь в какое-то другое место, откуда повеяло ароматами «церкви»… Никто ничего не замечал, будучи увлеченными Ленькой и его истерикой.

И в этой двери стояла… очень экзотическая женщина. Это была темноволосая фурия-воительница в чёрном облегающем комбинезоне, со старинным мечом на боку и багровым нимбом над головой…

«Наверное, марсианка, — восхищенно подумал Миша. — Вон вокруг неё красное марсианское сияние…»

Он наконец смог проглотить кусок пирожка. С восторгом он смотрел на таинственную гостью и восхищался её грозному виду.

И тут взвизгнула Душечка.

— Ой, мамочки мои, смотрите!!!

И наступила тишина. Часы торжественно отбили половину восьмого. Гулкий звук ещё долго, затихая, висел в просторной зале, и в это время притухало багровое сияние, окружающее грозную пришелицу, и становилось понятно, что она очень похожа на обычную земную женщину, только волосы её коротко острижены, а тело весьма мускулисто. От неё расходились ощутимые волны какой-то надежной мощи.

— Доброго всем вечера! — приветственно подняв руку, произнесла эта воинственная дева вполне приятным голосом с легкой пикантной хрипотцой. — Не нервничаем, стоим на месте и слушаем меня. Меня зовут Кобра, гражданское имя Ника, и я послана к вам господином Серегиным — тем самым, кто осуществил операцию ликвидации изменников Родины адмирала Колчака, полковника Попова и прочих примкнувших к ним лиц, ибо тем, кто пошёл войной на свою страну, жить вроде бы незачем. Вашего же главу семейства, в этом отношении ничуть не грешного, мой командир решил забрать в свои владения живым и невредимым, ибо ему тоже в этом мире больше нет места.

— Он жив? — крикнула Камилла Альбертовна, вплеснув руками, и хотела было подбежать к странной женщине, но её удержали дети.

— Да жив, конечно, что ему сделается… — усмехнулась грозная гостья. — Он в полной безопасности, и ему абсолютно ничего не угрожает. Ваш Дмитрий Леонидович — ценный железнодорожный кадр с большим практическим опытом, мой командир такими людьми не разбрасывается.

— О, слава Богу, слава Богу! — по щекам Камиллы Альбертовны полились слезы облегчения, и она принялась креститься и возносить Господу благодарность.

На щеках Лени, наоборот, слезы тут же высохли, и он заулыбался. Остальные продолжали смотреть на визитершу с настороженностью. И только Миша, хранящий полную невозмутимость, потянувшись за очередным пирожком, спросил:

— Тётенька, а вы можете показать мне ваш Марс?

Та внимательно посмотрела на него и… улыбнулась. И была её улыбка вполне земная, лукавая и добрая.

— Сначала наведем порядок у нас на земле, а там видно будет… — сказала она и подмигнула мальчику.

— Так вы не марсианка? — разочарованно протянул Миша.

— Нет, малыш. Я — обычная. Земная…

— Ну да, обычная, так я и поверил… — Миша скорчил недоверчивую гримасу. — И я не малыш. Малыш — это вон, Ленька. Хнычет как девчонка!

Воительница нахмурилась, и он сразу понял, что сказал что-то не то.

— Не надо думать, что все девчонки плаксы и трусихи, — сказала гостья. — И мужчины тоже, бывает, плачут как дети… Но ты меня заговорил! Значит, так, уважаемые. Быстро собираемся, берем все самое необходимое и следуем за мной! Вас ждет ваш глава семейства — это именно он попросил, чтоб вас всех доставили к нему, после того, как мой командир предложил ему занять пост начальника все железных дорог в его новом владении размером с половину Северной Америки. Говорит, очень скучает о вас и беспокоится. А тут скоро будут большевики. Зачем вам такое счастье? Берите только самое дорогое для души, а всем прочим вас обеспечат на месте. — И она добавила погромче куда-то в пространство, зная, что её слушают: — Прислуги все сказанное тоже касается! Итак, на сборы вам всем двадцать минут. Время пошло…

И тут, уже достаточно отойдя от потрясения, все загомонили. На несколько мгновений возникла бестолковая суета, но потом домочадцы кинулись бегом собирать свои вещи, оставив рвущиеся с языка вопросы на потом.

И только Миша остался сидеть за столом, флегматично поедая пирожок. Он не страдал вещизмом. Ему ничего не жаль было оставлять в этом доме, кроме разве что любимых книг. Но он здраво рассудил, что, если отныне начинается такая интересная жизнь, то и книги ни к чему, все равно он их все уже прочитал, и не по разу. Лучше он потратит эти двадцать минут на разговор с этой удивительной тётей. А то кто знает, когда ему доведется ещё раз с ней встретиться… Как, она сказала, её зовут? Кобра, кажется? Странное имя, но она и сама не простая…

— Не хотите ли чаю, госпожа Кобра? — спросил Миша с всей возможной любезностью, почувствовав себя гостеприимным хозяином.

— А почему бы нет! — весело ответила та и довольно грациозно присела на отцовское место. — О, я смотрю, тут у вас брусничное варенье… Ммм, сто лет не ела! Обожаю…

Девятьсот пятый день в мире Содома, утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Силы

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Так уж получилось, что никакой большой войны наше Воинское Единство сейчас не ведет, а вот госпитальное хозяйство в Тридесятом царстве функционирует на форсированных оборотах. Как оказалось, гипнопедическое обучение — это не монополия цивилизаций пятого уровня. Если дух Фонтана и дух Города действуют согласованно, они способны транслировать учебную программу хоть на все ванны сразу. И ментограммы дух Города тоже снимать умеет, причём незаметно для донора, потому что как иначе он мог бы подстраиваться под вкусы самых разнообразных своих квартирантов. Немного от того, от того и от этого, и от меня тоже немного — вот и получается грубая ментальная болванка с русским культурным кодом и ощущением наступившей свободы. В основном потребителями этого продукта были женщины старших репродукционных возрастов, которых Лилия направляла в Тридесятое царство для экстренной поправки изношенного здоровья. Самостоятельно дальше они ничего передать не смогут, или передадут в сильно искаженном виде. Каждой такой женщине с искусственно имплантированной заготовкой культурного кода необходима напарница, в идеале лучшая подруга советско-российского происхождения.

И вот сегодня я ожидаю из семьдесят шестого года первое пополнение, зачерпнутое из того социального слоя советского общества, о котором вам не расскажут в программах «Время» и «Новости», как о знатных доярках и комбайнершах. Такое явление есть, и, если не сменить направление движения к справедливому обществу, наверное, будет всегда, даже при том коммунизме, какой описывали Ефремов и Стругацкие. Потому что так всегда бывает, когда автор социальной модели видит только массы, но не замечает среди них живых людей. У Ефремова это не так очевидно, но тем не менее от земного общества, описанного в «Туманности Андромеды», изрядно попахивает методами Царства Света, так сказать, в благих целях. А у Стругацких повальное бездушие и равнодушие проходит красной нитью через все романы. Если вы, такие прекраснодушные поклонники невмешательства, способны перешагнуть через целую планету Гиганду, то наверняка переступите, не заметив, и через чью-то отдельную судьбу. Лес рубят — щепки летят, и имя тем щепкам — легион.

А я наличия такого явления в построенном мною обществе не хочу, тем более вопрос «что я строю?» сейчас становится первостепенным. За тех девушек, которых мне «сосватал» Просто Леня, я отвечаю не меньше, а даже больше, чем за освобожденных мною остроухих и лагерниц бывшего Царства Света. Они для меня СВОИ, и этим все сказано. Именно по их настроениям, как по камертону, я должен сверять правильность своих движений по социальной части. Люди — не щепки и не скотина на откорме, людям нужна семья. Кстати, кто-то из классиков сказал, что семья — это ячейка общества… Энергооболочка подсказывает, что это был… Энгельс. Ставим этому кадру плюс — умная мысль. Но неполная. Семья как ячейка общества должна быть напрямую связана с таким понятием как «дом», что означает такое место, где ты родился и вырос, куда хочется вернуться, потому что там тебя любят и ждут. А если возвращаться не хочется, то это уже не дом, и семья не семья.

Квартира в человейнике — это не дом, а его эрзац различной степени приближенности к идеалу. Настоящий дом может находиться только на земле. Семьи, живущие в домах на земле — это корни цивилизации, а все остальное — её крона. Срежь крону — корни дадут новые побеги, выдерни корни — и крона вскоре засохнет. Переселяя колхозников из деревень в поселки городского типа, Хрущев выдирал у народа из земли корни. Последующие беды по части демографии Советского Союза и Российской Федерации, в числе прочего, проистекают из этой причины, а уже она берет начало в умствованиях европейских социалистов-утопистов середины девятнадцатого века, уверенных в том, что истинно справедливого устройства общества невозможно добиться без разрушения семьи и перевода общества на казарменное положение. Но тогда и Энгельса стоит понимать так, что семья — это ячейка СТАРОГО общества. Мол, разрушим её, загоним людей в казармы, и тогда наступит настоящий коммунизм.

У казарменных людей нет дома, даже в эрзац-форме, и, соответственно, нет семьи; воспроизводство такой популяции может осуществляться либо при помощи беспорядочных половых связей, что обычно не обеспечивает даже простого замещения поколений, либо организованно, на репродукционных фермах, производящих новые поколения казарменных людей. Такую картину мы наблюдали в мире Содома среди остроухих и в Царстве Света. Ни там, ни там настоящим коммунизмом даже близко не пахнет.

Что-то похожее на коммунизм, точнее, на очень-очень развитой социализм, построили в Галактической империи. По словам Сати Бетаны, которые распознаются мной как непреложные истины, на репродукционных фермах там размножаются только сибхи, горхи и боевые хуман-горхские гибриды, и то лишь потому, что эти сконструированные Древним сервисные виды не приспособлены к другой форме воспроизводства, и в противном случае просто вымрут, а этого никто не хочет. Но никаким бездушием и равнодушием тут даже не пахнет. На воспитание подрастающего поколения и его гуманизацию Империя бросает свои лучшие педагогические ресурсы, а будущие штурмпехотинки с самого рождения считаются приемными детьми императора и императрицы. Все граждане Империи равны, вне зависимости от происхождения и видовой принадлежности, и если кто-то был ущемлен от рождения, недостающее он по возможности должен получить в процессе воспитания.

Моя соционженер Риоле Лан, ознакомившись с командой «Нового Тобола», сделала вывод, что имперские сибхи в своём поведении больше напоминают человеческих подростков, а не сибх из Кланов, а цивилизованные горхини значительно общительнее и эмоциональнее своих диких сестер. Что касается так называемых «старших рас» (то есть людей, тёмных и светлых эйджел), то они размножаются либо традиционным для себя способом, либо при помощи генетических банков, где хранится наследственный материал павших героев, в том числе и давно минувших времен. Эйджел растят своё потомство, и чистокровное и метисов, в больших семьях-кланах, только тёмные, которые не сидят на месте, в семилетнем возрасте отдают своих детей в школы-интернаты, а дети светлых в обязательном порядке посещают ближайшие общедоступные школы, где на общих основаниях учатся все, кто способен освоить их программы.

И только в семьях обычных людей традиционные отношения прихрамывают на обе ноги, потому что только четверть из них, с нашей точки зрения, являются полными, а во всех остальных мужчина либо явление приходящее, либо отсутствует полностью, поскольку его заменяет генетический банк. Как я понимаю, не разваливается эта система только потому, что, подобно эквилибристам на канате, её баланс поддерживают миллионы социоинженеров из числа светлых эйджел, мгновенно принимающих меры, если в любой из семей что-то пойдёт не так. Облегчает им эту работу то, что детей в Империи заводят не молодые девчонки сразу после школы, а гражданки с заслугами, в том числе отставные офицеры и рядовые штурмпехотинки, уже прошедшие первую стабилизацию старения и способные отработать в семье и за маму, и за папу.

Мне такая система подходит только частично. Нет у меня сейчас ни большого количества социоинженеров, как и достаточного количества женщин-отставниц с жизненным опытом, выслуживших по двадцать лет в первой линии и прошедших после этой службы полное омоложение. Все это будет потом, но жить-то надо сейчас, в том числе и тем пяти сотням девушек и молодых женщин (первая партия), что в настоящий момент толпятся на другой стороне только что открывшегося портала. У многих из них животы разного размера, у других в руках запеленутые свёртки (плоды несчастной любви, а может, и случайных связей), и почти у всех — маленькие фанерные чемоданчики, в которых, и без рентгена понятно, нижнее белье и мыльно-рыльные принадлежности.

Истинный Взгляд говорит, что контингент для выполнения поставленной задачи вполне пригоден: у всех среднее образование и вполне российско-советский культурный код, — только прежде чем пускать этих девушек в дело, их требуется приютить и хотя бы немного душевно отогреть. А ещё подлечить тех, кто в этом нуждается. У кого-то застужены (а то и отбиты) почки, кто-то словил трудновыводимую венерическую инфекцию, а у кого-то из-за жизни в не ремонтировавшейся тридцать лет общаге-бараке в организме поселились зловредные туберкулезные бациллы.

Рядом со мной стоит Просто Лёня, у него тоже инсталлирован Истинный Взгляд, и он также видит контингент насквозь. Поначалу спокойный и даже улыбающийся, по мере проявления картины во всех цветах и красках, он начинает наливаться дурной кровью, постепенно набираясь слепой ярости, как носорог. Но гнев его направлен отнюдь не против этих молодых женщин, а против реципиента и всех его подхалимов, допустивших появление в советском обществе такой социальной прослойки, как бы уравновешивающей холеные и самодовольные морды самых разнообразных товарищей Гришиных: мол, если средняя температура по больнице нормальная, тогда не о чём беспокоиться.

— Спокойно, Лёня, — сказал я, — есть мнение, что весь подобный проблемный контингент я у тебя заберу без остатка, и ещё будет мало. Такие у меня теперь пустующие просторы, и работы невпроворот. Твоя задача — сделать так, чтобы на их месте не образовывалось новой нищеты. Ты лучше вместо оказания безвозвратной во всех смыслах помощи странам Африки и Азии направь финансовые потоки в собственную глубинку: на ремонт школ, дорог и общежитий, на поддержку колхозов, досуха высосанных предыдущей системой, иначе по факту эти места продолжат у тебя генерировать нищету, спасающуюся бегством в город, пока полностью не обезлюдеют. И кто потом будет тебе кормить страну? Канадский фермер? Нет уж, пришло время внутреннего сосредоточения, чтобы с каждым годом жить в маленьких райцентрах и деревнях становилось лучше и веселее. Нужно сделать так, чтобы везде был свет и газ (вместо того, чтобы гнать его по дурацким трубопроводам в Европу), чтобы по телефону без проблем можно было дозвониться куда угодно, чтоб телевизор в деревне показывал не хуже, чем в Москве, а Посылторгом колхозник мог бы заказать себе на дом любую фигню, вплоть до мебельного гарнитура. Справишься — будет тебе Советский Союз, который простоит ещё тысячу лет, не справишься — пукнуть не успеешь, как, при всех прочих равных, наступит «девяносто первый год», и будут по телевизору показывать танец маленьких лебедей.

Лёня хмуро посмотрел на меня и сказал, что у них, в том мире, который обустраивали Самые Старшие Братья, все было так или почти так, и он даже не предполагал, что в Основном потоке все настолько плохо. Африка с Азией и в самом деле перебьются — свои проблемы надо решать, попутно окорачивая распоясавшуюся за последние годы партийно-административную камарилью, у которой в настоящий момент доминируют только два свойства: вороватость и прожорливость. Особенно сильно это поветрие в «жирных» курортных местах, где деньги сами падают с неба, но это не обязательно. Случается подобное и в маленьких городках Нечерноземья, где набольший начальник обкладывает данью все, что приносит деньги на его территории — от киосков по продаже мороженого до похоронных бюро, а потом часть собранного передает наверх, это называется «делиться».

И там, где заводится подобная система, пышным цветом расцветает обвешивание покупателей, взяточничество, оплата услуг мимо кассы и прочие явления, трактуемые уголовным кодексом как экономические преступления. И это ещё кооперативное движение в самом зачатке. По мере его развертывания аппетиты у местных деятелей возрастут многократно, несмотря на то, что советская Фемида сурова, и в случае поимки (а точнее, провала «крыши») лоб виновному мажет зеленкой беспощадно. Судя по настрою генсека, пройдет ещё немного времени, и мир вздрогнет от размаха и жестокости новой волны репрессий, и аббревиатуру «ОБХСС» будут произносить с тем же ужасом, что раньше «НКВД», а моя орбитальная сканирующая сеть ещё и подскажет следственным органам, где выгодней «копать».

С другой стороны от меня стоит Птица. Она тоже в ах… то есть в ужасе, ибо её советские родители происходили из вполне благополучного слоя творческой интеллигенции, и обиженных и оскорбленных, попадающихся им время от времени, старались не замечать. — Значит, так, — сказал я на ухо своей главной названной сестре, — с сего момента и до тех пор, пока эти девушки не отправятся к основному месту службы, они — твоя и только твоя забота. Сейчас остроухие отведут их в казармы, а дальше ты сама. Дух Города уже проинструктирован, так что невидимые слуги будут помогать молодым мамашам со всем тщанием и рвением. И не вздыхай так трагично, потому что никому другому я эту задачу поручить не могу. Ты у нас главная вытирательница сопливых носов, вот и действуй в соответствии со своими полномочиями — отогревай душевно и показывай этим девочкам, что теперь они действительно среди своих. Впрочем, завтра, послезавтра и в последующие дни будут прибывать и дополнительные контингенты. Так что терпи, названная сестрица, ибо кому сейчас легко…

Девятьсот пятый день в мире Содома, утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Мудрости

Анна Сергеевна Струмилина, маг разума и главная вытирательница сопливых носов

По правде говоря, я никогда не думала, что в тысяча девятьсот семьдесят шестом году творилось ТАКОЕ… Ну то есть я не предполагала, что там могли существовать такие вот… девочки. И этот факт стал для меня настоящим потрясением.

Дело в том, что тот мир, откуда пришли к нам эти девочки — это реальность моих родителей. Маме сейчас одиннадцать лет, папа чуть старше… Чудесное советское время! Я так любила слушать мамины рассказы о стране СССР… Когда она рассказывала, то у неё прям глаза горели. И непременно потом вздохнет и скажет: «Да… это было самое прекрасное время… Все было совсем не так, как сейчас…»

Эта мамина ностальгия передалась и мне. Иногда мне удавалось посмотреть старые советские фильмы. И я тоже вздыхала, видя, какими дружными и простыми были тогда люди. Дети могли гулять спокойно где хотели, и ничего с ними не случалось! Доверяли люди друг другу… Общались запросто… Мечтали о чем-то… Шли к какой-то цели… А какие были песни! Мне казалось, что тогда была истинная романтика, ныне утраченная без следа. Барды так душевно пели под гитару про какие-то дивные края, про какую-то немыслимую любовь… И были пионерские лагеря, и давались клятвы, и взахлеб читались книги… И дети играли в войнушку и устраивали дворовые концерты… Тимуровцы помогали одиноким старушкам, и на улицах стояли таксофоны…

И не было тогда богатых и бедных, и не было выпендрежа, и дети уважали учителей. И люди умели по-настоящему дружить. Женщины были скромны, а мужчины — галантны. Люди вообще были ДРУГИЕ.

Мне казалось, что в то время все должны были быть непременно счастливы. Тогда люди были уверены в своём будущем, и государство о них заботилось. Но… оказалось, что все было далеко не так радужно, как представлялось мне по рассказам мамы и по фильмам… Там, в безмятежной советской действительности, лились те самые невидимые миру слезы, которые утирать теперь придётся мне…

Пятьсот несчастных, обездоленных девушек! Совершенно потерянных в жизни, у которых впереди маячил только мрак безнадежности. Какие там бардовские песни, какая романтика, какие книги! Об этих девушках не снимали фильмы, о них не пели песни. Они словно бы вовсе не существовали. Их никто не замечал, как всегда стараются не замечать то, что портит благостную картину всеобщего счастья. Равнодушие… Это все, что они видели. Их жизненный путь вел в никуда. Была в этом доля их вины или нет — совершенно неважно. Не все из них смогли бы выкарабкаться, если бы не Серегин, решивший не просто их спасти, а применить в деле. Ох уж этот наш Серегин… Для него не существует никчёмных людей. Ну а если для него не существует, то и для нас тоже, ибо он — это мы, а мы — это он.

И вот теперь мне предстоит познакомиться с каждой, деликатно поковыряться у неё в душе, чтобы обнаружить и пробудить то самое Великое Начало, которое, будучи щедро полито, даст обильный урожай. А пока они — юные, хрупкие, но уже надломленные ростки. Большинство из них уже приобрели тот цинизм, что призван служить защитой от суровых ветров неидеальной действительности. Недоверчивые, колючие, привыкшие к тому, что притягивают к себе одни несчастья, они не умеют взаимодействовать с миром и выстраивать с ним конструктивные связи. Отверженный, не нашедший своевременной поддержки, неизбежно начинает скольжение вниз. И мало какое общество в состоянии оказать эту поддержку — оно не любит отверженных, сторонится их… Оно смотрит на них с подозрением, проверяя, на месте ли кошелек. А они, замечая это стыдливое движение, ещё больше убеждаются в своей отверженности. И тогда, раз от раза видя такое отношение, им остается только окончательно признать, что им нет места среди «нормальных людей». И это самое страшное. Так отмирает в них все чистое и изначальное, что было заложено Богом, и они обращают своё лицо к Тьме, погружаются в неё и больше никогда не находят выхода.

Но эти пятьсот девушек, что отданы на моё попечение, ещё не дошли до края пропасти. Они ещё слишком юны и очень любят жизнь. Ведь юность неустанно твердит о том, что все ещё впереди, и, как не затыкай уши, голос её не унять. Внутренняя суть этих девочек тянется к теплу, к доброте и ласке, которой некоторые из них не знали от рождения, но душа нашептывала им, что все это существует. Многие из них ещё не утратили веры в прекрасного принца, заблудившегося где-то. А кто-то ещё помнит запах домашних пирогов и теплые руки матери из далекого-далекого безоблачного детства… Все они берегут свои светлые воспоминания, точно горстку жемчужин — ведь хоть редко, но случалось в их жизни хорошее… А у кого нет воспоминаний, тот бережет свои фантазии, трансформированные из когда-то подслушанного, подсмотренного… У каждой из них есть свой священный потайной ящичек с сокровищами, который никогда не откроет посторонний.

Но мы для них не посторонние. И пусть они не сразу научатся доверять, но постепенно броня их будет истончаться. Ведь в них есть главное — и это то, что они советские люди! И они нам нужны. Но не ради выгоды — а потому что и мы им нужны тоже! «Не будьте должными никому ничем, кроме взаимной любви» — когда они познают смысл этой заповеди, то обретут свою внутреннюю гармонию. Это непременно, и довольно скоро, случится с ними, потому что теперь они — НАШИ. Любовь — это та субстанция, которой много не бывает. И в первую очередь им предстоит исцеление любовью. И я, конечно, все сделаю так, как надо. Точнее, не «надо», а ДОЛЖНО. Все, что есть в них хорошего, доброго, все их таланты, способности, черты характера — все это будет раскрыто и реализовано в полной мере. Им больше не понадобится прятать свой потайной ящичек. Ибо весь мир будет их сокровищем — бесконечно дружелюбным, открытым, принимающим их такими, какие они есть, без осуждения, без порицания, без навязчивого контроля.

Вот к этим девочкам, растерянным, испуганным, беспомощно озирающимся, подходят рослые сержантки-остроухие. Большая часть этих воинствующих девиц присоединилась к нам ещё после Битвы у дороги, и с тех пор они познали главную максиму Серегина «Я — это ты, а ты — это я». Эта истина действует не только по вертикали между Патроном и Верными, но и по горизонтали, в том числе сейчас остроухие воспринимают порученных их попечению девиц как нечто классово близкое и родное. И в самом деле, между питомником для остроухих в одном из содомитянских поселений и сиротским детдомом где-нибудь в депрессивной глубинке принципиальной разницы не просматривается.

Я скольжу взглядом по русым, чернявым, рыжим и блондинстым головам, и вылавливаю из них воспоминания об откормленных тётках из ОБЛОНО и «с самой Москвы» являвшихся в их детдома с проверками, и как перед этими визитами все намывалось и надраивалось, «чтобы был порядок». Кроме этого самого «порядка», проверяющих не интересовало ничего — ни истощенный вид воспитанников, ни их запуганные взгляды, ни толстые морды работниц пищеблока. В некоторых местах ужесточение режима в детдомах доходило до такого уровня, что после отбоя ни мальчикам, ни девочкам нельзя было выйти в туалет, потому что ночная дежурная загоняла их обратно в спальню с криками «ссы в постель». И жаловаться проверяющим по этому поводу было бесполезно, а любой протест заканчивался угрозами «отправить в колонию». И ведь были такие — неудобные, которых отправляли за решетку, навсегда ломая юную жизнь.

В наши времена подобные явления тоже имелись, но только «при Путине» все большие и мелкие начальники по этой части до икоты боялись громкой огласки в прессе и шумихи в интернете, после которой против них ополчалась вся президентская рать. Во времена товарища Сталина огласки в прессе быть не могло по определению, но и безобразий таких не происходило, как свидетельствуют некоторые подопечные Зиночки Басовой, оказавшиеся воспитанниками детдомов. Проверяющие в те времена относились к своему делу серьёзно: вождю советского народа требовались новые люди для построения нового мира, а не будущие воры и проститутки. А вот во времена товарища Брежнева и пресса не смеет задевать неудобных тем, и одряхлевшей системе не надо уже больше ни нового мира, ни новых людей.

Сплавляя сюда проблемный контингент, местные начальники облегченно вздыхают и потирают руки, не понимая, что их проблемы только начинаются. Глядя, как хмурится при взгляде на этих девочек Серегин, выговаривая своё недовольство товарищу Брежневу, я понимаю это более чем определенно. Разгневанный Бич Божий — серьёзное основание заранее застолбить себе на кладбище место под могилу и оплатить лучший некролог. А ведь есть ещё и Ника-Кобра. Сейчас она отсыпается после ночных приключений, но стоит ей прознать о творящихся в том мире безобразиях, и головы, отрубленные во имя женской солидарности, можно будет считать корзинами. И никто ей не указ. Равнодушных тварей, думающих только о себе, Гроза Драконов ненавидит не меньше, чем людоедов-содомитов и германских нацистов. Я это знаю точно, потому что я теперь — это немножечко она. И наоборот.

Тем временем на хорошем русском языке остроухие приглашают своих новых сестер следовать за собой в пустующие дома-казармы (их прошлых обитателей две недели назад Серегин вывел в полевые лагеря в бывшем Царстве Света). А там все как положено при встрече своих: чисто прибранные светлые комнаты, белые хрустящие постели, воздух с приятными запахами Высокого Леса, в комнатах для молодых мам самопокачивающиеся колыбели и предупредительные невидимые слуги, готовые помочь подмыть и перепеленать обкакавшегося малыша. Здесь девочки проведут неделю — освоятся, хоть немного оттают душой, пройдут начальный инструктаж, а некоторые ещё и подправят здоровье в нашем госпитале.

А потом Серегин будет класть подобное к подобному. Беременных девушек назначат курировать бараки с мамочками, находящимися на том же сроке, те, у кого есть малыши, будут работать воспитателями в яслях и детских садах; тех же, кого доля сия пока миновала, направят к девочкам-подросткам, спасенным от превращения в диетическое мясо и вкусную порцию некротики для демона. И вот тогда все нынче несчастные и обиженные будут при деле, пользуясь уважением и начальства в лице Серегина, и своих подопечных, которых им в буквальном смысле предстоит вывести в люди.

Девятьсот пятый день в мире Содома, полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Силы

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

С того момента, как каюкнулся Гитлер, в Третьем Рейхе произошли просто эпические перемены. Во-первых, ещё до официального закрепления результатов переворота, сразу после объявления о кончине бесноватого, по рядам высокопоставленных функционеров СС и НДСАП валом прокатилась волна самоубийств. Мол, зачем жить, если умер любимый фюрер? А потом по государственному механизму пошли разброд и шатания, тем более, что и на фронте и в тылу по указаниям Франца Гальдера войска массово приносили присягу новому фюреру Рейнхарду Гейдриху. И одновременно то же самое происходило в структурах гестапо и крипо (криминальной полиции), напрямую подчинявшихся Гейдриху как начальнику главного управления имперской безопасности. Когда эта информация дошла до Гиммлера, то ему уже было поздно пить боржом, ибо тот полностью закончился. Для тех, кто опоздал, в баре остался только уксус и сок цикуты.

Гиммлер попытался было броситься в бега в сторону испанской границы, но на одной из железнодорожных станций обычный патрульный шуцман опознал этого человека, после чего уже на следующей станции его арестовали и под конвоем возвернули в Берлин и по личному указанию нового фюрера поместили в тюрьму Моабит. Там один из служителей передал бывшему рейхсфюреру ампулу с цианистым калием, отчего тот скончался ещё до первого допроса. Эту смерть с облегчением воспринял как Рейнхард Гейдрих, так и его временно ушедшие в подполье противники. Для Гейдриха смерть Гиммлера была прямым признанием вины последнего (неважно в чём), а также снимала необходимость ворошить собственное грязное белье. И в то же время противники нового диктатора думали, что раз Гиммлер мертв, то он никого теперь не сможет выдать. Наивные чукотские мальчики… Если мне будет надо, то я солью папе Мюллеру столько компромата, что его хватит, чтобы арестовать всю оставшуюся верхушку Третьего Рейха. Но сразу такое проделывать неинтересно, поэтому пусть птенчики пока думают, что они в безопасности. И, наконец, самое последнее явление. Тихо, не прощаясь, исчез Борман. А вот этого хитрющего персонажа ни арестовать, ни хотя бы опознать не удалось. Сгинул бесследно — как камень, утопший в сортире, без всплеска и иных спецэффектов.

И все это время на Восточном фронте стояла странная тишина. С обеих сторон не действовала авиация и не стреляла артиллерия, и лишь по ночам в воздух взлетали осветительные ракеты, обозначающие передний край. Пользуясь этим затишьем, фельдмаршал Лист, сменивший Гюнтера фон Клюге, приказал мостить гатями слабые места на дорогах и начинать вытаскивать из мокрого мешка застрявшие там панцердивизии. Впрочем, меня это ничуть не беспокоило: я знал, что конечным пунктом передислокации германских подвижных частей будет район северной Африки. Эрвин Роммель просил подкреплений, и теперь он их получит. Намереваясь выйти из войны с Советским Союзом, по поводу англичан Гейдрих лелеет самые кровожадные замыслы, ибо там я ему ничего не запрещал и не запрещу. И в то же время Советский Союз интенсифицировал подготовку наступления на финском направлении. Маннергейм и его самодельное государство явно зажились на свете, и именно там все загрохочет в ноябре–декабре.

И вот настал день, когда у моего протеже в государстве все настолько устаканилось, что мы смогли назначить у меня в Тридесятом царстве небольшой саммит, в котором с одной стороны принимали участие я и Виссарионыч, а с другой — Гейдрих и Гальдер.

— Итак, — сказал я, когда все были в сборе, — начнём с того, что Германская империя виновна в вероломном нападении без объявления войны, с нарушением действующего советско-германского Пакта о Ненападении. И хоть большая часть вины лежит на бывшем фюрере, того, что остается, хватит, чтобы утопить германское государство с головой. Далее. Германская империя виновна в том, что она исповедует богопротивную, людоедскую, человеконенавистническую, научно не обоснованную идеологию, призывающую к дискриминации и истреблению целых народов, и это не оправдать никакой попыткой реванша и местью за былые унижения. Унижали вас одни, совершенно конкретные люди, правящие круги Франции, Великобритании и САСШ, а мстить вы собрались целым народам, в том числе и таким, чьих представителей вовсе не было на Версальской конференции. Далее. Германская империя виновна в нарушении правил войны, массовых убийствах гражданского населения и военнопленных. Некоторые фигуранты по этому делу уже арестованы, других ещё предстоит выявить и арестовать. Собственно, этот список можно было бы продолжать, но все последующие грехи являются последствием уже перечисленных мною, а потому могут рассматриваться только в рамках конкретных уголовных дел против отдельных лиц.

— Так что же, герр Сергий, мы пришли сюда только для того, чтобы вы судили нас и вынесли приговор? — недовольным тоном произнёс генерал-полковник Гальдер. — Скажите, а у вас есть для этого необходимые полномочия?

— Полномочия судить, карать и миловать герру Сергию даровал сам Творец Всего Сущего, — торопливо произнёс Гейдрих. — И спорить с ним будет себе дороже — в порошок сотрет. Необходимая для этого мощь Божьего Бича у него имеется. Так что, Франц, молчите и слушайте, что вам говорят. Специальный Исполнительный Агент Господа ничего не делает просто так и не произносит всуе ни одного слова.

— Ну хорошо, Рейнхард, — сказал Гальдер, — надеюсь, вы знаете, что делаете. Я-то думал, что нас зовут сюда для заключения мирного договора.

— Обычного мира после всего произошедшего между нами уже быть не может, — сурово произнёс я. — Сейчас я зачитал вам обвинение. Вы можете согласиться с ними и покаяться, а можете не соглашаться, и тогда боевые действия начинаются снова, при том, что, перестав быть сторонним наблюдателем, я примусь лупить вас изо всех сил, как раз за это отсутствие раскаяния. В том случае, если вы все принимаете моё обвинение и каетесь, я признаю это за смягчающее обстоятельство. Вторым таким обстоятельством в деле будет то, что вы находились под контролем у демона, и, следовательно, не ведали, что творили. Затем вы сдаетесь на мою милость победителя, с обязательство проведения денацификации и полного изменения законодательства, а я предлагаю вам стать моими вассалами. После того, как вы соглашаетесь с этим предложением, боевые действия прекращаются, только потому, что мой союзник СССР не может воевать с моим же вассалом Германией.

— Молчите, Франц, — с нажимом сказал Гейдрих. — Сейчас для нас это будет самым лучшим исходом событий, ведь если герр Сергий примется форсировано доигрывать кампанию, не ограничивая сил и не разбирая средств, то Германия, как минимум, может полностью лишиться цветущих возрастов, а при худшем исходе и вовсе может обратиться в руины. И даже если ничего подобного не стучится, то выбор у нас не между вассалитетом и продолжением независимого существования, а между вассалитетом и участью ещё одной советской республики, к чему нас будут принуждать с применением самой грубой силы. К тому же в вассалах герра Сергия ходят сразу два воплощения кайзера Вильгельма, в пятнадцатом и восемнадцатом годах. А этот монарх был настоящим титаном, не чета нам с вами, хоть и ввязался сдуру в безнадежное предприятие.

— Ну хорошо, Рейнхард, — сказал Гальдер, — если герр Сергий не намеревается распускать германскую армию, то и она не будет иметь ничего против перехода под руку полководца самого Господа. Ведь так, герр Сергий, надо понимать ваш титул «Специальный Исполнительный Агент по вопросам, решаемым Путем Меча»?

— Да, именно так, — сказал я. — К тому же с того момента, как вы станете моими вассалами, для вас станут обязательны все заключенные мной союзные и оборонительные договоры, в том числе и тот, что я подписал с товарищем Сталиным, когда только-только начал учить ваш Третий Рейх уму-разуму. А там, между прочим, написано, что я обязался помогать Советскому Союзу против любого врага, а не только против Германии Адольфа Гитлера. В первую очередь меня сейчас интересует Британия. Ведь я не зря удержал товарища Сталина от любых попыток вступить в альянс с просвещенными мореплавателями. С такими союзниками и никаких врагов не надо — подставят и ударят в спину в тот момент, как только посчитают это выгодным. Так, я знаю, что в самый канун начала операции «Гельб» англо-французская авиация собиралась совершить массированный авианалет на Баку из тех соображений, что русская нефть питает германскую экономику. Также мне известно, что в Основном Потоке британцы и американцы после общей с Советским Союзом победы над Третьим Рейхом и Японской империей развязали против своего вчерашнего союзника необъявленную холодную войну, которая в любой момент могла стать горячей, с применением пока неведомых вам самых страшных видов вооружения. Представьте себе, что крупный город может быть уничтожен всего одной тяжелой бомбой мощностью в тысячи и миллионы тонн тротила, сброшенной с высоты, куда не достают зенитки и не могут подняться истребители противника. Америка, она за океаном, а обмен сокрушительными ударами должен был происходить на просторах Европы, от Урала и до Ламанша. Нет уж, иметь дело с англосаксами можно только прикасаясь к ним раскаленным железом, и неважно, какое имя носит их нынешний премьер или президент.

— Товарищ Серегин очень не любит возвращаться к пройденному материалу и проводить работу над ошибками, — сказал Виссарионыч на вполне приличном немецком, — поэтому все старается сделать с первого раза. Не будет Британии, считает он, значит, не будет и тех проблем, которые она создает честным людям. В свою очередь, Советский Союз, соглашаясь оставить ваш Рейх в границах на двадцать второе июня сего года, требует передачи под свой контроль всех оккупированных территорий. Прямо сейчас это должны быть Генерал-Губернаторство и Протекторат, а после разгрома Венгрии, Румынии, Болгарии и, возможно, Турции с Италией — все остальные страны Западной Европы, Норвегии и Дании до Франции. Такой будет ваша плата за внезапное и вероломное нападение в нарушение Пакта, подписанного вашим министром иностранных дел. И, конечно же, денацификация, чтобы ваши люди и думать забыли о том, что сверхчеловеком можно стать просто по рождению от правильных арийских родителей. Нет, это звание можно обрести, только совершив какой-то особенно невероятный подвиг или неустанно прикладывая на пользу Родине и всему Человечеству свой талант. И цвет кожи у такого сверхчеловека может быть любой, и разрез глаз, и форма носа. А черепомерки засуньте в задницу этому недоучке Альфреду Розенбергу, там им самое место.

— Да, — сказал я, — как гласит наука двадцать первого века, наследственность, непосредственно влияющая на поведение, по всему земному шару, независимо от рас и наций, абсолютно одинакова. Различия между народами определяются исключительно идейными и культурными факторами, а отнюдь не вопросами крови. Чему мама ребёнка в самом раннем возрасте научит, таким он и вырастет. Примите это как откровение свыше и заучите как «Отче наш». А Розенбергу это объяснять бесполезно, проще пристрелить.

— Хорошо, герр Сергий, — сказал миляга Рейнхард, — мы на все согласны, и можно считать, что соглашение между нами заключено. Теперь скажите, ваша заявка на неблагонадежный контингент остается в силе, или, быть может, теперь вы захотите забрать этих людей у нас даром?

— И заявка в силе, и даром я забирать ничего не буду, — сказал я, — ведь вы мои вассалы, а не рабы. Я уже говорил, что брать даром можно только с трупа врага на поле боя, но сейчас не тот случай. На этом наши переговоры можно считать законченными, возвращайтесь и объявляйте своим благую весть, а завтра я буду ждать вас, чтобы показать то самое своё новое владение. Ведь именно такой Германия под властью демона могла стать всего через каких-то сто лет…

пять минут спустя, там же

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

После того, как Гейдрих с Гальдером вышли через специально открытый для них портал, я повернулся к Виссарионычу и сказал:

— Ну, вот и все, товарищ Сталин, все закончилось как-то странно и невнятно, но длить эту войну после случайной смерти Гитлера уже не имело смысла, несмотря ни на какое повышение боеготовности. Придётся вам в дальнейшем тренироваться на котятах, то есть на разных Маннергеймах и Антонесках — противнике заведомо вторичном и неполноценном.

И тут советский вождь задал мне неожиданный вопрос:

— Скажите, товарищ Серегин, а вы уверены, что это была действительно случайная смерть? Насколько я понимаю вашего Патрона, случайностей у него не может быть в принципе. Ну надо ему было зачем-то, чтобы вы поскорее свернули тут свои операции, вот он и вывел вас на Гитлера таким способом, что не отвертеться. Ведь раньше у вас никакого желания лично взглянуть на главного злодея не возникало, а теперь вы вдруг не стали дожидаться, пока Гейдрих останется один, и сломя голову ринулись на рандеву с Адольфом. Результат налицо — Адольф после встречи с вами подергался и скончался, а вы вместо того, чтобы уступить власть Гиммлеру, который продолжил бы бойню, проталкиваете вперёд своего уже полностью разагитированного протеже. И вот он результат.

— В таком случае, товарищ Сталин, — сказал я, — теперь надо ждать, что и откуда прилетит, ибо Патрон ничего не делает просто так. Если он сейчас развязывает мне руки, то в самом ближайшем будущем ими придётся ловить что-то тяжелое и горячее. Иначе не было никогда. И у аквилонцев тот же самый опыт. Если Посредник сделал заброс на усиление, то следует ожидать испытаний на бдительность, силу, выносливость и человеколюбие. Последнее качество обязательно. Именно поэтому я не мог подпустить Гиммлера к власти. Крови бы эта сволочь пролила столько, что можно захлебнуться. Поэтому в топку его, чтобы не путался под ногами. Гейдрих, быть может, самый человечный из этой кодлы, хотя и у него тоже миллион недостатков. Но меня заинтересовало другое: с чего это вдруг в Основном Потоке англичане устроили на него покушение? Только на него одного, больше ни на кого. Какой там был козырный интерес? Чем он им так мешал?

— И что? — с интересом спросил советский вождь. — До чего вы додумались?

— Пока ни до чего особенного, — ответил я. — Пока на уме только умеренность этого персонажа. Видите ли, товарищ Сталин, есть такая историческая закономерность, что на этапе становления повстанческих и революционных движений верх в них обычно берут крайние радикальные элементы, зато в ходе инерционной фазы, когда все первоначальные цели движения достигнуты и начинается процесс государственного строительства, главным движущим слоем становятся умеренные. В мои школьные годы на примере гуситского движения эта истина была даже записана в учебники по истории. И точно так же было в России. Вы победили Троцкого в межфракционной борьбе, потому что он был радикалом, не способным к построению нового государства, а вы, наоборот, умеренным. И точно так же на самом раннем этапе улетела во тьму внешнюю партия левых эсеров, ибо ничего, кроме банды, на их идейной базе создать было невозможно. Быть может, англичане, опасаясь победы Третьего Рейха на востоке, не желали его скатывания в умеренность? Радикальные вожди обычно быстро приводят подчинённые им структуры к краху, в то время как умеренные руководители продлевают их существование. При этом слово «умеренный» не надо трактовать как «рептильный» или «безвольный». Нет, умеренный руководитель избегает резких действий и крайних решений, прибегая к ним только в случае острой необходимости, когда окно возможностей расширяется настолько, что эти действия становятся уже совсем не резкими и не крайними. Извините, сказал как умел. У нас там наверху тоже имеется такой умеренный руководитель. Вроде бы кажется, что в стране ничего не меняется, а оглянешься назад, и видишь, что изменилось почти все, только очень плавно и оттого почти незаметно.

— Интересное наблюдение, — сказал Виссарионыч. — И отчего же, по вашему мнению, году так в восемнадцатом покушения устраивали на товарища Ленина, а не на товарища Сталина?

— В восемнадцатом году, — сказал я, — товарища Сталина из Лондона не было видно, зато товарищ Ленин выглядел гораздо умереннее Троцкого. Да и потом в общей безумной чехарде большевистского ЦК было почти невозможно угадать, кто будущий ферзь, а кого снимут с доски через два хода. К тому моменту, когда товарищ Сталин определился как явный лидер, достать его так же просто, как и Гейдриха, было уже невозможно.

— Ну что же, — сказал Виссарионыч, — ваше мнение понятно. Но вы тут когда объясняли, почему стали двигать вперёд именно Гейдриха, в первую очередь упирали не на умеренность, а на человеколюбие — мол, на это свойство ваш Патрон своих агентов проверяет обязательно.

— Человеколюбие — это основная часть умеренности, — сказал я. — За лесом нужно видеть отдельные ёлки, а за массами живых людей. Всяческие средние подходы тут неприемлемы. Не может быть социалистическим общество, где есть сирые, бедные и несчастные, что всю жизнь трудятся за копейки, мыкаются по общежитиям барачного типа, а потом передают эту нищету по наследству своим детям, которые тоже с самых ранних лет терпят нужду в самом обыкновенном. Ну что хотите делайте, но не может.

— Я вас не понимаю, товарищ Серегин, — спросил Виссарионыч. — К чему вы это сказали?

— Сегодня утром, — сказал я, — из мира семьдесят шестого года ко мне поступили первые пять сотен комсомолок с русско-советским культурным кодом, необходимых мне в качестве воспитательниц и лидеров женских коллективов.

— И что, с этими комсомолками что-то не так? — поинтересовался Виссарионыч.

— Да нет, товарищ Сталин, — ответил я, — с девочками все так, и любого, кто вздумает причинить им зло, я, не колеблясь, выверну наизнанку. Видел один раз, как это делается, и думаю, что на нынешнем уровне развития смогу повторить. Все не так в их прежней жизни — в бытовых условиях, а самое главное, в оскорбительно-пренебрежительном отношении к ним власть предержащих, от самого низкого уровня вроде вахтеров, назначенных держать и не пущать, до разного наезжающего в их сиротские приюты начальства из области и даже из Москвы. И это в то время, когда из каждого утюга звучит «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек». По счастью, наша версия Леонида Ильича по моральным качествам значительно превосходит своего реципиента, поэтому, увидев этих девочек Истинным Взглядом, он взбеленился точно так же, как и я. Но видите ли, товарищ Сталин, первопричина такого безобразия, как мне кажется, лежит не только в падении исполнительской дисциплины на местах и в формальном отношении к своему делу. Классики марксизма называли семью ячейкой общества, негласно подразумевая, что это старое буржуазно-феодальное общество, которое необходимо разрушить до основания. Из этого положения их последователи сделали вывод, что в новом социалистическом обществе семья не нужна будет совсем, отчего в послереволюционные времена по России ходили разговорчики, что большевики хотят обобществить жен. Я знаю, что никаких официальных решений в руководстве партии по этому поводу не принималось, но в нижесредних слоях партийцев, нахватавшихся теории по верхам, такие разговоры наверняка ходили.

— Да, — кивнул советский вождь, — было такое дело. И мы старались пресекать их изо всех сил, ибо в те годы нам не хватало только этого разворошенного осиного гнезда. Но кое-что все равно утекало к нашим врагам и пышно распускалось самой махровой пропагандой. А потом мы поняли, что этот путь ведет в пропасть, и начали разворачивать оглобли в другую сторону. Но к чему вы это говорите?

— А к тому, — сказал я, — что этот разворот у вас начался уже после того, как вы смогли хотя бы в общих чертах побороть господина Троцкого. Вот это точка водораздела. Прежде во главе стремления человечества к справедливому обществу от европейских утопистов и до вполне отечественных Ленина и Троцкого стояли выходцы из состоятельных и прямо таки богатых кругов. Эти люди простой народ как бы любили, но его отдельных представителей, необразованных, диких и местами необузданных, не понимали и боялись. Товарищу Ленину ни в одной из его инкарнаций и в голову бы не пришло пожелать стать Патроном своего Единства. Такие люди относятся к народу с равнодушной отстраненностью, которую называют беспристрастностью, и руководят из тиши своего кремлевского кабинета, стараясь не вникать в реальное положение дел. Зато вместе с товарищем Сталиным к власти пришли люди, в значительной степени происходящие из рядов того самого простого народа, хотя равнодушное отношение к людям никуда не делось. Одни ваши функционеры пришли во власть из тех слоев старого общества, где такое отношение впитывалось с молоком матери, другие набрались подобного от старших товарищей. Присмотритесь вокруг себя, и вы увидите этих людей, в Основном Потоке после вашей смерти ставших главными подельниками Никитки-Волюнтариста. При этом теперь их равнодушие распространялось не только на отдельных людей, но и на страну в целом, отсюда отказ от активной наступательной внешней политики и переход в глухую оборону, а также самый примитивный, бухгалтерский подход к внутренним делам. Мол, значительно дешевле переселить колхозников в центральные усадьбы, превратив их в поселки городского типа, чем прокладывать к каждой деревне дороги с асфальтовым покрытием и тянуть электрические и телефонные провода. А ещё заодно, ради приближения коммунизма, следует отобрать личные приусадебные участки и отправить на бойню принадлежавший колхозникам домашний скот. А потом некоторые удивлялись, что хлеб и мясо теперь надо закупать в Канаде. А как же иначе, если крестьянская, мелкобуржуазная, по Марксу, стихия оказалась уничтожена, личный скот, дававший в стране до половины всех надоев, вырезан, а дальние поля стали зарастать травой, а кое-где и кустами, и коммунизм от этого не приблизился, а отдалился на недосягаемое расстояние.

— Так вы считаете, что нам не нужно бороться с мелкобуржуазной стихией на деревне? — настороженно спросил Виссарионыч. — А то что-то эта ваша программа уж очень сильно напоминает отвергнутую нами бухаринщину — опора на сильного хозяина-кулака и все такое…

— Мелкобуржуазной крестьянская стихия считается только по Марксу, — парировал я, — но это есть некритичный перенос европейских понятий на российскую действительность. Впрочем, Ильич и сам мне признавался, что в крестьянском вопросе он, мягко выражаясь, плавает и считает его вторичным, а потому чисто механически перенес понятия из Европы на российские просторы. Но так это не работает. Русский крестьянский хозяйственный код в принципе не предусматривает эксплуатации соседей по общине, и кулак, основу благосостояния которого составляет как раз буржуазная эксплуатация, в русской деревне оказался явлением чужеродным и враждебным. Недаром же этих людей называли мироедами, а когда вы объявили раскулачивание, то народ набросился на них со всей возможной яростью, сводя кое-где даже и полувековые счеты. Нет у вас сейчас в деревне такого явления, а есть колхозы, которые можно считать осовремененными формами традиционной крестьянской общины, да отдельные затаившие злобу последыши, в семьях которых из поколения в поколение будут передаваться предания о том, сколько и какого добра изъяли красные опричники у дедушки-прадедушки, сколько коней, мельниц и лодочных сараев было обращено в имущество только что образованного колхоза. Прошел почти век, но никто у них не забыт и ничто не забыто, и нет у вас больших ненавистников и хулителей, чем потомки кулаков и других «несправедливо осужденных».

— Да уж, товарищ Серегин, огорошили вы нас, — покачал головой Виссарионыч, — сто лет, значит, помнят и таят злобу… И в то же время должен заметить, что в крестьянском вопросе вы подкованы значительно лучше наших отдельных товарищей. Вот как ловко отделили кулака от зажиточного середняка, что и не подкопаешься. Да и не хочется особо подкапываться, потому что колхозник-середняк, будучи призван по мобилизации в Красную Армию, сражается за советскую власть яростно, ибо ощущает её своей. А тех отдельных отщепенцев, которые советскую власть ненавидят, мы всех выявим при помощи ваших новейших методов и полностью уничтожим, чтобы никто никому не рассказывал сказок. И то же самое касается руководящих товарищей, которые оказались равнодушными к своей стране и её народу. Именно равнодушие в таких случаях рождает предательство таких отщепенцев, как Ельцин и Горбачев. И нам есть кем их заменить, потому что война дала нам большое количество кандидатов на занятие руководящих должностей, ничуть не равнодушных и в тоже время показавших свои управленческие таланты…

И как раз в этот момент, когда товарищ Сталин делал из моих слов свои правильные выводы (замечание, что равнодушие рождает предательство и вовсе достойно Сталинской же премии) в мой кабинет вошёл… Колдун.

— Сергей Сергеевич, — сказал он, — должен вам сообщить, что буквально только что разблокировался канал в пятьдесят третий год, и скорость его наполнения энергией такова, что счет идет на часы, а не на дни.

Мы с Виссарионычем переглянулись. Собственно, чего-то подобного я ждал, а потому сама эта новость новостью для меня не стала. Отработаем вопрос не хуже, чем с Петром Вторым. Проблема может возникнуть только в том случае, если инсульт (а на самом деле враждебные магические вмешательства) убили в том теле личность товарища Сталина или привели её в недееспособное состояние. И что тогда? Просить Небесного Отца, чтобы он прислал нам Сталина из мира Старших Братьев? Дело почти безнадежное, потому что Он не совершает ничего по требованию. Вполне может случиться так, что мне придётся сажать на опустевшее место достойного преемника, а всю верхушечную партийную камарилью, уже стоящую на низком старте, чтобы перехватить власть, потребуется пускать на мясо недрогнувшей рукой, и самого лучшего менеджера всех времен и народов тоже. Товарищ Берия может быть безопасным, только если он в подчинении у товарища Сталина, во всех остальных случаях он со своими связями и наклонностями становится смертельной угрозой. Или не спешить с решением вопроса, а заковать этого персонажа в стасис, чтобы выпустить высоко наверху, где одно его имя будет наводить ужас на изменников Родины и гешефтмахеров? Но все это напрасные беспокойства: я знаю, что нужно делать и в одном случае и в другом, а со всем остальным мы разберемся на месте.

Девятьсот пятый день в мире Содома, вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, двухэтажный дом с садом на окраине

Семейство генерала Хорвата, первый день новой жизни

Проснувшись на рассвете в своём новом жилище совершенно отдохнувшей, в приподнятом настроении, Камилла Альбертовна сразу вспомнила вчерашний день. Нет, это все ей не приснилось. Ужасные переживания за супруга обернулись попаданием в другой мир, называемый его обитателями Тридесятым царством… А главное, сегодня ей предстояла встреча с супругом, который, как оказалось, на очень хорошем счету у этих могущественных людей, способных творить просто непостижимые вещи!

Камилла Альбертовна проникалась реальностью, одновременно прокручивая в голове все то, что происходило с ними вечером, после того, как таинственная пришелица провела их в ту таинственную дверь между мирами, из которой она сама и появилась в их гостиной…

…Растерянные, но возбужденно-радостные, со своими узелками и чемоданами, члены семьи генерала Хорвата, а также вся их прислуга в количестве четырех человек, стоят на пороге большого дома. Здесь им предстоит провести некоторое время до того, как их вместе с главой семейства отправят на постоянное место жительства в какие-то далёкие края. Сейчас тут ночь, но и двор, и окна дома ярко освещены светом волшебных огней, ничуть не похожих на электрические и газовые фонари. В воздухе висит терпкий аромат неведомых цветов, а где-то в отдалении играет духовой оркестр.

На лице матери семейства — изумленно-радостная улыбка, она потряхивает головой и моргает, словно не веря своим глазам. Дети с любопытством озираются. Терьер Ронни жмется к ногам Лени, напряженно принюхиваясь к незнакомым запахам и фыркая.

Русские слуги, кучкуясь на ступеньках, шёпотом переговариваются между собой, ахая и охая, и только сухощавый садовник Ю Су, находясь на некотором расстоянии от них, звонко цокает языком, шустро вертя головой направо и налево и оглаживая свою тоненькую бородку. Узкие глаза пожилого китайца уже и не узкие, а почти круглые, и это делает его облик довольно карикатурным, впрочем, никто не обращает на это внимания. У каждого в душе — захватывающее, головокружительное чувство новизны, предвкушение необыкновенного. Ведь только что они, просто сделав шаг, очутились в этом удивительном месте, а их мир просто исчез за спиной, погас, как огонек спички!

Сопровождающая их дева-воительница, что остановилась в паре шагов от крыльца, говорит:

— Добро пожаловать в Тридесятое царство! Дом в вашем полном распоряжении. Ничего не бойтесь и ничему не удивляйтесь, любое ваше желание тут же будет исполнено обитающими тут невидимыми слугами. Рекомендую отдохнуть, а завтра утром вас ждет встреча с главой семейства. Ну а я вас покидаю, меня ждут дела. Желаю вам приятного отдыха в нашем гостеприимном краю!

И она удалилась по узкой вымощенной камнем дорожке. Генеральское семейство и его слуги долго смотрели ей вслед; там, куда она направлялась, кипела жизнь таинственного города, с широкими ярко освещенными улицами и вздымающимися в небо четырьмя великолепными башнями, похожими на китайские пагоды, в то время как все остальные дома были в один-два этажа.

Камилла Альбертовна, перекрестившись, хотела было взяться за ручку двери, представлявшую собой отшлифованный рог, но тут дверь бесшумно открылась сама, явив внутреннее убранство, освещенное мягким уютным светом…

Все они на удивление быстро заснули на новом месте, даже толком не успев обследовать дом. Постели были белоснежными, приятно пахнущими, мягкими. В этом доме витала атмосфера убаюкивающего покоя, безмятежности, словно кто-то пел неслышную колыбельную.

Но утром пробуждение Камиллы Альбертовны было таким, словно зазвучал неслышный бодрый марш. Почувствовав, что полна сил и энергии, она принялась вставать. Солнце, стремительно выползающее из-за горизонта, уже успело позолотить верхушки находящихся вдали башен. Где-то там сейчас готовится к встрече со своим семейством её драгоценный супруг…

Вскоре дом наполнился топотом и возбужденно-радостными голосами. Заливисто лаял Ронни, хохотал Леня… Сердце Камиллы Альбертовны преисполнилось счастьем. Все хорошо! Все наладилось, и от беспокойства её не осталось и следа. Мрачные события предыдущего дня были стерты днём настоящим, светлым и звонким, обещающим много приятного и вдохновляющего…

Когда все собрались в гостиной, там уже было накрыто на стол. Кухарка Луша и горничная Катя хлопали глазами и разводили руками: «Барыня, это не мы… Это все само тут появилось…». Даже самовар, и тот стоял на столе, пыхтя и исходя паром, хотя в доме не обнаружилось никакой печки. Чудеса!

Камилла Альбертовна была одета в нарядное бледно-зеленое платье с кружевом, которое было ей очень к лицу. Даже волосы свои она причесала по-особенному, уложив их на макушке наподобие венца, и это несколько убавляло её возраст, делая её лицо довольно свежим и миловидным.

Весь завтрак прошел под знаком ожидания встречи с главой семейства, который мог явиться в любой момент.

И вот, когда, под изумленные взгляды публики, пустые тарелки и чашки стали величаво уплывать прямо по воздуху в направлении того помещения, что могло считаться кухней, в прихожей послышались шаги… Радостно залаял Ронни и стрелой кинулся встречать вошедшего.

— Папенька! Папенька пришёл! — закричали дети и повскакали с мест.

И в гостиную вошёл Дмитрий Леонидович… Бодрый, сияющий улыбкой и как будто несколько помолодевший.

— Ох! — Только и смогла воскликнуть Камилла Альбертовна, и, вместе с остальными, кинулась обнимать своего дражайшего супруга.

Когда улеглась бурная радость, семейство расселось вокруг Дмитрия Леонидовича на диване и пуфиках, чтобы услышать его рассказ о том, что с ним произошло за эти сутки. Тот вкратце поведал им историю своего «похищения», отметив, что за время его пребывания в Тридесятом царстве его отношение к «этим людям» претерпело существенные изменения.

Слушали его с благоговением, лишь время от времени издавая восхищенно-удивленные восклицания. Миша нетерпеливо ёрзал, изнывая от желания порасспросить папеньку о той деве-воительнице, что привела их сюда, и о летательных аппаратах, чрезвычайно заинтересовавших воображение юного мечтателя.

Наконец у него появилась возможность задать эти вопросы.

— Ты о госпоже Нике, которую ещё называют Коброй? — ответил отец. — О, это весьма могущественная персона. Она — адепт Хаоса, и вместе с господином Серегиным, который тут, в общем-то, самый настоящий самовластный монарх, и в то же время Адепт Порядка, они представляют непобедимый тандем — в тех случаях, когда надо разрушить Зло в его концентрированном виде. И жених у госпожи Ники тоже очень непростой. Это Великий князь Михаил Александрович, который, наконец, бросил эту свою профурсетку Брасову. А о летательных аппаратах я знаю совсем мало, только видел их мельком. Но скажу тебе точно — у господина Серегина есть такой космический корабль, для которого хоть на Марс слетать, хоть на Луну — пара пустяков. Только зачем? Ни там, ни там жизни нет, сынок…

— Как это нет? — воскликнул Миша, не в силах смириться с таким разочарованием. — Вообще нет жизни на других планетах?

— Я не знаю, сынок, — глава семейства задумчиво огладил свою пышную бороду. — Мне ещё очень мало известно о тех мирах, что испытали на себе влияние господина Серегина, а о других планетах и подавно. Например, тот мир, куда нам с вами предстоит вскоре отправиться — это та территория, на которой в нашем мире располагаются Северо-Американские Соединенные Штаты. Только там была совсем другая история, которая покажется нам ужасной и невероятной, но она была. Ты, сынок, не торопись. Раз есть космический корабль, так значит, где-то эта жизнь всё-таки есть… Тебе, да и всем вам, ещё многое предстоит узнать. Как и мне, собственно… Именно для этого нас пока и поселяют здесь — чтобы мы все узнали и подготовились. Потом будет не до того. Так что пока будем обживаться… Я теперь от вас никуда не денусь… — И генерал Хорват обнял сидящих рядом детей.

Все это время Камилла Альбертовна никак не могла понять, что же изменилось в её муже. Изменения эти были неуловимыми, но они не давали ей покоя.

Пытливо заглянув в глаза супругу, она произнесла:

— Ты как будто помолодел, Дмитрий Леонидыч… Или мне кажется?

— Действительно, папенька, — подтвердила Аня, — ты выглядишь как-то… не так, как раньше.

И все дети дружно закивали.

— Ах, это… — улыбнулся многодетный отец. — Я, по правде говоря, не привык в зеркало пялиться, но предполагаю, что это лечебные ванны с живой водой дают такой омолаживающий эффект…

— Что за ванны? — живо заинтересовалась Камилла Альбертовна.

Дмитрий Леонидович многозначительно хмыкнул и улыбнулся.

— Мне сказали, что всякий, кто выразил согласие сотрудничать с господином Серегиным, получает возможность избавиться от всех своих хворей и вернуть свою молодость… Семейство возбужденно загалдело.

— Ну? — нетерпеливо произнесла мать семейства, в которой вдруг сердечко забилось сладко-сладко при мысли о том, что можно снова стать юной прекрасной барышней. Не то чтобы она об этом мечтала, но сама эта мысль всколыхнула в ней то, что присутствует в каждой женщине, перешагнувшей сорокалетний рубеж — страх перед старостью…

Дмитрий Леонидович продолжил:

— Фонтан на главной площади этого города — это не просто архитектурное украшение, а источник силы, молодости и здоровья, которым господин Серегин щедро делится со всеми, кто ему верен. Ты только служи истово — и будет тебе здоровье, сила, а женщинам ещё и ослепительная красота. Именно этой водой и наполняют эти ванны… Я пока принял только одну процедуру. Но уже чувствую себя гораздо бодрее. Тебе, дорогая, тоже непременно пропишут такое лечение… — В его взгляде появилась лукавинка. — А происходит это так: просто погружаешься в ванну, и сидишь там какое-то время — либо по несколько часов, либо подряд несколько дней. Ну и молодеешь…

Камилла Альбертовна задумалась, и тут её дражайший супруг сказал:

— Вообще весь этот мир, называемый Тридесятым царством — волшебный. Здесь у каждого проявляются так называемые особые способности, если они, конечно, заложены изначально… — Он обвел домочадцев таким взглядом, точно вдруг засомневался, стоит ли говорить им то, чем сам он был потрясен до крайности, но все же решился. — Я, кстати, как оказалось, тоже этот самый… маг. Да. Маг богатства с производственным уклоном… Лучше всего у меня получается делать какое-то реальное дело и извлекать из него прибыль. Именно поэтому господин Серегин назначил меня управляющим всеми железными дорогами в своём новом государстве. Он хочет, чтобы все вертелось и была прибыль, и считает, что лучше меня на эту должность никого не найти.

Несколько мгновений царило изумленное молчание. Потом Леня воскликнул:

— Ты умеешь творить чудеса, папенька?

— Умею! — с шутливой важностью усмехнулся тот.

— Вот это да! — закричал Миша, от избытка восторга хлопая в ладоши. — Папенька — волшебник! Папенька, папенька, покажи чудеса!

Дмитрий Леонидович снова принял серьёзный вид.

— Видите ли, магия — это тоже наука, — произнёс он. — Чудеса надо творить правильно, иначе беды не оберешься, с магией вообще шутки плохи. Ты думаешь, привидения откуда взялись? Так вот, это волшебники-недоучки, что-то напутавшие в заклинаниях. Поэтому мне ещё тоже предстоит учиться, а потом пройти инициацию, то есть посвящение. Словом, мы побудем здесь некоторое время, а потом отправимся туда, где будем вершить великие дела… И тебе, Камилла Альбертовна, тоже предстоит применить там все свои таланты. Мы будем строить Русское государство… Да. Именно такую задачу поставил перед господином Серегиным сам всемогущий Господь, отдавая ему в ленное владение весь тот мир и производя в императорское достоинство. Все это чрезвычайно заинтересовало и вдохновило меня, хотя поначалу я, не разобравшись толком в происходящем и ещё не зная многих нюансов, отчаянно сопротивлялся сотрудничеству с этими людьми… А они всего лишь считают, что Россия, сменив форму правления, все равно остается Россией, и всех, кто изменил присяге, поступив на службу к иностранному государству, казнят лютой смертью за измену не монарху, но самой Отчизне. Чуяло, значит, моё сердце, когда я изо всех сил увертывался, чтобы не пойти на службу ни к японцам, ни к англичанам… А вот адмирал Колчак не устоял, и был за то обезглавлен. А вам я говорю — ничего тут не бойтесь. Изучайте этот мир, слушайте, наблюдайте. Здесь много странного и непривычного, в этом мире, поэтому вам придётся забыть о некоторых своих… гм… предрассудках.

— Папенька, что за предрассудки ты имеешь в виду? — спросила Маша.

— Ну, например, вам придётся отказаться воспринимать нашу прислугу как… прислугу.

— Как это? — насторожилась Камилла Альбертовна.

— А так вот… — Дмитрий Леонидович вздохнул. — Здесь все равны, нет господ и прислуживающих им людей. То есть нет эксплуатации человека человеком, как говорил кто-то из этих… большевистских деятелей. Теперь мы можем воспринимать наших бывших слуг только как компаньонов, добровольных помощников, если они не откажутся покинуть нас. На них распространяются все те же права, что и на нас. Да-да, именно так, не делайте такие большие глаза — это то, что мне пришлось усвоить здесь в первую очередь. Поправлять своё здоровье и при необходимости омолаживаться они будут тоже наравне с нами.

— Ох ты ж Божечки, надо же… — ошарашенно произнесла Камилла Альбертовна, сложив руки на груди. — А как же мы…

— А мы нормально! — в голосе главы семейства прозвучала веселая уверенность. — Это несложно — воспринимать человека как равного себе. Я не думаю, что Луша, Катя, кучер Афанасий и Ю Су сразу зазнаются и бросят нас, отправившись вкушать плоды своего нового положения.

Некоторое время все молчали, обдумывая услышанное, а потом Миша хихикнул и сказал:

— Представляю, каким красавчиком станет Ю Су, когда омолодится!

— Ага, — добавил Дима. — Тогда ему не до газонов будет, он примется искать себе жену…

Все засмеялись. Все знали за Ю Су такую особенность: почти не владея русским языком, он иногда любил перекинуться фразами с членами большого семейства. При этом наибольшее расположение он проявлял именно к Диме. «Как дела, малятая гаспадина?» — спрашивал он частенько, завидя старшего генеральского отпрыска. «Хорошо, Ю Су, как сам поживаешь?» — отвечал тот. «Халясо, халясо! Зиница хацю!», — отвечал китаец, показывая в улыбке почти полное отсутствие зубов. «Так чего не женишься?», — спрашивал Дима. «Девиська малатой любит!», — смеялся в ответ пожилой садовник.

Почти полдня провел в кругу своей семьи генерал Хорват. После обеда явилась необычная посыльная с заостренными ушами и деловито сообщила, что всех их, вместе со слугами, ждут в так называемой Башне Терпения на предмет медицинского обследования и назначение процедур по показаниям.

Камиллу Альбертовну буквально потряс «срамной» вид посыльной: коротенькие штанишки, едва прикрывающие ягодицы, и такая же коротенькая маечка, являющая взору загорелый подтянутый животик. Но муж сказал ей, чтоб она привыкала к такому и оставила свою чопорность, совершенно неуместную при здешних порядках и жарком климате. Сам-то он совсем не без удовольствия смотрел на этих симпатичных девиц, присутствующих тут в изобилии…

Часть 84

Девятьсот шестой день в мире Содома, полдень, Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Силы

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Вот уже сутки показатель наполненности канала стоит на отметке в девяносто пять процентов, и не сдвигается ни на гран. По моему квалифицированному мнению, меня просто придерживают на пороге за шиворот, чтобы я не кинулся укреплять дошедший до своего экстремума вариант сталинизма. Вряд ли товарищ Сталин из марта пятьдесят третьего года, ожесточившийся, и в то же время уверенный в своём всемогуществе, будет так же вменяем и сговорчив, как он же образца июля сорок первого года, когда рушилось все, и Отец Народов был готов схватиться за любую возможность, лишь бы прекратить этот кошмар. И ведь те шакалы и подхалимы, которые в пятьдесят третьем году прямо сейчас готовятся вступить в схватку за власть над остывающим телом вождя, взялись в ЦК и Политбюро не сами по себе. Всех из привел за руку и рассадил по местам генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Иосиф Виссарионович Сталин-Джугашвили, а те, что ему не нравились, давно сгинули в расстрельных рвах и закоулках Гулага.

В оправдание подсудимому можно сказать только то, что действовал он исключительно в интересах страны, и ушёл в историю победителем нацизма, в поношенном кителе и стоптанных сапогах, а те деятели, что поливали его дерьмом, о стране не думали вовсе. Все их мысли были только о себе, любимых — как красиво они будут смотреться на страницах истории, пиная мертвого льва. У меня по этому поводу своё мнение. Никогда не любил гиен и шакалов, поэтому те из них, что не спрячутся, должны знать, что их найду всех и убью, некоторых прямо вместе с потомством. Что касается вопроса с репрессиями, то он должен быть расследован со всем тщанием, в первую очередь на тему того, кто подавал товарищу Сталину расстрельные списки и прикладывал к ним докладные записки, в которых говорилось, что «данные граждане полностью изобличены в инкриминируемых им деяниях». Также необходимо выявить конечных бенефициаров этих комбинаций с репрессиями, кому требовалось, чтобы были расстреляны люди именно по этим спискам…

И, конечно же, меня интересуют четыре миллиона доносов, в пятьдесят третьем году ещё бережно сохраняющиеся в архивах… Ход давали далеко не каждому заявлению, но все авторы таких бумажек должны быть идентифицированы — если потребуется, с применением технологий цивилизации пятого уровня. И это важно не только для сорок пятого и пятьдесят третьего годов. Быть может, эту информацию понадобится оглашать в девяностых-двухтысячных, если ярый антисоветчик-антисталинист окажется вдруг сыном или внуком даже не стукача, а человека, писавшего ложные доносы на соседа, конкурента по работе, мужа желанной женщины или хозяина понравившейся квартиры. Чем либеральнее персонаж, тем более он склонен к такой манере поведения.

Все это, включая вопрос возможного преемника, я без прикрас и экивоков обсудил с товарищем Сталиным из сорок первого года. Я был бы не я, если бы не сказал ему об этом прямо. Немного помолчав, вождь советского народа сказал, что если меня действительно держат за шиворот в ожидании какого-то момента, значит, так тому и быть. А ещё он попросил, чтобы в случае смерти личности товарища Сталина тело его умерло быстро и безболезненно. Мир не должен увидеть бывшего Отца Народов нечленораздельно мычащим и гадящим под себя. А ещё Виссарионыч просил, чтобы Никитку непременно взяли живьем. Есть у него подозрение, что этот поц был как-то причастен к смерти Надежды Аллилуевой, знакомой ему по учебе в Промакадемии. Эта странная смерть, наряду с убийством Кирова, входила в цепочку событий, непосредственно предшествовавших Большому Террору, когда «органы» принялись крушить и настоящих врагов народа, и всех, кого просто случайно зажевало в мясорубку. И тут опять необходимо обратить внимание на четыре миллиона доносов. Палый лист прячут в лесу, сосну среди ёлок, а козырный интерес — внутри кровавой вакханалии, когда непонятно, кто мочит, кого и за что.

По поводу возможного преемника тамошнего товарища Сталина мы сошлись на фигуре Александра Михайловича Василевского, на тот момент Министра Вооруженных сил СССР. После смерти Верховного Василевского понизили до заместителя министра обороны, а перед двадцатым съездом решением Хрущева отставили с действительной службы и перевели в председатели советского комитета ветеранов войны. А для такого масштабного человека это непозволительно мелко. Во имя справедливости нужно сделать наоборот: интриганов, кинувших всю страну (а там не один Хрущев), отправить в мясорубку, а Василевского — в президенты, то есть генеральные секретари. Энергооблочка тут же сообщила, что ловить всю это кодлу необходимо на совместном заседании Пленума ЦК, Совмина и Президиума Верхового Совета, которое состоялось в Большом Кремлевском Дворце пятого марта в двадцать часов вечера и продолжалось всего сорок минут. Что Сталин к тому моменту был уже мертв, и к гадалке не ходи, иначе «эти» бы просто не осмелились. Василевский тоже должен быть там как член ЦК, а все остальное — дело техники и небольшого вооруженного насилия. Народу только будет побольше, чем в восемнадцатом и семьдесят шестом году, а так вправлять мозги местным большевикам — дело для меня привычное. Если что, батальон капитана Коломийцева следует постоянно держать наготове, с прикладом у ноги, чтобы как только, так сразу.

На этой оптимистической ноте данный вопрос был поставлен на паузу вплоть до открытия портала в мир пятьдесят третьего года, и я перешел к текущим делам. А текущим делом на вчерашний день у меня была встреча с новым фюрером германской нации и его правой рукой Францем Гальдером. Сначала я намеревался провести для них экскурсионный полет по бывшему Царству Света, с воздушным облетом остекленевшей дыры, оставшейся от Дворца Пророка, и посещением центральной женской бойни. Гиммлера бы это не впечатлило, а вот армейские чистоплюи, если они не были фанатичными нацистами, о таких вещах предпочитали не знать. Про Гейдриха не знаю, информация о его пристрастии к чисто арийским развлечениям мне не попадалась. Ни в Бабьем Яру, ни в других подобных местах он не засветился, впрочем, в подобном случае я просто не стал бы иметь с ним дела. Тело в стасис, дело в архив. Однако вся эта экскурсия затевалась не ради развлечения скучающих гостей, а чтобы показать, что рано или поздно демон употребил бы в пищу и побежденных в той войне, и победителей: для таких, как он, просто нет разницы между теми и другими — для него все еда, а обещания, данные смертным, ничего не стоят.

Для этой показательной миссии я выбрал не штурмоносец моей супруги, а «Святогор», который эскортировали все четыре «Стилета». Во-первых, «Святогор» старше классом цивилизации, а потому представительнее, во-вторых, он внушает уважение одними своими габаритами, в-третьих, на «Богатыре» можно перебросить в любую точку планеты роту штурмовой пехоты, а на «Святогоре» — полк или механизированный батальон со средствами усиления. Последнее обстоятельство произвело на Гальдера просто неизгладимое впечатление. А когда он узнал, что по полному штату у меня таких аппаратов будет целая сотня, то впал в состояние глубокой задумчивости. Истинный Взгляд совершенно явственно говорил о возникшем желании попросить меня без всяких чудес прокатить германские панцердивизии из мокрого мешка прямо куда-нибудь под Тобрук…

— А почему именно под Тобрук, а не, к примеру, прямо на улицы Александрии или Каира? — ответил я на невысказанный вопрос. — Представляете, как внезапно, будто град после грома с ясного неба, во всех ключевых точках города и окрестностей опускаются такие аппараты, и оттуда выезжают ваши панцеры под алыми имперскими флагами и выбегают батальоны солдат? Не думаю, что сопротивление гарнизона в таких условиях будет особо долгим и особо эффективным.

— А какой флаг вы считаете имперским — надеюсь, не флаг большевистской России? — торопливо спросил Гейдрих, ещё не до конца избавившийся от всех своих предубеждений.

— Вот символы мой империи! — провозгласил я, указывая на алый геральдический щит с золотым двуглавым орлом, изображенный на торцовой стене десантного ангара. — Примите их как свои. А Советский Союз с Британией не воюет. Пока не воюет.

— А вы, герр Сергий, с Британией, значит, воюете? — полуутвердительно-полувопросительно произнёс генерал Гальдер.

— Скажем так, Британия у меня была следующая на очереди после вашего кровожадного рейха, но карты легли таким образом, что теперь она уже не моя забота. На более высоких уровнях бывшая повелительница морей довольно быстро превращается в дряхлую, выжившую из ума старуху, которая забыла, где у неё в доме клозет, и потому мочится прямо на паркет в гостиной. Омерзительное, должен сказать, зрелище. А теперь господа, прошу подниматься в кабину пилотов. Наше путешествие в страшную сказку, оставшуюся после власти демона, вот-вот начнётся. Командир корабля — моя любимая и пока единственная супруга Елизавета Дмитриевна Серегина-Волконская.

Дальше все проходило как запланировано. Первым делом мы осмотрели большую часть Восточного побережья, полюбовались с воздуха на пришедшие в запустение Нью-Йорк и Бостон, в общем облике которых и близко не было ничего похожего на американские города сороковых годов двадцатого века в Основном Потоке. Расквартированные в таких местах легионеры жаловались, что днём ещё ничего, а вот по ночам так жутко, что хочется бежать куда глаза глядят. А ведь это парни, видавшие огонь, воду и рабство у турок-осман. С одной стороны, это давление некросферы, которая даже после уничтожения демона пытается взять своё, а с другой, это влияние на человеческую психику общей обстановки запущенности и разрухи.

Даже в портовых городах более-менее живыми в городе оставались лишь несколько центральных и припортовых улиц с гостиницами, борделями и кабаками для заморских гостей, а все остальное — не более, чем прах и тлен. Думаю, после распространения своего влияния на Западную Европу демон за ненадобностью уничтожил бы и эти очаги жизни, перераспределив мужскую часть их населения, а всех работниц сферы обслуживания отправив на ближайшую бойню. Кое-где «Святогор» даже совершал посадку, чтобы мои новые вассалы могли перекинуться словами с рядовыми легионерами и командирами армии Велизария, а также осмотреть местность своими глазами.

При этом по каналам воинского единства я заранее предупредил парней, что им не следует прятать от меня прибившихся к ним курочек. Во-первых, это не проверка, во-вторых, прятать что-то от Патрона — занятие дурацкое, я и так про них все знаю, в-третьих, я уже принял решение о введении на некоторый срок аквилонской брачной системы, при которой даже рядовой легионер сможет взять на попечение не менее трех женщин. Но только царить в таких семьях должны совет да любовь, а не склоки, скандалы и мордобой, которых я не потерплю, исторгнув виновных из Единства.

Впрочем, на местах результат соединения инь и янь мне понравился. В бытовых условиях размещения центурий, которые мы посетили, чувствовалась ухоженность женской рукой, и в то же время представительницы лучшей половины человечества, присутствуя где-то на заднем плане, старались не лезть мне в глаза. Хотя должен признать, что женщины были хороши — лучшие представительницы англосаксонской породы, каких я только видел. Возможно, секрет в том, что на протяжении уже пяти поколений демон в своих репродукционных лагерях оставлял на племя только абсолютно здоровых девушек, используя для их осеменения таких же здоровых парней. И результат такой евгенической программы оказался налицо: любую взрослую женщину, хоть мамку (после восстановления здоровья), хоть наложницу, можно сходу выставлять на подиум — и ведь пойдёт. Особую пикантность ситуации придавало то, что после экспериментов демона над белым населением Царства Света оно целиком и полностью (по крайней мере, на Восточном побережье) укладывалось в так любимые в Третьем Рейхе арийские стандарты. По крайней мере, и Гейдрих, и Гальдер призадумались, а так ли с этими стандартами все просто, если люди, отселектированные по этому признаку, превратились просто в домашний скот.

Но это было ещё до посещения репродукционных лагерей. А вот там сходство с реалиями Третьего Рейха стало разительным, просто колющим глаза. И если Гальдер предпочитал о таких вещах не знать, потому что не солдатское это дело, то Гейдрих, напротив, был прекрасно осведомлен о том, что такое концлагеря и что в них творится. Просто некоторые наивные чукотские мальчики думали, что это исключительно временное явление, которое просуществует только до победы Третьего Рейха. Но имеющиеся у меня сведения говорят об обратном. Тысячелетний Рейх неизбежно превратился бы в ещё одно беспросветное Царство Света.

И вот, когда мои гости досыта накушались местных реалий, я распорядился сделать остановку на обед у меня в Шантильи. Сестренки в качестве домоправительниц оказались на высоте — у них получилось не выглядеть забитыми служанками, как это было всего каких-то десять дней назад, так что обед прошел в спокойной домашней обстановке. Девочки подали на стол, потом сели вместе с нами, ели деликатно (впрочем, этому их учили, когда готовили на наложниц), и лишь изредка бросали на гостей изучающие взгляды. В конце, когда мы уже встали из-за стола, Елизавета Дмитриевна похвалила девочек, а рыжулю Линду даже погладила по голове как ребёнка, отчего та залилась краской смущения.

Далее наш путь лежал на другую сторону Атлантического океана, в Лондон, где в Букингемском дворце сейчас правит милейшая королева Виктория за номером два, а на территории королевской бойни в Ридженте все осталось так же, как было в том момент, когда мои войска пресекли это безобразие. Тела тех нескольких несчастных девушек-простолюдинок, которых успели забить до нашего появления, я приказал похоронить по-человечески, а трупы мясников, погруженные в стасис (чтоб не воняли), так и остались лежать там, где их застигло возмездие. Так сказать в назидание желающим повторить данный эксперимент. Это визит был необходим для того, чтобы продемонстрировать, что одним влиянием демона все такие мерзости объяснить невозможно. Британцы в этом мире сами поставили над собой людоедский эксперимент, и сами чуть было не стали его жертвой.

Ещё мне предстояло объяснить, почему очень плохо, когда из-под каждого плинтуса в большом количестве вылезают самые разнообразные колдуны, шаманы и ясновидящие. В третьем Рейхе, кстати, это поветрие бушует вовсю, а до недавнего времени при СС даже действовал институт оккультных исследований… И вот, кстати, отличие одного демона от другого: под влиянием демона окопавшегося в Царстве Света магические способности проявлялись только у женщин, а Адик в основном воздействовал на мужчин. Может, под его влиянием и образовывались колдуньи, но арийская наука о том молчит как рыба об лёд. А может быть, все дело в том, что Третий рейх существовал очень недолго, и, можно сказать, был сбит на взлете. И опять же демон был не сам по себе, а являлся проводником для проникновения в тот мир (как и все миры Основной Последовательности на этом этапе) одного гадкого рогатого старичка, чтобы тот мог подкрепиться некротикой. А вот тут я ему малину и обломал. Не будет некротики, неуважаемый, пшел прочь!

И в самую последнюю очередь мои гости заглянули через просмотровое окно в Париж, чтобы виртуально посетить любимое просвещенными галлами представление «женские голые бои без правил». Правда, в отличие от пресеченного мной аналогичного британского развлечения, где юные, я бы даже сказал, несовершеннолетние обнаженные хулиганки резали друг друга ножами насмерть, французские гладиаторши проходят длительную профессиональную подготовку. Поэтому антрепренёрам команд, которых в Ла бель Франс несколько десятков, совсем невыгодна смерть девушек в первом же бою (неважно, групповом или парном), поэтому эти представления ближе к коммерческим показательным выступлениям спортсменов-единоборцев нашего мира, чем к кровавым поединкам гладиаторов Древнего Рима.

Однако Истинный Взгляд говорит мне, что публика ходит на эти представления не только для того, чтобы поболеть за любимую команду, но и в надежде однажды увидеть самый настоящий смертельный исход. И такое тоже бывает время от времени: то одну то другую гладиаторшу приносят в жертву, потому что в противном случае, интерес к представлениям значительно бы упал. Впрочем, у ушлых торговцев юным женским телом, помимо продажи билетов на представления и тотализатора (куда же без него), имеется и ещё одна статья дохода: любой состоятельный господин, заплатив большую, но не запредельную сумму, может заполучить любую понравившуюся гладиаторшу в номере при арене. И вести она себя будет более чем прилично, потому что иначе пожалеет, что вообще родилась на свет. (Об этот жалеют все девушки в силу жизненных обстоятельств втянутые в этот бизнес, только не так сильно).

Но тут у меня возникла идея, что такие бойцы, как эти девицы, должны не растрачивать свои жизни на потеху почтеннейшей публике, а служить великой идее у меня в рядах десантно-штурмового корпуса вместе с остроухими. Золото для меня не проблема, хоть в слитках, хоть сразу в наполеондорах; молодые и омоложенные офицеры и солдаты французского происхождения имеются в достаточном количестве. И неважно, что мадмуазелей не дают с собой на вынос — эвакуационные порталы ещё никто не отменял. Недавно Колдун закончил разработку одноразового амулета, который при своём разрушении примерно на тридцать секунд открывает портал в заранее определенное место. Для таких операций это как раз то, что доктор прописал. Два десятка таких амулетов у нас уже есть, так что можно экспериментировать в боевой обстановке, сначала с подстраховкой, а потом и без. А если местные власти попробуют пресечь утечку, то я силами тех же франкоязычных подразделений начну совершать налеты на гладиаторские казармы, силой изымая нужный мне контингент под корень. Но сразу так поступать не рекомендуется, потому что сперва необходимо потренироваться на отдельных представительницах гладиаторской касты и наработать актив для обращения основной массы.

Впрочем, своим германским гостям я на данную тему говорить ничего не стал. Культурная программы закончилась, и мы уже собирались домой, то есть в Тридесятое царство, как вдруг от системы орбитального сканирования поступило предупреждение, что в местной солнечной системе из гиперпрыжка вышел космический корабль межзвездного класса. И это не эйджел. Во-первых, позывной не соответствует системе, принятой в Кланах. Во-вторых, ни один Корабль эйджел с разбегу не влезет в гравитационное поле Солнца аж по орбиту Юпитера. В-третьих, эйджел просто не строят таких громадных кораблей. Масса, рассчитанная по силе гравитационного всплеска при выходе из прыжка, соответствует одному миллиону метрических тонн, а это всего лишь в три с половиной раза меньше, чем масса «Неумолимого». Нужно как можно скорее отправлять Гейдриха и Гальдера к ним домой и мчаться в Аквилонию за консультацией, кто это к нам мог пожаловать такой красивый. Ну и у псевдоличностей на «Неумолимом» тоже спросить не мешает. Поэтому, записав все необходимы данные на кристалл, мы прямо на «Святогоре» прыгнули в сорок первый год, чтобы высадить германскую делегацию на площадь перед рейхстагом. Никто ничего не успел понять, а они уже там, в то время как тяжелый челнок стартовал уже к следующей цели — сначала в семьдесят шестой год, а потом в Аквилонию. Следовало спешить, ведь если странный пришелец способен совершать внутрисистемные прыжки, то в окрестностях моего мира-метрополии он может оказаться в срок от нескольких часов до пары суток.

4 апреля 1976 года, 16:55 мск, Пуцкий залив, линкор планетарного подавления «Неумолимый», главный командный центр

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

На «Неумолимом» адмирал Гай Юлий внимательно изучил доставленную мной запись и дал своё заключение:

— Мой господин, это и в самом деле не корабль эйджел, но и не боевой корабль Неоримской империи. Перехваченные позывные соответствуют тем, что использовались в торговом флоте в конце третьей, начале четвертой династии. Компания-владелец — «Фелисия», название корабля — «Солнечный ветер», база приписки — Примус…

— Судя по спектру и силе всплеска, — сказала навигатор Виктория Клара, — это большой пассажирский круизный лайнер класса экстра-люкс, на котором путешествуют как весьма состоятельные господа, так и ценные технические специалисты. Но это не отменяет существования на нём отсеков третьего класса, где находятся бесправные пассажиры, перемещаемые в соответствии с программой выравнивания населения, или даже закованные в кандалы каторжники. Судя по предполагаемым массогабаритным характеристикам и типу позывного, на борту лайнера может присутствовать до шести тысяч пассажиров первого класса, около двадцати тысяч пассажиров второго класса и пятидесяти тысяч пассажиров третьего класса.

— Да, — подтвердил Гай Юлий, — компания «Фелисия» специализировалась как раз по таким сверхбольшим роскошным лайнерам, издержки которых на популярных маршрутах были значительно ниже, чем у лайнеров средних габаритов.

— Понятно, — сказал я, — вороне как-то Бог послал кусочек сыру, ведь сам по себе этот корабль никак не мог заблудиться между слоями мироздания. Теперь главное не каркнуть. Но вот что интересно: даже потерявшись, с какого бодуна этот летающий бутик сунулся к Земле, ведь в родные для него времена это был мертвый, никому ненужный мир?

— Во-первых, — сказала Виктория Клара, — во времена четвертой династии на Земле ещё жили люди, способные выдерживать её рукотворный адский климат. Во-вторых, если прыжок произошел с попаданием в другой слой-реальность, с перемещением по времени вперёд или назад, то навигатор, попытавшись произвести межпрыжковую ориентировку по звездам-сверхгигантам, сразу же это выяснит, потому что при привязке по трем ориентирам у него перестанут сходиться результаты вычислений, что укажет на смещение временной шкалы. Навигаторами на лайнерах, подобных «Солнечному Ветру», служат весьма квалифицированные специалисты, поэтому то, что произошел заброс, на лайнере поняли примерно в те же сроки, что и на «Новом Тоболе». А дальше — естественное решение лететь к Старой Земле, потому что в доимперские времена только там можно было найти место для жизни. Представляю, как будут удивлены и обескуражены команда и пассажиры, когда приблизятся к цели своего путешествия, ведь нынешнее положение дел ничем не напоминает прошлое нашего мира на соответствующий момент.

— Не думаю, что команду и пассажиров на данный момент заботят такие мелочи, — небрежно заметил главный сигнальщик Луций Спурий. — В конце позывного имеется секретная метка «нахожусь под контролем пиратов», известна только сигнальщикам кораблей императорского флота. Так как пиратский корабль после прыжка своих позывных не подавал, то могу предположить, что после захвата лайнера его либо бросили из-за тяжелых повреждений, либо он едет «верхом» на свой жертве…

— Пираты — это хорошо, — сказал я, — после них право собственности на имущество обнуляется, а люди поступают в распоряжение победившей стороны. Интересно будет взглянуть на то, как выглядят шесть тысяч галактических ультрамегабогатеев и имперских аристократов. Ну а если серьёзно, то хотелось бы знать, какими возможностями для обороны и нападения обладает пират, и какими лайнер.

— Лайнер, скорее всего, не обладает никакими возможностями для нападения, хотя имеет довольно серьёзную защиту, унифицированную с защитой тяжелого крейсера, а о возможностях пирата мы можем только догадываться, — сказал Гай Юлий. — В любом случае, чтобы прорваться к своей добыче, он должен был выдержать бой с одним из патрульных корветов, которые всегда сопровождали подобные лайнеры на самых опасных участках траектории. Но вы можете не беспокоиться: два боеготовых «Каракурта», четыре «Стилета» и два истребителя тёмных эйджел на короткой дистанции — это значительно серьезней, чем любой капер, переделанный из гражданского судна. У пиратского корабля, скорее всего, нет никакой брони, защитные поля слабые, гражданского типа, вооружение нелегального производства частных фирм или похищенное с разделочной верфи.

— Не хотелось бы лупить плазмой по гражданскому лайнеру, — сказал я, — ведь Господь предал этих людей в мои руки не для того, чтобы я развеял их радиоактивным газом по околоземному пространству…

— По Уставу при операциях по освобождению заложников необходимо применять депрессионно-парализующие излучатели, — отрапортовал главный артиллерист Виктор Корнелий. — Собственно, именно таким способом пираты, скорее всего, и захватили этот лайнер, ибо никакими другими методами через его защиту им было не пробиться. При применении данного вида вооружения и гражданские лица не пострадают, и пиратов получится взять живьем, чтобы показательно судить и повесить.

— Последнее замечание крайне важно, — сказал я, — теперь последний и наиважнейший вопрос: вы все точно уверены, что дело обойдется без непосредственного вмешательства «Неумолимого»?

— Абсолютно! — сказал Гай Юлий. — Наша мощь и мощь отдельно взятого пирата несопоставимы. Использовать «Неумолимый» в этом деле — это все равно, что охотиться на таракана с топором. Добыча не будет стоить затраченных усилий.

— Ладно, господин мой Гай Юлий, — сказал я, — пусть будет так, как вы хотите, и «Неумолимый» в данном случае останется на месте. Но все равно держите порох сухим, а приклад у ноги. Однако прекращать работу харвестера на Луне не советую: все возможные миссии в иных мирах у вас могут быть только краткосрочными, после чего «Неумолимый» будет неизменно возвращаться в свою любимую ванну…

И тут на связь опять вышел Колдун и сказал, что канал в мир пятьдесят третьего года снова наполняется энергией, а это значит, что кульминационный момент близок. Есть чуйка, что после открытия первого портала в пятьдесят третий год счет пойдёт на секунды, поэтому и отправился я в Тридесятое царство не на «Святогоре», а напрямую шагнул через портал в свой кабинет.

Девятьсот седьмой день в мире Содома, час ночи, Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Силы

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

А там полный кворум: Кобра, Мишель, Анастасия, Птица, Колдун, Линдси, Профессор, Матильда (несмотря на крайне поздний час), отец Александр, Лилия, мисс Зул, товарищ Ленин, Сосо с Ольгой Александровной, и даже… Виссарионыч. Скорее всего, пока меня не было, его привела сюда Кобра. А на площади Фонтана, сурово и сосредоточенно, в ночной тиши стоит построенный в ротные колонны батальон капитана Коломийцева. И даже спешенные амазонки (при штурме Большого Кремлевского Дворца конным делать нечего) готовы принять бой на своих двоих.

Для полного комплекта не хватает только товарища Кобы из пятнадцатого года и товарища Сталина из восемнадцатого. А они могут потребоваться, ведь умирающему по ту сторону пока непроницаемого временного барьера товарищу Сталину они совсем не чужие люди. Или мы попадем в тот мир к тому моменту, когда спасать товарища Отца Народов будет уже поздно.

— Не боись, Серегин, — прошептала энергооболочка, — попадешь ты на место ровно тогда, когда надо, главное, не мельтешить и не суетиться. Заседание в Большом Кремлевском Дворце начнётся в восемь часов вечера по местному времени, и мне достоверно известно, что к тому моменту тело пациента было ещё живо. Но действовать нужно быстро, практически одновременно и на Ближней Даче, и в Большом Кремлевском Дворце.

— Так, — сказал я, — нужен кто-то, кто сходил бы в восемнадцатый и пятнадцатый год и привел сюда тамошние инкарнации товарища Сталина. Есть у меня мнение, что в этом деле нам понадобится полный кворум. Но только это должен быть не член нашей пятерки, ибо она должна находиться в полном составе, в готовности в любой момент открыть первый портал.

— Я быстро, папочка! — выкрикнула Лилия и исчезла, даже забыв хлопнуть на прощание.

И тут же Колдун выкрикнул:

— Девяносто девять процентов наполненности канала!

Все присутствующие подобрались как перед прыжком, а магическая пятерка начала строиться в круг. Где-то поблизости затикал неслышимый метроном, будто давая обратный отсчет. Никогда ещё открытие нами первого портала в новый мир не было обставлено с таким драматизмом.

Каким образом Лилия за один раз смогла привести к нам обоих товарищей Сталиных, ведомо лишь ей, но за пару секунд до сообщения Колдун о том, что канал наполнен, они оба уже стояли среди нас.

Связи в пятерке активированы, ключ повернут, Колдун тянет за нить, ведущую к тому миру, и та отзывается ему тонким звоном… И вот перед нами просмотровое окно на Ближнюю Дачу, в кабинет товарища Сталина. Мерно тикают большие напольные часы, отсчитывая последние минуты старого мира (чем длиннее маятник, тем точнее ход), на кушетке лежит грузное тело пожилого (74 года) владыки полумира. Грудь чуть заметно вздымается, значит, худший исход ещё можно предотвратить. По мягкому ковру бесшумно в мягких сапогах прохаживается полный мужчина с седой козлиной бородкой. Энергооболочка сообщила, что это Николай Булганин, которого Хрущ, Берия и компания оставили наблюдать за последними минутами товарища Сталина. Бросаю взгляд на часы — без десяти восемь. На наших гиперзвуковых скоростях десять минут — это почти вечность. А где-то, не так уж далеко отсюда, в Большом Кремлевском Дворце будущие покойники рассаживаются по местам перед историческим событием… В Основном Потоке, прежде чем все окончательно устаканилось, случилась ещё одна пертурбация с устранением Лаврентия Берия, а потом, после десяти лет эпохи волюнтаризма, товарищи по партии устранили и самого Хрущева — но тут мы намерены слить все фекалии в одну компактную тару, чтобы потом поставить её на полку истории.

— Входим! — сказал я, превращая просмотровое окно в полноценный портал.

Прохаживающийся по кабинету человек застыл в изумленном оцепенении, не в силах не вымолвить ни слова. Впрочем, продолжалось это не более пары ударов сердца, потому что потом его накрыло заклинанием стасиса. Никто никуда не идет.

Лилия без всяких дополнительных понуканий очутилась возле пациента и положила руки ему на виски.

— Случай тяжелый, но вполне излечимый, — сказала она через несколько секунд. — Инсульт не задел лобные доли, а, значит, я своё дело сделаю, потом наступит ваша очередь.

Лицо её побелело, на лбу выступили капли пота. Зато пациент весь порозовел и стал дышать ровнее. И вот настал момент, когда Вий поднял веки — то есть товарищ Сталин открыл глаза. Если бы я не погрузил Булганина в стасис, то от ужаса он, наверное, грохнулся бы в обморок. Но первый, кого увидел товарищ Сталин из пятьдесят третьего года, был его брат-близнец из года сорок первого. Потом он видит тут же товарища Ленина, ещё одного себя из восемнадцатого года, с торчащими в стороны усищами, товарищей Кобу, которого держит за руку Ольга Николаевна, а также Сосо с Ольгой Александровной. И только после этого, уже заехав шариками за ролики, советский вождь обратил глаза на всех остальных, моргнул и ошеломленно уставился в мою сторону, будто не веря своим глазам.

— Сергей Сергеевич, — беззвучно шепнул мне Колдун, — у вас опять нимб светится, и крылья и корзно появились… И Ника Константиновна тоже грозная…

— Тихо, — беззвучно сказал я своему архангелу, — разберемся без скандала. Издержки от разговора на повышенных тонах во много раз превысят удовольствие, полученное от прочитанной правильной нотации. Да и был ли у этого человека другой выход в обстановке, когда он со всех сторон был облеплен дураками и бездельниками, которые то и дело норовили ударить его в спину? Нет, то, что он сумел совершить, в разы превышает любые издержки от его политики, ибо любой другой исход на любом из исторических поворотов, пройденных под его руководством, был чреват полным уничтожением страны. И все на этом, дело закрыто и сдано в архив. Dixi!

И в этот момент Отец Народов заговорил.

— Я, наверное, умер, — сказал он как бы сам себе, — и потому вижу тех, кого давно уже нет на этом свете. Вот, например, товарищ Ленин умер почти тридцать лет назад, а я его вижу. Или я сошел с ума?

— Нет, товарищ Сталин, вы не умерли и не сошли с ума, а по-прежнему живы, — сказала Лилия, продолжая массировать виски пациента. — Дядюшка впустил нас сюда буквально в последнюю секунду, но мы сделали все, чтобы её не потерять. И вот вы по-прежнему среди живых, а ваши враги скоро станут мертвыми. Товарищ Серегин об этом позаботится.

Сталин высвободился из рук мелкой божественности и сел на кушетке, оглядываясь по сторонам. Видимо, как и всех, ко испытал экспресс-методы Лилии, его сейчас настиг приступ эйфории и безудержного оптимизма. Истинным Взглядом было видно, что ему хотелось вскочить и пуститься вприсядку. Обычно такие вещи плохо кончаются, но Отцу Народов удалось удержаться от неуместных эксцессов в поведении.

— Хотел бы знать, девочка, кто ты такая и как тут оказалась? — строго спросил он. — И вообще что вы все делаете в моем кабинете?

— О! — подняла очи мелкая божественность, всплеснув руками, — опять за рыбу гроши. Я Лилия, дочь Афродиты и неизвестного бога, духа или демона, мать сама не помнит, с кем она спала. Мне больше тысячи лет, и моя божественная специальность — это подростковые любови, но мне скучно оттягивать глупых Ромео от ещё более глупых Джульетт, поэтому моё хобби и вторая профессия — это медицина. И пусть я изучала её только факультативно, при наличии божественного происхождения, таланта и тысячелетнего стажа это не имеет никакого значения. За то, что я лечу разную бедноту хорошо и бесплатно, а также побуждаю ответственных монархов заводить у себя в государстве бесплатные детские больницы и финансировать их по первому разряду, дядюшка (вы зовете его Богом-Отцом) присвоил мне почетное звание Святой Лилии-целительницы. Вот. — И Лилия зажгла у себя над головой маленький нимбик.

Отец Народов посмотрел на маленькую лекарку и с легким ехидством произнёс:

— Девочка, если ты богиня, то покажи какое-нибудь чудо…

— Чудо я уже показала, — парировала Лилия, — вы сейчас живы, а не остываете на этой кушетке. Все остальные чудеса вам покажет мой приемный папочка. Он настоль крут, что голыми руками завалил сожителя моей маменьки некоего Ареса, а потом выкинул во тьму внешнюю детеныша Сатаны по имени херр Тойфель. Но главный свой подвиг он совершил в мире сорок первого года, когда, явившись туда с подчинённой ему армией всего за десять дней июля, которые потрясли мир, сумел переломать ноги блицкригу, заморозив фронт по старой границе, и только в Белоруссии немцы сумели продвинуться до рубежа Днепра. На этом я умолкаю, спрашивайте лучше у своих братьев-близнецов из сорок первого, восемнадцатого, пятнадцатого и пятого годов. Все они знают товарища Серегина как яростного русского патриота и настоящего большевика, который приближает светлое будущее не словами, а яростными ударами своих армий.

Щелкнув пальцами, я повесил в сталинском кабинете заклинание Истинного Света, от которого тусклые электрические лампочки разом поблекли, а Отец Народов, непривычный к таким спецэффектам, непроизвольно зажмурился. Ни ложь, ни недомолвки, ни умолчание теперь здесь были невозможны, и, более того, это понимание впитывалось в пациента как вода в сухой песок. И одновременно, пока не прошло ошеломление, я инициировал советского вождя Истинным Взглядом. Лишним не будет. Пусть видит, что здесь мы говорим ему правду, правду и только правду.

— Да, товарищ Лилия права, — сказал Сталин из сорок первого года, — товарищ Серегин действительно истинный большевик, борец за дело Ленина и Сталина, недрогнувшей рукой прижигавший гидру троцкизма, едва только она попадалась у него на пути, а также нетерпимый ко всякому буржуазному национализму, формализму и марксистскому начетничеству. А ещё товарищ Серегин ненавидит иностранных завоевателей, топчущих русскую землю. На таких он ополчается со всей пролетарской яростью и бьет их до полного уничтожения или вразумления и капитуляции. Но хуже внешних иногда бывают внутренние враги.

На этом моменте Сталин из пятьдесят третьего года внимательно посмотрел на своего Альтер Эго, и, видимо, уловив в нём семейные черты, одобрительно хмыкнул. Чисто подсознательно, даже после того, как мы вытащили его с того света, местный Отец Народов воспринимал все происходящее как накую грандиозную мистификацию. Проникли к нему на дачу какие-то странные люди и морочат занятому человеку голову…

И тут в разговор вступил молчавший до того товарищ Ленин, и, надо сказать, весьма вовремя.

— Вы, батенька Иосиф свет Виссарионович, — со своей фирменной ехидной интонацией произнёс он, — всегда были скептиком и маловером. Вам тут чуть ли не палкой по голове бьют, а вы все спрашиваете, где это звонят. Там счет идет на минуты: группа товарищей хоронит вас, ещё живого, торжественными речами, чтобы усесться своими толстыми коллективными задами на ваше опустевшее место, а вы тут разговоры разговариваете, когда надо вскакивать и бежать трясти этих деятелей будто грушу!

— Какая такая группа товарищей? — с подозрением спросил советский вождь.

И в этот момент я открыл просмотровое окно в Большой Кремлевский Дворец, как говорится, с эффектом присутствия. А там мандатная комиссия уже оглашает результаты своей работы, сколько человек присутствует, сколько отсутствует, и докладывает о наличии кворума, необходимого для принятия судьбоносных решений, а в президиуме сидит вся сталинская «гвардия»: Маленков, Берия, Молотов, Ворошилов, Хрущев, Каганович, Микоян… и ещё двое статистов, имена которых широкой публике в двадцать первом веке остались неведомы, хотя в своё время это были очень нужные и важные для страны люди. Но на тех, кто впереди списка, клейма уже ставить негде.

И тут Отца Народов начинает разбирать ярость, как носорога перед атакой. Никаких подобных сходняков до своей «болезни» он не одобрял, и понимал, что, если Президиум Верховного Совета и Совмин в Москве можно было собрать по первому свистку, то Пленум ЦК (в который входили все секретари обкомов) требовалось планировать заранее, даже если всех фигурантов доставляли в Москву самолетами. Совершенно определенно это заговор, и другого мнения тут быть не может!

И тут, наконец, встает председательствующий на сходняке «товарищ» Хрущев и предоставляет слово министру здравоохранения тов. Третьякову, который делает присутствующим доклад о состоянии здоровья товарища Сталина. На самом деле врачи своего пациента даже не видели, так что доклад носил полностью виртуальный характер. Ну ладно, бурных аплодисментов по данному поводу не было, и то хорошо. Потом Хрущев сообщает собравшимся, что с самого начала болезни товарища Сталина члены Президиума ЦК КПСС внимательно следят за его здоровьем. Мол, сейчас у постели больного главы партии и правительства находится товарищ Булганин, поэтому он и не присутствует на заседании.

В этот момент собравшиеся в кабинете вождя расступаются, и Хозяин видит остекленевший статуй своего подхалима. Неплохой человек и хороший хозяйственник, он попал в дурную компанию, и теперь, скорее всего, будет расстрелян. Сталин разглядывает изумленно-испуганное выражение на лице будущего покойника и коротко спрашивает:

— Что это с ним?

— Стасис, — отвечаю я. — После применения этого заклинания время для человека останавливается, и весь внешний мир перестает для него существовать. Потом можно будет разморозить и подробно поспрашивать, но сейчас он лишний на этом празднике жизни.

— Понятно, товарищ Серегин, — отвечает советский вождь и переводит взгляд на просмотровое окно.

А там уже выступает Маленков, который говорит, что на присутствующих лежит огромная ответственность, потому что страна не может терпеть ни одного часа, оставаясь без высшего руководства, и именно поэтому Бюро Президиума Центрального Комитета Партии созвало совместное заседание высших органов советской страны…

— Нэт, — сказал Отец Народов, — это безобразие требуется немедленно прекратить, потому что эти сейчас договорятся черт знает до чего…

— Пусть договорятся, — сказал я, — я потом, когда маски будут сброшены, мы их всех разом… Спецбатальон моей гвардии ожидает приказа с прикладом у ноги. К тем, кто заседает сейчас в президиуме этого сборища, мои бойцы относятся ничуть не лучше, чем к немецко-фашистским захватчикам или нукерам хана Батыя. К людям, которые приняли у вас быстро развивающуюся страну, все обосрали, вытоптали и разрушили, но так ничего и не поняли, не может быть другого отношения, кроме уничижающей ненависти, ибо это именно из-за них советская власть пала, не дожив до своей семьдесят четверной годовщины. Как уроженец Российской Федерации двадцать первого века, я знаю это совершенно определенно… Да, двадцать первого века… Однажды, вместе с подчинёнными мне восемью бойцами, в ходе выполнения ответственного задания, я запропастился в такие глубины Мироздания, что они не нанесены ни на одну историческую карту. Но мы не растерялись и не опустили руки, а стали предпринимать самые решительные действия к своему возращению в пункт постоянной дислокации. С тех пор прошло уже почти три года, за которые я прошел через пятнадцать различных миров, а численность подчинённых мне людей увеличилась до трехсот тысяч бойцов постоянного состава. Также в составе моей армии есть двести тысяч уроженцев мира сорок первого года, которые после завершения кампании против гитлеровской Германии захотят остаться у себя дома, чтобы вместе с товарищем Сталиным строить самый настоящий социализм. Я благословляю их на этот подвиг, а сам иду дальше, в ваш мир, за которым у меня маячат страшные девяностые годы, последовавшие за крушением коммунистической идеи и гибелью советского государства. Тут моя задача — ликвидировать всю ту охреневшую камарилью, что мы сейчас наблюдаем в просмотровом окне, потом хорошенько дать в морду американцам, чтобы убрались к себе за океан. К тому времени, как я выполню эти задачи и шагну в следующий мир, вы, товарищ Сталин, должны будете справляться со всеми проблемами самостоятельно, на что вам будет дано здоровья как минимум на сто лет вперёд, а может, и на тысячу…

— Это весьма позитивная программа, — хрипло сказал местный Сталин, — но что вы собираетесь делать прямо сейчас? Время уходит!

— Прямо сейчас мы пойдём и накроем этот сходняк, — сказал я. — Посмотрим, как эта публика, уже мысленно похоронившая товарища Сталина, отреагирует на его появление живым и здоровым.

— Да, — усмехнулся в рыжие усы Отец Народов, к которому стремительно возвращалось хорошее настроение, — это будет зрелище, достойное того, чтобы на него продавали билеты, как в Большой Театр. Немая сцена из Ревизора на новый лад…

— Одну минуту! — сказала Лилия, поднося Верховному стакан живой воды. — Выпейте это, и у вас хватит сил на ближайшие сутки, за которые вам придётся совершить многое и многое. Ну а потом добро пожаловать к мне в госпиталь в Тридесятом царстве для постановки самого точного диагноза и начала регулярного лечения. Ночи вы будете спать у вас в специальной исцеляющей ванне, которая будет устранять последствия долгого и трудного жизненного пути, а днём, без отрыва от лечения, продолжите руководить своей огромной страной.

— Пей, брат, — сказал товарищ Сталин из сорок первого года, — я с помощью этой воды уже сбросил лет пятнадцать от своего возраста, да ещё изрядно поправил здоровье.

— Брат? — переспросил хозяин кабинета.

— Да, брат, — подтвердил его Альтер Эго. — Привыкай, что теперь ты не сирота, которого не понимают собственные дети. С этого момента у тебя есть четверо братьев, и ты из них самый старший, передаю тебе это первенство с легким сердцем. Впрочем, на эту тему мы поговорим с тобой потом, а сейчас нам надо спешить.

— Да, — ответил товарищ Сталин из пятьдесят третьего года, залпом выпивая живую воду, — спешить надо.

Одновременно с этим я сказал капитану Коломийцеву: «Вперёд!» — и в помещение зала заседаний Большого Кремлевского Дворца со всех сторон ворвались весьма недружелюбно настроенные люди, одетые в советскую униформу образца сорок первого года. Хрущ хотел было завопить нечто протестующее, но осекся, увидев, как в сопровождении вооруженных людей прямо на сцену, где заседал Президиум, входит живой и внешне здоровый товарищ Сталин в распахнутой на груди шинели генералиссимуса. И многим в зале тут же стало холодно, как в метельной декабрьской полярной ночи под Воркутой…

— Ну, Никитка, ты и сволочь! — непроизвольно глянув на Кукурузника Истинным Взглядом, с презрением произнёс свои исторические слова местный Верховный Главнокомандующий, потом посмотрел на Берию и добавил: — И ты, Лаврентий, тоже!

Никто ничего не успел понять, как «Дорогой Никита Сергеевич» сунув в рот угол отложного воротника своего пиджака, сжал его зубами. Хруст разгрызаемой ампулы с цианистым калием я услышал каким-то шестым чувством, и вот уже главный фигурант по делу о попытке государственного переворота сбежал от нас туда, откуда выдачи не бывает ни при каких обстоятельствах. Вот и все. А я надеялся отдать его в разработку Бригитте Бергман…

— А какие такие «невероятные подробности», Серегин, тебе бы хотелось узнать при допросе этого персонажа? — спросила меня энергооболочка. — Не был Никитка ни откровенным «предателем Родины», ни чьим-либо «агентом влияния». Его историческая роль — малограмотный, но достаточно хитрый и «умный по-житейски» ВЛАСТОЛЮБИВЫЙ ДУРАК-КАРЬЕРИСТ, без принципов, но с амбициями. Не «убежденный троцкист», а скорее приверженец троцкистской методологии, когда желаемое хотят заполучить как можно скорее и любой ценой, уплаченной, как правило, из чужого кармана. Дополнительно надо сказать, что он в этом зале такой не один. Тут находится вся та кодла, которая сделала ставку на малограмотного селюка, чтобы его руками вертеть страну в любом направлении. Именно они, не понимающие и не желающие понимать суть и сущность великого сталинского проекта, своими дилетантскими действиями во многом, если не во всём, запустили процесс деградации партийно-государственной машины, что и предопределило будущий распад СССР. Вот тут кого надо допрашивать, а не несчастного покойника Кукурузвельта.

Тряхнув головой, я своими словами пересказал эту короткую лекцию местному товарищу Сталину, на что тот ответил, что арестовать и допросить собравшихся было бы желательно, но раз предал Лаврентий, то значит, предало и выпестованное им министерство госбезопасности. В лучшем случае подследственным устроят побег, в худшем просто всех перетравят. И что потом делать? Нет, расстрелять прямо здесь и сейчас всех будет и проще, и эффективнее… Тогда я сказал, что у меня тоже есть служба безопасности, и она не только верна мне как своему вождю, но и лояльна к Советскому Союзу. Там с удовольствием примут этих людей под своё попечение и обработают в лучшем виде.

Товарищ Сталин посмотрел на меня внимательным взглядом и сказал, что его врожденная подозрительность криком кричит ему, что это предложение ловушка и что никому нельзя верить, даже самому себе, но он все равно верит, и собирается сделать так, как я сказал. Мол, почему так?

Тогда я честно признался, что нарочно инсталлировал ему заклинание Истинного Взгляда, а также кратко рассказал, для чего оно нужно, и добавил, что все мои союзники и партнеры получают такой бонус, чтобы быть уверенными в том, что я играю с ними честно, и сами могли разгадывать интриги в своём окружении. Этим признанием я заработал, как говорит Профессор, пятьсот баллов в карму, что, конечно же, не отменяет необходимости тащить всех прозаседавшихся в Аквилонию и начинать среди них сплошной чес. Заодно и с поздним товарищем Сталиным познакомимся поближе.

Девятьсот седьмой день в мире Содома, три часа ночи, Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Терпения

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Чтобы не возиться с большим количеством балласта, Бригитта Бергман первым делом при помощи младших магов (и магинь) истины разделила весь прибывший контингент на три неравные части.

Первая группа, самая многочисленная, состояла из людей, не причастных к заговору ни в какой мере. Их выхватывали из потока подозреваемых и сразу же отправляли на верхние этажи Башни Терпения, где им предстояло провести ночь, и затем вернуться в родной мир.

Во второй группе оказались разного рода шестерки и пешки. Люди это в общем обиженные — либо на советскую власть вообще, либо на товарища Сталина в частности. Не получившаяся карьера, репрессированные родственники, обошли заслуженными наградами, испытывает различные бытовые неустройства — да мало ли может быть причин, по которым мог пойти в оппозицию маленький человек? И как раз среди этих людей самый большой процент тех, кто хотя бы раз написал ложный донос на соседа, сослуживца, мужа любовницы, и так далее. Абсолютно аморальная категория населения. И в то же время прорабатывать эту человеческую хамсу поштучно не имело смысла, даже при том, что большая часть этих обиженных была неисправима. И суд, и приговор у них должен быть один на всех. С глаз долой — из сердца вон, прямо на просторы одного из трех миров Каменного века, с ножом в одной руке и огнивом в другой.

В третью группу, не очень большую, собрали идейных вдохновителей антисталинского переворота, бывших соратников, наркомов и прочих облагодетельствованных, поднявшихся на невероятную высоту, а теперь опасавшихся, что в любой момент настроение престарелого вождя изменится и сбросит их из небожителей в самые глубины ада. Почти все они имели при себе ампулы с цианистым калием, но только Хрущ решился воспользоваться этим последним шансом избежать пыток. А у меня тут и не пытают вовсе: допрос у Бригитты Бергман — это гуманно, а местами даже и нежно. Котелки с кипящим маслом, дыба, кнуты и раскаленные клещи остались в далёком прошлом. Теперь истину из подследственных извлекают при помощи магических заклинаний, или, если дело происходит на борту «Неумолимого», при помощи научных достижений цивилизации пятого уровня.

Вот, к примеру, Лаврентий, как попал под строгий взгляд товарища Бергман, так сразу и «поплыл». И даже каких-то особенно сильных заклинаний применять не пришлось, сам разговорился. И опять, как и во многих других случаях, причиной участия в заговоре стал страх выйти из фавора и загреметь под фанфары. А вот с Молотовым, Ворошиловым, Маленковым, Кагановичем и Микояном вышла совсем другая история. Причиной того, что они пошли на поводу у Хрущева, стала программная работа советского вождя «Экономические проблемы социализма в СССР», по материалам которой в октябре пятьдесят второго года был проведен девятнадцатый съезд Партии, первый за четырнадцать лет. И вот тут расхождения уже были идеологическими, ибо намеченный курс шёл вразрез со всеми прежними представлениями о социалистической экономике.

С одной стороны, как считает «группа товарищей», подход у Сталина невероятно левацкий, опрокидывающий все представления о роли товарно-денежных отношений при социализме, что должно было привести к неизбежному развалу советской экономики. С другой стороны, ещё Александр Васильевич Суворов говаривал: «Мои солдаты денег не едят», чем утверждал приоритет готового продукта над звонким златом. И в самом деле, если у вас в свободном доступе нет никаких дополнительных товарных запасов на складах, то увеличение денег, выделенных на закупку — неважно, звонкой монеты, хрустящих бумажек или электронных нулей — приведет только к раздуванию цен. Товарно денежные отношения всегда действуют в сфере обмена (в торговой сфере), в первую очередь в области предметов личного потребления, что необходимо для стимулирования экономической заинтересованности работника в результатах своего труда. Но в производственной сфере в условиях плановой экономики его действие ограничено, хозяйственный расчёт на заводах и фабриках служит не мерилом их рентабельности, а является мерой учёта и контроля, в том числе за руководством самих предприятий.

Вот и понимай как знаешь. Сталинское понимание социалистической экономики подстрелили на взлете, зато та «марксистская политэкономия», которую исповедовала «группа товарищей», сначала (по принципу «от обратного») привела к хрущевской эпохе волюнтаризма, ну а потом от волюнтаризма советская экономика шарахнулась в другую сторону, к «косыгинской» реформе — а за ней уже маячили застой, дефицит и распад всей социалистической системы. А дело было в том, что при такой системе и речи не могло идти о расширенном воспроизводстве всех отраслей народного хозяйства. Воспроизводилось только то, что считалось рентабельным, а все остальное предполагалось закупать у идеологических противников за валютные средства, вырученные от продажи на экспорт сырьевых товаров, в частности, нефти и газа. К чему все это привело, мы уже знаем, а потому ваше слово, товарищ Сталин, а всех ваших оппонентов мы запихаем туда, куда даже рогатый старичок опасается заглядывать лишний раз.

Ну и поговорили мы с товарищем Сталиным довольно неплохо, сидя за односторонне прозрачной завесой, что отделяла комнату наблюдателей он помещения, где Бригитта Бергман и герр Шмидт «потрошили», то есть допрашивали главных фигурантов. Правда, уже через полчаса на то, что происходило за занавесом, мой гость смотрел вполглаза и слушал вполуха, ибо главный побудительный мотив заговора выявился ещё при допросе первых трех фигурантов, которыми оказались Маленков, Каганович и Микоян. Слово за слово у нас с ним зашла беседа о различных системах социалистического и постсоциалистического хозяйствования, я рассказал своему гостю о семьдесят шестом годе, о своих детских впечатлениях в конце восьмидесятых и начале девяностых годов. Потом разговор перепрыгнул на Аквилонию и тамошние порядки с делением потребностей граждан на основные и дополнительные. Мол, если тебе больше четырнадцати лет, то за все вкусности и красивости ты должен отрабатывать своим трудом, а основные потребности: еда из общего котла, теплая и удобная одежда, а также медицинское обеспечение на равных основаниях предоставляются и руководителям государства, и рядовым труженикам, и тем, кто проходит Путем Искупления. Правда, есть один нюанс. Тех, кто не желает трудиться на общее благо, там без всякой пощады изгоняют в дикую местность с одним ножом и огнивом в руках.

Выслушав мои слова, самый старший из всех товарищей Сталиных подумал и сказал, что не понимает, почему столь радикально-коммунистическое общество за три года ещё не подверглось буржуазной эрозии, несмотря на то, что в большом количестве принимает людей со стороны. Не только аборигенов того времени, привыкших к таким коммунистическим отношениям, но и выходцев из рабовладельческих, феодальных и буржуазных времен.

— Все дело в том, — сказал я, — что с самого начала и по сей день вожди-основатели Аквилонии не сделали ни одного исключения из своих правил ни для кого. Даже когда грешна оказалась одна из основательниц, её в полном соответствии с законом списали в монашки и оплакали как мертвую. Закон суров, но он закон. В противном случае маленький очаг цивилизации на диких просторах неизбежно бы распался, а все его обитатели погибли.

На этом наш разговор завершился, потому что было уже поздно, то есть уже рано. Я лично проводил товарища Сталина в госпиталь и поручил заботам врачей. После экспресс-методов Лилии необходимо закрепление — хотя бы несколько часов сна в релаксирующей ванне. И иметь дело с этим человеком тогда будет гораздо проще.

Девятьсот восьмой день в мире Содома, восемь часов утра, Заброшенный город в Высоком Лесу, один из двухэтажных домов превращенных в общежитие для советского женского контингента

Варвара Николаевна Фирсова, 19 лет, беременная на 8 месяце

Жизнь моя до самого недавнего времени ничем не отличалась от жизни других таких же неудачниц: жизнь в новгородской глубинке, откуда, как со дна колодца, не видно белого света, пьющие родители, детдом, школа-восьмилетка, ПТУ, где меня с грехом пополам выучили на маляра-штукатура, распределение на стройку… в Ленинград, жизнь в общежитии. Несмотря на все жизненные невзгоды, я выросла статной и красивой, а моя пшеничная косой до пояса вызывала неизменное восхищение, как и яркие синие глаза. Уже в Ленинграде ко мне подходили эти… сутенеры, предлагали спать с иностранцами. Мол, за один вечер можно заиметь столько же, сколько я на своей стройке зарабатываю за месяц. Но я отказалась. Я считала себя приличной девушкой и хотела выйти замуж, как все. Кроме того, по нашей общаге ходили разговоры, что тех дур, что соглашаются на «легкие деньги», сначала несколько дней насилуют сутенеры, и только потом, когда они станут послушными, их подкладывают под разных пьяных фиников (финнов). А если будешь сопротивляться, то могут и порезать. Брр, ужас какой! Такого мне и близко было не надо…

А залетела я по-глупому. Вскружил голову мальчик-красавчик — дарил цветы, говорил ласковые слова, читал стихи (как оказалось, не свои), а когда добился своего, вдруг резко охладел. Ох и страдала же я… Ну а потом выяснилось, что нарвалась я на «вскрывателя». Есть в больших городах такая порода двуногих кобелей: они знакомятся с молоденькими провинциальными дурочками-девственницами, а потом ломают им девственность из спортивного интереса, соревнуясь между собой в количестве «вскрытых». И жаловаться было бесполезно — ведь я уже не малолетка, сама пришла к нему на квартиру, никто меня не тащил. К тому же семейка у Васьки-кобеля была не простая: папа с мамой — большие начальники, а дедушка — старый большевик, ещё Ленина помнит. Ну их, связываться с такими сволочами — себе дороже…

И не та у меня была главная беда, что я перестала быть девушкой, а та, что через пару месяцев после того случая я заболела. Мне было плохо, меня постоянно мутило, и я не понимала, что со мной. Прямо с работы меня отправили в больницу, и там установили, что я беременна. Вот это был шок и позор… Меня даже проработали на комсомольском собрании. Ну, не всерьез, а так, просто чтобы отчитаться, что по комсомольской линии меры ко мне за аморальное поведение приняты.

Ну а потом у меня начал расти живот… Работать становилось все труднее, но я тянула с уходом в декрет, сама не знаю почему. По закону уволить меня никак не могли: восемь недель оплачиваемого декретного отпуска до родов и столько же после — это, как говорится, выньте да положьте. Но потом начинались проблемы, потому что выйти на стройку, имея на руках двухмесячного спиногрыза, было невозможно. И дополнительный отпуск «до года» тоже не спасал положение: из общаги меня, положим, не попрут, но и платить тоже ничего не будут, поскольку этот дополнительный отпуск неоплачиваемый. Единственный выход — оставить ребёнка в роддоме, отказавшись от него после родов, и выходить на работу сразу после завершения декретного отпуска… Но до такой степени отчаяния я ещё не дошла.

И тут как-то вечером к нам в общежитие пришёл молодой человек «в штатском». Он щелкнул перед вахтершей красными корочками, и старая церберша чуть было не упала в обморок. Менты в нашу общагу приходили, было дело, и не раз, а вот представитель КГБ наше обиталище посетил впервые… Лейтенант Володя прошел в комендантскую и о чем-то пошушукался с Раисой Гавриловной, и сразу после этого на встречу с ним в ленинскую комнату по очереди стали вызывать некоторых девушек — в основном разных бедолаг, которым грозило увольнение и, соответственно, утрата временной прописки по лимиту. Мало у кого прегрешения тянули на увольнение по статье, но в случае конфликта с начальством оно, это самое начальство, может множеством способов вынудить строптивицу написать заявление по собственному желанию. Не все у нас тут сиротки, у которых ни кола, ни двора, есть просто девушки из деревень, для которых утрата временной прописки не станет жизненной катастрофой.

Одни девушки выходили из ленинской комнаты повеселевшие, другие задумчивые, третьи старались делать вид, что ничего особенного не произошло. Некоторые наши девки пытались подслушать, о чём говорят там внутри, ведь любопытство же разбирает, но, приложив ухо к замочной скважине, не слышали ровным счетом ничего…

И меня тоже, среди прочих неудачниц, пригласили на встречу с Володей. Бросив на меня проницательный взгляд, он жестом предложил мне садиться (ишь ты, какой вежливый), показал раскрытые «корочки», чтобы я смогла прочесть имя, фамилию и звание, потом потер пальцами металлический кружок вроде пятикопеечной монеты, приклеенный у него на виске, и тихим голосом сказал:

— Ну что, Варвара Николаевна, рассказывайте, как вы дошли до жизни такой…

— Что, и об этом тоже? — спросила я, указывая на свой живот.

— Об этом позже, — ответил мой собеседник, — сначала автобиографию.

Я пожала плечами и начала рассказывать, а мой собеседник смотрел на меня и все потирал пальцами ту штуку на виске. И вдруг он сказал:

— Все, Варя, хватит, довольно. Вы нам подходите.

Этот переход он официального «Варвара Николаевна» до домашнего «Варя» ошарашил меня не меньше всего прочего, и я чисто на автомате спросила:

— Для чего я вам подхожу, товарищ лейтенант? А то у меня что-то нет желания становиться героиней шпионского романа. Потолок побелить я умею, стену оштукатурить и наклеить обои тоже, а вот работать в вашей организации мне не хочется…

— Мы, собственно, проводим этот оргнабор не для себя, — сказал лейтенант Володя. — Вы о том, что произошло в Чили, что-нибудь слышали? Или о боевом космическом корабле, несколько дней назад совершим посадку в воды Пуцкого залива? Верховный главнокомандующий Четвертого Галактического Союза товарищ Серегин и генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Брежнев некоторое время назад подписали договор об совместной обороне, дружбе, союзе и взаимной помощи. Советский Союз на просторах галактики сражаться не может, зато американцы у себя по ту сторону океана притихли в испуге, ибо, пролетая над Германией, в ответ на обстрел зенитными ракетами галактический линкор перебил все горшки на тамошней американской кухне. И вот теперь товарищ Серегин в качестве ответной любезности попросил руководство Советского Союза завербовать ему сколько получится девушек с русским культурным кодом, членов ВЛКСМ, незамужних, и в то же время находящихся в таком положении, что им будет нечего терять, кроме своих цепей. Вот, собственно, и все, вы под эти требования подходите даже чуть более, чем на сто процентов.

— А как же это, товарищ лейтенант? — спросила я, указывая на свой живот.

— А это при соблюдении всех прочих требований не помеха, — ответил лейтенант Володя. — Мы дали бы вам добро, даже если бы вдобавок к тому, что в животе, за вашу юбку цеплялись ещё пара-тройка малышей. Товарищ Серегин просил не обращать на такие мелочи внимания, ибо у него есть должности, где больше подойдут беременные, а есть такие, где желательно использовать молодых мам. К сожалению, ничего больше вам сказать не могу, потому что и сам не знаю, а вы все узнаете уже на базе Галактического Союза. Ну что, Варя, вы согласны.

Я подумала, и согласилась. А что мне было терять в таком положении?

Местом сбора тех, кто прошел по конкурсу, товарищ лейтенант назначил автобусную остановку возле нашего общежития. Всего с нашей общаги набралось человек двадцать; кроме меня, беременная была только одна, Наташка Соколова с третьего этажа, остальные решились бросить все по другим обстоятельствам, или их животы были пока незаметны.

На следующий день, ровно в назначенный срок, в восемь утра, приехал ПАЗик с непрозрачными стеклами и доставил нас во внутренний двор какого-то здания. А там уже толпа таких же, как мы, ведь наша общага в Ленинграде далеко не единственная. При этом у некоторых девушек на руках тихо хнычущие и попискивающие свёртки, что означает, что этот самый товарищ Серегин и в самом деле берет к себе всех без разбора — и беременных, и с детьми, лишь бы подходили по тому самому нужному ему русскому культурному коду.

Впрочем, особого времени на размышления не было. Вскоре после нашего автобуса приехал ещё один, побольше. Из него выгрузились девушки и женщины постарше нашего возраста — в них за версту можно было узнать «коренных», но находящихся в трудной жизненной ситуации. Скорее всего, это были разведенки, он которых мужья сбежали к молоденьким курочкам, или даже вдовы. Там уже встречались дети, вплоть до подросткового возраста. Однако едва тот автобус успел выехать за ворота, как там же, в арочном проеме здания, вдруг распахнулся проход в какой-то другой мир с таинственным восточным городом, ажурными башнями, высокими деревьями и незнакомо одетыми людьми, откуда на нас пахнуло чем-то сладким и приятным…

— Не задерживаемся! — крикнули нам откуда-то сзади. — Проходим на другую сторону, портал нельзя держать открытым до бесконечности!

И тут я ощутила, что старая жизнь осталась позади, а впереди у меня прекрасное далеко, которое примет меня как свою. И я пошла вперёд — не особенно торопясь, стараясь сохранять хотя бы остатки достоинства советского человека, но и не оглядываясь. Да и оглядываться, собственно, было не на что. Едва мы перешли на другую сторону, как дыра в пространстве за нашими спинами закрылась, отрезав даже теоретическую возможность вернуться назад. Но лично меня это не пугало, потому что я видела добрые улыбки на лицах встречающих нас странных рослых остроухих женщин, и почему-то мне казалось, что невозможно так улыбаться, если хочешь причинить кому-то зло.

И почти сразу я увидела товарища Брежнева… Он как ни в чём не бывало разговаривал с невысоким моложавым мужчиной, от которого исходило ощущение сурой властности, беспредельной силы и непреклонной решимости… Он смотрит на нас, собравшихся перед ним в ожидании, и я понимаю, что теперь я под надежной защитой этого человека, который видит во мне любимую сестру.

И тут к только что прибывшим вместе с нами девушкам и женщинам стали подходить те самые высокие остроухие красавицы. Одна такая подошла и к компашке из нашей общаги. А мы смотрели, и удивлялись её росту, ширине плеч, мускулистым рукам и ногам, не утратившим своей женственности, а также рукояти меча, торчащей у неё из-за левого плеча, и ножу, висящему на поясе…

— Меня зовут Кина Тан, — мелодичным голосом с приятным акцентом сказала эта остроухая воительница, — на ближайшее время я ваш наставник в нашем Тридесятом царстве. Если вы будете меня слушаться, то не попадете в нелепые, смешные и неприятные ситуации, хотя ничего по-настоящему опасного с вами тут произойти не может, потому что наш обожаемый командир этого не позволит…

Кина отвела нас в дом, где мы сейчас живём, а там оказались такие условия, которых никто из нас не видел ни в детском доме, ни в общаге при ПТУ, ни в своём рабочем общежитии. И оказалось, что так здесь живут все! Ни для кого не делается исключений. А ещё Кина рассказала нам о своей прежней жизни, о капитане Серегине, который стал богом справедливой оборонительной войны, о походах по мирам, в которых она участвовала, а также о том, для чего мы тут понадобились, все такие из себя красивые с русским культурным кодом. Кина за два с половиной года русский код усвоила в достаточном объеме, так что мы сразу восприняли её как свою. Но учить других, как правильно быть русской, она бы не взялась. Это уже наша работа, и мы учимся ей уже третьи сутки самым настоящим образом. И ведь кому-то повезет быто назначенной в тот репродукционный лагерь, который наш обожаемый командующий решил сделать своей столицей…

Девятьсот девятый день в мире Содома, полдень, Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Силы

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Как выяснилось, мы напрасно гнали пургу, ожидая прибытие «Солнечного ветра» к Земле мира Мизгинистов в течение нескольких часов, в крайнем случае, пары суток. Совершив всего один внутрисистемный прыжок в точку, находящуюся вне плоскости планетных орбит на расстоянии одной астрономической единицы от Земли, лайнер продолжил полет в обычном пространстве, а это уже совсем другие сроки, от двух до трех недель.

Причину такой неторопливости пояснил адмирал Гай Юлий.

— Я думаю, — сказал он, — что пираты боятся подпускать к управлению лайнером его штатного навигатора, ведь тот, скорее всего, является офицером запаса императорского флота и давал присягу уничтожать эту мерзость везде и всюду. А самым надежным способом избавить пассажиров и команду от рабства, а также уничтожить пиратов является выход из прыжка в центре масс планеты, например, Земли. Быстрая безболезненная смерть. И в то же время навигатор пиратов уж точно не имеет опыта управления кораблями подобных габаритов, поэтому «Солнечный ветер» у него маневрирует с изяществом бегемота, пытающегося пробраться через склад стеклянной посуды. Если в пустом пространстве, между звездами или внутри системы звезды вне плоскости планетных орбит, риск от такого маневрирования вполне приемлем, то чем ближе к планете, тем выше вероятность катастрофы. Именно поэтому пиратский вожак решил, что раз за ним никто не гонится, то и спешить некуда. Как говорят у вас, тише едешь, дальше будешь.

После этой консультации я понял, что две-три недели в моих условиях — это практически вечность, тем более что орбитальная сканирующая сеть все время держит приближающийся лайнер в поле зрения своих детекторов. Пока идет это время, требовалось переключиться на другие задачи, которых у меня тоже предостаточно. Первым делом я предложил товарищу Сталину из пятьдесят третьего года подписать договор о военном союзе, буква в букву повторяющий документ, который мы подписали с товарищем Сталиным из сорок первого года. Без этого, мол, будет невозможно поставить наши взаимоотношения на строго научную основу. Прочитав документ всего в несколько скупых строчек, товарищ Сталин спросил, не боюсь ли я ставить свою голову на кон в борьбе против всех стран ООН сразу.

Я ответил, что его брат-близнец из сорок первого года таких вопросов мне уже не задаст, ибо знает, сколько дров зараз способен наломать всего один «Каракурт» в плазменном обвесе. В эту наивную эпоху тихоходных стратегических бомбардировщиков даже «Шершни», которых на данный момент у меня сто пятьдесят единиц, способны стать эффективным инструментом противовоздушной обороны. Через пять дней мои мастерские закончат изготовление ещё одного комплекта сканирующих сателлитов — вот тогда и начнём. Впрочем, чем сто раз слушать об этом рассказы, лучше один раз увидеть все своими глазами. После этого я коротко рассказал о «Неумолимом», а потом в два шага провел своего гостя на борт этого убийцы планет.

И в тот момент, когда мы шагнули в парадный «императорский» ангар линкора, из динамиков общекорабельной трансляции рявкнуло:

— Всем смирно, государь-император на борту!

— Вольно, — немедленно ответил я, — объявляю положение вне строя.

— Государь-император? — удивленно переспросил товарищ Сталин. — Раньше вы мне ничего подобного не говорили.

— Император четвертой галактической империи — это ещё одна моя ипостась, действительная на борту этого линкора и в ещё одном мире, — пояснил я, жестом приглашая своего гостя идти дальше. — Во всех остальных мирах у меня могут быть только друзья, союзники и вассалы. Друзья — это, как правило, различные монархи, которые симпатичны мне лично. К разного рода «демократиям» это определение никак не относится, потому что нельзя дружить с целым комитетом, состоящим из быстрозаменямых третьесортных политиканов. Так, моими друзьями являются византийская императрица Аграфена Великолепная из шестого века, князь Александр Невский, французский король Генрих Наваррский, великий корсиканец Наполеон Бонапарт и товарищи из Аквилонии. Никаких документов о формальных союзах мы не подписывали, и в тоже время любой, кто всерьез наедет на означенные государства, рискует остаться без головы и без шкуры. Так, например, когда я узнал, что в отмщение за уничтоженную мной армию Батыя монгольский каган Угэдэй собирает силы для ещё одного нашествия, я, не откладывая дела в долгий ящик, совершил налет на ставку монгольского императора и перебил всех чингизидов до последнего, чтобы некому было поднять девятихвостое знамя. И так будет с каждым, кто посмеет обидеть моих друзей. С союзниками у меня отношения более деловые. Как правило, ими являются все существующие формы русского и советского государства, которым я помогаю с ускоренным развитием, вмешиваясь во внутренние дела только в том случае, если у государственного штурвала находится негодный правитель. Сразу скажу, что ко всем инкарнациям товарища Сталина это не относится ни в коей мере, ибо все, что вы делаете и делали, идет только на пользу Советскому Союзу, который я считаю высшей формой существования Российской империи. Менял я на троне только плешивого щеголя Александра Первого и злосчастного для России Николая Второго, своим «гениальным» правлением создавшего социальный и управленческий кризис страшной силы, иначе именуемый революционной ситуацией. И, наконец, моими вассалами иногда становятся некоторые европейские, в первую очередь, германские государства, которым я хочу оказать покровительство, но в то же время они не дотягиваю до уровня союзника — в первую очередь, по морально-психологическим показателям. Так, на данный момент моими вассалами являются кайзер Германии Вильгельм Второй из мира пятнадцатого года и фюрер германской нации Рейнхард Гейдрих из мира сорок первого года…

Услышав последнюю фразу, товарищ Сталин от удивления чуть было не споткнулся на ровном месте, потом остановился и посмотрел на меня Истинным Взглядом.

— И скажите на милость, как понимать то, что вашим вассалом оказался фюрер Третьего Рейха? И неважно, как его зовут — Адольф Гитлер или Рейнхард Гейдрих!

Я подумал и ответил:

— Сначала мой генеральный план по сорок первому году состоял из двух гениальных пунктов. На первом этапе я намеревался, применяя все свои возможности и не считаясь с побочными эффектами, сорвать гитлеровский план молниеносной войны, не допустив развития событий по самому катастрофическому сценарию. На втором этапе, после перехода боевых действий в позиционную фазу на старой границе, Красная Армия должна была избавиться от дураков и предателей в командовании, перевести промышленность на военные рельсы, накопить силы и боевой опыт и примерно в течение года без посторонней, то есть моей, помощи, раскатать вермахт в тончайший блин, ибо мобилизационные потенциалы противоборствующих сторон несопоставимы. Вариант, при котором я побеждаю Германию вместо Красной Армии, мной не рассматривался вовсе, ибо эффект от такой победы был бы недолговечным.

— Ну что же, ваш план был правильным и вполне идеологически выдержанным, — хмыкнул Сталин. — А теперь скажите, что же пошло не так, что результат оказался так далёк от того, что планировалось?

— Первый тайм мы отыграли с блеском в конце, на бис, к чертям собачьим в полном составе спалив в огне градиента «Хаос-Порядок» первую танковую группу, — сказал я. — Обошлось бы и без этого, но Клейсту вздумалось применить против советских войск и моих гвардейцев химическое оружие, имевшееся у него во втором эшелоне. А в таких случаях я выхожу из себя и становлюсь беспощаден. За своих людей я любого живьем пропущу через мясорубку, да и советские бойцы мною тоже воспринимались как свои. Помните, как там у Киплинга: «мы с тобой одной крови — ты и я»…

— Постойте, — сказал Сталин, — у меня к вам два вопроса. Что такое градиент «Хаос-Порядок» и какие такие ваши гвардейцы находились в боевых порядках Красной Армии?

— Градиент «Хаос-Порядок» — это ядерное оружие магии, — сказал я. — По крайней мере, плотности энергии, выделяющейся в эпицентре, сопоставима. Когда в схватке сходятся Адепт Хаоса и Адепт Порядка, то возникает сфера уничтожения, которая слизывает обоих драчунов. Но если эти двое не враги, а союзники, и их ярость направлена против общего врага, то они могут канализировать выплеск энергии в желаемом направлении. В тот день у нас с Коброй получилось даже примерно на расстоянии двух километров «облизать» плазмой ненаблюдаемый обратный скат высоты, где пряталась развернутая для атаки германская танковая дивизия. В тот день мы наказали вермахт на пять танковых и моторизованных дивизий, и только отсутствие у советского командования хоть каких-нибудь подвижных резервов помешало Красной Армии развить успех. Теперь о гвардейцах. Одним из моих предыдущих заданий было переигрывание битвы на Бородинском поле. После разгрома Наполеона Бонапарта в мою армию добровольцами пришло порядка восьмидесяти тысяч русских и сорока тысяч французов. Потом был мир Крымской войны, где я публично высек господ коалиционеров, можно сказать, даже тогдашнюю ООН, после чего армия генерала Багратиона получила дополнительное пополнение. Я восстановил этим людям здоровье, научил их самой современной тактике, вооружил по принципу «кашу маслом не испортишь», после чего обкатал на полях Первой мировой войны, где русская армия с моей помощью изрядно потрепала германцев и в клочья порвала австрийцев. И вот этих ветеранов, с опытом затяжных войн я использовал для того, чтобы затыкать разрывы в советском фронте на главных операционных направлениях. Так уж получилось, что во время боев за Остропольский УР вместе с 211-й воздушно-десантной бригадой и 3-й артбригадой ПТО участвовала моя 5-я пехотная дивизия под командованием генерал-майора Бахметьева, а также части усиления: танковый батальон из конца двадцатого века и самоходный противотанковый артполк. Все там были для меня свои, и за любого из бойцов, из какого бы года он ни происходил, я и тогда, и сейчас готов несчётно применять любое, даже самое страшное оружие. Надеюсь, вы меня понимаете?

Сталин бросил на меня ещё один пристальный Истинный Взгляд и кивнул.

— Понимаю, — кивнул он. — Но что было дальше?

— А дальше, — ответил я, — мы наложили на весь тот мир заклинание Мобилизации против германского фашизма, замкнутое на вашего брата-близнеца. В ходе десяти дней плясок с бубнами в глубоком вражеском тылу образовалась освобожденная Белостокская зафронтовая зона, где после завершения первого этапа я собрал как своих гвардейцев, так и освобожденных мной из германского плена двести тысяч бойцов и командиров РККА. В качестве уже полностью готового заклинания мы использовали песню «Священная война», которую бойцы и командиры исполнили для товарища Сталина акапелла, но с магической накачкой, которую обеспечивала наша магическая пятерка. Правда, по неопытности мы вкачали в это заклинание слишком много энергии, и она, фигурально говоря, вышибла нам потолок, проложив самопроизвольный канал в мир семьдесят шестого года, где мы сейчас и находимся. Правда, к настоящему моменту ситуация тут уже довольно сильно отличается от той, какой она в это время она была в Основном Потоке, но это потому, что и там я тоже не сидел сложа руки, укрепляя Советский Союз и нанося удары по его врагам. А в сорок первом году все шло своим чередом. Сначала Гитлер прислал ко мне парламентером того самого Гейдриха, в надежде договориться о перемирии и разделе сфер влияния. Ничего более смешного я в жизни не слышал, о чём прямо так и заявил разагитированному мной парламентеру, после чего вернул его обратно с предложением перевести конфликт в управляемую фазу, что исключало бы прямые и косвенные потери гражданского населения с обеих сторон. Мол, в противном случае я начну отрывать одну неумную голову за другой, начиная с контуженого фюрера, пока оставшиеся не поймут меня правильно. И что вы думаете — Гитлер согласился, как минимум потому, что ему хотелось пожить ещё с годик. Тем временем с моей помощью и при поддержке от Советского Союза семьдесят шестого года Красной Армии удалось ещё в сентябре сорок первого года спланировать, подготовить и осуществить прибалтийскую наступательную операцию, которая привела к освобождению Риги и разгрому группы армий «Север». Мои войска в том деле никак не участвовали, все сделали местная Красная Армия и прикомандированные части из семьдесят шестого года. Следующей задачей в том мире теперь должна стать операция по ликвидации финляндской самодеятельной независимости, но тут внезапно мне понадобилось срочно встретиться с Гейдрихом, чтобы обсудить с ним вопрос обмена заключенных нацистских концлагерей на некоторое количество звонкого металла в слитках. Владение, которым наделил меня Патрон, оказалось изрядно разорено и обезлюжено, и мне показалось хорошей идеей забрать к себе тех, кто, будучи противником нацизма, все равно в будущем не сможет ужиться с советской властью. И вот получилось так, что застал я своего разагитированного протеже как раз в обществе Адольфа Гитлера, который при моем появлении сначала впал в смертельный испуг, а потом ему вдруг стало плохо. Я абсолютно ничего не сделал, но примерно через полчаса после этого первый фюрер германской нации издох как собака, сожравшая лошадиную дозу яда. В процессе того умирания стало очевидно, что в теле Гитлера ещё с самых ранних лет поселился демон, постепенно заменив ему душу. А для такой сущности соприкосновение с кем-то вроде меня оказывается смертельным. Но суть была не в этом, а в том, что с момента смерти Гитлера образовалось два реальных претендента на власть — Гейдрих, готовый денацифицировать Третий Рейх изнутри, и Гиммлер, который залил бы всю Европу никому не нужной кровью и превратил бы все в развалины. Кому я должен был отдать власть — тому или другому? К тому же все делалось с ведома и при согласии вашего брата-близнеца. Того товарища Сталина новый германский фюрер устроил в достаточной степени. Во-первых, по условиям заключенного соглашения, германская армия прекращает боевые действия и уходит с оккупированных земель. Сначала с территории Советского Союза и Генерал-губернаторства, то есть Польши, потом и со всех прочих, но только в таком порядке, чтобы продвигающаяся в Европу Красная Армия принимала территории под свою ответственность по принципу «пост сдал, пост принял». Во-вторых, в Германии разоблачают расовую теорию Розенберга как бредовую, а потом судят и казнят всех, кто её поддерживал, ибо обошлось это безобразие в большое количество крови. В-третьих, поскольку Советский Союз мой союзник, а Германия вассал, то враги у них теперь общие. Бывших сателлитов Гитлера Красная Армия должна сломать самостоятельно, после чего можно устраиваться поудобнее для длительного противоборства с американским зверем.

— Да, — сказал товарищ Сталин, — в таком разрезе мы обо всём этом не думали. Почти бескровная победа и выход на рубеж Ламанша ещё в сорок первом году, ибо Венгрия и Румыния против Красной Армии один на один продержатся очень недолгое время… Нам о таком и мечтать не приходилось, и каждый шаг на запад доставался буквально реками крови.

Тут мы вошли в ангар, где, низко присев на своих посадочных лапах-опорах, стояли два полностью боеготовых «Каракурта».

— Кстати, о реках крови, — сказал я, указывая на этих красавцев, — один такой тактический ударный бомбардировщик цивилизации пятого уровня в вашем мире способен заменить целую воздушную армию. А ведь, помимо него, у меня есть и ещё кое-что, не говоря уже о том, что для краткосрочной миссии по наведению страха и ужаса на супостата я вполне могу потревожить и сам «Неумолимый». Так что об антисоветской коалиции, именующей себя странами-членами ООН, вы можете не беспокоиться. Я сверну всю эту камарилью в трубочку и засуну её Эйзенхауэру в то место, которым он думает. Пока в Совете Безопасности не заседают советский и китайский представители с правом вето, это не настоящая ООН, а дешевый эрзац, и бить выступающих под её флагом я буду со всей возможной решимостью. Так что если вам не нужно больше никаких дополнительных доказательств наличия у меня необходимой мощи, предлагаю пройти в мои апартаменты для обсуждения плана самого правильного завершения Корейской войны. Американцы сами напросились на такое счастье…

5 апреля 1976 года, 12:15 мск, Пуцкий залив, линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Когда бронированная дверь отрезала нас от внешнего мира, я сказал:

— Корейская война, товарищ Сталин, это последствие вашего некритично благодушного отношения к нашим заклятым партнерам. Неужели заранее было непонятно, что дружелюбное поведение с их стороны закончится примерно в те же сроки, что и общие враги? Когда Рузвельт втягивал Америку в войну, а не заметить этого процесса мог только слепой, он думал исключительно о завоевании мирового господства и создании тысячелетнего Pax Americana, точно также как Гитлер стремился к созданию Тысячелетнего Рейха. Никакому Советскому Союзу, как и любому другому независимому государству, в этом мире места не было. И то, что старина Фрэнки не был демоном, тут не играет никакой роли — демонов в Америке предостаточно, просто они не рвутся в первые ряды. Об этом говорит то, как американская элита делает свои дела, насколько соблюдает подписание соглашения и как воюет. Судьба американских индейцев — сомневающимся в помощь.

— И что вы предлагаете? — спросил Сталин и тут же добавил: — сказать честно, мы и сами уже раскаялись в том, что отнеслись к американским обещаниям с чрезмерной доверчивостью, но сейчас уже поздно рвать волосы на облысевшей голове.

— Вам, то есть Советскому Союзу, — сказал я, — напрямую в войну вмешиваться крайне нежелательно. Сейчас у вас и своих забот хватает. Работать так называемые страны ООН будем мы с китайскими и корейскими товарищами. Как вы думаете, насколько изменится война, если с так называемых войск ООН сдёрнут воздушный зонтик, а товарищ Ким и китайские генералы будут знать о противнике все, вплоть до того, какие приказы он только что отдал своим войскам?

— Думаю, что в таком случае нашим жить будет легче и веселее, — ответил Отец Народов, — а у американцев и их подхалимов, наоборот, настанут чёрные дни. Насколько я понимаю, вы хотите использовать эти свои «Каракурты» для ударов по американским аэродромам и применить свои, ещё неизвестные современной науке, системы разведки?

— Вы все правильно понимаете, — кивнул я, — за исключением того, что по аэродромам, особенно по прифронтовым, можно бить не только «Каракуртами». Впрочем, это уже детали. Прилетели ниоткуда, сделали своё дело, и улетели в никуда. А ещё, помимо аэродромов на суше, имеются склады топлива и боеприпасов, транспорты под разгрузкой и погрузкой в портах. Также на море имеются авианосцы, на данный момент, если не ошибаюсь, в количестве семи штук. А вот эту пакость бить стоит строго «Каракуртами», чтобы с одного удара не оставалось ничего, кроме облака дыма. И не жалко мне на той стороне не будет никого, тем более что были случаи, когда истребители с американских авианосцев сбивали над Манчжурией наши и китайские гражданские самолеты. В первую очередь требуется очистить от посторонних плавсредств Желтое море, и только затем переходить к прочим задачам. Кроме того, кто сказал, что можно бить только по американским объектам в Корее и её окрестностях… Базы, склады, транспорты и боевые корабли у причалов во всём азиатско-тихоокеанском регионе за пределами легитимной территории США — тоже законные цели, как и транспорты со снабжением, пересекшие линию перемены дат. И вот тогда американские, канадские, австралийские, новозеландские и британские солдаты окажутся в окопах без прикрытия с воздуха, поскольку самолеты сгорят на аэродромах, и без артиллерийской поддержки, потому что оставшиеся снаряды будут считать поштучно, а также без продовольствия, медикаментов и замены обмундирования. Зато у северокорейских и китайских войск все это будет, потому что прекратится непрерывный террор авиации интервентов на коммуникациях и в тыловых районах. Вот тогда мы и посмотрим, какие из англосаксов вояки, когда не все складывается в их пользу.

— Есть мнение, что вы очень сильно не любите американцев и прочих англосаксов, — сказал советский вождь, — так сильно, что готовы изобретать для них все новые и новые египетские казни.

— Никто не любит людей, умеющих соблюдать только свои интересы, даже мой Патрон, — сказал я. — Некоторые клянут Творца за то что, он создал таких мерзавцев, но я думаю, что это неверно, ведь свобода воли к добру или ко злу дана не только отдельным людям, но и целым народам. И кто потом им доктор, если против них ополчаются все соседи, а в памяти человечества они остаются как синоним всего злого и ужасного. Однако сейчас у нас с вами речи о полном истреблении в принципе не идет. Чем мы тогда были бы лучше их самих? Наша задача — выпороть негодяев и отбросить их сперва в своё полушарие, а потом и к собственным национальным границам. Быть может, хоть тогда, запертая на своей территории как в клетке, американская нация избавится от своего главного порока — беспредельной алчности. Но, скорее всего, все произойдет совсем наоборот, и наружу из янки полезут самые отборные демоны, по сравнению с которыми тот, что оседлал Адольфа Гитлера, покажется дилетантом-самоучкой. И это как раз главная проблема всех миров двадцатого и двадцать первого века, ибо алчность в данном случае является не причиной, а следствием. Демон пытается навязать себя человеку в том момент, когда тот особенно сильно ощущает свою слабость, униженность или испытывает боль от невыносимой утраты, и обещает, обещает, обещает. Если человек согласился на эти посулы, то пути обратно к нормальной жизни ему уже нет: либо экзорцизм и пожизненное заключение в монастыре, либо необратимая гибель души. Но так поступают только слабые демоны. Сильные демоны, разложившие и погубившие уже не одну душу, способны насильственно вселяться в любое избранное ими человеческое тело, например, при передаче полномочий в банкирской семье от умирающего отца к полному сил сыну, а потому это они правят Соединенными Штатами Америки. Иначе их ещё называют Теневым Правительством, Глубинным Государством, Старыми Семьями, и прочими терминами, показывающими, в чьих руках на самом деле находится власть. Но иногда демоны переселяются и в совершенно посторонних людей — например, в преемника умирающего главы секты. Таким был преподобный Иеремия Джонсон…

Верховный слушал мой рассказ завороженно, как страшную сказку для взрослых, и в то же время Истинный Взгляд говорил ему, что я не вру и даже не преувеличиваю. И в самом деле, если повнимательнее приглядеться к англосаксонскому модус операнди, то в нём начинают отчетливо проглядывать нечеловеческие черты, сочетающие в себе безграничную алчность и бесцельную жестокость. Все попытки каким-то образом рационально объяснить эти явления с точки зрения обретения стратегических преимуществ перед соперниками не выдерживают никакой критики, потому что единственным, и даже не стратегическим, а геополитическим, преимуществом Америки является её положение сверхбольшого острова, на котором у неё нет никаких естественных врагов. Отсюда и доктрина Очевидной Судьбы, которой обосновывалось право североамериканской нации властвовать на первых порах над Западным полушарием, а потом и над всем миром. Все это товарищ Сталин знает ничуть не хуже меня, новостью для него было только наличие в этом процессе инородного влияния.

— Ви, товарищ Серегин, — сказал он, — рассказываете обо всём этом так, будто сами однажды держали такого демона за глотку. Нам в семинарии тоже говорили о чем-то подобном, на так, отвлеченно, ибо ни один из тех деятелей не стал бы выходить с демоном на бой один на один. И, кстати, кто такой Иеремия Джонсон? Никогда не слышал такого имени, а вы упомянули о нём, будто это какая-то важная знаменитость.

— Иеремия Джонсон — это знаменитость из того несчастного мира-инферно, который мне отдали в ленное владение для превращения вытоптанной пустоши в цветущий райский сад, — ответил я. — Но о нём позже, потому что это не первый, а последний случай в моей практике. Первый раз мы столкнулись с демонами, когда в изначальном мире Подвалов Мироздания громили гнездо сыночка Сатаны, именовавшего себя херром Тойфелем. Именно в ходе той операции мы буквально сняли с жертвенного алтаря трех наших современниц — двух рядовых и одного сержанта американской армии. Там у нас, в начале двадцать первого века, женщины-военнослужащие в западных армиях сделались самым распространенным явлением. Их подразделение запропастилось в тартарары примерно таким же образом — ехали в одно место, а прибыли в другое. Только, в отличие от меня, их командир лейтенант Гозман, столкнувшись с тевтонским пограничным патрулем, приказал своим подчинённым сложить оружие ради сохранения жизни. Такое в американской армии нашего времени тоже было самым распространенным явлением, и, более того, было даже вписано в уставы. Но только ни о каком сохранении жизни речи не шло. Мужчин тевтоны-сатанисты принесли в жертву своему божку прямо на месте, а трех женщин отправили для жертвоприношения в центральный храм. Там-то мы и встретились. Уже немного позже, знакомясь с нежданным пополнением, маги нашей команды выяснили, что все три девушки оседланы мелкими демонами, превращающими их в жадных злобных фурий. У меня тогда нынешних полномочий не было, поэтому работал демонов наш отрядный священник отец Александр, которому ассистировали маг-исследователь Колдун и богиня-лекарка Лилия. Обычно при такой операции тело пациента умирает, спасается только душа, но нашей троице удалось избежать всех побочных эффектов. После удаления всех своих демонов все три американки стали вполне нормальными девушками, с которыми можно дружить и не страшно доверить кошелек, собаку или ребёнка. В следующий раз мы столкнулись с этим явлением в мире Крымской войны — там оседланной оказалась сама королева Виктория, при том, что её домашние, муж и дети, были чисты. А вся проблема — в девичьей несчастной любви к русскому принцу Александру, будущему императору Александру Второму. В Британии того мира теперь новый король — Эдуард Седьмой, а освобожденную от демона королеву вместе с самыми преданными сторонниками я отправил в шестой век, мирить между собой англов, саксов и бриттов. Следующим случаем в нашей практике был ни кто иной, как Владимир Ильич Ленин, который позволил себя оседлать после того, как царские сатрапы повесили его старшего брата Александра. Первую инкарнацию этого человека в тысяча девятьсот четвертом году мы упустили самым бездарным способом. Не зная этой его особенности, мы отложили знакомство с Ильичом на потом, занявшись первоочередными на тот момент проблемами России: войной с Японией и семейством Романовых. Чтобы побудить царя Николая добровольно оставить престол, ибо ничего хорошего из его правления не получится, наш штатный маг разума боец Птица работала с его сознанием в состоянии, какое можно было бы назвать «сон наяву». И вдруг в этом сне наяву в сопровождении толпы пьяных революционных матросов появляется некто похожий одновременно и на Троцкого, и на Сатану, и приказывает своим миньонам затыкать Николая штыками, а когда Птица начинает возмущаться, то и её тоже. Птица у нас девушка деликатная, сама насилия не применяет и защищаться от него не умеет, поэтому мы с Коброй побросали свои дела и бросились ей на помощь. Я в тот момент был занят охотой на японские броненосцы, поэтому чуть замешкался, и Кобра опередила меня на долю секунды. Мгновенно сориентировавшись, она обезглавила демона своим волшебным мечом «Дочь Хаоса», сработанного мастерами одной нечеловеческой цивилизации. Прибыв, я успел увидеть только, как подлысоватая голова катится по брусчатке под ноги толпе. А потом мы узнали, что в Женеве, в квартирке на улице Каруж, умер товарищ Ленин. При этом к физическому телу вождя мировой революции никто не прикасался, уничтожена была только сущность демона, но все равно смерть тела оказалась неизбежна.

— Не понимаю, — недовольным голосом произнёс Сталин, — ведь это был только сон, зачем же в таком случае было поступать с товарищем Лениным так жестоко?

— Этот сон на самом деле не совсем сон, или даже совсем не сон, — ответил я. — Однажды мы доставали Птицу из подобной ситуации с проникающим ножевым ранением живота, поэтому на этот раз отнеслись к ситуации со всей возможной серьезностью. Если бы первым на место происшествия прибыл я, то товарищу Ленину во плоти не грозило бы ничего страшнее ночного ареста. Нам, Адептам Порядка, положено делать все по порядку: арест, следствие суд, расстрел. Но Адепты Хаоса отбрасывают предварительные этапы как незначащие, и сразу же переходят к возмездию. В следующем мире, четырнадцатого года, мы постарались не допустить повторения прежних ошибок, а потому в канун начала боевых действий пригласили товарища Ленина в гости к себе в Тридесятое царство.

— Так уж взяли и пригласили? — недоверчиво переспросил Сталин. — Я вижу, что вы мне не врете, но как то не особенно верится…

— Мой посланец, — сказал я, — показал Владимиру Ильичу партбилет члена КПСС из восемьдесят девятого года, а потом от моего имени пообещал без ограничений пускать его в библиотеку с книгами из того же времени. И все, никто его силой к нам не тащил, сам пришёл.

— Да, — кивнул Сталин, — Старика можно заманивать только неизвестными ему книгами и этот, который из четырнадцатого года, в отличие от предыдущего варианта, у вас цветет и пахнет. Скажите, почему так?

— Наши врачи и маги жизни всесторонне обследовали товарища Ленина, и пришли к трем ключевым выводам. Во-первых, демон укрепился в сущности Володи Ульянова так прочно, что удалить его оттуда без летального исхода невозможно. Во-вторых, у товарища Ленина достаточно сильная воля для того, чтобы держать своего «квартиранта» под неусыпным контролем. В-третьих, в Основном Потоке товарища Ленина убила не «отравленная пуля Фанни Каплан», а демон, который чрезвычайно усилился после того, как вмещающий его носитель стал центром всеобщего внимания. Возникшие при этом энергетические потоки начисто сожгли товарищу Ленину мозг, отчего он и умер в возрасте всего пятидесяти четырех лет. В мире моего начштаба полковника Половцева, иначе ещё именуемом миром Победившего Октября, Старшие Братья в качестве Предсовнаркома сразу сделали ставку на товарища Сталина, убедив Владимира Ильича заняться теоретической и законотворческой работой. И что вы думаете — в том мире товарищ Ленин прожил на четверть века дольше, успев собственными руками потрогать социализм в его достаточно развитой форме. Так что и наличие оседлавшего демона — это ещё не приговор.

— Да, — задумчиво произнёс Сталин, — век живи, век учись. По самым разным демонам вы у нас, оказывается, действительно очень большой специалист, и самым последним из них, после товарища Ленина, как я понимаю, был Гитлер, и все.

— Нет, не все, товарищ Сталин, — ответил я. — В том же мире четвертого года, где не повезло местному товарищу Ленину, та же Кобра обезглавила так же оседланного демоном Константина Победоносцева, но о нём никто плакать не будет. Но самым крупным, если можно так сказать, демоном в моей практике был преподобный Великий Пророк Иеремия Джонсон, который чуть было полностью не погубил тот мир, который отдан мне сейчас в ленное владение. Есть мнение, что в мире демонов эту сущность звали Люци, то есть Люцифер. Бывшее Царство Света, где эта сущность была безраздельным хозяином на протяжении примерно ста пятидесяти лет, представляет собой восточную часть территории Североамериканских Соединенных Штатов. Обитавшие там люди сами отдали демону все, что у них было: ум, честь, совесть, любовь, нежность, лишь бы обрести чувство превосходства — как над другими народами, так и над собственными женщинами. Совершенно выхолостив христианство, демон отбросил его пустую оболочку и перешел к прямому умственному контролю над своими последователями…

Дальше ещё примерно в течение часа я рассказывал товарищу Сталину о Царстве Света, попутно проводя параллели с Третьим Рейхом.

…Соединенные Штаты Америки, — закончил я свой рассказ, — в любой момент способны создать новое Царство Света прямо в Основном Потоке — там, наверху, к этому все и идет. Научившись лечить эту заразу у вас здесь, я продолжу эту работу в семьдесят шестом году, а там — здравствуйте, окровавленные девяностые, пылающая в огне Югославия и прочие прямые и побочные последствия гибели первого в мире государства рабочих и крестьян. А начиналось-то все как раз в вашем пятьдесят третьем году с непобеды в Корейской войне.

— Хорошо, товарищ Серегин, мы вас поняли, — кивнул Отец Народов. — Мы и раньше думали, что американская гегемония — это очень вредно для нашего мира, а тут ещё выяснилось, что во всём виновны демоны…

— А вот кто и в чём больше виновен, я не стал бы рассуждать, — ответил я, — быть может, это демоны развращают людей, превращая их в беспринципных жестоких мерзавцев, быть может, наоборот, беспринципные жестокие мерзавцы приглашают себе демонов на поселение, а быть может, два этих процесса существуют параллельно во встречных направлениях, и оттого эта мерзость множится даже в головах вполне себе рядовых американцев. Точно я смогу это сказать только после того, как светлоэйджеловские социоинженеры и маги разума начнут непосредственные полевые исследования в американском обществе всех доступных мне миров двадцатого века.

Мир Мизогинистов, 12 июля 2020 года, полдень, бывшее Царство Света, женский репродукционный лагерь в Шантильи (35 км к западу от Шайнин-Сити), барак для племенных маток

Мамаша Молли, 30 полных лет от роду, восьмой месяц беременности, инициированный маг жизни, активистка и почти комсомолка

Прошла всего неделя с тех пор, как мамаша Молли вернулась в свой барак, но здесь уже все изменилось до такой степени, что мало напоминало прежнее унылое место. Женщины, у которых вдруг освободилась внутренняя сущность, увидели всю неприглядность своего жилища, и принялись активно создавать в нём уют и красоту. Это неизменное женское качество — украшать всеми доступными способами любую берлогу, любой сарай, где приходится жить — присутствовало и в них тоже, но было глушимо, вместе с прочими способностями, теми серебряными ошейниками, что надевали на них в четырнадцатилетнем возрасте…

Теперь на них больше не было этих «украшений». На следующий день после того, как вернулась мамаша Молли, в лагерь прибыла группа мужчин с инструментами, и они быстренько избавили всех женщин от ошейников. Причём после этого мужчины не убыли обратно, а занялись чем-то совершенно немыслимым… Они принялись ставить в бараке какие-то перегородки, что-то переделывать, ремонтировать. При этом Молли — подумать только! — указывала этим мужчинам, что следует делать! Она практически сновала между ними — в своём бирюзовом платье, энергичная и бодрая, совершенно невозмутимая, уверенная в себе, хранящая на лице расслабленно-приветливое выражение. Все это было до такой степени немыслимо, что женщины просто застывали в изумлении, глядя на это. При этом Молли разговаривала с этими мужчинам на непонятном языке. Да и мужчины были совершенно необыкновенные… Они не носили бород! И оттого их лица выглядели очень странно и не вызывали привычного подспудного страха. А может быть, дело было в том, что вокруг мамаши Молли витала какая-то аура умиротворения и покоя, распространяясь на окружающих… Так или иначе, но только поначалу обитательницы бараков дичились мужчин и старались не попадаться им на глаза. Довольно быстро они привыкли к их присутствию и не пытались их избегать.

Мужчины пробыли в их бараке всего один день, но успели сделать удивительно много. Теперь огромное помещение при помощи перегородок было разделено на комнаты-отсеки, каждая комната — на десять-двенадцать человек. Сразу стало намного уютнее.

И тут настала пора для сюрприза… Мамаша Молли ждала момента, когда ремонт в бараке будет закончен, чтобы порадовать своих сестер. И вот она открыла крышку большого ящика, что прибыл вместе с рабочими и с стройматериалами день назад, и… принялась доставать оттуда что-то яркое, легкое, красивое.

Это были платья. Каждая получила по одному, и не было среди них двух одинаковых. С каким же удовольствием женщины скидывали свои полосатые рубища, в которых проводили всю жизнь! Их глаза горели, и повсюду раздавались восхищенные охи и ахи. Вскоре барак стал похож на цветочную поляну и наполнился счастливым щебетанием… Вдобавок к платью мамаша Молли выдала каждой комплект нового постельного белья — хрустящего и приятно пахнущего, совсем не похожего на те серые грубые тряпки, которыми они пользовались до этого.

Ну а потом мамаша Молли достала из своего чемоданчика… какие-то разноцветные маленькие баночки и маленькие кисточки. Женщины, не понимая предназначения этих предметов, недоуменно переглядывались. И тогда мамаша Молли взяла кисть и, макнув её в баночку с желтым веществом, прикоснулась несколько раз кистью к стене… и все изумленно ахнули: на этом месте появился цветок! Из тех, что весной в изобилии расцветают повсюду среди травы… Мамаша Молли под благоговейные вздохи изобразила под цветком стебель и листья… А затем обернулась к своим товаркам и спросила: «Ну, кто хочет попробовать?».

И вскоре женщины, пыхтя от усердия, старательно разрисовывали стены своих комнатушек… Им казалось, что они творят чудеса. Творческое начало, проснувшееся в них после снятия ошейников, побуждало их выплескивать в виде рисунков своё настроение — и делать это можно было совершенно свободно. И оживали барачные стены и перегородки, наполняясь яркостью солнца, синевой неба, белизной облаков, цветами, бабочками и стрекозами… У многих женщин сразу же открылся потрясающий талант к изобразительному искусству. А те, кто не решился взять в руки кисть, намывали и чистили мебель, протирали окна и рамы… И царила в бараке веселая суета, и звучали незатейливые песни — но теперь каждая находила в их словах какой-то новый, воодушевляющий смысл.

Мамаша Молли знала, что скоро ей пришлют «напарницу» из другого мира. Поэтому она взялась за обустройство двухместной комнатки, где отныне им предстояло проживать вместе. Мужчины сколотили из досок и повесили на стену в этой комнатке несколько полочек, а также соорудили что-то вроде тумбочки.

Эту ночь женщины спали уже на новом, чистом и белоснежном белье…

И все последующие дни обустройство продолжалось.

И вот однажды, когда мамаша Молли стояла на крыльце барака, размышляя, где ещё можно устроить клумбы, на главном плацу раскрылся портал, показывая знакомый пейзаж Тридесятого царства. Мгновение — и дверь из мира в мир захлопнулась, а посреди барачного дворика осталась стоять молодая женщина с таким же, как у Молли и её товарок, животом. На груди её покоилась толстая светлая коса, а большие синие глаза светились доброжелательным интересом. В руках она сжимала ручку серого чемоданчика на колесиках — точно такого же, с каким прибыла сюда сама Молли. Одета она была в белую блузку и темно-синюю юбку, а на её шее красовался красный платочек. Оглядевшись, незнакомка решительно зашагала в сторону мамаши Молли.

— Приветствую тебя, сестра! — произнесла мамаша Молли, сразу сообразив, что это и есть та самая напарница, и стала спускаться по ступенькам. — Я Молли.

— Добрый день! Рада видеть тебя, дорогая сестра! — улыбнулась та в ответ. — Меня зовут Варвара. Очень приятно, Молли. Ну что, теперь будем работать вместе?

Она лукаво подмигнула и протянула руку. Женщины скрепили знакомство рукопожатием.

В это время остальные обитательницы барака стали выходить на крыльцо, чтобы посмотреть на прибывшую. Её непохожесть на них сразу бросалась в глаза, и дело было не только во внешности. Она по-другому двигалась, по-другому смотрела, по-другому улыбалась… Отпечаток другого мира был явственно заметен на ней.

— Дорогие сестры! — обратилась к своим товаркам мамаша Молли. — Это Варвара. Она наша новая подруга и наставница в том, как правильно быть свободной женщиной. Внешние путы с нас сняли, убив демона, теперь мы сами должны освободиться изнутри, не теряя при этом человеческого облика.

— Барбара! Барбара! — пронеслось среди женщин.

— Вы можете назвать меня Барбарой, если вам так проще произносить моё имя, — сказала Варвара. — Я совсем не против. — Она немного помолчала. — А знаете что, мои дорогие… Давайте-ка выходите все сюда! Чтобы я вас всех видела! И мы проведем с вами первый урок!

Заинтригованные женщины стали выходить из барака, и вскоре вокруг Варвары образовалось полукольцо. Все смотрели на неё с жадным интересом.

Варвара обводила взглядом эту толпу из пятисот беременных женщин, стараясь разглядеть и запомнить их лица. Теперь она несет ответственность за каждую из них… Их разум сейчас подобен чистому листу, их души представляют собой пустой сосуд. И ей, Варваре, предстоит писать в их разуме те истины, которые запечатлены в ней самой, а их души она станет заполнять правдой и любовью… То, как жили эти женщины раньше, наложило на них неизгладимый отпечаток. Но они исцелятся. Они станут другими — такими, какими они были задуманы Создателем. Только сейчас они начали по-настоящему знакомиться с собой… Они лишь в самом начале пути. О, сколько увлекательных открытий их ждет… Сколько радостей!

Женщины смотрели на Варвару с доверием и симпатией, и её окрыляла та важная миссия, с которой она пришла в этот мир. Вот оно — её настоящее призвание! Она — другая, человек иного мира, и в то же время у неё есть что-то общее с этими женщинами. Она тоже была отверженной, сиротой, которую родной мир не принимал, а только брезгливо терпел. Но нашлась сила, которая вспомнила о таких, как она, и нагнулась со своих звенящих высот, чтобы бережно подобрать и приспособить к важному, полезному и посильному делу. То, что в Советском Союзе только декларировалось на словах, в Тридесятом Царстве было воплощено в жизнь железной рукой обожаемого командующего. Там не обманывают, не злословят, не делят людей по сортам и не бьют в спину. После того, как Варвара принесла страшную встречную клятву, она стала совсем другим человеком, и так же ей предстоит изменить стоящих перед ней женщин. Они должны забыть, что совсем недавно были племенным скотом — теперь они люди, такие же, как она сама и множество других свободных женщин. А ещё их роднит будущее материнство… Все беременные всегда удивительно быстро находят общий язык, ибо их объединяет общее таинство…

Варвара понимала, насколько важен этот первый урок и для них, и для неё самой. Готовя её к этой миссии, её не учили так, как учат в институтах. С ней не прорабатывали никакой программы. Она должна была полагаться на интуицию, эмпатию и то уникальное свойство советского человека, которое позволяет ему быстро становиться другом всех обездоленных и угнетенных. И начать надо с главного… Надо сделать так, чтобы на этом первом уроке в их головах закрепилась идея, которая и будет вести их в дальнейшем, помогая усваивать тот самый «русский код». Исходная идея, под знаком которой росли все советские дети…

— Дорогие мои сестры! — начала Варвара, и её молодой энергичный голос звонко разнесся над собравшейся толпой. — Я знаю, что вы пребываете в растерянности и не знаете, что делать со свалившейся на вас свободой. Вы не знаете, что ждет вас дальше и сможете ли вы найти своё место в этой новой жизни. И я пришла к вам, чтобы помочь вам в этом. Вместе с Молли мы будем обучать вам всему тому, что должен уметь каждый свободный человек. И вы такие не одни, дорогие сестры! Я лишь первая из первых. В самом скором времени во всех лагерях и в каждом бараке будет идти подобная работа. Заботиться о тех, кого мы освободили — вот один из главнейших принципов того народа, которому принадлежу и я, и ваш освободитель обожаемый командующий Серегин! И вы тоже вольетесь в этот народ, ибо по-другому никак. Вы почувствуете, что это такое — принадлежать народу, быть значимым звеном, существование которого важного для всех. Понимаете ли вы меня, дорогие сестры? Это и есть свобода — когда ты без всякого принуждения, с радостью и открытым сердцем, вершишь вместе с другими, такими же, как ты, великие дела, увеличивая количество доброты и правды в мире! Нет больше принуждения, и вы больше не рабы!

Возбужденно-одобрительный гул пронесся над толпой.

— А теперь, дорогие сестры, давайте повторим все вместе: МЫ НЕ РАБЫ! — Варвара подняла руки к небу.

— Мы не рабы! — вознесся к небесам ликующий крик.

— Рабы — не мы! — громко произнесла Варвара.

— Рабы — не мы! — ответили женщины ещё более стройным хором.

— Давайте ещё раз! От всего сердца! Мы не рабы!

— Мы не рабы! — Теперь эти слова звучали ещё громче и ещё уверенней.

— Рабы — не мы!

— Рабы — не мы!!!

Варвара видела, как заполняет души этих женщин чувство причастности к чему-то большому, великому. И в ней самой поднималась радость, и она ощущала себя нужной этому миру, который непременно станет для неё родным…

Мир Мизогинистов, 15 июля 2020 года, полдень, бывшее Царство Света, женский репродукционный лагерь в Литонии (27 км к востоку от Атланты), дом управляющего

Камилла Альбертовна Хорват-Бенуа, дочь архитектора Альберта Бенуа, знатная благотворительница и даже пианистка

Камилла Альбертовна очень волновалась перед отправкой в другой мир. Это ведь не то что переехать в другой город или даже другую страну… Там, где им отныне предстояло жить и пускать корни, не будет ничего привычного и родного. Там пока ещё нет церквей, театров, ресторанов, модных магазинов и всех прочих учреждений, которые называются ёмким словом «цивилизация»… Там не будет того светского общества, в котором она имела обыкновение бывать. Все связи с предыдущим миром будут оборваны навсегда. Да и Бог с ними, со связями… Но с кем ей общаться ТАМ? Чем заниматься? И как вообще все сложится? Не будет ли у неё ностальгии по оставленному миру? Ведь все произошло так неожиданно и стремительно, что Камилла Альбертовна не успела морально подготовиться к столь потрясающим переменам.

Впрочем, чувства паники у неё не было. Самое главное, что её драгоценный супруг будет рядом. И её дети, и даже прислуга… которая уже вовсе и не прислуга. А все остальное, наверное, приложится, коли будет на то воля Божья… В Харбине, когда они приехали туда в тысяча девятьсот втором году, тоже поначалу было голое поле, но потом все появилось. Наверное, это Дмитрий Леонидович наворожил, как маг богатства, одним мановением своей руки… И Камилла Альбертовна привычно шептала молитвы и крестилась, прося у Господа благословения на начало новой жизни в чужом, неизвестном мире.

Радовало мать семейства ещё и то, что она существенно поправила своё здоровье в волшебных ваннах. Она и не знала, что у неё столько хворей… Ну, побаливали колени, ну, одолевали изредка мигрени — все, как обычно бывает у дам её возраста. Оказалось, что это было чревато значительным ухудшением самочувствия в недалёком будущем… Об этом Камилле Альбертовне поведала ученая докторша из Тридесятого царства, которая осматривала всю их семью. Женщина-доктор — подумать только! И ведь важная такая, что и не усомнишься в её компетенции. Причём она даже и пальцем не прикасается к пациенту — она видит его насквозь вместе со всеми хворями! Волшебно-целебных ванн избежали только Леня, Дима и Аня, у остальных нашлись разные, как выразилась докторша, «нарушения» — легкое искривление позвоночника (Маша), близорукость (Миша), гастрит (Душечка). Все они остались чрезвычайно довольны водными процедурами, как и сама Камилла Альбертовна, к которой вернулись легкость походки, свежесть лица и густота волос. Она не желала бы выглядеть ровесницей своей старшей дочери, полагая, что это было бы несолидно, и потому решила, что такого омоложения ей будет достаточно. Пока, по крайней, мере, а там видно будет…

Что же касается Дмитрия Леонидовича, то его преображение потрясло всех. Теперь это был подтянутый сорокалетний мужчина с русыми волосами и озорным блеском серо-голубых глаз. А главное, что он избавился от своей роскошной окладистой бороды! Когда, дня за три до отъезда к постоянному месту жительства, домашние увидели его с аккуратно подстриженной бородкой, как у Николая Второго, то, после минуты ошеломленного молчания, все подскочили и начали наперебой высказывать своё мнение. И только Камилла Альбертовна стояла в сторонке, сложив руки на груди, не зная, как реагировать на столь радикальную смену образа дражайшего супруга. Она испытывала странную неловкость, глядя на этого молодцеватого мужчину, по виду совсем ненамного старше неё. Таким она своего мужа не знала. У них была двадцатилетняя разница в возрасте, и она всегда ощущала её. Сейчас он казался ей даже моложе, чем был тогда, когда они обвенчались! И он вдруг показался ей очень привлекательным… И она оробела. Щеки её залил румянец. Ни слова она не могла произнести, и лишь смотрела, как дети суетятся вокруг отца с удивленно-радостными восклицаниями. Все же, хоть он и омолодился, а борода добавляла ему возраста… И солидности, разумеется.

Все же она подошла к нему, сначала долго разглядывала его лицо, а потом произнесла совсем не то, что хотела: «Зачем, Дмитрий Леонидович?»

А он широко улыбнулся и пояснил, что там, куда они отправляются, никак невозможно с бородищей. Боятся там женщины бородатых, вот такие дела. Ибо эти бородачи, сектанты хуже старообрядцев, поклонявшиеся Сатане, относились к женщинам как к двуногим животным, а при виде свободной дамы в испуге орали: «Дикая баба!» и хватались за ножи и револьверы. Но теперь этих мерзавцев больше нет, Сергей Сергеевич повывел их всех вместе с их демоном, и ничто о них не должно напоминать. А аккуратная бородка едва ли напугает местных дам и девиц, к которым велено относиться нежно, как к малым детям. Все они потерянные сироты, и Сергей Сергеевич говорит, что наш долг — взять их за руку и ввести обратно в человеческое сообщество.

Потом, когда дети легли спать, он многое рассказал супруге о том мире… И она премного впечатлилась этими ужасами. И поднялось в душе её сострадание и желание помочь несчастным обитательницам того мира, не видевшим в своей жизни ничего доброго и светлого…

Долго они разговаривали в ту ночь в своей спальне, после того как отдали другу супружеский долг, который, казалось, уже лет десять как отдан сполна… И чувствовала себя Камилла Альбертовна влюбленной в своего мужа, и было это странно и восхитительно. Своего Дмитрия Леонидовича она по-своему любила, уважала, ценила, берегла, как достойного мужа, но влюбленности прежде не испытывала никогда, ведь он был намного старше…

И вот настал тот момент, когда все они шагнули в новый мир…

Перед ними стоял огромный особняк из серого камня, напоминающий готический английский замок. Вокруг возвышались вытянутые бараки репродукционного лагеря. И ни травинки, ни былинки вокруг, вся земля вымощена брусками такого же серого камня, из которого сложены и стены дома. Здесь им предстояло жить. Никаких переездов больше не будет. Молча стояли они и смотрели на этот неприветливый дом, носящий на себе отпечаток мира-инферно. Но, напитанные энергией Тридесятого царства, новые хозяева уже думали, как они тут все переделают, чтобы этот чужой дом этот стал уютным фамильным гнездом…

Ронни звонко залаял и побежал к двери. За ним потянулось и все семейство. Дмитрий Леонидович нажал на ручку — и тяжелая дверь отворилась, впуская своих новых обитателей. Семейство и их прислуга оказались в просторном холле, к конце которого была видна широкая мраморная лестница, ведущая на второй этаж. На стенах висели газовые светильники и черепа каких-то животных. Здесь было довольно мрачно, и только натертый паркет сиял яркими бликами, отражая солнечные лучи, проникающие в узкие стрельчатые окна. Здесь было тихо, но тишина эта таила в себе отголоски чего-то страшного, что прежде происходило в этом доме…

Камилла Альбертовна украдкой вздохнула и поежилась, прижимаясь к своему супругу. И тут раздался шорох, от которого все непроизвольно вздрогнули и, как один, повернули головы в сторону источника звука.

И тут из боковой комнаты вышли… двенадцать молодых чернокожих женщин, и Камилла Альбертовна вспомнила, что до пожилых лет тут не доживает никто. Едва только женщина, вне зависимости от цвета её кожи, начинает стариться, как её сразу же забивают на мясо, будто какую-то овцу. Непривычному взгляду местные служанки все казались одинаковыми, и даже их платья были одного серого цвета и одного покроя.

— Ух ты! Арапки! — прошептал Миша и ткнул Леню в бок.

А чернокожие рабыни подошли к прибывшим и, выстроившись шеренгой, дружно поклонились. Лица их ничего не выражали, кроме покорности судьбе, и сердце Камиллы Альбертовны непроизвольно сжалось от жалости к этим женщинам: ей стало понятно, что с ними плохо обращался прежний хозяин. Ещё она обратила внимание, что все они смотрят исключительно на её мужа.

Одина из чернокожих служанок, на вид чуть постарше остальных, сделала полшага вперёд и, склонив голову, произнесла по-английски, обращаясь к главе семейства:

— Меня зовут Андира. Новый господин может отдавать распоряжения…

— Эээ… кхм… пока распоряжений не будет… — на том же языке ответил слегка растерявшийся генерал Хорват, и в глазах негритянки мелькнуло явственное удивление. — Впрочем, нет, Андира, постой-ка… Ты покажи нам дом, а остальные пока могут быть свободны.

Чернокожие служанки снова поклонились и тихо, вереницей, скрылись в боковой комнате, и только Андира осталась стоять рядом с новыми хозяевами дома.

И тут на мраморной лестнице появились четыре женские фигуры, одетые в какие-то струящиеся одежды. Когда они приблизились, оказалось, что это молодые и довольно красивые женщины, почти девочки, примерно Машиного или Аниного возраста. Они, точно так же, как и негры, не обратив никакого внимания на остальных, остановились возле генерала Хорвата, скрестив руки на груди, после чего одна из них, белокурая красавица с большой грудью, произнесла мелодичным голосом:

— Приветствуем вас, господин…

— Здравствуйте, юные мисс… — ответил тот, вновь изрядно озадаченный. — Я прошу прощения, с кем имею честь?

Девушки удивленно переглянулись, и затем блондинка сказала:

— Мы наложницы бывшего хозяина… Я Лора, это Дорис, Летиция и Розалин. Если новому господину будет угодно, мы могли бы ублажать вас… Мы хорошо умеем это делать. Если господин захочет, то может нас бить. Мы к этому привыкли. Мы послушные… И очень-очень хорошо умеем ублажать… Хотите, по одной, хотите, все вместе…

— Ээээ… — только и смог произнести глава семейства, в то время как его супруга, покрывшись густой краской, зажимала уши Лене. Аня то же самое пыталась проделать с Мишей, который, однако, отчаянно выворачивался.

— Мисс, вы пока идите к себе… Вы мне пока не нужны… — наконец смог выговорить Дмитрий Леонидович.

Однако девушки, вместо того, чтобы уйти, как-то встревоженно переглянулись, и блондинка сказала:

— Значит ли это, что мы не нравимся господину и господин выгоняет нас? Мы должны идти обратно в общие бараки?

— О, конечно же, нет, никто вас не выгоняет! — поспешил тот их заверить. — Но меня ублажать не надо. Разве вам не сказали, что вы свободны?

Девушки снова переглянулись, и уже другая, кудрявая брюнетка, сказала:

— Мы не знаем, что это такое — быть свободными.

— Ах, вот оно что… кхм… Ну ладно, вы пока идите к себе, а потом мы решим, что с вами делать, хорошо?

— Мы поняли, господин! — ответила брюнетка повеселевшим голосом, и они, все четверо, поспешно удалились, поднявшись по лестнице.

Генерал Хорват с облегчением вздохнул и взглянул на своё семейство. У дочерей и супруги были круглые глаза, старший сын делал вид, что рассматривает интерьер, а два младших отпрыска нетерпеливо топтались.

— Ну что, давайте обживаться… — сказал Дмитрий Леонидович. — Андира, показывай, где тут у вас что…

Семейство генерала Хорвата принялось обустраиваться.

Половина дня прошла в хлопотах. Димитрий Леонидович ушёл по делам, а Камилла Альбертовна вместе с дочерями изучала своё новое жилище. Дом оказался весьма удачно спланированным. Такого большого особняка у них ещё никогда не было, и Камиллу Альбертовну радовало, что теперь она будет жить точно какая-то знатная графиня. Дом, конечно, следовало украсить, чтобы мрачная атмосфера окончательно ушла из него. Уж это она сможет! Вот теперь она в полной мере применит здесь свои таланты! Она уже прикидывала, что она переделает и перекрасит, куда повесит ковры и картины, куда установит кадки с домашними растениями… И тут вдруг она словно опомнилась: а где взять эти кадки и картины? Разве в этом мире есть живописцы? Разве тут выращивают домашние цветы? Впрочем, её оптимизм быстро вернулся к ней. Картины нарисует Анечка! Пусть она не маститый художник, но не зря же её хвалил учитель живописи! Тот чудесный пейзаж с луной, что висел у них в ТОМ доме, всегда нравился ей, да и гости хвалили эту картину… Пусть пишет ещё. Краски можно заказать из Тридесятого царства — там все есть. Ну и кадки с растениями тоже можно взять оттуда…

Справа от огромной передней оказалась просторная гостиная зала. Её следовало обустраивать и украшать в первую очередь, ибо именно здесь их семейство будет собираться за общим столом и принимать гостей. «Поклею светлые обои, повешу бархатные портьеры с тюлем… — думала мать семейства, скользя взглядом по тёмным неприветливым стенам гостиной, — поменяю всю мебель, на рожки установлю изящные абажуры, поставлю комоды с изящными безделушками — и будет премило!»

И тут её глаза выхватили угол в левой стороне залы. «Ах, как бы хорошо сюда встал рояль! — подумала она с тоской человека, не мыслящего своей жизни без музицирования. — Музыка! Она всегда помогала мне привести нервы в порядок. Как бы я хотела рояль! Но не знаю, прилично ли будет просить о том, чтобы мне доставили инструмент…»

Она тяжко вздохнула, и с тех пор мысль о рояле так и продолжала присутствовать в её сознании.

В это время Леня и Миша носились по всему дому, с мальчишеской любознательностью обследуя каждый уголок. Они были в восторге от этого огромного дома. Здесь столько всего интересного! Мрачные коридоры наполнились топотом ног, детскими голосами и веселым смехом, и, казалось, сам дом этот, видевший прежде лишь тоску и безнадежность, изумлен этими звуками, которых никогда прежде не слышал. И каким-то чудесным образом он преобразился и ожил. Уходило из него то тёмное и злое, что жило здесь больше века — оно улетало в распахнутые окна и растворялось в воздухе без следа. И удивленно качали головами в своей каморке чернокожие бывшие рабыни, и недоуменно переглядывались в своей комнатке на втором этаже четыре бывшие наложницы — и в сердце каждой из этих женщин расцветало что-то волнующее, отчего хотелось глубоко вдохнуть и рассмеяться. Это была радость. Но они не знали, что это такое, и потому лишь тихо сидели, прислушиваясь к себе, боясь потерять это несказанно приятное чувство.

В это время Катя и Лукерья хлопотала на кухне. В кладовке был обнаружен приличный запас продуктов, и женщины воодушевленно стряпали, оживлённо обсуждая удивительные события, участниками которых они так неожиданно стали. Сорокалетняя кухарка Луша прошла оздоровление и омоложение в ванне, избавившись от ревматизма и почечной болезни, и теперь она была такая же румяная и цветущая, как двадцатилетняя горничная Катя, так что они казались сестрами.

Ю Су в это время обходил особняк, и его творческая душа радовалась открывающемуся для фантазии простору. Он превратит это место в чудесный сад! Компанию садовнику составил кучер Афанасий, временно оставшийся не у дел. Эти двое оживлённо беседовали, и было о чём… Оба они нынче были мужчинами в самом расцвете сил. Пятидесятилетний кучер выглядел лихим плечистым молодцем лет тридцати, и то и дело, хитро щурясь, подкручивал свои пышные усы. Китайцу же, которому на самом деле было под семьдесят (впрочем, точно его возраст никто не знал), теперь можно было дать не больше сорока лет. Улыбка не сползала с его лица. Ему «подправили» русский язык, и теперь он стал просто чрезвычайно разговорчив. Китайский акцент делал его речь весьма своеобразной.

— Тепель зинюсь, Афанася, — говорил он, — девуськи меня будут любить! Ты знаис, Афанася, тут много девусик! Все клясавицы!

Афанасий соглашался. У него были почти те же устремления.

Согласно железному порядку Камиллы Альбертовны, который она сразу постаралась установить в этом доме, ровно в два часа дня вся семья села обедать. К этому времени глава семейства тоже вернулся, с тем, чтобы потом опять уйти по делам.

Все делились впечатлениями, и за столом царила довольно веселая и радостная атмосфера. Камилла Альбертовна распорядилась, чтобы бывшие рабыни и служанки тоже были накормлены. Вместе с тем для себя она решила, что после этого она познакомится с ними поближе. Все же надо этих людей к чему-то приспособить, раз уж они живут в этом доме… Дом большой, и чтобы обиходить его, нужно много рук. Вот только к четырем белым красоткам у неё было двоякое отношение. С одной стороны, ей было очень жаль этих несчастных. А с другой, в ней вдруг поднялась ревность… Да-да, она опасалась, что её помолодевший Дмитрий Леонидович обратит свой взор на этих юных прелестниц, с которыми она, Камилла Альбертовна, никак не может тягаться красотой. И этот червячок ревности неприятно ворочался где-то внутри, не давая забыть об этих девицах. Будучи женщиной неглупой, она понимала, что прямо сейчас проповедовать девицам христианскую мораль было бы неуместно и бесполезно. Как же с ними быть? Конечно, лучшим вариантом было бы избавиться от них, но что-то подсказывало Камилле Альбертовне, что это неправильное направление мыслей. Словом, требовалось поразмышлять над этим вопросом. Но позже. Пока надо было срочно приспособить к делу двенадцать чернокожих женщин.

Тут к ней с отчетом подошел Ю Су. Он сказал, что нужно много рабочих рук, чтобы привести территорию усадьбы в порядок и озеленить её, предварительно убрав большую часть мостовой, оставив только дорожки. И Камилла Альбертовна сказала Андире, чтобы привела своих товарок. Женщины молча выслушали распоряжение, дружно кивнули и гуськом потянулись во двор за китайцем, который, раздуваясь от удовольствия, гордо шагал впереди своей бригады.

После этого мать семейства решила пройтись по окрестностям. Все дети сразу согласились составить ей компанию, лишь Дима, лениво потянувшись, заявил, что останется дома вздремнуть чуток, а то ночью он, дескать, недоспал.

Когда компания женщин стала приближаться к баракам, перед ними как из-под земли возникла рослая негритянка средних лет в длинном платье бурого цвета и желтой косынке. Она подобострастно улыбалась, но в её взгляде чувствовалось напряжение.

— Приветствую вас, господа и… госпожи, я Айфа, экономка лагеря. Могу сопроводить вас…

Обратно компания возвращалась в глубокой задумчивости, и даже Леня с Мишей были непривычно тихие. Только что они очень близко соприкоснулись с остатками того мира, которым правило Зло. Они увидели вблизи эти ужасные бараки, похожие на загоны для скота. Самая большая жуть брала за душу в тех бараках, где жили четырнадцатилетние девочки. Полные смертного ужаса взгляды исподлобья, безразличие на лица, уныло ссутуленные плечи девочек, которые были ровесницами Миши. И в каждом бараке у входа на видном месте висела большая плеть-семихвостка, которой секли провинившихся. Увидев такое и побелев лицом, Камилла Альбертовна повернулась к Айфе и повелела, чтобы эту пакость немедленно сняли со стен и уничтожили, лучше всего сожгли. Намного лучше дела обстояли там, куда из мира семьдесят шестого года (эта дата осознавалась Камиллой Альбертовной с трудом) уже прибыли девушки-наставницы, принявшиеся прививать местному контингенту разумное, доброе, вечное. Да, сейчас лагерь был в стадии преображения, но все то чудовищное, противоестественное, что прежде было самой основой существования всей этой несчастной страны, все ещё было явственно заметно. И оно угнетало.

У Душечки в глазах стояли слезы. Маша и Аня то и дело печально вздыхали. А Камилла Альбертовна тихонько молилась, прося у Господа милостей для тех несчастных, которых они увидели. Она молилась — и слова с трудом приходили к ней. Отчего-то она чувствовала вину. Ей казалось в этот момент, что жила она не так, как надо, многого не понимала. Ей было хорошо, тепло, надежно за широкой спиной мужа. А этих женщин убивали! Точно скот! И… съедали… Всякий раз при мысли об этом Камилла Альбертовна испытывала приступ липкой дрожи омерзения. И вся её «благотворительность» казалась ей теперь чем-то жалким, малозначимым, нужным больше ей самой, чем тем, на кого эта благотворительность была направлена. И сейчас ей хотелось сделать все, чтобы спасти этих женщин, привести их к миру и покою, показать им любовь Господню. Посвятить этому всю себя! Но как это сделать, она не знала. И оттого тонкой струной вибрировала в ней неудовлетворенность, и взывала какая-то жажда, и просила она Господа открыть ей свой Промысел и указать, что делать. Она чувствовала, что уже никогда не будет прежней — все увиденное сломало в ней что-то, но вместе с тем дало начало новому, которое теперь придётся познавать, беспрестанно прикладывая душевный труд…

Вернулись они как раз к ужину. Зайдя в дом, Камилла Альбертовна не обнаружила сына в его комнате и с удивлением заметила, что его постель даже не примята.

— А где Дима? Вы не видели Диму? — спрашивала она у всех, но те в ответ лишь пожимали плечами.

И тут к ней подошла Андира и, указывая на лестницу, сказала совершенно бесстрастным тоном:

— Молодой господин пошёл туда, к девушкам.

— К каким девушкам? — обомлела Камиллам Альбертовна. — Ах да… Я поняла.

И она ринулась наверх. Младшие сыновья, которых одолело любопытство, хотели было пойти следом, но сестры, быстро смекнув кое-что, строго сказали оставаться внизу.

…Дима неспроста пожелал остаться в доме. Как он ни пытался, он не мог забыть тех четырех прекрасных гурий, что сегодня предстали перед ними. Таких красивых женщин он не видел никогда. Они стояли перед его внутренним взором как дивное, сказочное видение: юные и свежие, влекущие, в своих струящихся туниках, оголяющих плечи и грудь. Сквозь складки их одеяний то и дело мелькали белые коленки… Их изящные ножки с маленькими пальчиками, обутые в кожаные шлепанцы, их руки, исполненные чарующих движений, поразили воображение молодого человека, ещё не знавшего женщин. И они предлагали… себя. При этом делали это так, словно это их обязанность. О несчастные красавицы! Было понятно, что их били, этих несчастных птичек. Они сами сказали, что привыкли к этому… Бедные юные создания! Их нужно целовать, играть их волосами, нежно гладить их тела… Ведь это нравится женщинам. И они не блудницы… Нет, они хорошие, славные девушки, не видевшие в жизни ни капли тепла и ласки! У них просто не было выбора! Так, может быть, стоит сходить к ним, поговорить? Показать, что они могут рассчитывать на человеческое отношение? Ну и… Тут мысли Димы становились сумбурными, и его охватывала необычная дрожь, и желание пойти к девушкам было непреодолимым.

Сначала он пошёл в кладовку и взял там четыре апельсина, положив их в коробку — джентльменское воспитание не позволяло Диме идти к девушкам без гостинцев. Кухарка и горничная, занимавшиеся нарезкой овощей к ужину, странно посмотрели на него, но не посмели задавать вопросы.

Сладкий страх владел им, когда он остановился перед комнаткой, где обитали четыре красавицы. Сердце билось где-то под горлом, лицо пылало.

Он постучал робко и деликатно, очень тихо. Однако ему сразу же отворили. Он оказался в маленькой комнатке, где стояли четыре узкие металлические койки. На окнах висели голубые занавески с неумело пришитыми рюшами — очевидно, так обитательницы комнаты пытались придать хоть немного уюта этому убогому помещению.

Девушки сразу же окружили Диму; от близости женских тел, от их запаха у него закружилась голова.

— Здравствуйте, милые девушки… — Он старался говорить расслабленно-шутливым тоном, но от волнения получалось натужно. — Я подумал, что вы тут скучаете, и вот… принёс вам апельсинов…

Он осмотрелся, ища, куда бы поставить коробку, и, заметив у окна небольшую грубо сколоченную тумбочку, прошел и поставил свой гостинец на неё. Обернувшись, он увидел, что все четыре девушки… улыбаются. Они явно были рады ему, и он тут же расслабился и широко улыбнулся в ответ.

— Меня зовут Дмитрий, — сказал он, — ну что, давайте познакомимся поближе?

Поначалу девушки не поняли, что он хочет от них, протягивая руку, но потом быстро сообразили. Обменявшись с каждой рукопожатием, Дима немного задержал руку Лоры — она была единственной, кто в ответ крепко сжал его ладонь.

Затем Лора, просияв лукавой улыбкой, вдруг принялась стаскивать матрасы и подушки с кроватей в центр комнаты, отчего у Димы сладко ёкнуло сердце.

— Садись сюда, господин! — сказала она, указывая в центр импровизированного ложа, где возвышалась гора из четырех подушек.

— Я не господин… — пробормотал Дима, опуская на матрасы. — Я — друг.

— Что значит «друг»? — робко улыбнулась кареглазка Дорис. — Мы не знаем таких слов…

— Друг — это значит тот, кто вас любит, — ответил Дима.

Девушки переглянулись между собой: очевидно, слово «любить» тоже озадачило их.

Лора взяла коробку и поставила рядом с юношей; все девушки расселись вокруг него в грациозных позах.

Дима испытывал себя на вершине блаженства. «Точно турецкий султан!» — подумал он. Его неловкость проходила, заменяясь романтически-веселым настроением. Какие милые и простые эти девушки! Как с ними легко и приятно!

Он открыл коробку, достал апельсин и стал его чистить; девушки молча наблюдали за его действиями.

Затем он стал отламывать по дольке и класть в рот каждой из девушек. И вскоре зазвучал робкий смех… Дима стал поглаживать коленку Лоры, а в это время сидящая с другой стороны кудрявая брюнетка Розалин расстегнула две верхние пуговицы его рубашки и провела рукой по его груди. Пышногрудая Дорис и худышка Летиция принялись расстегивать его брюки…

Камилла Альбертовна постучалась в дверь комнаты, где жили четыре бывшие наложницы. Стук этот был уверенный, негромкий и немного нервный. За дверью послышалась возня, и вскоре на пороге появился растрепанный и сияющий Дима… Он торопливо застегивал рубашку и бормотал:

— Маменька, вы уже вернулись? А я тут девушкам апельсины принёс…

— Апельсины принёс? — машинально повторила Камилла Альбертовна, бросая взгляд вглубь комнаты, где, среди апельсиновых корок, скомканных покрывал и разбросанных подушек, сидели и лежали полуобнаженные улыбающиеся девицы…

И в этот момент она поняла, что ей нечего опасаться измены Дмитрия Леонидовича. По крайней мере, в стенах этого дома. А что касается Димы… тут, прежде чем предпринимать хоть какие-то решения, следует посоветоваться с кем-нибудь более знающим, лучше всего с супругой местного владетеля госпожой Серегиной-Волконской.

15 марта 1953 года, Театр боевых действий Корейской войны

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. После вывешивания сателлитов орбитальной сканирующей сети прошло ещё четверо суток, прежде чем готовность к операции «Тополиный пух» достигла ста процентов. Китайским и корейским товарищам тоже надо было изготовиться к тому, чтобы после моих ударов с воздуха и диверсионных операций в американских тылах приступить к размашистым операциям по окончательному разгрому и уничтожению интервентов. Обстановка на середину марта пятьдесят третьего года была следующей: войска интервентов имели в своём составе свыше миллиона солдат и офицеров, три с половиной тысячи танков, две тысячи орудий и тысячу самолетов.

Пять сотен самолетов палубной авиации базировались на четырех тяжелых и двух легких авианосцах, четыреста самолетов сухопутной авиации находились на шести аэродромах на оккупированной территории Кореи, и до сотни стратегических бомбардировщиков Б–29 базировались на остров Окинава. Из четырех американских тяжелых авианосцев один находился в порту Сасебо, а ещё три — на позиции в Японском море у восточного побережья КНДР. У западного побережья, очевидно считавшегося менее значимым, дежурили два легких авианосца, один британский и один американский.

Из сухопутных сил — примерно полмиллиона коллаборационистов Ли Сын Мана, четыреста тысяч американцев, шестьдесят тысяч британцев, двадцать пять тысяч канадцев, а дальше каждой экзотической твари по паре, включая турецкую пехотную дивизию (на девяносто процентов укомплектованную евреями) и пехотную роту из Люксембурга. Энергооболочка говорит, что турки собрали у себя всех евреев-военнослужащих и отправили их на Корейскую войну — то ли для того, чтобы они здесь сгинули все до единого, то ли патентованный демократический президент Махмуд Джелаль Байар таким образом хотел выслужиться перед дядей Сэмом.

У противостоящей стороны с живой силой было положение аналогичное: восемьсот тысяч китайцев и триста тысяч коммунистических корейцев, но вот с артиллерией и воздушной поддержкой у них было не очень. На шесть артиллерийских выстрелов они отвечали одним, а прикрытие с воздуха и вовсе отсутствовало как таковое. Американцы бомбили где хотели и что хотели, в основном гражданские объекты, энергетическую и транспортную инфраструктуру, а советский 64-й авиационный корпус прикрывал весьма ограниченный район от порта Нампхо до на границы с Китайской Народной Республикой по реке Ялуцзян. Над всей остальной территорией Корейской Народно-Демократической Республики американские воздушные пираты действовали совершенно безнаказанно, в силу чего железные дороги и мосты оказались разрушены, и войска на линии фронта испытывали недостаток в самом необходимом. Но победы интервентам было не видать ни в коем случае. А ещё действия американской авиации над освобожденной территорией и их южнокорейских сатрапов в тылу носили характер террора против мирного населения, поэтому тактики тёмных эйджел, привлеченные мной к разработке операции, получили приказ планировать тотальную войну. Удар должен быть полностью внезапным и абсолютно беспощадным. Никто из попавших под первый удар не должен был выжить и рассказать о том, как это было.

Первая фаза операции «Тополиный пух» началась тринадцатого марта в восемь часов вечера по местному времени, когда закончились астрономические сумерки, и началась непроглядная безлунная ночь. Раскрылись порталы, и в воздухе над Корейским театром военных действий появились оба боеготовых «Каракурта» и шесть эскадронов «Шершней», по одному на каждый аэродром НАТО, то есть, простите, ООН. «Каракурты», собственно, могли бы атаковать и днём, но я посчитал, что демонстрировать противнику наличие на них систем оптической маскировки преждевременно, а на «Шершнях» этой приблуды и вовсе нет, только противорадарная защита. Так что атаковать тёмной ночью надежней, тем более что это гарантирует, что все самолеты будут находиться на аэродромных стоянках или в ангарах у авианосцев.

Оба «Каракурта» несли плазменный обвес, «Шершни» имели пакетные лазеры в пушечной установке и триалинитовые НАРы на внешней подвеске. Огненное шоу на эту ночь намечалось просто феерическое. Восточную корабельную группировку, «быстроходное авианосное соединение 77», атаковал прославленный многими делами экипаж амазонки Пелагии. Три тяжелых авианосца, а также отряд сопровождения из крейсеров и эсминцев, транспорты снабжения и танкеры представляли собой жирную и вкусную цель. Давно минули те времена, когда в непосредственной близости от вражеского побережья американские моряки несли вахты со всей надлежащей серьезностью. На корейской войне преобладало мнение, что Советский Союз просто не посмеет бросить вызов великой американской державе, а у товарища Кима для такой выходки просто нет возможностей.

Поэтому вспыхнувшие в ночи плазменные файрболлы немногочисленными вахтенными в первые мгновения были восприняты с чувством «так мы не договаривались». Четыре выстрела, четыре прямых попадания (каждое эквивалентом в пятьсот тонн тротила) — и авианосец «Вэлли Фордж» взрывается в ослепительной вспышке от носа до кормы. У чертей в аду начались горячие минуты принять и оформить по всем правилам три тысячи свежих грешников, людоедов-детоубийц. А «Каракурт», наполняя энергией орудийные накопители, уже разворачивается на новый заход с другого курсового угла. Он невидим ни радаром, ни глазами, и оттого ещё более страшен. Воют сирены тревоги, американские моряки и авиационный персонал мечутся возбужденными бабуинами, но это все в пустой след, потому что следующим взрывается авианосец «Принстон». И снова потери противника стопроцентны. Эфир наполняется криками «спасите, нас убивают!», но это напрасные хлопоты. Капитан Пелагия, на самом деле совсем молодая ещё девчонка, беспощадна к нашим общим врагам, а потому бесподобна. Когда закончились авианосцы, она переключилась на крейсера, по которым стреляла дуплетами, после крейсеров настала очередь эсминцев и транспортов. И вот уже через час от «быстроходного авианосного соединения 77» на воде не осталось ничего, кроме мелкого плавающего мусора.

Всех расстреляла, никого не забыла беспощадная Немезида, мстя за всех корейских крестьян, невинно убиенных при террористических обстрелах и бомбежках, а особенно за детей, заживо сгоревших в напалмовом огне. (Но это ещё не самое страшное — по весне американская авиация разрушала дамбы водохранилищ, что приводило к обширным наводнениям и гибели урожая риса. Голод, убивавший миллионы гражданских корейцев, надежней бомб и напалма — это тоже дело рук летчиков американской палубной авиации, ибо по целям на восточном побережье от Вонсана до советской границы работали как раз они. Однако объясняться по этому поводу они теперь будут уже с Сатаной в аду.)

Далее «Каракурт» за номером один направился к японской военно-морской базе Сасебо, в настоящий момент приватизированной американцами. Там ради отдыха команды и мелкого ремонта у причала стоял четвертый авианосец из «соединения 77». Погром на самой базе тоже лишним не будет. То, что я не стал применять в семьдесят шестом году против Третьего флота, сочтя тамошних американцев не совсем ещё пропащими, на головы местных янки вылилось из ушата в полном объеме и даже с лихвой. Ещё экипажу амазонки Пелагии надо будет разгромить Иокосуку, и вот тогда у меня с местными американцами получится настоящая первая брачная ночь. Мораль: вести себя цивилизованно надо не только тогда, когда рядом стоит полицейский с дубинкой, но и во всех остальных случаях. А иначе может случиться такое, что и прощения попросить не успеешь.

Экипаж капитана Зотова, как менее опытный, был нацелен на западный «авианосный отряд 95». И хоть все зачеты на тренажере мой земляк-попаданец сдал на отлично, первый реальный боевой вылет на машине цивилизации пятого уровня — это все равно событие масштаба сдачи выпускного экзамена. И это испытание товарищ Зотов преодолел с блеском: авианосцы и корабли охранения у него полыхнули ничуть не хуже, чем у Пелагии. Потом, набирая высоту, он на встречных курсах вышел наперерез формации из семидесяти Б–29, направлявшихся на бомбежку Пхеньяна. И истребители прикрытия для них должны были взлететь как раз с только что уничтоженных авианосцев.

Плевок плазмой на встречно-пересекающихся курсах — и в голове бомбардировочной формации ослепительной электросваркой полыхнул шар разрыва. Ещё один плевок — и ещё один разрыв. Бомбардировщики, попавшие под прямой удар, уничтожались целыми тройками, с сильным повреждением соседних звеньев. Плотный строй необходим для того, чтобы стрелкам было проще отражать атаки истребителей с пушечно-пулеметным вооружением, и он же становится проклятием, когда противник применяет плазменные или ядерные заряды. Проскочив мимо вражеского строя, «Каракурт» развернулся и сделал ещё два выстрела. И снова с небес посыпались самолеты, поврежденные так, что они уже не могли летать, а в небо вознесся прах тех, кому не суждено было даже этого. Кровожадный мститель за всех униженных и оскорбленных возвращался ещё несколько раз, до тех пор, пока небо окончательно не очистилось от летающего американского авиахлама. Дальше «Каракурт» номер два взял курс на Окинаву, где следовало полностью разорить американский аэродром стратегической авиации Футенма.

При пролете над территорией южной части корейского полуострова средствами бортовой разведки внизу наблюдались признаки работы эскадронов «Шершней» по базовым и полевым аэродрома, вертолетным площадкам и иным объектам авиационной инфраструктуры. А иногда эти самые признаки могли наблюдаться и невооруженным взглядом, потому что, когда горят несколько тысяч тонн авиационного топлива, зарево от этого пожара способно пробиться через любые облака.

Утро четырнадцатого марта для коалиции интервентов пропахло запахом гари и уныния. По данным орбитальной сканирующей сети, уничтоженными оказались девяносто восемь процентов всего потенциала воздушной поддержки. У Америки ещё остались авианосцы, самолеты и летчики, но их следовало доставить в Корею из других частей света, и совершенно не факт, что я позволю успешное завершение такой переброски. Впрочем, такая операция может потребовать не меньше пары месяцев, а пока американское командование занималось пустыми хлопотами, пытаясь избежать неизбежного, и никак не могло понять, что же это было и кто поимел их с таким цинизмом и азартом. И одновременно на противоположной стороне воспользовались прекращением воздушного террора и разведки и почти открыто принялись подтягивать к фронту резервы.

Все самое интересное произошло в следующую ночь, когда я, наложив свою благословение бога оборонительной войны на китайские и корейские войска, выпустил на свободную охоту «Каракурты» и «Шершни» с приказом уничтожать все, что мешает продвижению наступающих освободительных войск. И все у меня получилось, и благословение легло так как надо, ибо китайцы и корейцы были в данном случае союзниками-ауксилариями СССР, и «Шершни» с «Каракуртами» вскрыли фронт как консервную банку, впустив в прорыва части НОАК и КНА. Вперёд, и только вперёд!

Content

Пятый подвиг Геракла

Пятый подвиг Геракла

Часть 81

Часть 82

Часть 83

Часть 84