Немировский Петр

Папа Жора

Петр Немировский

ПАПА ЖОРА

Рассказ

1

Пожалуй, нужно начать с того июньского утра, когда я, шестилетний мальчик, сладко сплю на старом диване с потертой зеленой обивкой. За окнами — раннее утро, и солнечные зайчики, резвясь, запрыгивают в мой приоткрытый рот.

Вдруг чьи-то костлявые пальцы вцепляются в мое плечо. Перепуганные зайцы выскакивают изо рта и разбегаются. Приоткрываю глаза и вижу большую седую голову, высокий, исполосованный морщинами лоб, крупный нос и жесткие губы; левый уголок рта слегка приподнят, а правый опущен, как у Пьеро. (Впрочем, сравнение с Пьеро здесь крайне неудачно.) Глаза — темно-зеленые, со странным коричневатым оттенком. Это — дядя Георгий, которого все вокруг называют папой Жорой.

— Хорош нежиться. Подъем! — командует он.

Я кривлюсь, закрываю глаза в надежде, что папа Жора исчезнет из моей жизни хоть на пару минут. Притворяюсь спящим, глаза сразу наполняются белыми кувшинками, под которыми плывет большая серебристая рыба… Но меня снова трясут, сильнее прежнего.

— А ну одевайся. Ишь ты, прынц.

Сижу на краешке ванны, закрыв глаза, пытаюсь досмотреть, куда же поплыла та рыбина. Но хвост ее исчезает, белые кувшинки тонут в темной воде, а из комнаты все громче доносится надсадный кашель папы Жоры.

Надеваю футболку, шорты. Пуговица еле держится, интересно, когда же оторвется? Затягиваю ремешки сандалий, из которых далеко вперед смело выступают два больших пальца.

— Орел! — бросает папа Жора и направляется к двери.

Идем по улице. Я плетусь за ним, сухопарым, высоким, величественным, похожим на памятник императору. Удочка в его руке могла бы выступать в роли копья, но все портят широкие, вытянутые на коленях брюки, и папа Жора-памятник двоится, превращаясь в папу Жору-клоуна.

ххх

Родители меня не воспитывали. Быть может, потому, что всегда работали. Впрочем, их отсутствие меня устраивало. В семь утра под скрип паркета мимо моего дивана тяжеловатой походкой проходил отец; следом за ним — гораздо тише, почти на цыпочках — мама. Потом где-то журчала вода, доносились обрывки фраз о детских ботинках на зиму, о ключах, о каком-то Сергееве, свистел чайник. Наконец этот хаотический набор звуков завершался щелчком замка, и вся квартира погружалась в тишину, если не считать жужжания проснувшейся мухи и тиканья будильника. Не раскрывая глаз, я улыбался, ощущая себя самым свободным в мире человеком.

Вообще, работали, суетились все взрослые, кроме папы Жоры. И в этом — в предоставленности самим себе — мы с ним были равны.

У него была жена по имени Серафима, которую и папа Жора, и все вокруг называли Симой, — дородная женщина с остреньким носом, сильно прищуренными (даже не определишь их цвет) глазками и тоненькими черными усиками над верхней губой. Тетя Сима вечно носила полные сумки и была постоянно чем-то недовольна. Наверное, утром, когда она собиралась на работу, папа Жора, как и я, притворялся спящим, испытывая такое же чувство невероятного облегчения.

Затем он вставал, шел на кухню, где теснились шкафчики, табуретки, ведра. Брал пачку «Казбека», отворял форточку и, глядя в окно, неспешно ударял пачкой по раскрытой ладони, пока из колодца не появлялся конец папиросы. Крутил, слегка сдавливая, наполненную табаком часть в тонкой папиросной бумаге. Потом папа Жора, этот Нептун в широких темно-синих трусах и майке, из-под которой выпирала мочалка седых волос, дул в мундштук, сминал его и зажимал в крупных желтых зубах. Чиркала спичка, и в форточку вылетало облачко дыма.

Пачка «Казбека» со всадником в черной бурке неизменно лежала на подоконнике. Эта пачка манила к себе. Однажды, улучив момент, я отважился взять оттуда папиросу. Забрался на чердак и закурил, но испытал такое сильное головокружение и тошноту, что поклялся никогда не курить. Впрочем, клятва была нарушена в четырнадцать лет, когда нужно было использовать все доступные средства, чтобы поскорее стать взрослым. Тогда-то папиросам, незаметно перемещаемым из пачки «Казбека» папы Жоры в карман школьного моего пиджака, просто не было цены.

Обряд выкуривания первой папиросы он совершал каждое утро. Длилось это до того дня, когда в растворенную форточку вылетел ангел, унося душу папы Жоры. Хотя, по словам тети Симы: «Покурил, вернулся в комнату, лег на диван и умер», можно допустить, что в форточку вылетел никакой не ангел, а просто сигаретный дым.

ххх

Итак, мы идем по дороге. Справа несутся автомобили, слева зияют пасти котлованов, на краю которых торчат старые голубятни и садовые деревья. Вдруг папа Жора поднимает правую руку и помахивает ею перед собою, словно отгоняя мух. Что-то бормочет под нос, глядя на необычный дом под темно-зеленым куполом.

— Церковь, — поясняет он минуту спустя.

— А что там делают?

— Молятся Богу.

— А кто такой Бог?

Папа Жора останавливается, на его обычно неподвижном лице появляется выражение некоторого удивления.

— Бог — это… Бог! — снова осеняет себя крестным знамением. — Ну-ка шире шаг, видишь, солнце уже высоко. Всю рыбу без нас переловят.

Я семеню, едва поспевая за ним, и в моем ежеминутно расширяющемся мире из-за плеч Иванушки-дурачка и Трех толстяков выглядывает голова какого-то Бога. Как назло, натирает кожу ремешок сандалии, но останавливаться, понимаю, нельзя, ведь там, в озере, остается все меньше рыбы. Ладно, про Бога спрошу потом, если не забуду.

Мы располагаемся на берегу озера. Папа Жора развязывает ленточку, и бамбуковое копье распадается на несколько колен. Вдвигает одно колено в другое, сначала появляется первая удочка, длинная, затем вторая — покороче. Разворачивает снасть, надевает на крючок кусочек теста и, трижды поплевав на него, забрасывает далеко в воду. Поплавок падает возле чашечки белой лилии, на которой неподвижно сидит стрекоза.

— Видел? Теперь ты попробуй.

Спешу тоже закинуть, меня разбирает любопытство, почему не улетела стрекоза, наверное, намочила крылья, а может, она мертвая. Однако моя удочка и леска слишком коротки, гусиный поплавок с красным острием плюхается почти у самого берега.

Вскоре мне уже смертельно скучно смотреть на неподвижный поплавок. Зато совсем близко от изломанной тени моей удочки выныривает лягушка. Если бы не папа Жора, можно было бы запустить в нее чем-то.

И зачем он меня разбудил в такую рань?! Вот и комар в шею впился — чешется. И ногу себе натер.

А папа Жора равнодушен к моим мукам. Собственно, ему были безразличны чужие страдания. Никому не мешая, но и не помогая, он жил в своем мире удочек, газет, папирос и водки. Наверное, единственным сторонним человеком, допущенным в его мир, был я, непонятно почему удостоившийся такой чести. Все чаще вспоминаю его слова: «Если человек не причиняет никому зла, это уже немало». Он и сам придерживался этой бесхитростной философии — не совершать ни добра, ни зла. Не знаю, правда, что он чувствовал, когда исповедовался в церкви. Стоя перед иконой Спасителя, считал ли себя большим грешником?

Он был родом из непонятного мне мира, где совсем иные мерки праведности и греховности, — совсем не те, что предлагали школьные книжки. И я учился быть осторожным в своих суждениях.

В нашем дворе о папе Жоре высказывались самые разные мнения. В этом старике многих раздражало высокомерие. Его считали гордецом, выжившим из ума, хотя ум-то у него был крепкий и ясный, вплоть до последних его дней. О нем порой говорили со снисходительным сочувствием: «Что поделаешь, ему ведь столько довелось хлебнуть на своем веку — и войну, и лагерь, и ссылку»; а иногда шипели за его спиной: «Живет паразитом на шее Симы, только и знает, что ловить рыбу да водку пить». В этих словах была, безусловно, доля правды. Но коль уж речь зашла о «паразите», то следует сказать, что в еде и в одежде папа Жора был крайне неприхотлив. Конечно, и картошка с селедкой тоже стоят денег, но, обращаясь к бухгалтерии, замечу, что он получал пенсию, из которой забирал оговоренную сумму на папиросы и рыбацкие снасти, остальное отдавал жене. Где добывал деньги на водку — эту тайну он унес с собой.

Хотя, повторяю, он всех раздражал. Проходя мимо соседей, лишь едва заметно кивал им седой головой, в чем тоже усматривали непомерную гордыню. Все же его побаивались, и потому всуе предпочитали упоминать его имя пореже.

Помню слова соседки бабы Кати: «Жаль его, но в рай он все равно не попадет» (что за привычка помещать души ТАМ на основании своих куцых представлений!). Баба Катя сказала это у церковной ограды, провожая взглядом мужчин, несущих к автобусу гроб, обитый алой материей с черными лентами. Как на барельефе, из гроба выступал высокий лоб папы Жоры, его крупный нос, виднелись впалые щеки и сухие губы.

А он оказался тяжеловат, гроб с папой Жорой. Хоть был я и парнем неслабым, ростом все же не вышел, поэтому приходилось приподнимать повыше напряженные руки. Меня же, однако, никто не просил приходить в эту церковь, тем более — нести гроб. «Но уж, коль так рвешься, возьми у ног. Теперь подняли. Да заберите эту буханку хлеба и выбросьте огарок! Понесли». Э-эх…

ххх

Солнце уже припекает. В ячейки плетеного садка, опущенного в воду, несколько карасей просовывают свои тупые головы. Весь улов, разумеется, папы Жоры. Он курит и зорко глядит за поплавком. А мне скучно.

— Что-то не клюет, — говорю с тоской. — Мне нужна кора, для кораблика…

— Ладно, иди. Заодно и червей накопай, — дает мне большой складной нож.

Иду в лес. Вонзив лезвие в землю, отрезаю пласт. Никаких червей здесь нет. Ну и ладно, я честно искал.

В голубоватых лучах, пробивающихся сквозь кроны, танцуют пылинки. Под ногами — осторожно, не наступи! — ягодка земляники. В шею впивается комар. Хлоп! Повсюду валяются огромные куски сосновой коры — хватит на пять кораблей! Но добегу во-он до той сосны. Выбегаю на опушку и… замираю.

На залитой солнцем поляне двое — мужчина и женщина. Лежат на животах и о чем-то разговаривают. На мужчине — черные трусы, на женщине — только сиреневые плавки. Я прячусь за стволом дерева и потом осторожно выглядываю. Мужчина кладет руку женщине на спину, гладит. Ветер доносит обрывки фраз: «…он этого даже не заслуживает…», «…ты просто забыла…».

У меня почему-то холодеет в животе. Неожиданно понимаю, что я еще очень маленький, ведь не могу же вот так лежать с женщиной, у которой открыта грудь. Зато теперь я знаю: если так холодеет в животе — значит, в жизни есть что-то сладостное…

Папа Жора стоит на том же месте. Про червей и не спрашивает. Смотрю в садок, там уже один к одному жмутся караси. Но мне не до рыбы, нужно делать корабль. Обстругиваю принесенный кусок коры. Ну кто еще, кроме папы Жоры, мне бы разрешил взять такой нож?! Подравниваю борта, нос, чтобы потом, принеся улов домой («Эти два карася поймались на твой крючок, держи, прынц») и, получив от мамы взбучку за испачканную футболку, опустить в ванну этот изящный кораблик с бумажным парусом.

Как я ждал того момента, когда мама, намылив меня и растерев мочалкой, разрешала потом недолго побаловаться. Вот тут-то разыгрывались баталии! Мой фрегат на всех парусах выходил в открытый океан. Его захлестывали волны, слева нападали пираты, справа — акулы, матросы прыгали за борт, капитан был ранен, акулы с гарпунами в брюхах шли на дно. Но в самый разгар сражения входила мама. Она выдергивала пробку, и океан мелел на глазах. Возникал водоворот, в который затягивало всех акул и пиратов. Я выпрыгивал из ванны, не вытеревшись как следует, надевал чистые трусики и несся к своему дивану, который приветствовал меня дружеским скрипом пружин. Белоснежная наволочка вмиг намокала. Впереди ждала полная приключений ночь…

Эта привычка не вытираться оставалась очень долго и раздражала всех, с кем мне довелось жить. Но с некоторыми привычками бороться трудно, как трудно забыть и тот кораблик из сосновой коры, который сулил большие, порою очень рискованные, странствия, но, однажды спущенный на воду, должен был плыть.

2

Каждую осень папа Жора готовился к зимней рыбалке. Его кухня превращалась в плавильный и кузнечный цех. Там беспрерывно горели конфорки. Папа Жора-алхимик надевал очки: в кухне стоял чад, месилась глина для формочек для мормышек, стучал молоток.

…Ночью в нашем доме зажигалось одно окно. Папа Жора поднимался по лестнице и звонил в нашу дверь. Я, четырнадцатилетний, залезал с головой под одеяло. Мои ночные кошмары превращались в явь.

Дверь отворяла мама. Кутаясь в халат, впускала папу Жору в квартиру. Я поджимал ноги к животу, превращаясь в жалкий комочек.

— Сереженька, — ласково пела мама над моим ушком.

…Под нашими валенками скрипел снег. Спали люди, кошки, птицы. Лишь на одном перекрестке рыбаки ожидали автобуса. Наконец он подъезжал. Проезд стоил недешево, папа Жора расплачивался и за меня тоже, но велел не называть родителям настоящую цену — жалел их заработанные гроши.

Автобус катил за город, к Киевскому морю. «Бу-бу-бу… вольфрамовая мормышка…», «бу-бу-бу… Клавка — редкая стервоза…» — слышал я сквозь дрему.

Многие рыбаки отходили недалеко от берега и, пробурив пару лунок, ждали рыбу. Папа Жора рыбу искал. Неутомимо носился по льду, оставляя позади множество прорубленных лунок. Как сейчас вижу его — в широком парусиновом плаще поверх ватника и шапке-ушанке. Плюет на ладони и, схватив древко тяжелого ледоруба, колет стальным наконечником толстый лед.

— Прынц, как учеба-то? — спрашивает, закурив.

— Нормально, твердая четверка.

— Небось, после школы пойдешь в институт?

— Наверное.

— Это правильно. Если Бог дал мозги, то их нужно использовать, а ты у нас гаврик башковитый… Знаешь, я ведь когда-то учился в институте, на инженера. Но с третьего курса ушел на фронт. Потом якобы за политику — в письме другу написал несколько крепких слов про Сталина — сел в тюрьму. На десять лет! Потом в ссылку покатил. И закончил свою трудовую биографию слесарем лекальщиком на заводе. Вот и все мои институты, э-эх… Ладно, пробей-ка новую лунку, а то замерзнешь!

Обессилевшей рукой я брал ледоруб. Минут через пять, однако, мое окоченевшее тело разогревалось, появлялась вера в себя. Я остервенело скалывал лед, даже расстегивал свой ватник, а папа Жора, поглядывая на меня, кривил губы в довольной улыбке.

ххх

— Вот как бывает: и погода хорошая, и рыбаки мы, вроде бы, неплохие. А не клюет.

— Да, — соглашаюсь, с трудом сдерживая радость.

Наконец-то! Сейчас мы смотаем снасти и направимся к берегу, к автобусу. Там, в автобусе, — тепло, там горе-рыбаки уже пьют водку и рассказывают небылицы о своих прежних уловах.

Папа Жора напряженно смотрит куда-то.

— Сматываем удочки! — кричит вдруг.

Вдали, по белоснежной глади, ползут черные точки. Одна, вторая, третья… Впереди, сзади — повсюду! Поначалу они кажутся разрозненными, но, присмотревшись, замечаю, что точки ползут в правильном порядке — навстречу друг другу, замыкая кольцо.

— За мной! — командует папа Жора.

Какие тяжелые валенки! Деревянный чемодан больно ударяет углами по спине. Поскальзываюсь и падаю, растянувшись на льду.

А черные точки увеличиваются, превратившись в мотоциклы Рыбнадзора.

— Прорвемся! — кричит папа Жора.

Расстояние между нами и мотоциклами сокращается. Следом за нами бегут несколько рыбаков, тоже надеясь вырваться из окружения. Но шансов у них нет. А мы — вырвались!

Неожиданно один мотоцикл меняет направление и, нарушив единую линию, устремляется за нами. Все — дальше бежать нет смысла. Папа Жора останавливается.

Мчится мотоцикл, взметая за собой снежные вихри. Тормозит возле нас. Милиционер в тулупе сжимает руль, подгазовывая. Уши его шапки опущены и завязаны под подбородком:

— Ты куды, сука, бежишь?! Или хочешь, щоб тебя персонально отвезли у отделение? То я сейчас устрою!

Папа Жора молчит. Плащ его распахнут, грудь под ватником — ходуном. Я, перепуганный, невольно останавливаю взгляд на его лице — сквозь маску старости просвечивает лицо отчаянного, крепкого мужчины, полного сил и жизни. Еще меня поразил его взгляд: не злой, а какой-то необычайно строгий…

Не знаю, почему тот мент из Рыбнадзора, выматерившись, развернул свой мотоцикл и уехал. Смешно предположить, что он испугался ледоруба в руках папы Жоры. Быть может, у милиционера вызвали жалость эти два беглеца-нарушителя — старик и подросток? Или смутно почувствовал в том старике некое величие?..

ххх

На девятый день после его смерти меня к себе пригласила тетя Сима. Налила в рюмки водку, подала на стол закуску. Перед тем как выпить, сказала про воздушные мытарства и про душу папы Жоры, которая теперь отошла от земли.

— А знаешь, Сережка, ведь наш Георгий был сыном генерала царской армии! Да, генерала артиллерии Андрея Пригоровского. В революцию красные его расстреляли. К счастью, их кухарка забрала к себе пятилетнего Жоржа и усыновила его. Я ту кухарку еще застала в живых. А после войны и лагеря Жора ходил на Подол, где его стриг парикмахер — их бывший конюх. Но Жорж никому не говорил о своем происхождении.

— Надо же. Значит, он — потомственный дворянин, — удивился я.

— Представь себе, что его крестным отцом был последний губернатор Киевской губернии. Ну-ка, погодь.

Поднявшись, тетя Сима ушла в комнату и вскоре вернулась с небольшой сумочкой. Достала оттуда затертую открытку из плотной бумаги, с едва видимым блеклым крестом вверху.

Бережно раскрыв открытку, немного отдалила ее от себя, затем прищурилась, стараясь найти желаемую строку:

— Свидетельство о крещении… Свидетельствует о том… Таинство совершил… Ага, вот. Крестные родители: Федор Федорович Трепов, генерал-губернатор Киева, — она развернула этот документ лицом ко мне. — Да, жизнь у моего Жоржа получилась горькой, как полынь…

Я смотрел на эту затертую от времени бумагу, и перед моим мысленным взором возникали гранитные плиты на заброшенных монастырских кладбищах, где были похоронены царские военачальники, известные украинские и русские ученые, дворяне. Надписи на тех плитах тоже потемнели и стерлись, и все вокруг них поросло травой и бурьяном.

С друзьями мы тогда часто лазали по тем заброшенным кладбищам, искали там, сами не знали, чего…

ххх

А папа Жора лежит на Берковецком кладбище. На линзе, прикрепленной к гранитной плите, его фотография — в полупрофиль, где папе Жоре лет пятьдесят: умное, мужественное и удивительно красивое лицо с благородными чертами. Сын генерала царской армии!

На той же гранитной плите заблаговременно приклеена и другая линза — с фотографией тети Симы. У нее фамилия мужа. Она моложе его на восемь лет. А сколько ей Бог отмерил прожить?..

И шумит над той плитой береза. На киевских кладбищах вообще очень много берез…

2002 г.

ПОСЛЕДНИЙ АВГУСТ

Повесть

Глава первая

1

Легкий скрип дверных петель. Перед тем как потянуть ручку, выдергиваю из-под продырявленного рыжего дерматина клочок войлока. Пальцы сами скручивают из него шарик. Затем дверную ручку — на себя, два прыжка через крыльцо — и вот он, двор.

Недалеко от нашего дома возвышается деревянный электрический столб, к которому приколочена табличка: «Переулок Наливайковский». Переулок — это дюжина хибар, сараи, сад и туалет.

Почему переулок называется Наливайковским, каждый из его обитателей объясняет по-своему. Например, старый лысый мебельщик Маслянский говорит, что это название происходит от фамилии казацкого атамана Наливайко, курени которого когда-то здесь стояли перед походом. А вот отец Аллочки, дядя Вася, уверяет, что Наливайковским переулок стал потому, что живущий здесь народ всегда любил наливать. «И песня такая есть: налей, налей бокалы, — напевает дядя Вася, откупоривая зеленую бутылку, — и в нос ударяет мерзкий запах. — Раз уж мы родились в Наливайковском, то, видать, и судьба наша — наливайковская».

Итак, в путь. Под подошвами моих сандалий постреливают и поскрипывают камешки, галька, стеклышки, попадаются бутылочные пробки, там и сям обрывки газет.

Вот дом мебельщика Маслянского, перед ним — диван с содранной обшивкой и ящик с инструментами. Далее — дом, в котором живет Аллочка.

Неподалеку — колонка с разболтанной блестящей ручкой. Дергать ее нам строго запрещено, впрочем, как — строжайше! — запрещено и пить воду из колонки. А хорошо бы хоть сейчас навалиться животом на железный стояк, ощутить приятный холодок и услышать, как откуда-то из глубин, урча, поднимается вода. Но стоит Аллочке пару раз нажать ручку, а мне налечь на стояк, как сразу раздается окрик мамы: «Игорь! Ты что, хочешь простудиться? А ну, марш от колонки!»

Далее — забор, за которым сад, где растут абрикосы, марель, сливы. Но прежде чем лезть, садиться на деревянные колышки и рвать ягоды, нужно крепко подумать — мокрая тряпка бабы Маруси в любую минуту готова проехаться по спине, а то и по лицу. Зато все свисающее со стороны двора можно смело рвать, лишь бы не ломать ветки — таковы правила, установленные самой бабой Марусей.

По двору гоняет воробьев Туз — кургузый щенок дворняжки. «Туз-Туз!» — подзывают его братья-близнецы Вадик и Юрка, подсовывая ему какой-нибудь огрызок. Вадик и Юрка старше меня на пять лет. Моя мама называет их хулиганами и дружить с ними запрещает. Впрочем, и сами братья ни за что не взяли бы меня к себе в друзья.

У крыльца своего дома роет в земле ямки сын тети Любы — четырехлетний Вовка. У него большая голова, слегка вздутый живот и кривые ноги. Вовка не умеет разговаривать и вряд ли понимает, что ему говорят. Завидя кого-то, он мычит и поднимает руки. А когда Вовке что-то не нравится, он падает на землю и рычит. Вадик и Юрка обзывают Вовку дебилом.

Ну и в самом конце этой дворовой кишки находится общий туалет — конечная цель моего утреннего путешествия. На дверях туалета не написано ни «М», ни «Ж». Зато со стороны внутренней… Нарисованные красным карандашом, ручкой, даже вырезанные ножом, рисунки забавных человечков, похожих на героев из журнала «Веселые картинки». Правда, в туалете все они — голые, стоят или лежат в странных позах, и по ним ползают мухи. А фигурки женщин — вообще умора: какие-то неуклюжие, уродливые…

На ходу подтягиваю штаны и иду обратно. Останавливаюсь у асфальтированной дороги — дальше идти одному мне нельзя. Там распахивается огромный мир: мчатся грузовики, катятся троллейбусы, куда-то спешат прохожие — рев, грохот. Даже самолеты, и те, похоже, летают только там, не залетая в клочок неба над нашим двором.

2

Дверь нашего дома распахнута. Бабушка Хана — низенькая, согбенная, с маленькой, как яичко, головой, пеликаньим носом и с жиденькими волосами, собранными в узелок, колдует над конфорками. На плите подрагивают крышки кастрюль, лопаются пузыри, из большой кастрюли торчат хвостики свеклы. Особенно заметен самый длинный, похожий на хвост крысы. Крысы, которую должен был убить отец в тот вечер, когда мама, открыв кладовку, вдруг вскрикнула и отпрянула назад.

— Она там! — дрожащим пальцем мама указывала на кладовку.

Я сжал кулачки и подошел поближе к бабушке. Папа вынес из кухни швабру. Он нес ее, как багор, напоминая индейца, который идет бить лосося.

Охота на эту крысу велась давно, не раз по ночам наша квартира оглашалась криком мамы: «Крыса!». Включали свет, возникал переполох. Я пулей долетал до бабушкиной кровати и шлепался в нее. Начинались поиски, но крысы и след простыл. «Семен, посмотри под столом, — указывала мама. — А на кухне. А под диваном…» Отец покорно ходил туда-сюда, но постепенно его движения становились все более вялыми, и, в конце концов, он изрекал: «Тебе показалось. У тебя под носом крысы бегают».

Однажды мама ее чуть не подстрелила: по ее словам, наша крыска средь бела дня безбоязненно двигалась к спальне. Мама запустила в нее крышкой от кастрюли. Конечно, промазала.

Предложения завести кота мама категорически отвергала. «Животные распространяют заразу. Кошка будет ходить по улице, лазать по крышам, по туалетам, а потом — прыгать на стол. Или вы хотите, чтобы Игорь заразился?» Маму не могли убедить ни аргументы, что кошки — животные чистоплотные, ни обещания, что после поимки крысы кошка навеки покинет наш дом. Нет, и все. Мама работала медсестрой в детской инфекционной больнице.

Отец заделывал постоянно возникающие щели-норы, бабушка сыпала туда мышьяк, в углу стояла мышеловка. Но крыса-невидимка была мастером своего дела — ей удавалось ускользать и существовать в нечеловеческих условиях. И вот, наконец, такая удача — крыска в кладовке!

Отец ударял концом швабры по всем углам. Я зажмурил глаза. Бедная крыска-Лариска… Но глухие удары становились все реже и вскоре прекратились.

— У тебя под носом крысы бегают, — изрек отец свою коронную фразу, означавшую — охота закончена.

Правда, для меня эта охота не прошла безболезненно. Утром маме взбрело в голову, что мне обязательно нужно сделать прививку. Заставила меня снять штаны и лечь на диван. Достала из ящика металлическую коробочку, в которой лежали шприц, иголки и пинцет.

Когда мамы нет, я тихонько вынимаю эту коробочку и играю «в больницу»: надеваю иголку на носик шприца и поочередно делаю уколы всем игрушкам. В эти минуты я безжалостен, не поддаюсь ни на какие уговоры. «У тебя желтуха», — говорю барсу. «А у тебя корь. Ну-ка, живо снимай штаны и ложись!» — приказываю зайцу. Самый больной в моей лечебнице — плюшевый мишка: у него коклюш, оспа и свинка одновременно, поэтому он получает самую большую дозу лекарств. После процедур все куклы отправляются в палату и с замиранием сердца ждут, не захочет ли доктор делать им уколы по второму кругу. Тут все зависит от общего состояния больного, настроения доктора, а также опасности разоблачения со стороны бабушки.

Но в то утро пациентом был я. Мама вскипятила воду, взяла шприц. Из иголки брызнула тонкая струйка.

— Не напрягайся, это не больно… Ну-ну, не плачь, уже все.

3

Всей семьей мы сидели за столом.

— Игорь, ешь сухари, — сказала мама.

Я окунул сухарь в тарелку с бульоном и, поболтав его, стал медленно вынимать, так, чтобы отваливались разбухшие куски.

— А ты почему не ешь? — обратился отец к маме.

— Что-то нет аппетита, — ответила она, выходя из задумчивости. Ее губы скривились и вытянулись.

— А когда он у тебя был, аппетит-то? — промолвил папа и потянулся рукой к мисочке, в которой лежали вареные кроличьи лапки. Папино лицо стало еще добрее, из глаз посыпались лучики. Вообще, таким уверенным в себе и счастливым отец бывал лишь за столом, нигде больше.

— А где гарнир?

Звякнула кастрюльная крышка, и над столом совершила несколько перелетов в обе стороны большая ложка с гречневой кашей. Затем появились дольки помидоров, стрелки зеленого лука.

— Ты обедаешь, как барон, — поддела его мама. — Разве голодранцы так обедают?

Не обращая внимания, папа сервировал стол возле себя: овощи — с одной стороны, гречневую кашу с кроликом — с другой, кружку с огуречным рассолом — с третьей.

— Обед главного инженера, — изрек он, полюбовавшись стоящими перед ним яствами.

— А ты и есть — главный инженер, — подтвердила бабушка.

— Хоть в одном мне повезло: теща — золотая.

Все-таки здорово, что папа — главный инженер. И зря мама называет его голодранцем. На заводе папа наверняка очень важный, ходит, сдвинув свои кустистые брови.

Вечером, придя с работы, он умывается и садится на свою табуретку в торце стола. На этой табуретке я могу сидеть в любое время, но только не тогда, когда папа собирается есть. Табуретка тогда превращается в его трон. Мама сидит напротив, но это место за нею как бы не закреплено — иногда она может умоститься посередке, иногда и на углу, а если нет аппетита, вообще не приходит к столу. Мое же место всегда посередине. Как на казни.

Папа тем временем доел гречневую кашу, так изысканно названную «гарниром». Я обожал это слово «гарнир», наверное, так же, как папа — гречневую кашу. В бедной нашей жизни оно было вестником из другого мира, мира красивых слов: гарсон, гардины, гармония…

Груда грязных тарелок в умывальнике росла, а у меня с бульоном не клеилось: сколько ни скреб по тарелке, сколько ни гонял от берега к берегу лепесток вареной луковицы, — бульона не убывало.

— А ну, доедай, — сказала мама.

Я тяжело вздохнул — разве в меня может столько вместиться? И почему папа ест, сколько хочет, а я обязан съесть сколько приказывают?

— Не могу больше, устал.

— А ну не выдумывай, доедай, — строго повторила мама. — Посмотри, какой ты худой.

— Сядь, как следует, — велел отец.

Пришлось еще и опустить ноги с табуретки.

— Пора его в школу вести, уже июль заканчивается, — сказал папа.

Дело в том, что я — ноябрьский, а в школу принимают лишь тех, кому семь лет исполнилось до сентября. Но родителям кто-то сказал, что можно «показать» меня директору, — вдруг разрешит пойти в этом году.

— Сегодня у нас что? Среда. Завтра мы с Леной идем делать рентген. Свожу-ка его в школу в пятницу, — отвечает бабушка.

— В пятницу приедет моя мать, — ни к кому не обращаясь, произносит отец. — Ну что, давайте компот, — он распрямляет плечи орлом, громко крякает.

— Надеюсь, она не останется у нас ночевать, как в прошлый раз, — спрашивает мама.

— А тебе жалко?

— Да, жалко. А где она будет спать?

— Я ее вместе с тобой положу, — папа улыбается, довольный своей шуткой.

— У нее что, нет своей квартиры? Слава Богу, у нее две комнаты. Она — богачка. А у тебя, голодранца, ничего нет.

— А ты ей завидуешь, — перебивает отец.

— Нисколько, — мама слегка поднимает подбородок. — Мне хватает того, что у меня есть.

Только бы они сейчас не начали ссориться.

— У тебя ротик такой маленький, а такой черный. Когда-нибудь возьму иголку с ниткой и зашью его, — угрожает отец. Но сейчас его голос совсем не страшный.

— А тебя никто не боится, — продолжает наступление мама.

— Сейчас мы увидим, боится или нет: вот сниму ремень и как дам по одному месту, — папа встает и шутя делает вид, что снимает ремень.

С улицы вдруг доносятся крики. Бабушка, прекратив мыть посуду, прислушивается.

— Что там случилось? — спрашивает мама.

— Черт его знает. Похоже, Васька опять напился и бьет Валю, — бормочет отец и вместе с бабушкой выходит из дома.

Слегка наклонившись вперед, мама смотрит им вслед, ее утиный нос вытягивается еще больше.

— Иди в комнату, — велит она мне и тоже уходит.

Когда мама скрылась, я подкрался к двери, затем очутился на крыльце и через минуту тыкался между мужских штанин и женских юбок, пытаясь разглядеть, что же происходит в доме Аллочки.

К дверям — не подступиться. Странно, почему никто не спешит к дому, когда там смеются? А вот когда плачут, зрителей — пруд пруди.

У закрытых дверей стояли бабушка, дядя Митя, папа, Маслянский, женщины.

— Милицию нужно вызвать!

— Васек, не будь фраером, — хрипел дядя Митя, отец Вадика и Юрки.

Дядя Митя появился во дворе недавно, не знаю, где он пропадал до этого. У него красная шея, да и весь он красный, как из борща. Дядя Митя в грязной майке, на его левом плече — татуированный эполет, во рту из угла в угол прыгает папироса. После того как он появился, Вадик и Юрка осмелели еще больше — никого вокруг не боятся. Недавно я увидел, как они курили за туалетом. Хотел подойти к ним, но Юрка замахнулся кулаком и обозвал каким-то новым словом…

— Бросила б Валька этого алкаша и нашла б себе другого, — говорила баба Маруся. — Но разве можно сегодня найти нормального мужика? Всех нормальных в войну перебили.

Баба Маруся живет одна — ее муж сгорел в танке. Вадик и Юрка называют бабу Марусю «жиропой», а она их — «выблядками».

— Игорь, ты почему здесь? А ну марш домой! — приказала мама, заметив меня.

Я послушно закивал, но продолжал стоять.

— Я сказала — домой! Или ты хочешь, чтобы что-то случилось?

Вот вечно так: всем можно, а мне — нет. Мама постоянно начеку — ждет, когда что-то случится.

— Если бы ты могла, привязала бы его к своей юбке, — часто говорит ей папа.

В этот момент я люблю его как защитника моих интересов. Я жду, чтобы он приказал маме: не запрещать мне гулять, где хочу; кушать, сколько хочу, и разрешить мне пить воду из колонки. Тогда останутся только папины запреты: ложиться спать ровно в девять часов и не «подсматривать» после этого телевизор. Отцовские запреты — незыблемы, а вот мамины, похоже, можно отменить. Но до сих пор папиных распоряжений на этот счет маме не поступало…

Наружная дверь вдруг распахнулась, все расступились. Выбежала тетя Валя, растрепанная, заплаканная. Волочила за руку Аллочку.

— Идем! Да идем же! — прикрикивала тетя Валя.

— Убью с-суку! — раздался вопль, и в дверях показался дядя Вася в спортивных штанах и футболке. У него — черные растрепанные волосы, губы, как две перекладины. — Трешку украла!

— Васек, утухни! Хочешь, чтобы опять мусора прикатили? — дядя Митя грудью заслонил ему дорогу.

— Жену не жалеешь, хоть бы о ребенке подумал! — зашумели женщины.

— Ша! Спать! Завтра все расскажешь! — дядя Митя стал решительно вталкивать отца Аллочки в дом.

— А шоб вас, сволочей, пересажали! — буркнула баба Маруся, хлопнув калиткой.

Вскоре мы с мамой — дома. Через несколько минут вошла и бабушка.

— Уговаривала Валю, чтобы оставила ночевать Аллу у нас, — не захотела. Ей неудобно.

— И куда же она, на ночь глядя? — спросила мама.

— Сказала, что к сестре.

— Бедная Валя, — мама вздохнула. — А где Семен? — на ее лице снова тревога.

— Помогает Ваську успокоить. Сейчас придет.

4

Вечером, как обычно, я отправился в свои владения, в свой уголок. Там стояла софа (так ее называют родители). Рядом с ней — картонный ящик, в котором лежали резиновые и плюшевые игрушки — козленок, барс, заяц с медными тарелками и, конечно же, транспорт — паровозик и грузовик.

Обычно перед сном я доставал своих героев из ящика, усаживал — кого на паровоз, кого в грузовик, заводил ключом зайца и под звуки марша отправлял в путь. Мой уголок тогда превращался в вокзал, откуда вылетали различные звуки и возгласы: «в-ж-ж» сменялось «ой-ой-ой» и «чух-чух-чух». Словарь расширялся после очередного кинофильма: «Приедешь, пиши», «Успеем прорваться, товарищ полковник» и даже «Прощай, Коля, прощай навеки…»

— Куда они едут? — однажды спросила бабушка, придя на «вокзал» в разгар посадки.

— Далеко, за тридевять земель.

Бабушка села в кресло и, натянув на стакан папин дырявый носок, принялась штопать.

— Он играет в эмиграцию, — произнесла она себе под нос.

Граница моего угла заканчивалась буфетом, поставленным специально так, чтобы я не мог лежа смотреть телевизор.

Ну а на софе весь день ждал своего друга плюшевый медвежонок с оторванным глазом-пуговицей и затертым тряпичным язычком. Медвежонок давно не мычал — что-то твердое, если потрясти, болталось у него внутри. Впрочем, я уже не шибко нуждался в его ложном мычании — таких плюшевых медведей тысячами делают на фабрике и доставляют в универмаги. Но с медвежонком было легче засыпать: прослушав сказку, мордой к стене сначала ложился он.

ххх

В тот вечер играть в своем углу не хотелось. Я залез на бабушкин диван, немного попрыгал, чтобы поскрипели пружины. И не дожидаясь родительских указаний, решил идти спать. Перед этим вышел на крыльцо, где у двери на ночь специально выставлялось ведро.

Зазвенело, как дождь по жести, только гораздо мелодичней: свое соло тенор начал робко, затем осмелел, потом — мощное крещендо, и постепенно — тише, тише, последняя капля, последний удар смычка… Аплодисменты!..

Потом почистил зубы, разделся, уложив штаны и рубашку на стуле, что обычно делала мама. Лег.

— Сынок, ты не заболел? — встревожилась мама, прикладываясь губами к моему лбу. — Нет, не горячий… Смотри, как Игорь аккуратно сложил свою одежду. Не то, что ты — приходишь и бросаешь, где придется, — кольнула она отца.

На мгновение я почувствовал гордость за себя: хорошо бы стать послушным и выполнять все, чего от тебя добиваются родители. Может, начать завтра же? Или… Нет, лучше послезавтра. А завтра — напоследок, еще пожить как человек.

Я повернулся на правый бок, на левом спать нельзя — там сердце. Уложил медвежонка и стал прислушиваться к разговорам взрослых.

— Что за дурной фильм, — сказала мама. — Сделай тише, Игорь спит.

Еле слышно зашлепали, удаляясь, папины тапки, которые он называет «капцями». У папы шаги — широкие, отчетливые — бум-бум-бум; у мамы — вкрадчивые, утиные, да и ходит она, перекачиваясь, по-утиному. Бабушка вообще не ходит, а переплывает, словно парит в воздухе… Она парила всю жизнь над ведрами и кастрюлями, не выпуская из рук веника, кухонных ножей и дырявых папиных носков. Нажав на педаль акселератора и потянув рычаги на себя, она взмыла до седьмого этажа дома, в который мы переехали. А потом, пожелтевшая, изъеденная раком, штопором пошла вниз, в мерзлую землю кладбища. Но смерть мстила этой старухе за прижизненное парение: смерть затолкала ее на самое дно могилы, присыпала комьями и снегом, утрамбовала и, для надежности, навалила сверху гранитную плиту, которая почему-то вскоре треснула пополам…

— Жалко Валю, за что ей такое наказание, — сказала мама.

— А ты мной недовольна. Смотри, уйду к другой, — с деланной угрозой в голосе произнес папа.

— Васька раньше так не пил, — помолчав, сказала мама.

— Он спивается так же, как и покойный Борис, — добавила бабушка. — Помню, тот запил, когда вышел из тюрьмы.

— А что, Васькин отец сидел? — спросил папа.

— Два года. В тридцать седьмом… нет, постой, в тридцать шестом, при Ежове, его выпустили на бериевскую амнистию. А из эвакуации он вернулся законченным алкоголиком.

— Отец от водки сгорел, и сын туда же, — добавила мама.

Возникла пауза.

— Завтра на заводе собрание, будут говорить о новом доме, — сообщил папа.

— Разве его уже закончили? — осторожно спросила мама.

Папа промолчал (наверно, кивнул).

— Эх, дали бы нам двухкомнатную квартиру… Но мы невезучие. Везет только богачам, а беднякам — никогда, — запричитала мама.

— Ничего, может, дадут и нам, — обнадежила бабушка.

— Если бы он не боялся выступать, а то ведь всего боится, — продолжала мама. — Только дома храбрый. Нам же полагается квартира, полагается. Сколько у нас метров на человека?

— Четыре, — буркнул отец.

— А надо сколько? Шесть. Но разве ты можешь чего-нибудь добиться? Нет бы — войти в кабинет директора или парторга, стукнуть кулаком по столу…

— Ты видела нашего директора и парторга? Иди к ним, добивайся. Рабочие их так ненавидят, дай волю — повесили бы на первом столбе.

— Тише, ша, Игорь спит, — зашипела мама.

В кухне запел сверчок. Интересно, какой он? Наверное, большой черный жук, сидит в норке и рассказывает свои таинственные истории.

— Лена, завтра в восемь мы должны выйти, — напомнила бабушка.

— Вы идете к Шалимову? — поинтересовался папа.

— Да. Спасибо нашей завотделением — ее сестра дружит с дочкой Шалимова. Я так волнуюсь — что покажет рентген? Подозревают камни в желчном пузыре, у меня во рту постоянная горечь. Надо будет дать Шалимову десятку.

— За одну консультацию — десять рублей? — возмутился папа.

— А что ты думал? Нельзя же не дать!

— За операцию тоже придется платить, — промолвил папа поникшим голосом.

— А как же! Боже, неужели придется удалять желчный пузырь, это же серьезная полостная операция… — и мама перевела разговор в область, где чувствовала себя как рыба в воде.

О пузырях, протоках и каналах она могла говорить часами, особенно накануне приступа. А во время приступа целыми днями лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и если шевелилась, то двигались лишь ее густые черные волосы и ноги, а халат оставался неподвижен. С тех давних пор я был уверен, что такое несметное количество «пузырей, протоков и каналов» находится в животе только у мамы. Она бережно несла это «хозяйство», время от времени лишаясь то очередного пузыря, то кусочка желудка. И все равно, когда, казалось, что болеть там уже просто нечему, мама шла к новому доктору, и тот обнаруживал в ее животе еще какую-нибудь загогулину, которую нужно удалять, и немедленно. С годами удаленные органы стали составлять мамин «золотой фонд» — она его бережно складировала в своей памяти, снабдив бирками, где по порядку стояли: год операции, имя врача, название больницы, особые обстоятельства. Вероятно, одной из причин, почему мама так редко ходила на пляж, был ее живот, изрезанный вдоль и поперек…

В телевизоре зазвучала музыка — фильм закончился.

— Ну что, гей шлофн? — сказал папа, хлопнув ладонями по подлокотникам кресла.

Началось общее движение. Вскоре из кухни донеслось позвякиванье носика умывальника и папино фырканье. Затем папины — бум-бум-бум — шаги. Щелчок кнопки телевизора — и комната погрузилась во мрак.

Я покрепче прижал мишку к себе. Смутно слышал, как на кухне выдвигались ящики, звенели ручки ведер, как, осторожно ступая, мимо прошла мама. В полутьме я вдруг как будто увидел белого кролика. Хотел его погладить, но кролик внезапно посерел и ощерился.

— Крыса! — заорав, я вскочил с кровати и указал на кладовку.

Вбежали родители, вспыхнул свет. Папа рванул дверцу кладовки, заглянул внутрь.

— Господи, сколько мы должны мучиться в этой норе! — запричитала мама. — С крыши течет, на стенах грибок, в кладовке крысы.

— У тебя под носом крысы, — огрызнулся отец, захлопывая кладовку. — Заколотить ее к чертовой матери!..

Выключил свет и ушел. Мама — следом за ним.

— Ба, можно к тебе?

Несколько быстрых шажков, мастерский прыжок — и я в теплой бабушкиной постели. Разлегся королем. Жду. Под мою голову осторожно подкладывается подушка. Скрипят пружины — и рядом ложится кто-то огромный. Я прижимаюсь к ней, зарываюсь в нее, трусь носом, как щенок. Ее мягкая ладонь гладит мои плечи, спину, и по всему телу, до самых кончиков пальцев, разливается тепло. Губы мои улыбаются, ресницы дрожат. Тепла уже так много, что, кажется, плывешь в его море.

— Спи…

5

На кухне хлопотала бабушка.

— Ба, а где мама?

— Пошла на работу.

Все-таки жаль, что мама на работе. Иногда она работает днем, а иногда дежурит в ночную смену. Со мной, правда, мама играет редко и книжки мне читает не так часто, как хотелось бы. Но все равно, лучше, когда мама дома. Потому что тогда кормит меня она, а не бабушка, а с мамой бороться мне гораздо легче. Бабушка сначала выторгует у меня несколько ложек. Как я ни силен в математике, все же на одну-две ложки она обязательно обмахлюет. Если я отпрошусь «отдохнуть», она будет преследовать меня по всему дому, пока не прижмет в каком-нибудь углу и не заставит проглотить. Словом, от бабушки не отвертеться.

А вот с мамой справиться куда легче: мама только поначалу делает вид, что намерена в меня впихнуть всю тарелку. Вначале она строгая: лицо серьезное, сидит прямо, ложка в руке — как сабля. Но после третьей ложки я затягиваю время, долго пережевываю, кашляю, отдыхаю, и мама потихоньку начинает терять терпение. Тут главное — выдержать характер, не провалить всю тонко продуманную операцию. Если наотрез откажусь — мама начнет угрожать и кричать. Скандалов я не люблю. А если проглатывать и прожевывать слишком быстро, мама тоже станет увеличивать темп. Потому темп нужно сбавлять медленно, пока мама, обессилев, не опустит руки и не отпустит на волю. Короче, с мамой бороться можно.

Сегодня мама на работе. Детская больница находится на Батыевой горе, где я до сих пор так ни разу и не был, хотя мама обещала меня туда взять. Сама больница меня не очень-то интересует. Тоже мне невидаль — лежат на кроватях зареванные дети со спущенными штанами, а мама делает им уколы. Не хочу я в ту больницу еще и потому, что маме может вдруг прийти в голову жестокая мысль — положить и меня с теми детьми, чтобы сделать укол.

Зато мне ох как хочется побывать на самой Батыевой горе. Наверняка там верхом на коне сидит Батый. Я знаю этого Батыя по книжке о витязях. Он — толстый и страшный, и конь у него — могучий, с черной развевающейся гривой и огромными копытами… А вокруг скрипели телеги, ржали кони. И хлопали попоны, и плескались на ветру знамена, и слышалось гиканье. На следующей странице горел город. И метались перепуганные киевляне, рушились обугленные балки. И огненные головешки шипели в снегу. А татары орали и лезли на ворота. Летели копья и стрелы — одна стрела, просвистев у самого моего уха, со звоном вонзилась в стену. Тогда я натянул тугой свой лук и запустил стрелу в Батыя. И ранил его!

На следующей странице я побежал вместе со всеми. Укрылись мы в Десятинной церкви. Мы рыли подземный ход, чтобы проползти к склону горы и покатиться вниз, к Днепру. Но татары запустили в ход тараны и метательные машины. И тяжелые камни полетели в церковь из катапульт. Но мы продолжали рыть, потому что другого выхода не было. А где-то вверху, под куполом, кружились ангелы, приготовившись ловить наши души. И со святых осыпались золоченые нимбы. И ползли трещины по стенам, и гасли свечи. Вдруг раздался чудовищный грохот, и Господь с перекошенным от ужаса лицом рухнул на землю. И нас всех накрыло обломками…

— Ба, почитай.

— Позже, мне еще нужно убрать в комнате.

— Ладно, позовешь, — и я пошел во двор.

Возле своего дома ковыряется в земле вечно замурзанный Вовка-дебил. Хоть он и дебил, зато добрый. Иногда мне кажется, что Вовка — самый добрый человек во дворе, а может, и на свете.

У колонки жизнь бьет ключом: ползают жучки и букашки, чуть дальше чистят перышки воробьи — «жидки», так их называют Вадик и Юрка. Недавно у братьев появились рогатки, настоящие — из толстой проволоки и с крепким бинтовым жгутом. Вчера они подстрелили воробья: набросали хлебных крошек, сами спрятались в кустах, а когда птицы слетелись, открыли по ним огонь.

— Убили жидка! — братья выскочили из засады.

— Это я его подстрелил! — заявил Юрка, поднимая воробья за лапку.

— Нет, я!

Они чуть не подрались. Но Юрка вдруг отшвырнул мертвую птицу и убежал. Когда они скрылись, я подобрал воробья. Кожица его под жиденькими перышками была тонкой, голова болталась, клюв раскрыт. Даже крови нигде не было, только один бок сильно вздулся. Я обмыл его в луже, отнес к забору и закопал. И пропел то, что обычно поют, когда выпускают божью коровку: «Улети на небко, там твои детки, кушают котлетки…». Он обязательно должен ожить и улететь, этот жидок-воробушек. А его могилка стала моим секретом. Иногда я подхожу и проверяю, в могилке ли он или уже улетел?

ххх

На крыльце у своего дома на табуретке сидит дядя Митя. В майке и спортивных штанах. Пыхтит папиросой. Когда он почесывает плечо или шею («сучьи мухи»), татуированный эполет на его плече двигается, словно матерчатый. На его руках бугрятся мышцы. У папы на руках много волос, но таких мышц нет. И эполета на плече, конечно, нет. Папа вообще какой-то домашний, а дядя Митя — уличный. У папы кожа белая, молочная, он всегда быстро обгорает на пляже, становится красным, как помидор. Потом мама, смазывая ему спину кефиром, выговаривает: «Просила же, не лежи на солнце, что за человек!». А вот у дяди Мити кожа бронзовая. Наверняка, он может целый день лежать на солнце — и ничего. Еще папа не умеет плавать — входит в воду по шею, разворачивается и плывет к берегу, как собачонка. А дядя Митя, я уверен, плавает, как акула, может легко переплыть даже на другой берег Днепра. И все потому, что дядя Митя — водитель, а папа — главный инженер.

Иногда я думаю: вот если бы папа тоже сделал себе татуировку на плече и стал курить папиросы. Тогда он остался бы тем же папой: так же покупал мне мороженое, водил на пляж, но стал бы немножко и дядей Митей, и отлупил бы Вадика и Юрку, чтобы они меня больше не обзывали «жидком» и не обстреливали из рогаток.

…Когда я пришел домой зареванный и пожаловался, что в меня Юрка стрельнул — вот, на груди пятнышко от скобки, бо-олит! — папа, побледнев, сорвался с табуретки и погнался за ними. Братья — наутек. Я выбежал во двор, чтобы посмотреть, как папа их догонит и надерет им уши. Папа бежал очень смешно: он как бы перекатывался, часто перебирая короткими ногами и почему-то прижав руки к карманам брюк. Вадик и Юрка неслись к забору. Уже было ясно, что папа их не догонит. Братья перемахнули через забор и — вперед. А отец развернулся и пошел назад. Даже не запустил в них палкой! Мне стало грустно до слез. В ту минуту я понял, что папа, как бы ни хотел, не сможет меня защитить. И еще я понял, что если тебя сегодня называют «жидком», то завтра будут расстреливать из рогатки…

Вечером бабушка, допив чай, направилась в дом Вадика и Юрки. Я испугался за нее, ведь бабушка такая маленькая, даже меньше папы. Но все обошлось: вскоре она возвратилась живой-невредимой. Сказала, что они меня больше обижать не будут. И спросила, не болит ли ранка. Конечно, не болит — мама уже два раза смазала ее зеленкой, испортив всю картину: разве можно боевое ранение смазывать зеленкой?!

6

Из калитки вышла баба Маруся с ведром.

— А-ну, силач, покачай, — попросила, повесив ведро на крюк колонки.

Это мне — раз плюнуть. Р-раз, р-раз!

У бабы Маруси — один серьезный недостаток: мокрая тряпка, которой она может проехаться по спине, если рвать ягоды с забора. Но иногда она сама дает мне вишни или сливы. Непонятно, зачем бабе Марусе такой злющий Полкан? Не пес — чудовище.

Еще у нее есть шлемофон из черной плотной материи, с выпуклыми ромбиками, наушниками и ремешком. За него я готов отдать все на свете. Однажды баба Маруся подозвала меня и дала его примерить. Жалко, что Аллочка не видела. Правда, шлемофон оказался немного великоват, таких голов, как моя, вместилось бы две или три. Все равно, в этом шлемофоне я сразу стал большим и смелым. Как танкист Шолуденко, фотографию которого я видел в Парке Славы. Папа повел меня туда в День Победы.

…В длинной, широкой аллее, возле одной могильной плиты толпились взрослые. Там, со снимка в рамочке, улыбался парень в шлемофоне. Папа сказал, что этот танкист первым на своем танке ворвался в Киев, когда гитлеровцы драпали. Тогда я решил: вырасту — тоже стану танкистом, и, если понадобится, освобожу Киев от всех фашистов!.. Затем мы подошли к высоченному, уходящему пикой в небо, памятнику. Над горою принесенных цветов дрожал воздух, раскаленный от пламени. Монетки, звонко ударяясь о прутья металлической решетки, падали вниз, туда, где горел вечный огонь. Протиснувшись, папа стал читать на стеле высеченные имена погибших воинов. А я играл ремешком его часов. Но вскоре потянул его за руку — пора, мол, уходить, а то раскупят все мороженое. Когда мы возвращались домой и кончик моего языка едва поспевал слизывать падающие белые капли, папа как-то странно взглянул на меня и сказал:

— Тебя назвали Игорем в честь моего отца. Его тоже звали Игорем. Игорь Исаакович Баталин. Мой отец погиб на войне, защищая Киев. Теперь ты, сынок, — продолжатель нашего рода.

Я на миг замер. Сердце наполнилось гордостью за деда-героя. Но, в то же время, стало и как-то страшно: ведь это совсем не шутка — быть продолжателем нашего рода!..

ххх

— …О, ты глянь, алкаш проснулся, — громко сказала баба Маруся.

В дверях показался папа Аллочки — нечесаный, хмурый.

— Здорово, Васек, — приветствовал его дядя Митя. — Ну, ты вчера выдал джаз. Доиграешься — загребут в мусарню. Как голова-то? Может, ополстаканимся?

— Хорошо бы…

— А чтоб вас, гадов, пересажали, — проворчала баба Маруся, снимая с крюка ведро.

— Слышь, ведьма, чем ворчать, дала бы лучше пару соленых огурцов, — сказал ей дядя Митя.

— Гони гривенник.

— Гривенник? С рабочего человека? Васек, мелочь есть?

Дядя Вася порылся в карманах, достал пару монет. Отсчитав деньги, дядя Митя подошел к бабе Марусе.

— На, держи.

Она зажала монеты в кулаке и пошла к себе. Через минуту вынесла два больших огурца, с которых стекал рассол.

— Глянь, какие красавцы, у самой слюнки текут.

— А ты их проглатывай, проглатывай, — прохрипел дядя Митя, глядя ей прямо в глаза.

— А ну, охальник, пошел вон! — баба Маруся захлопнула калитку.

Мужики скрылись в доме дяди Мити, и двор опустел.

…Впереди — целый день. Без Аллочки! Тетя Валя ее увезла. Отправиться бы на поиски. Но у меня нет денег. Вру — у меня есть тридцать копеек, которые я прячу в спичечном коробке, на дне ящика с игрушками. Десять копеек я нашел на улице, а двадцать — тоже нашел, на кухне. Монетка лежала у самой ножки стола. Я спрятал ее в карман и выжидал, заметит ли бабушка пропажу.

Вечером она села на кухне, раскрыла свой кошелек. Дважды пересчитав деньги, задумалась. Взглянула на меня. Я уж было решил — пора сдаваться властям: нужно незаметно подложить монетку под стол, а потом якобы найти и отдать. Из рук в руки. Честно, благородно. Но в последнюю минуту передумал — авось пронесет.

— Думаешь, я потеряла?

— Да, ба.

Сердце бешено тарахтело. Если бабушка сейчас пожалуется папе, тот поднимет тревогу и объявит розыск. И тогда… страшно представить.

— Наверное, я ошиблась.

— Да, ба, — повторил я, понимая папины слова «деньги даром не даются».

Зато теперь я — богач! Зачем мне деньги? Во-первых, куплю себе мороженое. Во-вторых, коплю «на черный день» — так говорит папа, а в денежных вопросах я ему доверяю. По правде, я немножко побаиваюсь этого «черного дня»: наверное, тогда станет темнее, чем ночью, загремит гром, налетят летучие мыши. Тут главное — не зевать и не ловить ворон, а что есть духу мчаться в бабушкину постель. Только непонятно, зачем мне тогда понадобятся деньги?

7

Недавно скандал в Аллочкином доме закончился иначе. Вечером, когда папа читал газету, мама и бабушка сидели на диване, о чем-то беседуя, а я в своем углу играл в «эмиграцию», в комнату вбежала Аллочка.

— Баба Хана! Папа маму бьет!

…Тетя Валя — добрая, в очках, с востреньким носом, почти всегда улыбается. Правда, улыбкой какой-то жалкой. Она продает билеты в киоске. Возвращаясь с работы, порой угощает меня конфетами. Не понимаю, за что ее бьет дядя Вася.

Около их дома толпились соседи.

— Сколько это может продолжаться?! Неужели нет на него управы?!

На крыльцо вышел дядя Вася, лохматый, насупленный, руки в крови.

— Тюрьма по тебе плачет! — закричали женщины.

— Ты что, ирод, творишь! — громче всех разорялась баба Маруся. — Ты за что ее бьешь?! Не бьешь? А руки?! Погляди на свои руки!

Дядя Вася вытер о штаны окровавленные руки.

— Курицу резал…

Он угрюмо оглядел соседей. Сейчас как кинется на всех… Вдруг раздался бас:

— Ну-ка, тарищи, посторонись, — раздвигая собравшихся, вперед продвигался милиционер. — Значит, опять за свое. Ох, Вася, выпросишь ты у меня пятнадцать суток.

Несправедливо — стоило начаться самому интересному, как меня увели домой. Зато теперь я не один — у нас дома Аллочка.

Иметь бы младшую сестричку! Мы бы вместе с ней пускали кораблики, прыгали на бабушкином диване, она бы съедала и мою порцию бульона. Но сколько ни прошу родителей подарить мне младшую сестричку — отказываются. Каждый раз — что за люди? — у них миллион причин в оправдание: то, говорят, капуста, в которой находят детей, не уродилась, то аист не прилетел, то мама должна готовиться к операции. Впрочем, на капусту и на аиста с недавних пор я не шибко надеюсь. Вон, у тети Любы сначала надулся большой живот, а потом появилась коляска с ребенком. Значит, с капустой все в порядке. Подозреваю, всему виной мамина операция.

Детей вынимают из живота, развязав женщине пуп. Это я знаю точно. Свой пуп я берегу как зеницу ока. А родители темнят. Они не догадываются, что недавно я обнаружил на полке одну серьезную книгу. Книга мамина. Папины книги — о шпионах и разведчиках, на обложках нарисованы мужчины с пистолетами или блондинки с меховыми накидками на плечах. Там все выдумано и неправда. А мамина книга без рисунка на обложке. Зато правдивая. С таким жутковатым названием: «Акушерство и гинекология». Слова эти запретные, их нельзя произносить вслух, а то еще родители догадаются, что я без спросу открыл эту книгу.

Тети там очень похожи на тех, что нарисованы на дверях туалета — тоже без платьев и без купальников. Голые. Правда, туалетные — веселые, озорные, а в книге — серьезные, строгие, того и гляди закричат: «Игорь, ты что — хочешь простудиться? А ну, отойди от колонки!». На первых страницах они стоят раздетые перед врачом, поднимают руки вверх, наклоняются. Затем идут рисунки неинтересные: какие-то узлы, трубки, пузыри. Потом появляются животы — сначала маленькие, затем большие. В животах, свернувшись и поджав ноги, точь-в-точь, как я во сне, только без мишки, лежат лысые уродливые дети. Больше всего меня поражает рисунок, на котором изображена лежащая женщина с широко расставленными ногами — точно паук, а из дырки под ее животом появляется чья-то маленькая голова…

ххх

Когда Аллочка поела, мы отправились в «мой уголок». Вскоре вошла бабушка и сказала родителям:

— Алла сегодня останется у нас, а Валя поехала к сестре.

Мы с Аллочкой переглянулись и продолжали играть. Звери запрыгивали друг на дружку, рычали, блеяли, заяц ударял в тарелки. Но Аллочке это скоро надоело.

— У тебя куклы есть? — спросила она полушепотом. Кажется, она чего-то стыдилась.

— Нет, у меня только звери.

— Моя кукла осталась дома.

— Поклянись, что никому не скажешь.

— Клянусь.

Я достал спичечный коробок, в котором хранил деньги. На коленях мы подползли к углу, уперлись головами в стену.

— Тридцать копеек, — с важным видом я вернул коробок на прежнее место.

— А у меня дома целых пятьдесят копеек есть, мне мама подарила.

— Зато меня папа в субботу поведет в парк и купит мороженое!

— Мне папа тоже купит мороженое!

— Ничего он тебе не купит, потому что он — алкоголик!

Аллочка толкнула меня кулачками в грудь. В ответ я обхватил рукой ее шею и зажал в «ключ». Она стала вырываться, а я попытался повалить ее на пол. Чьи-то руки схватили меня сзади.

— Перестаньте! — приказал папа.

Пару раз я попытался ударить ее ногой.

— А чего она дразнится!

— Он первый начал, — пожаловалась Аллочка, села на кровать и заплакала. По-взрослому — опустив голову и закрыв лицо ладонями. Тихо, только плечи подрагивали. Я вдруг подумал, что, наверное, так плачет ее мама.

— Игорь, разве можно бить девочку? — пожурила мама.

— Все, не плачь, — бабушка села возле Аллочки и, прижав ее голову к себе, стала гладить.

Разве можно так кого-то гладить, кроме меня? Значит, меня уже никто не любит?! Предатели! На глазах заблестели слезы.

— Эх ты, а еще танкистом хочешь быть. Ты — нюня, — сказал папа. Такого оскорбления не прощу ему никогда! И слезы в два ручья брызнули из глаз.

— Он сильно перенервничал за день, — сказала бабушка, продолжая прижимать к себе уже притихшую Аллочку. — Пора их укладывать.

— Все, убирай игрушки, — велел папа.

Шмыгая носом, я принялся складывать игрушки. Заяц на прощанье ударил в тарелки — «дзинь». Аллочка, слабо улыбнувшись и хитро стрельнув глазками, присела на корточки рядом и стала мне помогать.

— Помиритесь, — сказала мама, соединяя наши руки.

Наши мизинцы крепко соединились, словно два крючка. Бабушка расстелила постель.

— Может, пусть они спят отдельно? — неожиданно предложила мама.

— Ты что, боишься стать молодой бабушкой? — усмехнулся папа.

— Ну и шутки у тебя.

— Пусть ложатся «валетом», — бабушка принесла еще одну подушку.

И мы легли: я — у стенки, Аллочка — лицом к телевизору (везет же). Поначалу я немножко злился, завидуя, но через пару минут раздался строгий папин голос: «Повернись и спи», и Аллочка послушно повернулась.

Ночью я проснулся от странных звуков. Поначалу подумал, что это из комнаты родителей. Интересно, спят ли они тоже «валетом»? Вряд ли. Спали бы «валетом» — не были бы мужем и женой. «Валетом» спят только дети. Родители там, у себя, обычно шепчутся — секретничают. Потом скрипят пружины кровати и сквозь скрипы доносятся странные мамины вздохи. Душит ее папа, что ли? Все, похоже, закончилось. Нет же, снова шепчутся. Кажется, спорят. Снова скрип пружин. Они там что — прыгают? А мне — вот наказание! — даже шевельнуться нельзя: стра-ашно. Неужели они занимаются тем же, чем и фигурки, нарисованные на дверях туалета? Этого еще не хватало! Папа — уважаемый человек, главный инженер на заводе, мама — гроза всех желтушных детей в больнице, предали мои чувства, уподобившись туалетным уродам. И куда смотрит бабушка?!

…Плакала Аллочка. Лежала и тихо всхлипывала. Зря, конечно, я с ней подрался. Хоть она и первая меня по ноге ударила. Я сполз с софы, подошел на цыпочках к картонному ящику, достал оттуда спичечный коробок с деньгами.

— На, возьми.

Аллочка вытерла слезы, взяла монеты.

— Нет, лучше пусть они хранятся у тебя, — и вернула мне деньги.

Вдруг наклонилась ко мне, обняла и поцеловала. В губы. Я слегка испугался, сам не знаю, чего.

— Я тебя бить больше никогда не буду.

— И дразниться не будешь?

— Нет, клянусь.

— Полезли завтра в сад, — предложила она.

— Давай еще раз поцелуемся, — и я потянулся к ней своими сомкнутыми губами.

Заскрипел бабушкин диван. Мы замерли — вдруг проснется! Тишина, лишь едва слышное посапывание.

— Давай спать вместе.

— Давай.

Я перебросил ее подушку на свою сторону, и мы нырнули под одеяло. Между нами оказался «классический третий» — друг-мишка, сто раз привитый от всех болезней. Он хотел оставаться с нами, но я взял его за ухо и бросил в угол.

— Когда вырастешь, ты кем будешь? — спросила Аллочка.

— Не знаю. Наверное, танкистом. Или врачом. А ты?

— Артисткой. Как Любовь Орлова. Видел фильм «Цирк»? Вот и я такой хочу стать.

— Ты завтра будешь у нас целый день?

— Не знаю… — вдруг умолкла. — Давай спать.

Я хотел было предложить поцеловаться еще раз. Но она повернулась лицом к стене, поджала ноги к животу. Мне спать не хотелось. Большим пальцем ноги я пару раз легонько ударил по ее пятке. Аллочка оттолкнула — перестань, мол. В другое время, конечно, я показал бы ей, как брыкаться, но еще не были забыты слова клятвы.

8

Под окном нашей комнаты был сад. Собственно, этот небольшой пустырек, огороженный со всех сторон тыльными стенами домов, садом-то и не назовешь — земля повсюду изрыта, в воздухе над одуванчиками парят рои мошек, у одной из стен среди лопухов отвоевал себе место под солнцем куст малины. В центре этого захолустного Эдема растут шелковица и невысокая яблоня.

У каждого дерева и куста — своя история болезни. Скажем, яблоня — это прямая дорога к дизентерии. Впрочем, зря мама так переживает — неспелой антоновки много не съешь: надкусишь яблоко и тут же выплюнешь — кислятина. Шелковица — «травмпункт»: зеленка на моих разодранных коленках, отлетевшие и потерянные в траве пуговицы, разорванные рубашки. Зато шелковица — это и ягода, черная, налитая, затянутая паутинкой, висящая на самом краю ветки. Тянешься к ней двумя напряженными пальцами. Рви же! Потом, усевшись поудобнее на ветке, бережно снимаешь паутинку и погружаешь ягоду в свой истекающий ожиданием рот… Куст малины — это «скорая помощь», больница на Батыевой горе.

— В малинниках водятся змеи, — предупредила мама, когда пришла весна и на подоконнике появились грязные следы от моих сандалий. — Тому, кого укусила змея, делают уколы в живот.

— Это правда? — уточнил я у бабушки. Не исключено, что мамина змея — из той же «бригады», что и Бабай, и милиционер, забирающий детей, которые не хотят есть.

— Может быть, и правда, — ответила бабушка после недолгого раздумья. — Моего брата Милю когда-то укусила змея, и его еле спасли. ………………………………………………………………………………..

…Утром мы с Аллочкой — в саду. Первым делом, спешу показать, как ловко схватываю кузнечиков. В стеклянной банке, куда брошены листики и пучки травы, томятся узники. Один, самый большой, с оторванной лапкой, — моя добыча. Аллочка — тоже не промах: сложив ладошки домиком, подкрадывается, наклоняется и, падая на коленки, — хлоп! — накрывает нового кузнеца.

— А я осенью в школу иду.

— Ну и что! Я тоже в этом году в школу пойду.

— Никуда ты не пойдешь. Ты еще маленький, тебе еще нет семи.

— Опять дразнишься. Сейчас как врежу.

— Тоже мне напугал. Вот и не догонишь! — дернув меня за воротник, она срывается с места и убегает.

Я — за ней. Носимся по саду, спотыкаемся, падаем.

— Не догонишь, не догонишь! Все, пусти, порвешь, — просит она, когда мне удается схватить ее за платье.

— Будешь еще дразниться?!

— Нет, ну все, пусти…

— А я умею лазать по деревьям, — подбежав к шелковице, несколькими ловкими движениями взбираюсь на ветку.

— Я тоже так умею!

Аллочка прыгает, как обезьяна. Ее нога съезжает по стволу, она бесстрашно делает еще одну попытку, теперь удачную, влезает на одну ветку, на вторую, на третью. Еще бы! Ведь она мечтает стать как Любовь Орлова: в блестящем купальнике перед глазами замерших зрителей споет свою «Мэри-Мэри — чудеса…». И, отбросив шляпу с пером, начнет медленно опускаться в пушку. А потом — ба-бах! — полетит под купол цирка. В зале сидят папа и мама, хлопают. Папа — в костюме, выбритый, непьяный. Мама — с новой прической, в цветастом шелковом платье, которое она уже давно не надевала. После представления папа купит торт и лимонад и все вместе придут домой. Аллочке отрежут самый большой кусок торта с розочкой. Будут есть торт и смеяться. Затем папа подхватит Аллочку под мышки, перенесет к центру комнаты, подложив свою огромную правую ладонь ей под живот, а левую — на спину, и начнет кружить: «Полетели — у-у-у!». Руки — в разные стороны. Перед глазами замелькают стол с недопитым лимонадом, мама, комод. Потом Аллочка снимет блестящий купальник, отколет бумажный цветок и разложит кресло, на котором спит. Тихонько подойдет мама, сядет на краешек, и Аллочка-доня повернется на бочок, чтобы мама погладила ей спинку. И поцеловала в шею, туда, где персиковый пушок косички.

Завтра — выходной. Аллочка проснется от щебетанья птиц и побежит в комнату родителей. Заберется к ним в теплую постель, посередке, так, чтобы с одной стороны — папа, с другой — мама. Папа будет ее гладить и немножко с нею баловаться, продолжая разговаривать с мамой, о чем угодно: на заводе новый бригадир… пора консервировать помидоры… на могиле отца нужно поставить ограду…

Она помнит дедушку Бориса: лысый слепой старик лежал на диване, укрытый темным одеялом. Иногда что-то насвистывал — из сложенных трубочкой губ вылетали мелодии. Но чаще молчал или кашлял. Она запомнила его пальцы: длинные, костлявые, крепко держащие край одеяла, словно кто-то собирался это одеяло у него отнять. Когда они оставались дома вдвоем, дед подолгу лежал молча, а потом вдруг спрашивал, какая сегодня погода или какого цвета у нее глаза. Слушал не моргая, лишь изредка его сухие губы шевелила малозаметная улыбка. «Ты цикавая», — произносил он.

Втайне, чтобы никто не знал, она называла его «дед Борис — председатель дохлых крыс». И хихикала, тихонько передразнивая. Мама не разрешала близко подходить к деду, говорила про какую-то туберкулезную палочку, от которой якобы можно заразиться. Возле кровати на табуретке стояла его посуда, под подушкой лежало полотенце. Но никакой палочки у деда Аллочка не видела.

Еще она помнит, как папа и мама брили деда, когда тот обрастал щетиной на лице и ежиком на макушке — ну настоящий председатель дохлых крыс! Родители намыливали сначала его лицо, сбривали, затем — голову. Когда брили голову, дед как-то странно оживлялся. Просил, чтобы осторожней на темечке, потому что на темечко ему трое суток подряд лили ледяную воду — по капле, по капле, суки! — когда пытали на допросах в Лукъяновской тюрьме… Дед плакал, как ребенок, тер руками свои слепые глаза, начинал сильно кашлять и орал, чтоб ему дали водки. Укладывая, мама его успокаивала: «Ну не надо, ну успокойтесь», водку, однако, не давала. Подсовывала к его рту кислородную подушку, трубку от которой дед сначала выплевывал, но мама слезно упрашивала. Дед брал и, наконец, умолкал. А папа уходил из дому и возвращался поздно. Пьяный. Кричал на маму. Так повторялось каждый раз во время бритья, но дед сам просил его брить, когда на макушке ладонь начинал колоть черный ежик.

Однажды ночью дед раскашлялся сильнее обычного, и все проснулись. Включили свет. Аллочке почему-то стало страшно. Она стояла, прижавшись к стенке комода. Дед кашлял так, что жилы на горле вздулись. Отталкивал кислородную подушку. Вдруг затих, вцепился своими пальцами в одеяло и притянул его к самому подбородку. Долго молчал. Потом прохрипел: «Как тяжело умирать…»

Мама заплакала в подол ночной рубашки, папа опустил свою ладонь на слепые раскрытые глаза деда. А когда ладонь отнял, дед лежал безразличный, посеревший, с сомкнутыми губами и закрытыми глазами, словно и не жил никогда. Только костлявые пальцы крепко держали край одеяла. На пару дней Аллочку отправили к тете Даше. Когда она вернулась — ни деда, ни одеяла уже не было. Лишь на столе стоял граненый стакан, наполненный водкой и прикрытый горбушкой черного хлеба…

ххх

— Ты правда пойдешь в школу в этом году?

— Да, меня поведут показывать директору. Ноябрьских тоже принимают.

Мы сидели на корточках, измазанные шелковицей, со свежими царапинами на руках и ногах. Выпускали кузнечиков из банки. Кузнечики были какие-то вялые, а может, им до того понравилось в банке, что и выпрыгивать не хотели.

— Как ты думаешь, в школу нужно будет ходить каждый день?

— Ты что? В школу ходят, когда хотят.

— Я тоже так думаю… — Аллочка вдруг лукаво прищурилась. — Хочешь, я тебе что-то покажу?

— Покажи.

— Пошли, — она взяла меня за руку и потянула за собой.

— В малину нельзя, — я вырвал руку.

— Почему?

— Там… — (скажи про змею — еще засмеет и назовет трусом). — Она невкусная.

Аллочка повела плечом, посмотрела вокруг — нет ли кого. Вдруг подняла подол платья и сняла трусы.

— Смотри.

Я уставился, как стоокий Аргус, — всеми глазищами. Неужели у всех девчонок одинаково: все — как отрезано? Виденные прежде запретные рисунки были все же рисунками. А тут… Может, и у мамы там тоже нет ничего? И у бабушки?

— Мы с тобой теперь муж и жена, — сказала Аллочка. — Когда вырастем — поженимся.

— Угу, — промычал я, не сводя глаз.

— Теперь покажи ты.

Я растерялся. Когда меня голым купают в тазу, я не стесняюсь. Но мама и бабушка — свои. Мы — семья. А тут — как бы чужая. Но, с другой стороны, мы ведь поженились. Получается, что жене можно. Я не знал, что делать.

Первые капли дождя упали на землю.

— Побежали домой! — крикнул я и помчался.

У окна стоял деревянный ящик, специально принесенный папой мне для подставки.

— Так нечестно! Обманщик! — закричала Аллочка, натягивая трусы. И побежала следом.

Мигом я заскочил в комнату. Через минуту вбежала и Аллочка.

— Вот молодцы, мне и звать вас не пришлось, — сказала мама. — Глянь, что творится — настоящая гроза, — она закрыла окно.

Сразу потемнело, в небе загремело и заполыхало, забарабанили крупные капли.

Глава вторая

1

В пятницу у нас с бабушкой много дел, а поспеть нужно всюду: показать меня директору школы, зайти в магазин «Школьник» — купить там новую ручку. Бабушке еще нужно купить разную мелочь — молоко, мясо, хлеб. А после обеда должна приехать баба Женя, папина мама.

Утром подниматься с постели не хочется. Даже после трижды сказанного «Игорь, вставай». Напоследок еще можно постоять на коленках, уткнувшись закрытыми глазами в кулаки, и увидеть цветные круги, выплывающие из темноты. А потом снова завалиться «на классическую минутку».

На стуле ждут новые штаны и рубашка. В таком наряде хочется пройтись щеголем по двору.

Двор — лает, щебечет, стрекочет. Пару раз я дернул ручку колонки, перепрыгнул не совсем удачно через лужу. Из дома вышла бабушка.

— Ну вот, уже весь испачкался, — присев, отряхнула на мне штаны, заправила рубашку.

Все. В путь.

— Ба, а правда, что раньше в той школе была немецкая конюшня?

— Тебе кто это сказал?

— Маслянский.

— Я тоже такое слышала, но точно не знаю. Когда немцы пришли в Киев, мы с твоей мамой уехали в Ташкент.

— А Маслянский?

— Скрывался. Священник прятал его у себя дома.

— А что, немцы и Маслянского хотели убить?

— Да.

Мне стало жалко Маслянского. Одно дело кино — там убивают незнакомых. А Маслянского я знаю давно. Он — мой друг. Когда занимается своей работой — чинит мебель, рассказывает мне истории и про татар, и про казаков, и про фрицев. Я представил его: лысого, с остренькими гвоздиками в сомкнутых губах, с папиросой за ухом, сидящим в темном шкафу — прячется от немцев. Иногда, оставаясь один в комнате, я залезаю в пропахший нафталином шкаф и прячусь там. Но ведь я балуюсь.

— А кто такой священник?

— Тот, кто молится Богу.

— Ба, а кто такой Бог?

— Бог живет на небе. Он все знает и все может.

— Почему же Бог не спрятал Маслянского, если видел, что его немцы хотели убить? И почему Бог не спас моих дедов?

Бабушка остановилась. Посмотрела мне в глаза — так серьезно, что я даже губу прикусил. Вдруг как-то печально пожала плечами.

— Не знаю, почему не спас…

ххх

Показалось двухэтажное здание — школа. Во время войны немцы превратили ее в конюшню: на первом этаже держали лошадей, на втором — был склад с оружием. А вдруг там на полу валяются гильзы или патроны?

Школьный пол в холле сразу разочаровал — вымыт до блеска. Какие уж тут патроны… Зато сама школа — не сравнить с нашим детсадом, все по-настоящему: длинные коридоры с колоннами, высокие потолки, двери с табличками.

— Ди-рек-тор, — прочитал я надпись на одной из дверей.

Бабушка постучала.

— Здравствуйте. К вам можно? — спросила, отворяя дверь.

И мы вошли в просторный кабинет.

— Здравствуй. Меня зовут Александра Николаевна. А тебя? — женщина с аккуратно зачесанными каштановыми волосами сидела за столом. Отложив ручку, улыбнулась.

— Игорь.

— Хочешь учиться в школе?

— Да, я уже большой.

— Большой, а ногти кусаешь.

Тут же я отдернул руку.

— А считать ты умеешь? Тогда реши задачу: на дереве сидело десять воробьев. Девять улетело, один прилетел. Сколько воробьев осталось?

— Два, — сразу ответил я. (Тоже мне задача — я и не такие решаю, когда торгуюсь с бабушкой за ложки бульона.)

— Молодец. А читать ты умеешь?

— Конечно!

Я подошел к Александре Николаевне. С улицы доносилось щебетание птиц. Ветерок, ворвавшись в окно, сдул со стола пару листков.

— Спасибо, — сказала женщина, принимая из моих рук поднятые листы. — Ну-ка, прочитай, — и вручила раскрытую книжку.

— Уж-я-не-тот-лю-бо-вник-стра-ст-ный ко-му-ди-ви-лся пр-пр (застрял) пре-жде-свет.

— Хватит, — засмеялась Александра Николаевна.

Бабушка тоже улыбнулась.

— Еще я писать умею. Можно? — взял ручку и через минуту протянул ей листок, на котором неровными буквами было написано «Игорь». В тот момент я чувствовал в себе столько сил и талантов, что, казалось, могу сдвинуть горы. И еще, если честно, мне очень понравилась Александра Николаевна — и ее сиреневое платье, и запах ее духов…

— Хорошо. А кто твои родители?

— Мама — медсестра в больнице, папа — главный инженер на заводе. И бабушка.

— Отец — штамповщик, — неожиданно поправила бабушка.

Я раскрыл рот, все звуки застряли в горле. Как — штамповщик?! Папа рухнул с высот главной инженерии, сдулся, стал маленьким.

— Вот и хорошо, — промолвила Александра Николаевна. — Первого сентября приводите его. До свидания, любовник страстный. И ногти больше не грызть, договорились?

ххх

Мы вышли из школы.

— Ба, а разве папа — не главный инженер?

— Нет, конечно. Он — штамповщик.

— Почему же он называет себя главным инженером? И ты тоже говоришь, что, так как он — обедают только главные инженеры.

— Мы шутим.

— Ба, а на каких столбах рабочие будут вешать директора и парторга папиного завода?

Бабушка замерла. Оглянулась.

— Придем домой — объясню, — проговорила она тихо. Кажется, у нее испортилось настроение.

Дома я тут же решил проверить новую ручку. Заправил и стал рисовать. Бабушка тем временем хлопотала на кухне — готовилась к приезду бабы Жени. Что-то варила, пекла, гремела кастрюлями. Раскрасневшаяся, в испарине, вошла в комнату и села в кресло.

— Фу-ух, жарко, — взяла газету и стала обмахиваться. Прядка седых волос у ее виска слегка раскачивалась.

— Ты чем занимаешься?

— Пишу.

Бабушка понимающе кивнула головой. Достала из буфета свою шкатулку. Снова села в кресло и надела очки — в очках она выглядит очень смешной. В руках у нее появлялись какие-то листки, газетные вырезки, фотографии. Перебирала бумаги, что-то шептала, усмехалась. Терпение мое лопнуло.

— Что это?

— Письма твоего дедушки Пейсаха.

— А кем он был?

— Врачом. Заведующим отделением в больнице.

— Там же, где и мама работает?

— Нет, в больнице Павлова. Он лечил сумасшедших.

— Таких, как Вовка-дебил?

Бабушка строго взглянула из-под очков.

— Больше никогда не говори это слово. Обещаешь? Пейсах их называл «мои сумасшедшенькие», а иногда — «мои мишугене». Знаешь, как его уважали в больнице? Вот, смотри, — взяла пожелтевшую газетную вырезку. — «Коллектив больницы Павлова поздравляет Пейсаха Наумовича Кагана с сорокалетием». Вот он, — достала маленькую фотокарточку.

Я взял фото. Ничего особенного — овальное лицо, темные волосы зачесаны назад, губы — ленточкой, как у мамы.

— Знаешь, какие он мне письма писал, когда ухаживал? — бабушкины пальцы стали бережно перебирать бумаги. Вытащила открытку с нарисованной горящей свечой. — «Милая Хана. Родная моя. Выходи за меня замуж. Не пожалеешь…»

— А как он погиб?

Бабушка долго молчала.

— Его немцы убили. В душегубке. Были такие машины, в которых убивали людей. Когда немцы вошли в Киев, они подогнали душегубки к психбольнице и всех больных загнали туда…

— Почему же он не уехал с вами в Ташкент?

Бабушка снова помолчала.

— Не хотел оставлять своих больных, думал, что немцы их не тронут. И в душегубку ушел вместе с ними…

Она сняла очки, положила их на колени. Вдруг прикрыла ладонями глаза. Только нос торчал.

— Ба, ты что?

Бабушка медленно отняла руки, посмотрела на меня. Улыбнулась.

— Ты похож на моего Пейсаха. У вас одинаковые глаза — добрые, — она стала укладывать бумаги в шкатулку. Вдруг резко приподняла голову, втянула носом воздух. — Жаркое! — и, сунув шкатулку в буфет, ринулась на кухню.

Я остался один. Снова сел за стол, взял ручку. Перо повисло над бумагой, но не прикоснулось и не вывело ни одной буквы. Потому что я хотел, но тогда еще не мог написать то, что пишу сейчас:

Милая Хана. Твоя фотография висит передо мною на стене. Стоит мне взглянуть на нее, как я слышу твой голос. И смех. И вижу сложенные на груди руки. Как ты складывала их всегда, когда садилась отдыхать. С такими же сложенными на груди руками я увидел тебя в последний раз, лежащей в красном, как маки, гробу. Ты была маленькой, и лицо твое, белое, качнулось, когда я наклонился, чтобы поцеловать твой лоб.

Рядом с твоей фотографией на той же стене висит карточка деда, твоего Пейсаха, — овальное лицо, волосы зачесаны назад и губы ленточкой. Он пошел в душегубку, поддерживая за руку одного своего «сумасшедшенького», который смеялся, не понимая, что происходит. В темноте он услышал, как завелся мотор, и решил, что их перевозят в другую больницу. Он не знал, что выхлопная труба была проведена в будку машины. И немецкий солдат, открыв дверь, чтобы сбросить трупы в одну из ям Бабьего Яра, увидел искаженное лицо с раскрытым ртом, в котором застрял крик: «Милая Хана…»

Секретный документ Рейха

Оберштурмбанфюреру СС Рауффу,

Берлин

«Осмотр газовых автомобилей «Айнзацгруппы-С» окончен. Я приказал, чтобы во время пуска газа служебный персонал находился на возможно большем расстоянии от автомашины для того, чтобы здоровье не пострадало от газа, который может выходить наружу. Довожу до вашего сведения, что некоторые команды должны были своими силами произвести разгрузку после применения газа. Я обратил внимание командира зондеркоманды на огромный психологический вред, который может принести служащим эта работа. Люди жалуются на головные боли после каждой разгрузки. Газ не всегда применяется правильным образом. Чтобы как можно скорее закончить работу, шофер нажимает на акселератор до отказа. Таким образом люди умирают от удушья, а не от отравления, как это было запланировано. Выполнение моих инструкций показало, что при правильном положении рычага люди мирно впадают в глубокий сон. При этом не приходится видеть искаженные лица и испражнения. Сегодня я продолжу свою инспекционную поездку.

Доктор Беккер, унтерштурмфюрер СС.

Киев, 19 октября, 1941 год».

2

Сегодня приезжает баба Женя. Ростом она невысокая — как бабушка. Но у бабушки волосы седые, жиденькие, стянутые узелком (иногда она закалывает их гребешком), а у бабы Жени — черные с отливом, как воронье крыло. У бабушки лицо бледное, губы бесцветные и глубокие морщины на лбу. А баба Женя всегда густо накрашена и напудрена, лоб гладкий. Бабушка — худая, как засушенная вобла, баба Женя — пухленькая хрюшка. Ну и самое главное: бабушка — обыкновенная, из мира кастрюль, дырявых носков и вечных жалоб на нехватку денег, а баба Женя — из мира красивых напудренных женщин, гарниров и «взрослых» разговоров.

Иногда баба Женя приходит к нам с мужчинами. Я различаю их по медалям. К примеру, дядя Яша мне нравился не очень: ни медалей, ни орденов. Хоть бы значок какой нацепил. А вот дядя Юзик — орел: с тремя медалями и одним орденом. Мы с ним сразу нашли общий язык: он по-солдатски снял все медали и дал их мне. Поиграть. Я надеялся, что он забудет их, но перед уходом он забрал их и пристегнул к пиджаку. У нас с дядей Юзиком мужской уговор: после его смерти его медали переходят ко мне.

Если речь заходит обо мне, баба Женя всегда обращается к папе в моем присутствии. «Он что-то худой. Вы его нормально кормите?» или «По-моему, он отстает в развитии. Вы его показывали психиатру?» Папа что-то бормочет в ответ, а баба Женя неодобрительно качает головой. Зато ко мне она всегда обращается, как ко взрослому: «Сделай тише звук телевизора» или «Принеси стакан воды». Перед тем как выпить, внимательно разглядывает стакан, прищурившись, и если находит что-то подозрительное, кривится и возвращает, не пригубив.

Так же осторожно она приступает к еде: сначала, сузив глаза, осмотрит на тарелке жаркое — его вид, затем чуть наклонится, понюхает и только после этого накалывает на вилку кусочек мяса и делает пробное прожевывание. Дальше все зависит от вкуса жаркого и вкусов бабы Жени. Если не понравилось, блюдо подвергнется жесточайшей критике: пережарено, недоперчено, мало лука. Зато если блюдо приходится ей по нутру, она благостно мычит и живо работает челюстями, произнося одно-единственное: «изумительно!». Правда, такие кулинарные удачи случаются нечасто. После отъезда бабы Жени мама обычно возмущается (в присутствии отца): «Жаркое, видите ли, ей не понравилось! Принцесса. Что не так? Свежая базарная телятина, обжаренная с луком, приперченная, с лавровым листом и душистым горошком…» Папа выслушивает со скучающим взглядом. Неожиданно спрашивает: «Кстати, там, в чугунке, еще что-то осталось?» — и бегом на кухню.

Баба Женя любит рассказывать о своих болезнях. С ее уст порой слетают странные слова: низкий гемоглобин, депрессивный синдром, поздний климакс. Она постоянно упоминает каких-то врачей. Рассказывая о том, что очередной кардиолог подтвердил у нее гипертонию, она оттопыривает нижнюю губу и сразу превращается в старуху.

Баба Женя почти всегда в новом наряде. Войдя в дом, сразу же направляется к зеркалу. Достает из сумочки помаду, подкрашивает губы, приглаживает брови, припудривает лицо. Изрекает: «Даже в гробу женщина должна лежать с накрашенными губами». «Совершенно с вами согласна», — подтверждает мама.

…Они пришли почти одновременно: сначала родители с работы, следом и баба Женя.

— Это тебе, — она протянула мне коробку цветных карандашей.

— А сказать спасибо? — напомнила мама.

— Спасибо, — и я скрылся в комнате.

Усевшись на диване, вытащил карандаши из коробки. В комнату вдруг вошел папа. Он был хмур и бледен, будто заболел. Посмотрел на меня так, что я невольно поднялся.

— Ты говорил еще кому-нибудь, что рабочие хотят повесить директора и парторга завода? — стараясь быть грозным, тихо спросил папа.

— Нет, только бабушке…

— Ты уверен?

— Да.

— Никому не говори об этом. Понял?

— Понял.

— Никому, — он угрожающе помахал пальцем перед моим носом и вышел.

Я почесал затылок. Наверное, это тайна. Нельзя, чтобы директор и парторг раньше времени узнали о казни. Но зря папа так перепугался — я его не выдам. А бабушка — предательница. Больше ничего ей не скажу! Ударив кулаком подушку, я побежал в кухню.

Там шли приготовления к ужину.

— Ты веришь, что он никому не говорил? — допытывалась у отца баба Женя.

— Все нормально, забудь, — папа, уже спокойный и благодушный, восседал на троне-табурете.

— Добром это не кончится, — предупредила баба Женя. — Вы совсем его не воспитываете. Кинетесь — поздно будет.

Мама подошла ко мне, присела, чтобы поправить рубашку.

— Игорь у нас честный мальчик, правда?

— Да-да, — пробурчала баба Женя. — Много ты знаешь. Повидала я на своем веку, как честные в тюрьму садятся.

Мама резко встала. Похоже, хотела что-то сказать в ответ, но сдержалась. Потянулась рукой к какой-то кастрюле, вдруг вскрикнув, отставила ее и подула на пальцы.

— Осторожней, горячая, — подсказал папа.

На столе появились бутылки с лимонадом и минеральной водой, овощи.

— Хотите боржоми? — бабушка налила в стакан и подала бабе Жене.

— Спасибо.

— А мне врач рекомендует ессентуки — прочищает желчные протоки. Хотя сейчас уже все равно…

— Лене должны удалять желчный пузырь, — сказала бабушка.

Баба Женя покачала головой:

— Такая молодая, а уже удалять. В наше время, смотрю, молодые и болеют чаще, и умирают раньше. А у меня в почках обнаружили камни.

— Боже-Боже, желчный пузырь… — повторяла мама.

— Сначала они считали, что почка застужена. Хорошо, что я обратилась к Левинзону. Сделали снимок — камни, — перебила ее баба Женя.

— А мне мой врач советует ежедневно принимать по сто грамм, — изрек папа, направляясь к холодильнику. Достал оттуда бутылку водки. Не пролив ни капли, наполнил свою рюмку. — Теща, садитесь. Вам налить пять капель? Не хотите? Мама, а ты? Тоже нет. Ладно, о чем с вами, язвенниками-трезвенниками, говорить? Будем здоровы! — одним махом он опрокинул рюмку. Сразу покраснел, на глазах выступили слезы.

Зазвенели ножи и вилки.

— Семен, передай хлеб.

— У меня что-то нет аппетита.

— Ну что, еще по граммульке?

— Сегодня нашего Игоря приняли в школу. Он сдал экзамен самому директору, — сказала бабушка.

— Ну-ка расскажи, как тебя приняли, а мы все послушаем, — попросила мама.

Я надулся гордостью:

— Решил задачку про птичек и прочитал книжку про любовника страстного.

На миг воцарилась тишина.

— Ему дали Пушкина прочесть, — пояснила бабушка. — Директор — очень приятная женщина.

— Теперь придется купить ему школьную форму, — промолвил папа, почему-то вмиг погрустнев.

Бабушка развела руками: мол, что поделаешь.

— И ранец. Я знаю, какой хочу.

— Он сказал директору, что его папа — главный инженер. Он думал, что кроликов едят только главные инженеры.

ххх

По экрану телевизора побежали титры, начинался фильм.

— Ложись спать, — сказала мама. — Завтра папа вернется с базара и пойдет с тобой покупать ранец.

— И пенал?

— И пенал.

Маме для меня ничего не жалко, что ни попрошу — сразу достает свой кошелек. Правда, в мамином кошельке денег всегда почему-то очень мало. Папа говорит, что деньгами хуже всех в семье распоряжается мама, а лучше всех — бабушка. Бабушка всегда торгуется. К примеру, остановится возле торговки с укропом, выберет пучок, будет вертеть его, нюхать, сбивать цену. Уйдет, так и не купив. Сделает пару шагов, остановится, вернется и — снова за свое. А папа не торгуется. Он стоит у прилавка и что-то подсчитывает: глаза слегка закатываются, губы беззвучно шевелятся. Если, вздохнув, покачает головой, значит, дорого, дела не будет; а если решительно махнет рукой — к покупке.

…Плюшевый мишка лежал рядом на боку и вместе со мною слушал, о чем говорят взрослые.

— Семен, убавь звук в телевизоре, Игорь спит, — попросила мама. — Быть может, вообще не нужно, чтобы телевизор стоял в этой комнате?

— А куда его поставить, себе в кровать, что ли? — отозвался папа, убавив звук.

— Плохо жить в такой конуре.

— Что слышно о новой квартире? — поинтересовалась баба Женя.

— Не знаю, — ответил папа. — На следующей неделе комиссия с завода будет ходить по домам, проверять жилищные условия.

— А-а, ничего нам не дадут, — вздохнула мама. — Уже пора рожать второго, а тут даже коляску негде поставить.

— Куда вам еще второго? С одним справиться не можете, — проворчала баба Женя.

— Почему это не можем? — возмутилась мама.

— Лена, прикрой окно, дует, — вдруг попросила бабушка.

Скрипнула рама, щелкнул шпингалет.

— Форточку не закрывай, — дал указание папа.

— Тебе же на операцию, как ты собираешься рожать второго? — спросила баба Женя.

— Ну и что? После операции. Годы-то идут, — ответила мама.

— Тебе сейчас сколько? Тридцать? Я Семена родила в двадцать два. Тогда — не дай Бог! — даже молочных кухонь не было. Помню, у меня начался мастит, пришлось искать кормилицу. Мой Игорь с ног сбился, пока нашел.

— А у меня, когда Игорь родился, было столько молока — не знала, куда девать. Но он грудь брать не хотел ни в какую. Мне тогда посоветовали посыпать сосок сахаром. И он так полюбил, что почти до двух лет нельзя было оторвать.

— Куда это годится, если ребенок двух лет берет грудь? — сказала баба Женя и неожиданно повернула голову в мою сторону. Ее левый глаз прищурился. Засекла! — А ну, вытащи оттуда руки! Семен, вы следите, где он держит свои руки?!

Ладоши мои, как ошпаренные, выскочили из трусов.

— Игорь, ты почему не спишь? — спросила мама.

Повернувшись на бок, я поначалу закрыл глаза, а потом снова открыл.

— Помню, когда я была на седьмом месяце, — продолжала баба Женя, — вышла на улицу, поскользнулась и упала. Что я тогда пережила! Привезли в больницу — думали, начнутся преждевременные роды. Игорь прибежал с работы, бледный: «Женечка-Женечка». Я ему говорю: иди, а то на работе неприятности будут, видишь сам, какое сейчас время. — «Нет, Женечка, как же я тебя одну оставлю?»

— Вам делали кесарево? — поинтересовалась мама.

— Нет. Я Семена легко родила — как выплюнула. А второго не успела. Игорь, помню, просил: «Женечка, сын у нас есть, роди мне дочку». Ему-то уже было под сорок. А я не хотела. Боялась: вдруг придется одной с двумя детьми остаться. Кто мог тогда знать, что ждет завтра? В тридцать восьмом мы дважды были готовы, что за ним придут, ведь он был парторгом на заводе.

Едва слышно звучали голоса из телевизора. Папа, кажется, перестал отстукивать «капцей».

— Игорю и броню от завода давали, — продолжала баба Женя. — А он, дурак, отказался. Я даже на вокзале его умоляла: «Одумайся, поедем!» Он лишь головой кивал: «Женечка-Женечка…» По-моему, он предчувствовал, что мы больше не увидимся.

— Почему же он не уехал с вами в эвакуацию? — спросила мама.

— Потому что дурак. Думал, что кроме него Киев некому будет оборонять.

— Ты говорила, что его видели в Дарнице, — подал голос папа.

— Это мне Людка Аландаренко рассказывала: когда ходила в лагерь для военнопленных своего искать, видела там за колючей проволокой одного, похожего на Игоря. Но она, говорит, не уверена — для евреев и комиссаров там внутри огородили отдельный лагерь. Игорь-то и на еврея не очень был похож, разве что густые брови и длинные ресницы. Но долго ль узнать? Приказали снять штаны — и все. Тогда ведь все наши мужчины были обрезанными.

Я прикрыл глаза. Зачем деду приказали снять штаны? Что обрезали?

…Дед лежал на шкафу — его большой фотопортрет. Иногда я влезал на стул и смотрел на мужчину в темной, застегнутой на все пуговицы рубашке. Волосы аккуратно зачесаны набок, подбородок слегка приподнят. Официальный. Отретушированный специально для заводского стенда… Такого трудно представить сидящим в окровавленных кальсонах на земле лагеря для военнопленных. На пятый день он грыз ботинки, на девятый — обгрызал и жевал ногти. Выискивал вшей в рубахах мертвых и бормотал: «Женечка-Женечка, роди мне дочку, видишь, сколько здесь еды». Вдоль колючей проволоки бегали овчарки. На двенадцатый день, когда он, полумертвый, лежал на земле и заталкивал в рот траву, вошли пьяные полицаи и добили прикладами автоматов тех, кто еще шевелился. Трупы сбросили в ров, неподалеку от лагеря…

Дед не любил фотографироваться. Остался его единственный фотопортрет, которому по непонятной причине не нашлось иного места, как на нашем пыльном шкафу. Папа все собирался найти подходящую рамку и вырезать под нее стекло. Но по разным причинам откладывал, пока фото, изогнувшись, не лопнуло. Обнаружили мы это случайно, когда папа однажды зачем-то туда полез. Попытались склеить — безуспешно, лишь окончательно разорвали пополам. Огорчившись, папа с несвойственной ему энергией принялся искать фотохудожника, чтобы восстановить снимок. Нашел какого-то халтурщика, отдал ему два обрывка, а через неделю принес портрет незнакомого круглолицего мужика с густыми бровями и непропорционально маленьким ухом.

— Совсем не похож на Игоря, — заключила баба Женя.

И забракованный портрет незнакомца отправился на шкаф. С годами пропало все то немногое, что с ним было связано: одно коротенькое письмо, отправленное вслед за поездом («Женечка. Киев мы не сдадим. Береги Семена. Целую тысячу раз. Твой Игорь»), выписка из Трудовой книжки, поздравительная открытка с завода. Через десятки лет, почти забытый, дед неожиданно объявился. Он материализовался в шпротах, сырах и шоколадных конфетах, которые, по предъявлении специальной карточки, стала получать на праздники баба Женя как вдова погибшего на войне политрука.

В последний раз его неприкаянная тень возникла, когда баба Женя решила уехать в Израиль, и у нее зачем-то потребовали документ о муже. Похоронка, как и следовало ожидать, была утеряна. Пришлось обращаться в архив военкомата, где подобных справок ожидали тогда сотни уезжающих евреев.

— Ваше счастье, что ваш муж был в командирском составе. Иначе мы бы вам помочь не смогли, — сказал офицер, протягивая ей справку с печатью.

«Игорь Исаакович Баталин. Политрук пехотного батальона. Пропал без вести. 30 декабря 1941 год».

— Что вы знаете о моем муже? — резко ответила она. И подумала, что из всех ее мужей Игорь был единственным, кого она любила.

…Первое время после получения похоронки она не верила, что Игорь погиб. Ждала. Увидев похожую мужскую фигуру, бежала следом. Поначалу похожие фигуры появлялись часто, затем — реже. Наконец, вовсе исчезли. С годами, когда она поняла, что больше никого не сможет полюбить, от жалости к себе стала испытывать угрызения совести — ей начало казаться, что Игорь тогда остался в Киеве по ее вине. Прояви она характер. Пообещай ему родить дочку. Он бы тогда воспользовался своей законной броней. Ведь он же исполнял любой ее каприз. Сдувал с нее каждую пылинку. Как с королевы.

Как-то вечером она подошла к окну и отпрянула — рядом со своим отражением в стекле увидела его, таким, каким он был в жизни: сильным, заботливым, немного суетливым. Она положила под язык валидол и легла спать. На следующий день проснулась и поняла, что ей осталось недолго. Спешно, никому ничего не говоря, начала откладывать деньги на памятник: чтобы на гранитной плите были выгравированы два лица — ее и Игоря. С датами рождения и смерти. Как положено — муж и жена. Чтобы, наконец, они встретились и оба обрели покой, долюбив друг друга в Той жизни, если не довелось в Этой. Она даже стала ходить по различным конторам, приглядывалась к образцам памятников, интересовалась ценами. Горячка эта, однако, прошла. Спустя некоторое время с новым мужем она уехала в Израиль, истратив все «могильные» сбережения на одежду и постельное белье.

………………………………………………………………………………………………………….

— Да, было время… — вздохнула бабушка.

— А эвакуация? — сказала баба Женя после недолгого молчания. — Это сейчас молодые жены только жалуются. А ведь у них все есть: и мужья, и родители, и крыша над головой. Посмотрела бы, окажись кто в моей ситуации: одна, с ребенком, без денег, в незнакомой башкирской деревне. А у Семена — воспаление легких. Врач говорит: срочно нужны лекарства и витамины. А где взять? Не согласись я им помогать, Семен пропал бы.

— Кому это — им? — тихо спросила мама.

— Им, тем самым, — с плохо скрываемым раздражением ответила баба Женя. — Вызвали и предложили: «Евгения Юрьевна, мы знаем, что вы сейчас в трудном положении. Мы хотим вам помочь. Но и вы, взамен, должны оказать нам небольшую услугу. Вы — бухгалтер, сидите с директором совхоза в одном кабинете. Мы хотим, чтобы вы записывали в эту тетрадку все его слова, которые вам покажутся подозрительными».

— И вы согласились?

— А что оставалось делать? Сегодня все умные и храбрые. Посмотрела бы на тебя. Ты вон, если у сына прыщ, с ума сходишь. А мой — с температурой сорок, неделю горит! А из витаминов — черствый хлеб да мерзлая картошка… Потом у меня эту тетрадку забрали, а директора на следующий день увели. Затем мне предложили переехать в город, на фабрику. Но тоже — чтобы записывать слова начальства.

Все затихли. В кухне запел сверчок.

— Мне они помогли еще раз, когда мы с Семеном вернулись из эвакуации в Киев, — нарушила молчание баба Женя. — Нашу квартиру заняла Пархоменчиха. Я ей говорю: «Убирайся!», а она в ответ: «Мало вас, жидив, нимци постриляли!» Ах ты, мерзавка! Что ж нам, на улице жить? Я пошла в НКВД, у меня с собой специальное письмо было, все им объяснила. Тут же приехали и ее выгнали. Соседи потом рассказывали, что ее муж, Мирон, был полицаем. Ушел, негодяй, с немцами.

— Нашу квартиру не заняли, лишь всю мебель растащили, — сказала бабушка. — Я нашла буфет, и то случайно. Зашла как-то к Ждановым, смотрю — наш буфет, только выкрашенный в серое. Но вижу — ведь наш. Ногтем краску отколупнула — он самый, ореховый. Правда, Ждановы сразу отдали, без разговоров.

Заиграла музыка — закончился фильм. Никто не вставал.

— Ну что, гей шлофен? — нарушил молчание папа.

Потихоньку зашевелились. Папа открыл кладовку, вытащил оттуда раскладушку. Баба Женя ее недоверчиво потрогала:

— Не грязная?

— Вы что? — возмутилась мама.

— Вы в кладовке когда в последний раз убирали?

— Знаете, что? Не нравится — не ночуйте. Семен, пусть твоя мать подойдет и своими глазами посмотрит, какой здесь порядок, — мама подошла к кладовке, распахнула дверь. (Осторожно, крыса!)

— Заколочу эту кладовку к чертовой матери! Завтра же! — взорвался папа.

— Тише, тише, Игорь спит.

Мама приблизилась ко мне, проверила, сплю ли. Притворяться спящим уже и не надо было — глаза слипались сами.

…Лаяли овчарки. За колючей проволокой стоял дед без штанов. По залу в белом платье кружила баба Женя. В гробике лежал ребенок. С неба сыпался пепел. Ребенок вдруг встал, взял в руки ружье и начал стрелять по сидящим на ветке воробьям. Воробьи падали на землю, и в тех местах возникали глубокие ямы. Из ям вырастали красные маки. Ребенок побежал по этому алому морю и закричал: «Мама! Папа! Бабушка-а!..»

— Я здесь, спи, родной! — рядом сидела бабушка.

Я прижался к ней и заснул.

Глава третья

1

В субботу утром дома только мама. Подметает пол. «Вот была бы новая квартира — купили бы полированную мебель, — говорит она сама себе. — И хорошо бы с балконом, чтобы белье было где сушить…»

Баба Женя накрасила губы, напудрилась и ушла к Левинзону. Папа и бабушка скоро должны вернуться. По словам папы, сегодня базарный день. У папы свой, особый календарь. Чем ближе выходные, тем внимательней он следит за сводками погоды и часто проверяет холодильник. В пятницу вечером — как профессор, — с ручкой и бумагой, начинает что-то подсчитывать. Наконец, объявляет всем, базарный ли завтра день.

Сегодня их возвращения я жду с особенным нетерпением — ведь после этого мы пойдем покупать портфель.

С базара принесли полные авоськи разной ерунды. Пока мама и бабушка возились на кухне, папа решительно двинулся к кладовке.

— Пора с этим делом кончать! — он вытащил оттуда ящик с инструментами, раскладушку, банки с краской.

На шум вышла мама.

— Семен, что ты делаешь?

— Ничего, — ответил папа, подбирая гвозди.

— Ты что, в самом деле собираешься ее заколотить? Зачем?

— Затем.

— Не надо, здесь и без того развернуться негде, — взмолилась мама.

— Можно подумать, кладовка тебя спасет. Я так решил. Все, — отрезал папа, выпрямляясь. В правой руке он держал молоток, в левой — гвозди.

— Куда же мы все это денем?

— Найдем место, — папа был неумолим.

В комнату вошла бабушка.

— Он с ума сошел, — пожаловалась мама. — Хочет заколотить кладовку.

— Да, хочу. И не спорь. — Настроение у папы начинало портиться: он пытался плотно закрыть дверь, но что-то мешало.

— Ничего страшного, — промолвила бабушка. Ее губы тронула едва заметная улыбка. — Раскладушка может стоять у стены.

— Но банки? — в растерянности спросила мама. Похоже, она не была готова так быстро лишиться союзника.

— Банки? Наверное, краска в них давно засохла, — сковырнув крышку, бабушка надавила пальцем на засохшую краску. — Конечно, засохла, их можно выбросить, — и ушла.

А у папы дела не клеились. Злой рок тяготел над этой кладовкой. Или, быть может, сопротивлялся и упирался рогом из последних сил Бабай, который верой и правдой служил маме и бабушке во время моих кормлений.

— Разве ты что-нибудь умеешь? Даже гвоздь не можешь забить, — кольнула мама. Основную позицию она сдала, решила отыграться на флангах.

— Что ж такое, в самом деле? Зар-раза… — пыхтел папа.

Раскрасневшись, он давил на дверь плечом, раскрывал и снова хлопал — все безуспешно. Отдуваясь, наконец, прекратил потуги и опустил руки. Наморщив лоб, с тоской взглянул на меня: мол, сам видишь — не получается.

Я присел на корточки.

— Па, здесь косточка, — мой указательный палец отодрал засохшую персиковую косточку, каким-то образом попавшую в щель.

Папа смутился. Попробовал, закрывается ли злополучная дверь. Да, все нормально.

— Видишь, Игорь — на все руки мастер, — поддела мама напоследок.

Но папа, воодушевленный, не обратил на это никакого внимания: молоток в его руке лупил по шляпке, со стен осыпалась штукатурка, с потолка — мел, а гвоздь все глубже входил в дерево.

2

Изучив дома новенький ранец, еще крепко пахнущий кожей, я вышел во двор.

— Ага, меня приняли в школу, — с радостным криком помчался к Аллочке. — Принимала сама директор. Очень приятная женщина.

— Зато у меня новая прическа, мне тетя Даша сделала, — Аллочка пригладила челку. — Тетя Даша сказала, что на мой день рождения проколет мне уши и подарит сережки с голубыми камешками. Под мои голубенькие глазки, понял? Ух ты-ы, махаон…

На белый зонтик кашки села огромная бабочка. Мы замерли, боясь шевельнуться. Аллочка сделала осторожный шажок. Я — следом. Две тени, замирая, приближались к этому заморскому чуду с переливчатыми кругами на крыльях. Под моей подошвой что-то треснуло.

— Тише ты, медведь.

Бабочка вдруг свела крылья, превратившись в черную бумажку. Через мгновение вспорхнула. Мы — за нею. Пожалуйста, не улетай!.. Но, недолго покружив над цветком, бабочка улетела.

— А у меня — новый мяч!

Аллочка вбежала в дом и вскоре появилась с мячом.

— А тебе не дам! На золотом крыльце сидели царь-царевич, король-королевич… — ударяла она по мячу.

Полосатый упругий, он звонко отскакивал от земли. Как будто мне назло. А мой синий порвался — у забора лежит одна его половинка с дождевой водой внутри.

Подскочив, я выхватил мяч.

— Отдай! Я маме пожалуюсь!

— Не-а.

Со всей силы я швырнул мяч и застыл, провожая его взглядом, — он летел над забором во владения бабы Маруси. Подбежав к забору, мы стали заглядывать в щели. Вон он, в траве, возле вскопанных грядок. Там зловеще темнела и будка Полкана.

— Надо маму позвать, — предложила Аллочка.

— Не надо, — я шагнул к калитке.

— А ты не боишься?

— Не-а, — сердце мое бешено колотилось.

Скрипнула калитка. Мгновение нерешительности. Шажок — все, Рубикон перейден. Подбежав, я схватил заветный мяч и… увидел несущегося на меня черного монстра. Со всех ног я ринулся наутек. Добежал до калитки. «А-ав!»

Вылетев из калитки, остановился. Посмотрел на ногу возле края шортов — там краснели три дырочки, из которых потекли тоненькие струйки крови.

— Ма-а-ма-а!

Передо мною вдруг появилась тетя Валя. Глянула на мою ногу и, не сказав ни слова, подхватила меня на руки и понесла. За нами семенила перепуганная Аллочка.

— Что?! Что случилось?! — переполошилась мама, когда тетя Валя опустила меня дома на пол.

На крик выбежали папа и бабушка.

— Лена, успокойся, — стала утешать маму тетя Валя. — Видишь, не глубоко.

— Семен, неси перекись и зеленку! Может, вызвать «скорую»?

Мама вытерла ваткой кровь, смазала ранку перекисью водорода. Потом моя нога стала зеленеть.

— Ой, как же оно так случилось?! Клятый пес! — в дом, как ураган, ворвалась баба Маруся. — Как же я забыла его на цепь посадить? — наклонившись, осмотрела мою ногу. — Та нет, не укусил, он своих не кусает. Только клыками ударил.

— Он у вас привит? — взволнованно спросила мама.

— А то как же — от чумки, в этом году водила.

— А от бешенства?

— Не, от бешенства ему не надо, — уверенно ответила баба Маруся.

— Почему же? Вдруг он бешеный? — мама забила в набат.

— Та, Лена, какой же Полкан бешеный? Он ни одну суку уже год не нюхал.

— Боже, неужели придется делать уколы?

Уколы?! Я застучал ногами по полу.

— Та, Лена, ты что — сдурела? Какие уколы? Ну что ты орешь как резаный? — обращалась баба Маруся то к маме, то ко мне.

— Ну, хватит, разошелся, — сказал папа. — А еще танкистом хочешь стать.

— Успокойся, — просила бабушка.

— Игорь, ты же храбрый мальчик, — уговаривала тетя Валя. Аллочка выглядывала из-за ее спины.

— Я думала, ты мужик, — баба Маруся скривила губы.

Трудно устоять, когда столько взрослых упрашивают. Последняя слезинка выкатилась из моих глаз.

— Лена, да хватит его заливать, уже вся нога зеленая! Ну-ка погодь, — сказала баба Маруся и вышла.

У меня вдруг мелькнула мысль: а вдруг баба Маруся в награду подарит шлемофон. Конечно, шлемофон! Я готов был расцеловать Полкана в морду.

На пороге снова показалась баба Маруся:

— На, держи, — и протянула мне кулек слив.

— Они мытые? — спросила мама.

— А то как же.

Убитый, я взял кулек.

— А сказать спасибо? — напомнила бабушка.

— Спа-си-бо.

— Пошли играть, — Аллочка тихонько потянула меня за руку.

— Куда вы идете? — встрепенулась мама.

— Мы немножко, возле дома, — взмолился я.

— Нет, — твердо сказала мама.

Я опустил голову. Слезы снова закапали из глаз. Что за невезенье такое. Настоящий черный день.

— Пусть идет. Или привяжи его к своей юбке, — решительно произнес папа. Посмотрел на меня и вдруг подмигнул — как взрослому.

— Ладно. Но играть только возле дома. И прошу — не лезь никуда.

Мы с Аллочкой направились к двери.

— Валя, как у тебя? — раздался за спиной голос бабушки.

— Плохо, Хана Ароновна. Обещал не пить, а сегодня с утра как ушел, так до сих пор и не появился. Значит, опять где-то пьянствует.

Но мы с Аллочкой уже бегали по двору, и печали взрослых нас не волновали.

3

Темнело, а папа все не возвращался с работы. На улице зажегся фонарь. Под его металлическим абажуром пролетела летучая мышь. Не дожидаясь маминого зова, я вошел в дом.

— Где же он? — вполголоса говорила мама, то и дело поглядывая на часы.

Бабушка сидела молча на диване и штопала носки. Иголка, словно челнок, ныряла и выныривала, и дыра постепенно стягивалась. Хватает же у бабушки терпения колдовать над каждой дыркой!

— Наверное, задержался на заводе, ведь конец месяца, — голос бабушки звучал, однако, неуверенно. Исподлобья, чтобы мама не видела, она тоже бросала взгляды на часы. — Ну-ка, втяни нитку, — порой просила меня.

— Может, поехать к нему на завод? — мама ходила из угла в угол.

Громче тикали часы.

— Ну слава Богу! — воскликнула она, когда хлопнула наружная дверь.

Как по команде, мы все поспешили туда.

— Что случилось? Мы тут с ума сходим… — начала, было, мама и осеклась.

Папа стоял, опершись на стену, и глупо улыбался. Ворот его рубашки съехал в сторону, верхние пуговицы были расстегнуты.

— Семен, ты пьяный? — зачем-то спросила мама.

— Рыжицкий умер, — папа неожиданно погрустнел. — Инфаркт. Мы с ребятами ездили к нему, — оторвавшись от стены, папа сделал несколько широких шагов и сел на табуретку. — В среду похороны. Его жена просила, чтобы мы пришли. Мы сегодня были у них дома. Не дом — конура.

— Хуже нашей? — спросила мама.

Папа метнул на нее быстрый взгляд, ухмыльнулся, но ничего не ответил.

— У него, кажется, две дочки?

— Да, — в голосе папы прозвучали злобные нотки. Он снова резко взглянул на маму. — Это жена его заставила пойти к директору. Иди, говорит, добивайся, чтобы дали квартиру. Вот он и пошел, б…ь!

— Семен, перестань ругаться! Здесь ребенок! — прикрикнула мама.

Папа перевел взгляд на меня, криво усмехнулся.

— Ребенок-ребенок… Ну, теща, вы даете компот или нет?

Бабушка поставила перед ним полную кружку. Папа отхлебнул пару глотков, пролил себе на штаны.

— Рыжицкий набрался духу, зашел к директору и сказал ему прямо в лицо: «Вы мне квартиру не даете, потому что я еврей!». А тот, собака, ему в ответ: «Моя б воля, я вам, жидам, квартиры бы в Бабьем Яру строил!». Рыжицкий потом подошел ко мне и говорит: «Сеня, бежать бы из этой страны. В Израиль, в Америку, к черту на рога, только бы отсюда подальше». — Размахнувшись, папа вдруг ударил кулаком по столу.

— Иди спать, — велела ему мама.

— Спать? Тебе разве кого-нибудь жалко?

— Иди спать, — повторила мама, правда, немного тише.

— Все из-за тебя. Из-за тебя! — заорал папа, вставая с табурета. Он едва не упал, но удержался. Приблизился вплотную к маме, тяжело дыша.

Мама перепугано прижалась к стене. Папа занес над ней руку со сжатым кулаком.

— У-ух, моя б воля… — прохрипел он, медленно опустил руку и повернулся.

Увидел меня. Наши глаза встретились. Папино лицо вдруг изменилось, стало каким-то жалким. Он словно ждал от меня сочувствия или хотя бы понимания. А мне было неловко: ведь он — мой папа, а я — его сын. И это он должен меня защищать, а не я его. Папа махнул рукой и ушел в комнату.

— Ужас… — прошептала мама.

Бабушка, повернувшись к раковине, стала мыть чашку. Тихонько я вошел в комнату. Там — никого. Даже телевизор не включен. Неожиданно из спальни родителей донеслись странные звуки. Подкравшись, я заглянул туда.

Папа лежал на кровати ничком, в одежде. Ударял рукой по подушке и с рыданиями выкрикивал: «Не хочу так жить! Не хочу!»

Чья-то ладонь тихо легла на мою голову. Вздрогнув, я оглянулся. Бабушка. Рядом с нею — виновато-растерянная мама. Мы трое — здесь. А папа — там. Один. Как чужой. Пригладив волосы, бабушка вошла в спальню. Жалеть.

…А я не знал, как это сделать тогда, и не знаю, как поступать сегодня. Чтобы жалеть, требуется сила и мудрость. Быть может, существует и особая техника жаления, которой обладают немногие. Бабушка знала и умела. Но она унесла эту тайну с собой, так и не обучив никого в нашей семье.

К ней, лежащей при смерти, приходили соседи, рабочие с папиного завода, многочисленные родственники. Входили в комнату, порой выпившие, сытые, краснощекие, садились на краешек ее кровати и начинали жаловаться. Помню, как один здоровенный самодовольный мужик что-то долго говорил ей, потому вдруг уронил свое лицо на простыню, в бабушкины ноги, и заплакал. А она успокаивала его, как маленького.

Я молча смотрел и не мог понять, что происходит. Ведь это она умирала, она, а им всем — жить! Почему же они не оставят ее в покое?! Что им нужно у кровати этой больной восьмидесятилетней старухи?!

Вскоре они собрались и стояли полукругом у ее изголовья. Плакали, не стесняясь смотреть друг другу в глаза, когда засыпанный розами гроб опускался в землю. И кто-то — мама, папа, баба Женя или кто-то другой — шептал: «Хана, на кого ты меня оставляешь?..»

4

Утром, когда родители были на работе, а дома хлопотала одна бабушка, в дверях появился мужчина в сером костюме с портфелем. Поначалу я, было, решил, что это новый почтальон принес бабушке пенсию.

— Хозяюшка, к вам можно? — незнакомец вошел, вытерев ноги о половик. — Баталины? Вот и отлично. Я — из заводской комиссии, проверяем жилищные условия, — он расстегнул портфель и достал оттуда какой-то журнал.

— Чаю хотите? — предложила бабушка.

— Нет, спасибо, на службе не пью. Что, пострел, хочешь жить в новой квартире?

— Хочу.

— Ну, показывайте, — благодушное выражение сползло с его лица. Брови сошлись к переносице, губы напряглись; не лицо — форменный портфель.

Бабушка вытерла руки о передник.

— Что показывать? Сами ж видите. Вот — пристроили кухоньку. Ветер гуляет из всех щелей. Там — комната, проходите, — отворила дверь, пропуская мужчину вперед. — Этот дом еще мой муж построил. Мы с ним только поженились, думали, поживем, соберем деньги…

— Да, тесновато, — перебил мужчина, подходя к родительской спальне. Заглянул туда, но не вошел.

— Мы перегородку построили, — виновато пояснила бабушка. — Ребенок ведь уже взрослый.

— Понимаю, — согласился мужчина, прихлопнув ладонью по дереву так, что осыпалось несколько кусочков сухой краски. — Да, старье. Ничего, город перестраивают, скоро все будут жить в новых квартирах. С горячей водой и эмалированными ванными. Хочешь купаться в эмалированной ванне? — спросил он меня.

— Хочу.

— Сколько у вас здесь метров? Небось, восемнадцать? — мужчина, прищурившись, оглядел комнату. Расстегнул портфель, достал сложенный металлический «метр».

— Шестнадцать, — уточнила бабушка.

— Вас ведь четыре человека? Ну, хозяюшка, можете не переживать. Нынче на человека шесть квадратных метров полагается, — он сложил «метр», так ничего и не измерив. Раскрыл журнал и размашисто что-то написал.

— Вы садитесь, — предложила бабушка, пододвигая стул.

— Ничего, я уже закончил.

Мужчина улыбнулся и вдруг… Брови его взлетели.

— Что это за дверь? — подойдя, он дернул дверную ручку.

— Кладовка, — ответила бабушка дрогнувшим голосом.

— Почему же она не открывается? Что за чертовщина? — мужчина стал дергать сильнее. — Зачем же вы ее заколотили?

— Крысы, понимаете, ребенок боится, — залепетала бабушка.

— Э-э, ребята, вы что-то темните.

— Клянусь своим здоровьем, это — кладовка. Полтора на полтора, мой муж, когда мы строили эту времянку…

— Не знаю, хозяюшка, не знаю, — сухо ответил мужчина и направился к выходу.

— Поверьте, кладовка, — молилась бабушка, семеня за ним следом. У самой двери резко остановилась, повернулась и строгим жестом велела мне оставаться в комнате. Через миг скрылась за дверью.

Я подошел к кладовке. Подергал ручку: молодец папа — заколотил намертво. Потом подкрался и выглянул в кухню. Там — одна бабушка, держала еще раскрытый кошелек и что-то бормотала под нос.

— Ба, а где дяденька?

— Ушел, — защелкнула кошелек.

По переулку удалялся мужчина. Он шел, приосанившись, с достоинством, этот добрый дяденька с портфелем, пообещавший горячую воду и эмалированную ванну.

— Как думаешь, дадут нам новую квартиру? — сев на стул, бабушка понурила голову.

— Да, ба.

— Родителям пока ничего не говори об этом, ладно?

5

У забора на корточках сидит Аллочка.

— Ты что делаешь?

— Секрет, — она оторвала ладошку от земли.

В ямке на стеклышке узорно лежали цветные бусинки.

— У меня тоже есть свой секрет. Могилка с убитым воробушком. Хочешь, покажу? Только поклянись, что никому не выдашь.

— Клянусь.

— Ой, смотри, к вам какой-то дяденька…

К ним в дом вошел незнакомый мужчина. Вскоре он появился на крыльце с дядей Васей. Дядя Вася — в темной рубашке и мятых брюках, хмуро поглядел вокруг, увидел Аллочку.

— Дочка, я скоро приеду.

— Что стряслось? — спросила баба Маруся, набиравшая воду.

— Валю машина сбила.

— Господи, Иисусе Христе, — баба Маруся перекрестилась.

— Черт знает, как ее угораздило, — затараторил мужчина. — Вышла из киоска что-то купить, перебежала дорогу, а из-за поворота «москвич». Надо же такое. К счастью, жива. Только расшибло здорово…

— Где она сейчас?

— В Октябрьской больнице. Ну что, идемте? — обратился незнакомец к дяде Васе

Аллочка подбежала, схватила отца за руку:

— Папа, возьми меня, ну пожалуйста.

— Нет. Иди домой, я скоро вернусь.

Дома, поплакав, Аллочка успокоилась и пообещала, что отныне и всегда будет слушаться маму и не станет шкодить. Как она это делала иногда: рассыпала на полу гречневую крупу «узорами», за что мама ее называла шкодницей. Еще Аллочка решила, что больше не будет брать мамину помаду и раскрашивать ею губы, щеки и стену. Она станет самой послушной на свете. Взяв в руки веник, подмела пол, помыла тарелки, сложила разбросанные в комнате вещи. Прилегла, закрыла глаза и вспомнила, что в эти выходные мама должна повести ее в баню. Она даже приготовила новые носочки и новые трусики.

Ведь это так здорово, когда мама разотрет мочалкой твои плечи, спину, живот. Ты превратишься в большую белую птицу, и мыльные хлопья будут медленно спадать и таять на полу. Потом мама попросит, чтоб Аллочка-доня крепко зажмурила глазки. Возьмет в руки «Земляничное» душистое мыло и намылит Аллочке голову. Потрет пальцами волосы, нежно так — и мыльная пена тихо зашипит в ушах. Затем мама поднимет тазик с теплой водой над Аллочкиной головой и станет потихоньку поливать. Аллочка осторожно раскроет глазки и увидит перед собой мамины ноги, черный кустик волос, блестящий гладкий живот, тонкий шрам после аппендицита…

Аллочка проснулась от хлопка двери и стука каблуков по полу. Пришли папа и тетя Даша. Без мамы. Тетя Даша сказала, что мама пробудет в больнице, наверное, несколько недель. Они говорили о переломе ребер и какой-то берцовой кости со смещением. Тетя Даша начистила картошку и поставила на огонь. Все это время отчитывала папу. Укоряла, что из-за него Валя искалечила себе жизнь и что, если он не бросит пить, сдаст его в ЛТП.

Сели за стол. Тетя Даша подкладывала Аллочке в тарелку картошку, снова выговаривала папе за то, что он не работает, что из-за него в доме шаром покати и ребенок растет в нищете. Папа виновато чесал затылок и повторял: «Ну, хватит, разошлась. На следующей неделе уже иду работать…»

— Может, забрать ее к себе? — вдруг предложила она.

— Оставь, сами справимся.

Недоверчиво покосившись, тетя Даша все же уступила. Зачесала набок Аллочке челку, стянула резинкой хвостик. Ушла, пообещав на днях навестить. Вскоре ушел и папа.

Вернулся поздно вечером. Пьяный. Сидел за столом, наливал в стакан из принесенной бутылки что-то вонючее и пил. Аллочка, одетая, лежала в кресле и молча смотрела на него.

6

Теперь каждый день я учусь красиво писать, вывожу на бумаге буквы.

Мама и бабушка — на кухне. Готовят обед. Через открытую дверь долетает запах зеленого борща, на сковородке в шкварках жарится лук.

— Попробуй, готов? Теперь добавь лимонной кислоты, — руководит бабушка. — Брось петрушку и укроп. Накрывай крышкой, чтобы аромат был покрепче. Выключай.

— Надо Ваське что-нибудь занести, пусть Аллу покормит. Бог знает, что они там едят, — говорит мама. — Смотри, Семен! Так рано? Что-то случилось?

К дому на всех скоростях мчится папа. В черных промасленных штанах и залатанной рубашке. Лицо его сияет. Влетает в дверь, резко тормозит в центре кухни и восклицает:

— Дали! Дали квартиру!

Тарелка падает из маминых рук на пол и разбивается вдребезги.

— Седьмой этаж! Сорок вторая квартира! — папа триумфально потрясает кулаками в воздухе.

— Ура! — мама бросается к нему на шею, обнимает, целует в губы.

Я тоже подпрыгиваю и подбегаю к родителям. Бабушка онемела, стоит, раскрыв рот.

— Утром вызвал директор, — рассказывает папа. — «Так мол, Cемен, и так, по заводу ходят слухи, что якобы я евреям квартиры не даю. Все это вранье. Получишь ты квартиру. Двухкомнатную. К концу сентября можете въезжать. Пятьдесят часов отработаешь — там осталось еще кое-что доделать и убрать». Я уже там был. Поднялся на седьмой этаж и вошел. В нашу квартиру!

— А как же мама будет подниматься на седьмой этаж?

— Там же лифт! — ликует папа. — И паркет! И балкон!

— И эмалированная ванна? — спрашиваю я.

— Да!

Бабушка улыбается и бормочет под нос:

— Десять рублей. Хорошо, что я тогда дала ему десять, а не пять…

— Мама, что ты там шепчешь?

— Теща, какая теперь жизнь начнется! — папа подлетает к бабушке, подхватывает ее и начинает кружить. Они делают несколько кругов, бабушка отходит, рассмеявшись. Приглаживает волосы.

— Семен, ты обедал? — спрашивает мама.

— Когда же я мог обедать?

— На, быстро поешь, борщ как раз сварился.

Папа энергично, по-рабочему потирает руки, моется и садится к столу. Мама подносит ему дымящуюся тарелку зеленого борща. Отец быстро проглатывает одну ложку за другой. Вскоре ложка, звякнув, падает в пустую тарелку. Папа вытирает ладонью губы, смотрит на часы (отличный результат!).

— Надо бежать.

— Запей компотом, — перед ним появляется кружка.

— А ведь эта квартира Рыжицкого… — в задумчивости вдруг произносит бабушка.

Все замолкают. Словно оглушенная, мама втягивает голову в плечи. Помрачнев, папа ставит кружку на стол:

— Эх, такая она, наша жизнь…

Глава четвертая

1

Еще вчера вечером во дворе было шумно и весело, а сегодня утром — первого сентября — тихо и пусто. Только Туз гоняет воробьев. С недавних пор Туз — мой спаситель: я беру с собой котлету «на вынос», обещая съесть, и отдаю ее Тузу.

Во дворе один Маслянский. Сидит, как статуя, возле широкого кресла с потертой черной кожей. На подстилке разложены инструменты. Маслянский вытащил из-за уха папиросу, продул, прикурил. Прищурившись, глядит на кресло, любовно так. Через пару минут набросится на кресло — и затрещит по всем швам старая кожа.

— Что, не пошел в школу? — спрашивает он.

— Не-а. Мы новую квартиру получили, скоро переезжаем. Родители решили, что я еще год побуду дома.

— Понятно.

— А правда, что ты в войну живых немцев видел? Они очень страшные?

— Немцы-то? Немцы не очень.

— Они же людей убивали!

— Немцы не убивали. Убивали фашисты и полицаи, — Маслянский закашлялся, прижал кулак ко рту. Весь как-то съежился.

— Мама говорит, что тебе нельзя курить. У тебя легкие слабые.

Он кивнул головой: мол, согласен, доктор.

— Мне бабушка рассказывала, что тебя от гитлеровцев священник прятал.

— Раз бабушка говорит, значит, так оно и было. Отец Алексей Глаголев. Запомнил?

— А почему же этот Глаголев моих дедов не спрятал? Даже медалей нет, чтобы ими поиграть…

Маслянский вздохнул, повертел в костлявых пальцах потухшую папиросу, словно задумался о чем-то.

— Хотел, но не смог. Он был один, а фашистов много.

— Как ты думаешь? — я пододвинулся к нему поближе. — Если ребенок плохо ест, его за это могут в тюрьму забрать?

Маслянский почесал свою лысую голову:

— Что, совсем ничего не ест?

— Ты что? Тогда бы я умер от голода. Я ем мороженое, груши в компоте. Но бульон, понимаешь, не могу. А мама говорит, что я доиграюсь — и за мной придет милиционер.

— Да, с милицией шутить не надо, лучше ешь бульон… Ну что, приступим-с, — бросив окурок в жестяную банку, Маслянский потер руки.

Пощупал обшивку кресла, похлопал его по бокам. Взял кусачки и выдернул первый гвоздик:

— Не сердитесь, мадам, придется вам недолго побыть неглиже. Зато, какой наряд мы вам предложим — царский: черная кожа, только с магазина, золотые пуговички-«двоечки», — слово джентльмена.

Он выдергивал из кресла гвоздики. Кресло сдувалось, теряло всю свою важность. Поначалу мне было интересно. Взяв плоскогубцы, я попытался выровнять один гвоздик, но Маслянский, не прекращая работать, метнул на меня недовольный взгляд, и я понял, что время мое истекло. Побродив по двору, я приплелся домой.

На кухне бабушка чистила картошку. В комнате на диване мама спала после ночной смены. А мне скучно. Скорей бы переехать на новую квартиру, может, там появятся друзья.

На столе лежали мои книжки. Я взял «Сказку о царе Салтане», безжалостно размалеванную мной цветными карандашами. Полистал. За жирными синими и красными линиями не разобрать лиц. Нет, художником мне не стать. Взгляд упал на ящик с инструментами в углу комнаты (папа выставил его, когда заколачивал кладовку). Может, стать мебельщиком, как Маслянский? Буду чинить диваны, перетягивать кресла. Держать папиросу за ухом. К тому же, по словам мамы, папа гвоздя забить не может. А ведь кто-то в семье должен забивать гвозди!

Я скрутил из бумажки трубочку, засунул ее за ухо. Взял молоток и гвоздь. Подошел к буфету:

— Ну что, мадам, придется вам побыть в грильяже. Не бойтесь, это не больно, — приставив гвоздь к деревянной стенке, я размахнулся молотком. Ба-бах! Ба-бах!

— Игорь, что там случилось? Ты что делаешь? — спросила мама, привстав с дивана.

Вошла бабушка, забрала у меня молоток. Вечно она что-то держит в руках. Теперь вот в одной руке — нож, в другой — молоток. Баба Женя сказала бы, что бабушку нужно показать психиатру, иначе она закончит тюрьмой.

— В доме появился новый хозяин, — промолвила она.

— Ты написал маленькое «дэ»? — строго спросила мама.

— Да.

— Что — да?

— Написал «дэ»…

Бабушка тем временем отнесла молоток, подошла к серванту, прижала отколовшуюся щепочку. Усмехнулась, словно припомнила что-то… Дорогой, многоуважаемый сервант! Сколько тебе лет? Двадцать? Тридцать? Сто? Ты был куплен в двадцать восьмом, когда бабушка только вышла замуж за своего Пейсаха. В твоих ящиках хранился подаренный на свадьбу сервиз, субботняя посуда, сверху стояли подсвечники. По пятницам вечером бабушка доставала тарелки и рюмки, зажигала свечи и, дождавшись мужа из больницы, где он лечил своих «мишугене», подавала рыбу и вино. Садилась рядом и смотрела, как его пальцы аккуратно разделывают рыбу. Прижималась к нему плечом, тихонько раскачивалась и думала о том, что не заслужила такого счастья, а Бог дал. И скоро Бог даст им ребенка. И огоньки свечек дрожали над ними…

2

С Аллочкой теперь играть почему-то не так интересно. Раньше она со мной и по деревьям лазила, и пускала кораблики, и бабочек ловила. Теперь сидит дома, а когда появляется во дворе, отходит куда-нибудь подальше и играет сама. Тронешь ее — сразу обижается. Бывает, из дверей выходит дядя Вася — заспанный, небритый, с красными глазами. Как Кощей. Идет воду пить.

…— Иди сюда, — подозвали меня братья Вадик и Юрка, когда в поте лица своего написав десять больших «Ж», я вышел во двор.

— У тебя деньги есть? — спросил Вадик.

— Да.

— Сколько?

— Двадцать копеек. (Десять я зажилил — на черный день.)

— Выноси.

— Зачем? — голос мой дрогнул. (Лишиться почти всего состояния?!)

— Увидишь. Не бойся, не заберем.

С серьезным видом я отправился домой. Как в сберкассу. Снимать со счета двадцать копеек.

— Покажи, — приказал Юрка, когда я вернулся.

На моей ладони лежала монета. Братья переглянулись.

— Иди за нами.

Втроем мы двинули вглубь двора.

За туалетом стояла Аллочка. На ней было грязное голубое платье, спущенные к щиколоткам гольфы. Увидев меня, она смутилась.

По дощатым стенам туалета ползали мухи. Сердце мое почему-то застучало часто и сильно.

— Снимай, — велел ей Юрка.

— Сначала покажи деньги.

— Покажи ей, — приказал мне Юрка.

Я разжал ладонь. Аллочка взяла монету, спрятала в карман. Потом задрала платье и сняла трусы.

— Ух ты, смотри, разрез точно посредине, — Вадик и Юрка наклонились. — А вот что-то маленькое красненькое…

Аллочка стояла неподвижно и жалобно смотрела мне в глаза.

— Вы что здесь творите?! — громом прогремел над нами голос бабы Маруси. — Ах, гады, ну, расскажу родителям!

Мы бросились врассыпную…

Баба Маруся стояла, уперев кулаки в бедра. Аллочка натянула трусы, поправила платье и вдруг обхватила руками широкую талию бабы Маруси, уперлась лицом в ее живот и расплакалась.

— Ох ты ж, горе луковое, — баба Маруся положила руку на голову Аллочки. — Когда ж твоя мамка появится?.. Ой, девка, да ты никак завшивела?

Она вывела Аллочку из тени, расплела свалявшиеся волосы.

— И в самом деле, полно гнид, — и повела ее к себе домой. — А ну, Полкан, пшел в будку!

Все происходило на улице. Взяв ножницы, баба Маруся остригла Аллочку почти наголо. Потом протерла голову керосином.

— То ж когда война была, все во вшах ходили. И старый, и малый. И когда с эвакуации повертались, тоже прямо во дворах раздевались догола и сжигали одежду. И мылись на улицах. А ты как думала? Да, голыми ставали на землю и мылись, а потом входили в дом. Чего ж стесняться? Лучше голым, да чистым. А по волосам не плачь, отрастут.

Потом баба Маруся вынесла тазик на улицу, нагрела воду в миске. Аллочка разделась, и баба Маруся стала ее мыть. Докрасна драила жесткой кукурузной мочалкой. Намылила голову вонючим дустовым мылом. Аллочка стояла в тазике, холодно ей не было и стыдно тоже. И все же было как-то не по себе, ведь раньше ее мыла только мама. Но у нее уже вторую неделю все чесалось, особенно голова. Тетя Даша обещала приехать на выходные, но почему-то не приехала. А папа то пьет дома, то куда-то надолго уходит. Говорит, что к маме, но Аллочка ему не верит. В школе учительница сказала принести цветную бумагу, чтобы делать аппликации. Но пачка бумаги стоит пятнадцать копеек. И еще в буфете вкусные рогалики по десять копеек. В классе теперь все будут ее дразнить, когда увидят такой — лысой, как дед Борис, председатель дохлых крыс…

— Ну вот, опять разревелась, — баба Маруся вытерла ее полотенцем и отвела в дом.

Пока Аллочка сидела и рассматривала фотографии в альбоме, баба Маруся облила кипятком ее одежду, прополоскала и повесила сушить. Затем Аллочка, одетая в какую-то длинную майку до пят, ела борщ, пила морс и помогала бабе Марусе перебирать яблоки. Вечером ушла в чистом платье. С кастрюлей борща.

3

…Исчезли кузнечики. Больше не прилетают бабочки и стрекозы. Порой по ночам идут дожди — капли барабанят по жестяной крыше, а по утрам в лужах плавают опавшие лодочки-листики.

Вечера напролет папа — в новой квартире. Говорит, что, скорее всего, к октябрю не успеют: крыша не просмолена, двери и оконные рамы не подходят по размерам. Правда, может, дом сдадут и так, а потом будут доделывать…

У мамы приступ — лежит, бедная, на диване. Ничего не ест, только пьет воду. Хочет дотянуть до переезда, чтобы помочь папе и бабушке, поэтому откладывает операцию. Ей будут удалять желчный пузырь: камни. Я потом видел эти камешки, небольшие, словно граненые. Бабушка принесла их из больницы, когда маме сделали операцию. Мы не знали, куда их деть. Решили зачем-то оставить. Высыпали в чашку — почти полная чашка! Даже врачи удивлялись, как мама могла так долго терпеть? Чашка стояла то в шкафчике, то в буфете и, что странно, несмотря на все перестановки и переезды, не пропала.

Вопрос, что с нею делать, снова возник годы спустя, когда мы уезжали в Америку. Мы упаковывали чемоданы и обнаружили чашку. Полную этих «алмазов», за которые мама заплатила годами своей молодости. Тогда я предложил закопать их возле бабушкиной могилы. Сам не знаю, зачем. Родители не возражали. Мы отправились на кладбище.

Завтра все вокруг этой плиты будет залито бетоном. Потому что следить и ухаживать за могилой будет некому. Мама стала напротив плиты, с которой глядела бабушка.

— Мама-мама, прости, мы уезжаем. В Америку. Навсегда. Наверное, я должна была лежать рядом с тобой, но теперь буду лежать где-то за океаном… Мама, если бы ты увидела, какой у нас Игорь. Он врач. Ты бы только послушала, как хорошо о нем отзываются коллеги… Это ты его сделала таким. Прощай, мама. Мы уезжаем…

Пока жива была бабушка, мама чувствовала себя в ее надежной тени, под ее защитой. Как могла, она училась у бабушки, но сумела освоить лишь малую долю бабушкиной премудрости жить: «Когда тебе очень плохо — нельзя слишком горевать. И не стоит сильно радоваться — когда тебе очень хорошо. Все в жизни нужно принимать как дар».

После бабушкиной смерти мама остро ощутила свою беззащитность и беспомощность, чаще болела, во всем ей чудились несчастья. Пытаясь спрятаться в скорлупе своих страхов и волнений, она умела сильно печалиться, но почти не умела радоваться. И лишь когда я вырос, отслужил в армии и окончил мединститут, мама стала спокойней. И, как ни странно, к старости вдруг расцвела. Стала энергичной, реже болела — словно стремилась наверстать все, упущенное в молодости.

…Мы положили на плиту розы — бабушка всегда восторженно называла розы цветами любви. Она говорила, что любовь сделала розы такими красивыми. Помолчали. Ушли. Потом я на секунду вернулся. Достал из кармана платок и завернул в него горсточку земли. В переездах и перестановках куда-то пропали и те подсвечники, и сервиз, и открытки. От бабушки у нас осталась только фотография и узелок с землей.

4

Вадик и Юрка после занятий идут сбивать каштаны. Возвращаются с полными карманами ядрышек. Темных, блестящих, покрытых тонким масляным слоем. Жонглируют ими и бросаются. С тоской гляжу я на их богатство.

— Можно и мне с вами?

— Вот еще! Ты же — маменькин сынок.

— Нет, я уже большой.

— Хочешь — иди. А скажешь, что был с нами, — получишь.

Я пошел за ними. Вдруг вспомнил — у меня же нет палки! Подбежав к свалке, нашел там какой-то дрючок.

И вот мы — на поле брани. Над головою — многолапые листья, в их гуще прячутся колючие бомбочки. По две, по три на одной веточке, а то и целая гроздь. У некоторых каштанов треснула кожура, и оттуда выглядывают темные ядрышки. Асфальт усыпан скорлупками, ветками, смятой листвой. Каждое дерево «оккупировано» мальчишками с разных дворов. Одно дерево — около магазина «Школьник», другое — возле галантерейного. Мы обступили каштан напротив молочного магазина. Из дверей выходят покупатели с бидонами и авоськами.

Поначалу я мазал, но вскоре пристрелялся. Семь сбитых и один, украденный у Вадика, каштан лежали в стороне. Бросок. Мимо. Еще бросок. Висящая бомбочка покачнулась, но не упала. Еще раз. Ура! Горка растет. А теперь во-он по тому. Огонь!

Открыв глаза, я увидел надвигающуюся на меня тетеньку. Величиной со скалу. Ее рыжие волосы торчали в разные стороны, на лбу пылала «звезда». Времени не тратя даром, я пустился наутек. Оглянулся и увидел, что это чудовище несется за мной со страшной скоростью. На моих ногах выросли крылья. Пролетев над асфальтом, я очутился в чужом дворе, перепрыгнул через забор. Пробежал по переулку, перепрыгнул еще через один забор. И вот она — родная земля.

Увидев меня, Аллочка разинула рот от удивления; а я — стрелой в дом.

На кухне — никого. Я отдышался, отряхнулся и осторожно выглянул во двор. Ни души, одна только Аллочка играет с мячом. Закрыв дверь и накинув крючок, я вошел в комнату.

— Что, наигрался? — спросила бабушка, оторвавшись от журнала.

— Да, ба.

— Может, еще погуляешь?

— Нет, что-то не хочется. Лучше почитаю.

Бабушка подозрительно покосилась. Вдруг раздался звонок.

— Кто это? И почему звонят? — она встала и пошла открывать.

Пропал! Глаза забегали по сторонам. Окно в сад. Вход в родительскую спальню. Шкаф! Через несколько секунд я сидел в темном шкафу, зарывшись в полы пальто. Вдыхал запах нафталина и прислушивался, что там, в свободном мире, происходит.

— Да, Хана, сегодня в четыре, Левинзон просил не опаздывать, — послышался голос бабы Жени. — Буду зондироваться. Похоже, печень. Почему вы сидите взаперти, здесь же можно задохнуться.

Открыв дверцу шкафа, я выбрался из укрытия.

— Ты зачем дверь на крючок закрыл?

— Думал, дождь пойдет.

— В доме растет новый хозяин — во всем любит порядок, — похвалила бабушка.

Фу-ух, кажется, пронесло. Спасибо, ноги.

— Знаешь, Хана, я подумала, наверное, не стоит мне выходить замуж за Юзика… — баба Женя вдруг обратила на меня взгляд. — Игорь, принеси мне воды.

Я вышел на кухню. Наружная дверь была распахнута… По залитой солнцем дороге прямо к нашему дому шла процессия — рыжая женщина с рогом на лбу и милиционер!

Комнату я преодолел в долю секунды. Влетел в родительскую спальню и — шасть под кровать.

— Что он носится как угорелый? — возмутилась баба Женя. — Так вот, Юзик, конечно, готов меня на руках носить, и зарплата у него приличная, но…

— К вам можно? — прогремел мужской незнакомый бас. — Здравствуйте. Мальчик здесь живет? Где он?

— А что случилось? — дрогнувшим голосом спросила бабушка.

— Да вот, гражданке дубиной голову разбил. Непорядок.

Возникла пауза.

— Он здесь. Я видела, как он в дом вбежал. Его Игорь зовут, — послышался писклявый голос Аллочки.

Ну, дождешься ты у меня!

— Что, так и будем молчать? Где мальчик?

— Покажите мне его! Этого хулигана! Этого бандита! Он меня чуть не убил! — тишину разорвали женские вопли. — Его нужно арестовать, немедленно. Как опасного для общества преступника! Товарищ милиционер, проведите обыск немедленно!

Послышались грузные шаги.

— Он в сад не мог сбежать?

— Не знаю. Игорь! — позвала бабушка.

— Может, он в шкафу? — скрипнула дверца шкафа.

— Тоже нет. Не мог же он сквозь землю провалиться. А это что за дверь? — чья-то сильная рука ударила по дереву.

— Это кладовка, — залепетала бабушка. — Мой муж в двадцать восьмом году, когда мы поженились…

— Наверное, он там заперся, — закричала женщина. — А-ну, открой немедленно! — она застучала по двери. — Хулиган! Бандит! Или ты немедленно выйдешь, или я вызову милицию!

— Гражданка, успокойтесь, — попросил милиционер.

Снова возникла пауза.

— Может, это вообще был не он? — спросил милиционер. В его голосе зазвучали нотки раздражения. — Может, гражданка, вы что-то перепутали?

— Вы что, издеваетесь? Вы что, считаете меня сумасшедшей? Я абсолютно нормальная. По-вашему, это Пушкин мне голову разбил? Вы разве не видите, что они не хотят его выдавать?

— Ладно, давайте посмотрим еще здесь, — заскрипели половицы под тяжелыми сапогами.

У кровати остановились два черных сапога. Рядом с ними — бабушкины тапочки, блестящие туфли бабы Жени и незнакомые женские растоптанные туфли. Сапоги, поскрипывая, прошли вдоль кровати. Остановились. Зачем-то поднялись на цыпочки. Внезапно перед моим лицом возникли два глаза и козырек фуражки, придерживаемый рукой.

Глупо моргая, я смотрел на милиционера. Все. Час кары настал. Плакать сейчас или немного подождать?

— Здесь никого нет, — неожиданно произнес милиционер, выпрямляясь. — Пройдемте, граждане.

И выдавил всех из комнаты.

— Вы что, даже не составите протокол? — растерянно спросила женщина. — Все так и останется нерасследованным?

— Протокол? Можно и протокол. Придется пройти в отделение, там и составим… — и наружная дверь хлопнула.

…— Ну что, герой, вылезай, — передо мною возникло бабушкино лицо с пеликаньим носом.

Я сидел в укрытии и не верил, что гроза миновала. Но вылезать почему-то не решался.

— И долго ты собираешься там сидеть?

— А ты папе не скажешь?

— Скажу.

— Тогда не вылезу.

— Что за агрессивный ребенок! — воскликнула баба Женя.

А я слюнявил палец и выводил им на полу каракули.

— Правильно, с грязного пола — и в рот. Вылезай.

Но я был неумолим.

— Хочешь сидеть — сиди. Идем, Женя.

Тапочки и туфли удалились. Через некоторое время, убедившись, что поблизости никого нет, я вылез из-под кровати и подкрался к кухне.

— Знаешь, когда они вошли, у меня аж сердце дрогнуло, — призналась баба Женя.

— Да… Но обычно они приходили по ночам, — отозвалась бабушка, понизив голос.

— Днем тоже. У нас соседа, помню, забрали, когда он домой на обед пришел. Обыск длился шесть часов. Меня тогда понятой позвали…

Грозно насупившись, я прошел по кухне к наружной двери. Бабушки проводили меня взглядами, не обронив ни слова.

Во дворе играла Аллочка. Ну, сейчас ты у меня получишь! Сжав кулаки, я понесся на нее.

— Предательница!

В последний миг она успела оглянуться, глаза испуганно расширились. Я врезался в нее. Аллочка отлетела в сторону, упала. Ее худые коленки проехались по земле и сразу почернели.

— Молодец! — рядом очутились Вадик и Юрка. — А ну, врежь ей еще!

Аллочка поднялась, подскочила ко мне и, закрыв глаза, толкнула кулачками. Но слабо, я почти не почувствовал.

— Ах, так?! — набросившись, я повалил ее на землю.

— Дай ей! Вот так! — подбадривали Вадик и Юрка.

Несколько раз я ударил Аллочку и встал. Она лежала на земле неподвижно, закрыв лицо руками. Затем медленно поднялась, вытерла слезы и сопли на грязном лице.

— Мама! Папа! — жалобно закричав, побежала домой.

— Ее мама в больнице, а папа — ханыга, — сказал Юрка.

Подобострастно я смотрел на братьев. Ждал, когда похвалят.

— Чего вылупился? Иди отсюда!

Обиженно я повернулся и пошел. За спиной вдруг раздался глухой хлопок, что-то обожгло правую руку у локтя. Вскрикнув, я обхватил локоть, медленно отвел руку — на ладони лежала металлическая скобка.

— Иди-иди, жидок, — сказал Юрка, опуская рогатку. Он был доволен удачным выстрелом.

Ком подкатил к горлу. Со всех ног я понесся домой — жаловаться, но, вспомнив о случившемся, свернул к дороге.

Убегу! Навсегда! Куда угодно, где меня никогда не ударят и не обидят, а будут только любить и жалеть. Подбежал к дороге и остановился.

Там куда-то спешили пешеходы, мчались троллейбусы и машины, в небе летел самолет. Никому в этом мире до меня не было дела. Я развернулся. Подошел к свалке, сел на корточки и тихо заплакал.

5

…Наш сад желтел. Там важно переступали вороны, живясь какими-то ошметками. Все реже оставалось открытым окно — мама боялась сквозняков. Зато соком налились яблоки — в этом году уродились они как никогда. Яблоки пахли медом. Иногда по поручению родителей я залезал в сад и набирал полную кастрюлю — на пироги и компот. Самые красивые бабушка подавала к столу, и мы их ели с сочным треском.

Шли разговоры о том, что, может, еще придется и в этом году топить «буржуйку» — закопченную печку в углу. Несколько раз мама и бабушка ездили в нашу новую квартиру. Возвращались в приподнятом настроении. Говорили о каких-то ручках, кранах и занавесках, советовались, куда какую мебель поставят. В комнате потихоньку появлялись заполненные нашими вещами ящики. Готовился к переезду и я — по десять раз в день перепаковывал в ранце тетрадки и книжки. Ждал обещанную коробку для игрушек.

…В тот день дождь шел с утра, а днем прекратился. Я доел гречневую кашу. Почти без разговоров. После «каштанового дела» у бабушки появился сильный аргумент: чуть что — грозится пойти в милицию и мне тогда не поздоровится. Баба Женя вообще уверена, что у меня теперь один путь — в детскую колонию.

— Играй только возле дома, — напомнила мама, когда я открыл дверь. — Ой, к кому это?

Свернув с дороги, во двор въехала милицейская машина. На капоте синела «мигалка». Урча, машина катила к нашему дому. Сердце мое упало в пятки. За мной! Жалобно я посмотрел на маму, на бабушку. Может, не отдадут, я ведь у них один…

Но машина, не останавливаясь, проехала мимо и свернула вглубь двора. Вскоре и мы пошли туда.

Машина стояла возле дома Аллочки. За рулем молодой водитель в милицейской форме аккуратно сдувал пылинки со своей новой фуражки. У закрытых дверей стояли соседи.

— Допрыгался Васек. Полный ататуй, — сказал дядя Митя.

— Мало ты его, мурло, водкой поил? — процедила сквозь зубы баба Маруся.

Дядя Митя метнул на нее злой взгляд, но промолчал. Дверь отворилась. Два милиционера вывели дядю Васю. Лицо его было серым, волосы взлохмачены. Тощий, сутулый, дядя Вася поднял голову, обвел всех мутными глазами.

— Давай, не задерживай!

С резким скрипом открылась задняя дверца, обтянутая металлической сеткой. Дядя Вася подошел к машине, неуверенно поднял ногу, зацепился. Тогда милиционер схватил его за воротник и с силой втолкнул. Дверца захлопнулась.

— Порядок. Коля, заводи.

Милиционеры сели в машину. Водитель посигналил, дал задний ход. Машина развернулась и медленно поехала со двора.

Вскоре из дома вышли женщина с большой сумкой в руке и Аллочка. На Аллочке — красное платье, голова повязана косынкой. К груди она прижимала куклу.

— Как Валя? — спросила бабушка.

— Уже хорошо. Обещали выписать через несколько дней, — ответила женщина. — Да, назначат электрофорез, массаж…

— Ты куда? — спросил я, подойдя к Аллочке.

— К тете Даше.

— А когда вернешься?

— Когда мама выйдет из больницы.

— И тогда полезем в сад? Там уже яблоки поспели.

— А ты драться не будешь?

— Нет, клянусь…

— Тогда полезем.

— Идем, детка, — сказала женщина.

И увела Аллочку.

6

— Ну вы и нажили барахла! — дядя Митя нетерпеливо поглядывал на часы. Он стоял в кузове грузовика, у края заднего борта, подхватывая коробки и узлы, которые ему подавали родители. — Если опоздаю, Егорыч опять шум поднимет, скажет, что левую ходку делал.

— Еще немного, — извиняясь, отвечал папа и спешил в дом.

Мебель уже была погружена. Не обошлось без маленького приключения: буфет, когда его приподняли над землей, с треском развалился. Так и забросили в машину — по досточке. Оставались узлы, свертки, ящики, которых оказалось неожиданно много. «Говорил же, половину нужно выбросить», — злился папа, едва переводя дух. Бабушка виновато опускала глаза, но уверенной рукой брала и передавала ему очередной узел.

Накануне папа принес обещанную картонную коробку, в которую я уложил свои игрушки. Сам коробку завязал, а при погрузке проследил, чтобы не повредили, и попросил дядю Митю поставить ее в самое надежное место. А крепыша-мишку оставил при себе. И ранец ждал у стены.

Поначалу я тоже принял участие в погрузке — отнес какую-то сумку к машине. Но дотянуться до края кузова не смог, зацепился курткой за крюк, чуть не упал. Тогда папа велел не мешать и не вертеться под ногами.

— Лучше иди попрощайся с соседями, — предложила мама.

И я потопал во двор. Возле своего дома стоял Маслянский.

— Переезжаем на новую квартиру. Будем жить на седьмом этаже. Там есть горячая вода и эмалированная ванна.

— Серьезное дело, — Маслянский вытащил из-за уха папиросу и закурил.

— Ты ведь будешь ко мне в гости приходить, правда?

— Мыться, что ли? А ты приглашаешь?

— Конечно. Мы же друзья.

— Тогда приду. А как дела с бульоном?

— Плохо, — оглянувшись, я перешел на шепот. — Понимаешь, я доигрался: теперь, если не буду есть, то меня заберут в детскую колонию.

— Бульон лучше, чем колония. Ну что, аувфидерзейн, — он протянул мне руку.

— Адирзейн.

Ладонь его была жесткой, будто из дерева.

На стульчике сидел подстриженный налысо Вовка-мешугенер. Я помахал ему рукой. Вовка вынул палец изо рта и замычал. Подскочил Туз. Присев, я погладил пса по спине. С недавних пор Туз стал заметно набирать в весе. Эх, кто ж теперь будет есть мои котлеты?

На дверях дома Аллочки висел замок…

Во дворе — больше никого. Вдруг скрипнула калитка, и появилась баба Маруся с корзиной в руках.

— А мы переезжаем на новую квартиру, — похвастался я. — Там и горячая вода, и эмалированная ванна.

— О-о, как у дворян… Ну, бывай здоровый. И родителей слухайся.

Она немного прошла вперед, вдруг остановилась.

— Ну-ка, погодь, — развернулась и скрылась за калиткой.

Я поправил берет. Нужны мне ее сливы…

— На, герой, чтобы помнил.

На мою голову свалилось что-то тяжелое и заслонило весь мир. Не помня себя от счастья, я обхватил бабу Марусю за широченные бока.

— Ура-а! — и помчался домой.

— Чтобы был, як мой Петро… — тихо промолвила баба Маруся, потерев нос кулаком.

— Мама! Папа! — я несся к дому, придерживая рукой шлемофон, который болтался и съезжал на глаза.

Услышав мой вопль, мама вмиг побледнела, но, рассмотрев бегущего, успокоилась.

— Ты сказал бабе Марусе спасибо? — спросила она.

— Ага. Ба, смотри, — влетел в дом.

Там уже было пусто. Бабушка подметала пол, к углу комнаты ползли шлейфы пыли и мусора. Бабушка взглянула на мое сияющее лицо.

— Ты готов? Сейчас поедем. О, смотри, пуговица от моего пальто, а я ее столько искала, — наклонившись, подняла пуговицу и положила в карман.

Я взял с подоконника ранец, вдел руки в ремни. Тяжеловат. Пару раз подпрыгнул, поправил ремни.

— Может, лучше положишь ранец в кузов? — спросила вошедшая мама.

— Нет.

Я снял с головы шлемофон, осмотрел его со всех сторон, снова надел. Взял лежащего на подоконнике мишку.

— Посмотрите на него. Только скрипочки не хватает, — засмеялась бабушка.

Родители тоже засмеялись. Непонятно, зачем мне какая-то скрипочка? Ведь я хочу быть танкистом, а не скрипачом!

— Ну что, присядем на дорожку, — сказал папа, опускаясь на подоконник.

— И сесть не на что, — мама осмотрелась.

— Ничего, постоим, — сказала бабушка, оставляя веник. Прислонила голову к стене, закрыла глаза.

— Все, уезжаем, — вздохнула мама.

Без мебели, без телевизора, без люстры комната имела жалкий вид: по стенам бежали трещины, на потолке торчали два черных провода, покосившись набок, в углу стояла закопченная «буржуйка».

— Ну, где вы там?! — раздался с улицы рассерженный голос дяди Мити.

Дважды вскрикнул клаксон.

— Все, пора. Ничего не забыли?

— Нет.

И мы направились к выходу.

Первый — я с мишкой, следом — родители, замыкающая — бабушка с веником в руках.

Остановились у двери. Из дыр рыжего дерматина торчал войлок. Я потянул ручку на себя, поправил съехавший на глаза шлемофон и шагнул на крыльцо.

2000 г.

ПЯТЬ МИНУТ ДОКТОРА ГЕРМАНА

Из записок нью-йоркского психотерапевта

Содержание

У каждого свои проблемы

Иван и его палач

Психиатрия и тирания

Эпилог

У каждого свои проблемы

Глава 1

«Время уже близилось к ланчу, когда секретарша, наконец, постучала по стеклянной перегородке, отделявшей регистратуру от врачебных кабинетов, и жестом подозвала Германа. Сказала, что Ричард Грубер ждет его в своем кабинете.

— Мистер Генри, входите! — заведующий клиникой или, как его называли коллеги, «Психиатр номер один», приподнялся в кресле. Он произнес имя Германа с ошибкой, вероятно, по созвучию с американским именем. — Рад познакомиться. Извините, что заставил вас ждать.

— Я тоже рад с вами познакомиться, — ответил Герман, протягивая руку.

— Значит, вы направлены к нам для прохождения интернатуры, — Ричард Грубер снова сел в кресло и внимательно посмотрел на нового практиканта.

Он увидел перед собой молодого черноволосого мужчину лет тридцати семи-восьми, худощавого, аккуратно одетого. Все пуговицы белой рубашки застегнуты, черный тонкий галстук спускается строго вертикально под сходящимися лацканами пиджака. Брюки отглажены, туфли блестят. В общем, придраться не к чему. Во время недолгого разговора мистер Грубер бросил еще несколько взглядов на практиканта, так, на всякий случай.

Нельзя сказать, что Ричард Грубер был черств и безразличен к людям, отнюдь нет. Но в клинику для прохождения практики постоянно направлялись «интерны» — будущие психиатры, психотерапевты, социальные работники, медсестры. Набравшись кой-какого опыта, они уходили, и на смену им тут же прибывали новые. Поэтому запомнить всю эту армию (чтобы не сказать ораву) будущих работников системы здравоохранения мистер Грубер был абсолютно не в состоянии.

Сам он выглядел вполне представительно, в его облике, как говорят, «пробивала порода». Держался с достоинством, подобающим должности, говорил не спеша, используя простые и точные выражения.

У него было умное, приятное лицо англо-саксонского типа, шевелюра еще густых темных волос. Бережное отношение к себе, здоровый образ жизни, там, бассейн, низкокалорийная пища, целительные кремы для кожи, специальные массажеры и приспособления по сжиганию жира, короче, весь набор средств для поддержания внешней и, как он любил выражаться, внутренней гигиены, имели свой зримый результат — в свои шестьдесят доктор Грубер был в великолепной форме.

— Где вы сейчас учитесь? — спросил он Германа, легонько барабаня по столу пальцами.

— В Нью-Йоркском Институте гуманитарных наук.

— Что ж, неплохо. Полагаю, уже имеете некоторый врачебный опыт, уже работали с больными?

— Да, два года проходил практику в амбулаторных клиниках в Гарлеме и Бронксе.

— И сколько же вам остается учиться?

— Это мой последний год учебы в институте и моя последняя практика.

— Значит, вы уже без пяти минут доктор, — пошутил заведующий, взглянув на часы, висевшие над головой Германа. — Если не секрет, откуда вы родом?

— Из России, из Санкт-Петербурга.

— О, Сэйнт-Питэрбух, много слышал об этом городе. К сожалению, никогда там не бывал. Вы в России тоже работали в психиатрии?

— Нет, там я изучал философию.

При слове «философия» на лице заведующего промелькнуло нечто, похожее на удивление. Надо было и чем-то заполнить пустоту, о чем-то разговаривать с этим костлявым и, кажется, немножко нагловатым практикантом.

— Признаюсь, я в философии не силен. Правда, когда-то в юности пробовал читать Шопенгра-а… — он щелкнул пальцами, пытаясь припомнить имя немецкого философа. — Ну, наконец-то! Мы вас уже заждались! — воскликнул он, когда дверь отворилась. — Разрешите, Генри, представить вам миссис Дженнифер Леви. Она будет вашим супервайзером в течение года.

Герман поднялся и шагнул навстречу вошедшей женщине — невысокой, в белом врачебном халате, в красной шляпке, из-под которой струились невероятной красоты черные волосы. На вид ей было около сорока. Герман протянул руку, тут же усомнившись, правильно ли сделал, — может ли незнакомый мужчина, не еврей, пожимать руку ортодоксальной еврейке? Но пожатие состоялось, ее маленькая ручка нырнула и мгновенно выскользнула из его ладони.

— Дженнифер — психотерапевт с многолетним стажем. Не сомневаюсь, что вы с ней сработаетесь и наберетесь у нее ценного опыта, — сказал заведующий.

— Конечно, сработаемся. Да, Гарри?

— Да, — ответил он, уже достаточно раздраженный тем, что за последние пятнадцать минут его имя потрепали в полной мере, но ни разу правильно не произнесли.

— Жду вас, Гарри, завтра в своем кабинете в девять, нет, лучше в десять утра. И называйте меня просто — Джен, о`кей?

— Желаю удачи. Если возникнут какие-либо вопросы, жалобы, — мой кабинет для вас всегда открыт, — сказал Ричард Грубер и, не переставая улыбаться, вежливо указал Герману на дверь: мол, все вопросы решены, и делать мистеру студенту в кабинете заведующего уже абсолютно нечего. Тем более что до ланча оставалось ровно пять минут».

ххх

Будь я писателем, имей литературный талант, то, пожалуй, так бы начал описание событий, сыгравших поистине роковую (в данном случае не побоюсь пафоса) роль в моей жизни.

Но мои литературные способности весьма заурядны. По образованию я — философ, когда-то окончил факультет философии в Питерском университете. Собирался поступить в аспирантуру, однако планам моим не суждено было сбыться.

Мы с женой выиграли в лотерею гринкарту. Жена была настроена уехать. После долгих колебаний, я согласился.

Очутившись в Нью-Йорке, жена, как говорится, сразу себя нашла: устроилась программистом и со временем стала даже менеджером отдела. Я же безуспешно семь лет искал себе применение — то в фирмах по продаже недвижимости, то в рекламных агентствах. Зарабатывал гроши, постоянно менял работы. Семейная жизнь из-за этого разладилась, и мы развелись.

Помню, в день после развода меня охватило какое-то странное безразличие. Словно из жизни выдернули какую-то ниточку и разошелся шовчик. И теперь этот шовчик будет расползаться неимоверно быстро.

О, надо, надо было остаться одному, чтобы гром грянул и я, наконец, проснулся! Довольно же себе морочить голову, — думал я. Нужно вернуться в Россию, поступить в аспирантуру, защитить кандидатскую и работать по специальности. В Питер! В Питер! Там — родные, приятели, квартира, дача. Все знакомо, все свое…

Вечером я выдул бутылку водки и пустился бродить по Манхэттену. Не помню, как очутился возле Нью-Йоркского Института гуманитарных наук. Перед зданием тянулась березовая аллейка, неподалеку возвышался величественный собор святых апостолов Петра и Павла. Это место мне всегда чем-то напоминало Питер. Даже небо в рваных серых тучах в тот вечер было питерским. Ну, и водка тоже усилила такое впечатление.

Большими золотистыми буквами на белой мраморной доске, висевшей на стене здания, были начертаны названия наук, которые в этом институте изучают: «Право. Богословие. Психология и Психотерапия».

Я попросил у прохожего сигарету. Курил и смотрел, как из дверей здания выходят студенты. Должно быть, только что закончился последний класс. Одни спешили к станции метро. Другие шли вместе с преподавателями, наверняка жаловались на обстоятельства личной жизни, которые помешали им хорошо подготовиться к экзамену.

Мне на миг почудилось, что я вернулся в свои студенческие годы…

Сколько раз я проходил мимо этого здания? Раз сто, не меньше. Куда же глаза мои смотрели до сих пор?!

…Учебная программа была рассчитана на четыре года, но я решил поднапрячься и в усиленном режиме закончить за три. В рамках программы обязательным было и прохождение интернатуры в различных психиатрических лечебницах. Чтобы сэкономить время и силы, я оставил работу, снял крохотную квартирку на окраине города и жил в долг, взяв в банке крупную ссуду.

На сей раз я не ошибся: за два года ни разу не пожалел, что сделал этот выбор, решив стать психотерапевтом. Простой, казалось бы, очевидный шаг. Но, чтобы совершить его, сколько потребовалось лет!

Вот, собственно, короткая предыстория моего появления в кабинете Ричарда Грубера — заведующего амбулаторной психиатрической клиникой.

Глава 2

Для начала Дженнифер предложила мне ознакомиться с другими психиатрическими отделениями. Помимо амбулаторной клиники, в госпитале имелось отделение «Психиатрической скорой помощи» и психбольница, которую сами больные шутливо называли «ку-ку хауз» (дом кукушки)*.

По словам Джен, любому психотерапевту полезно знать, так сказать, кругообращение пациента: из «скорой» — в дурдом, а потом — и в амбулаторную клинику. К тому же начинался осенний сезон еврейских праздников. Джен заранее взяла отгулы и не хотела, чтобы в ее отсутствие я болтался без дела. Поэтому вначале я отправился в отделение «Психиатрической скорой».

Больных туда, как правило, доставляют в машинах «скорой», и нередко — в сопровождении полиции. Не всё там так ужасно, не всё. Некоторые пациенты ведут себя тихо, смирно: лежат на кроватях или сидят в креслах в ожидании, когда их вызовет дежурный врач и решит, куда им направляться дальше.

Изредка попавших в «Психиатрическую скорую», после осмотра дежурного врача, отпускают на все четыре стороны.

Случается, что туда приходят и добровольно. Помню одного такого — добровольца. Чернокожий парень атлетического телосложения пришел и признался, что его неприязнь к бывшему мужу его нынешней подруги достигла критической отметки. Желание убить превратилось в идею-фикс. Он легко может раздобыть пистолет. Но не хочет из-за «того придурка» садиться в тюрьму. Попросил у врачей успокоительных таблеток и чтобы на время «закрыли».

Желваки вздувались на его скуластом, небритом лице. Меня же поразил тон его голоса — ровный, почти ледяной, и очень медленный темп речи…

А еще пришел, помню, тихий такой пуэрториканец лет шестидесяти. Сказал, что хочет покончить с собой. Дескать, больше не может справляться с навалившимися жизненными проблемами: постоянными увольнениями, болезнями, одиночеством. День и ночь видит перед глазами Бруклинский мост и себя, перелезающего через высокие перила. Говорил спокойно, не переставая виновато, как-то даже застенчиво улыбаться…

Но преобладающее большинство пациентов в «Психиатрическую скорую» все же доставляют в состоянии тяжелого бреда, с галлюцинациями. Удары головой о стены, вопли, попытки схватить со стола ручки и карандаши, ошибочно принятые за ножи, вмешательство госпитальной полиции с наручниками, шприцы в руках медсестер — всё это будни «Психиатрической скорой», рутина…

Провел я некоторое время и в дурдоме — «ку-ку хауз», куда пациентов, уже облаченных в больничные халаты, переводят из «Психиатрической скорой».

Психбольница — место не самое привлекательное во всех отношениях. Все окна там затянуты металлическими сетками, доступ к лифтам преграждают стальные раздвижные решетки на замках. У палат с «буйными» сидят санитары.

Жесточайший внутренний режим. Объявления в динамиках строгим голосом: всем идти на обед или к окошку за лекарствами. Больные накачаны психотропными лекарствами, не произнося ни слова, медленно передвигаются по коридорам, шаркая тапочками.

Почти все они, невзирая на свое состояние, хотят одного: поскорее отсюда вырваться.

Меня представили некоторым пациентам, сказав им, что я — студент, прохожу в госпитале интернатуру. Оставшись со мной тет-а-тет, больные тут же начинали доказывать, что они абсолютно здоровы, уже вылечились, и упрашивали, чтобы я их выписал. Я извинялся, пытаясь растолковать, что выписка — не в моей компетенции, что я простой практикант. Но они либо не понимали, либо не верили, что говорю правду. Как только до них доходило, что я действительно не могу их выписать, они тут же теряли ко мне интерес.

Только самые смекалистые из них быстро понимали, что выписка-освобождение из дурдома напрямую зависит от выполнения трех золотых правил: не надо ничего требовать, нельзя ни на что и ни на кого жаловаться, а самое главное — нужно без разговоров принимать все лекарства.

Однако усвоить эти три золотых правила могли далеко не все и не сразу. Труднее всего доставалось «борцам за права человека», тем, кто жаловался на невкусную еду, несносное поведение соседа по палате или грубое обращение кого-то из персонала. Таковым приходилось в дурдоме несколько задержаться…

— Очень хорошо, Герман, что вы теперь имеете представление о всех психиатрических отделениях госпиталя, — сказала Джен, когда ее отлучка, вызванная праздниками, и мой ознакомительный тур были завершены. — Не исключено, что некоторым вашим пациентам скоро придется побывать и в тех отделениях тоже.

ххх

Затем мне стали давать пациентов, с различными психиатрическими диагнозами.

Кстати говоря, все диагнозы были поставлены в соответствии с «Руководством по психиатрической диагностике DSM-IV». Этим пособием пользуются все американские психиатры и психотерапевты. В этой толстой и, надо сказать, очень дорогой книге изложены практически все известные на сегодняшний день психиатрические нарушения, начиная с заурядной бессонницы и заканчивая хронической шизофренией.

Настоятельно НЕ рекомендую покупать и читать это пособие! Человек психически здоровый, но мнительный, с воображением, открыв эту книгу, ужаснется, обнаружив в себе черты сексуального маньяка, заболевшего вследствие посттравматического нарушения, да еще с каким-нибудь жутким отклонением в деперсонализацию членов тела. А при большом упорстве — да, можно довести дело «до победного конца» и очутиться на приеме у психиатра.

Подобный «синдром студента первого курса» легко излечим. Хороший психиатр, случись ему иметь дело с подобным «больным», посоветует ему успокоиться, некоторое время не читать никаких книг по психиатрии, а вместо этого лучше сходить в фитнес-клуб или бар, выпить пивка. И Вы — абсолютно здоровы!

Мое нечаянное отклонение от темы заводит меня еще дальше, и я припоминаю своих милых однокурсников, будущих психотерапевтов. Некоторые из них, особенно девушки, и вправду очень близко к сердцу принимали всё, изложенное в той толстенной книге, и «примеряли» к себе психиатрические диагнозы. В результате, находили у себя какую-нибудь психиатрическую болезнь, если не в хронической стадии, то очень опасные симптомы. Докучали преподавателям вопросами, не следует ли срочно обратиться за помощью к специалистам?

Однако были среди студентов и такие, кто не нуждался ни в каких советах. Напротив, сами могли бы посоветовать любому врачу, в каком баре можно хорошо оттянуться, где в ассортименте всегда свежий холодный эль, а где вкусные суши и сашими.

Помню, на одном семинаре в альма-матер, я в паре со знойной Вероникой отрабатывал тему «Диагностика во время первого визита пациента». Мы играли роли: я — врача, она — пациентки. Как и положено психотерапевту, я проникновенным голосом спросил Веронику, какие проблемы в своей жизни она считает сегодня наиболее серьезными.

Мулатка Вероника никогда не надевала лифчик на эти вечерние классы. У нее были потрясающие налитые груди, на смуглой шее блестела тонкая золотая цепочка. После занятий, которые заканчивались в четверть десятого, она всегда спешила куда-то, не думаю, что в библиотеку.

Облизнув губы в густом слое помады, Вероника простонала: «Вы спрашиваете, какие у меня проблемы? О, доктор, вы себе не представляете, как я хочу еб…я…»

Иван и его палач

Глава 1

Одним из первых мне назначили пациента по имени Иван. На протяжении года мне довелось работать со многими больными, но Иван запомнился больше других.

Вот что было написано в его медицинской карте: «Иван Н. — русский, пятидесяти трех лет. Родом из Курска. В прошлом — хирург. В настоящее время работает на стройке. Холост, детей нет. После полученных многочисленных травм страдает болями в плечевых и коленных суставах. В нескольких судах Нью-Йорка имеет открытые дела по своим искам, в которых обвиняет фирмы и организации в причинении ущерба его здоровью. Два года назад лечился неделю в психбольнице».

Он был худощав, ростом чуть выше среднего. Что еще?.. Как описать Ивана? — не фольклорного Ивана Царевича, а этакого пьяненького завсегдатая русского уличного балагана? Лица таких людей невыразительны, тусклы: рот, нос да глаза. Ни даже бородавки, ни шрама для разнообразия. Скукотища.

Поначалу Иван и вправду казался мне нуднейшим типом. Я изнывал от смертельной скуки на всех наших 45-минутных психотерапевтических сессиях. Главным тогда было для меня не уснуть и не свалиться с кресла. Поэтому большое внимание я уделял своей позе, обеспечивающей максимальную безопасность: наваливался всем корпусом на правый подлокотник кресла и вытягивал ноги вперед. А когда чувствовал, что под бормотание Ивана начинаю засыпать, то, спохватившись, менял позу: перемещал корпус на левый подлокотник.

Слушая Ивана все 45-ть минут, я методично кивал, глядя то на его невзрачное лицо, то на круглые настенные часы над его головой. Он напоминал мне биоробота: приходил на сессии с немецкой пунктуальностью, и с такой же пунктуальностью ровно через сорок пять минут вставал, надевал свой старенький пиджак и, одарив меня на прощанье механическим рукопожатием, уходил. Он попивал водку, поэтому частенько его глаза были мутны.

Иван страдал депрессией и психосоматическим нарушением. Подскажу, что понимать под «психосоматическим нарушением»: наличие у человека телесной боли по неизвестной причине или при недоказанности существования этой боли, как таковой. Иными словами, человек жалуется, скажем, на боль в бедре. Врачи проводят исследование, делают рентгены. Но понять не могут, почему болит. А пациент кричит и плачет: болит, и все! И, поди пойми, то ли у него в самом деле болит, то ли ему это кажется, то ли он попросту врет. Психиатрическим же нарушением это становится тогда, когда у человека какая-нибудь часть тела обязательно, да болит. С бедром вот потихоньку стало улучшаться, уже полегче, можно нормально ходить, даже бегать. Как вдруг, ни с того ни с сего — острая боль пронзает плечо! Вот те раз… И все начинается по-новой: визиты к врачам, рентгены… Такова вкратце характеристика нарушения, которым страдал Иван.

С первых дней наше общее внимание было приковано к его правому колену. По словам Ивана, он получил несколько тяжелых травм, работая на стройках: то упал со стремянки, то на него обрушилась гора шлакоблоков, то еще что-то стряслось. И удары якобы часто приходились именно по правому колену.

Иван в прошлом — хирург, досконально знал анатомию человеческого тела и обладал феноменальной памятью.

— Врачи считали, что у меня поврежден медиальный надмыщелок. Но рентген показал ушиб головки малоберцовой кости, — говорил он сипловатым голосом, порою касаясь рукой своего колена.

Интересно, что больное колено было единственной темой, вызывавшей у Ивана какие-либо эмоции. Обо всем остальном — о своем прошлом хирурга, оставленной России, Америке, о родных, даже о себе самом Иван говорил с безразличием и отстраненностью, как о предмете мало или вовсе ничего для него не значащем. Зато колено — вот где зарыта собака всех его жизненных проблем: справа от мениска, у основания подвздошно-берцового тракта! В общем, на сессиях мы с Иваном говорили о третьем — о его колене.

В сознании Ивана оно не просто болело. Когда он стал мне больше доверять и уже не боялся, что посчитаю его сумасшедшим (Иван считал себя психически абсолютно здоровым), он познакомил меня с другими свойствами своего колена.

— Вы слышите, слышите? — настороженно спрашивал он, вставая с кресла и делая по кабинету несколько шагов. — Слышите, как оно хрустит? Хр-р, хр-р, слышите?

Причем «хр-р» он произносил нараспев, и я подозревал, что ему слышится не просто хруст, а хруст мелодичный, колоратурный.

— Всё, вроде бы замолчало, — он останавливался, напрягая слух. Затем делал осторожный шажок и снова замирал: — Нет, хрустит, хрустит…

«Значит так: нужно стабилизировать его сон и аппетит. Попытаться перефокусировать интересы больного на другие объекты, помимо правого колена», — намечал я линию его лечения.

Разумеется, Иван обратился в психиатрическую клинику не для того, чтобы его убедили в том, что колено у него вовсе не болит или же болит не так сильно, как ему это кажется. Отнюдь нет. Причина у него была конкретная: Ивану были нужны письма в суды, что, дескать, вследствие полученных на стройках травм, он страдает тяжелой депрессией.

И тут мы вместе с Иваном спускаемся с первой, самой верхней, ступеньки и, поскольку у него больное колено, под хр-хрусты, переползаем на ступеньку ниже, где Иван приоткрывается нам не просто как безобидный городской сумасшедший, а как социально опасный тип.

ххх

Джен. Несколько слов о ней.

Она была чрезвычайно обаятельна и фигуриста. При этом, что нечасто встречается у столь красивых женщин, еще и очень умна. Будучи еврейкой, исповедующей, если не ошибаюсь, иудаизм умеренного толка, на работе она никак не афишировала свою религиозность. Единственное, что выдавало в Джен иудейку, это — шляпка, которую она никогда не снимала.

Насколько я понял из ее телефонных разговоров, она имела двух взрослых детей и была в разводе.

Ее простота в общении, открытость были маской, вернее, профессиональным стилем. Как зимнее солнце, доктор Дженнифер дарила свою милую улыбку и коллегам, и пациентам. Но, если этого требовала ситуация, умела и хмуриться, и сокрушенно качать головой. Понять я не мог, когда она остается безразличной, только мастерски и з о б р а ж а я эти чувства, а когда в самом деле сопереживает.

Пленившись ее чарами и узнав, что она не замужем, я попытался с ней флиртовать. Джен, однако, все мои попытки вежливо, но твердо отклонила, посоветовав в нашей совместной работе сфокусироваться исключительно на психиатрии.

Раз в неделю в своем кабинете она выслушивала мои отчеты о проведенных сессиях, и мы вместе разбирали дела больных. Обычно в это время она внимательно рассматривала свой маникюр, лицо в зеркальце; нередко наши беседы прерывались телефонными звонками ее родственников и знакомых.

— …Не знаю почему, но ваш Иван вызывает у меня серьезное беспокойство. Во-первых, он принадлежит к так называемой группе риска: одинокий белый мужчина, без детей, в возрасте старше пятидесяти, злоупотребляет алкоголем. Два года назад почему-то лежал в психбольнице. Добавьте к этому историю с его родным братом, который, если не ошибаюсь, застрелился.

— Да, миссис Дженнифер, вы правы. По словам Ивана, его брат был боевым офицером, воевал в Афганистане и былтамконтужен. Вернувшись домой, начал пить и застрелился, не исключено, что в состоянии белой горячки.

Она на миг закрыла глаза:

— Что-то с вашим Иваном не так. Как бы он, следом за своим братом, не вздумал покончить с собой. Не забывайте: суицидность имеет наследственные корни! Интуиция мне подсказывает, что с Иваном нужно работать очень осторожно.

— О`кей, доктор, буду осторожно. Но смею все-таки возразить, что Иван — совершенно холодный человек, я бы, скорее, отнес его к классу земноводных, он что-то вроде ящерицы или тритона. Чтобы покончить с собой, нужны сильные эмоции, страсти, идеи. Иван же, извините, ни рыбани мясо. Ему от нас нужны только письма для адвокатов. Знаете, сколько у него дел в городских судах? Пять! — я поднял руку с растопыренными пальцами и, перечисляя, загибал каждый палец. — Два дела по травмам на стройках: он обвиняет строительные фирмы, где работал, в несоблюдении ими мер безопасности. Далее: дело по автомобильной аварии — не сомневаюсь, что эта авария была подстроена. Еще иск против городских властей — за то, что он упал на эскалаторе в метро, наверняка был тогда пьян. И одно дело против супермаркета «Best Food»: он купил там якобы несвежий йогурт и отравился им, что впоследствии привело к удалению аппендицита. Он — сутяга и симулянт, вот кто он. Такой тип никогда не покончит с собой, скорее, сам любого в могилу уложит! — закончил я свою трибунную речь с некоторым раздражением в голосе, потому что мое мнение, как психотерапевта, совершенно не берут в расчет.

Джен удалила от себя ладони так, чтобы свет лучше падал на ее ногти с новым маникюром:

— Может, вы и правы, Герман. Нознаете, когда-то у меня был пациент, тоже совершенно лишенный каких бы то ни было эмоций, из класса земноводных, как вы изволили выразиться. Я с ним работала больше года. Когда на одной сессии нам наконец удалось расколоть его душевный лед и проникнуть в его тайну, он сорвался вот с этого самого кресла, на котором вы сейчас сидите, и едва не задушил меня, — она поднесла руки к своему горлу, изображая, как ее пытались задушить. — Все-таки, Герман, поинтересуйтесь у Ивана подробностями гибели его брата.

ххх

— Послушайте, мистер Иван, перестаньте валять дурака! Вы попадаете в автомобильные аварии, падаете с лестниц, на вас валятся шлакоблоки, у вас ломаются кости, рвутся сухожилия, и выни разу не задумались, почему это с вами происходит? Вы не видите в этом ничего особенного, из ряда вон выходящего? Ну, хорошо, человек может попасть в автокатастрофу, получить травму на работе, согласен, в жизни всякое случается. Положим, после первого несчастного случая человек не будет глубоко задумываться о несправедливостях судьбы, после второго случая — обычно возникают вопросы. А ведь у вас, Иван, несчастные случаи происходят едва ли не каждый месяц. И вы ни разу не спросили себя или Бога — почему? Не знаю, читали ли вы Библию, знаменитую Книгу Иова, где праведный Иов после каждого удара взывал к Небу со стонами и воплями. Но вы, вы?! Неужели вам ни разу не захотелось возроптать на такую чудовищную несправедливость?

— Нет. Я по натуре — реалист. Случилось — значит, случилось, и нечего тут философию разводить, — сухо отвечал Иван.

— О`кей, вам плевать на философию, в Бога вы тоже, наверное, не верите. Но тогда ответьте: вы что же, и вправду уверены, что вам обязаны за всё выплачивать денежные компенсации? Допустим, человек получил травму и утратил работоспособность. Да, какое-то время, пока не восстановится, он нуждается в денежной помощи. Но вы, как следует из ваших же слов, ни на одной работе в Америке не задерживались больше полугода: получали очередную травму и сразу бежали к адвокату. Смотрите, что происходит: вы купили в супермаркете испорченный йогурт, от которого, как выуверяете, у вас случился сильный понос. О`кей, бывает. И вы, бывший хирург, делавший когда-то сложнейшие операции на открытой брюшной полости, испугались поноса и побежали в госпиталь, где этот ваш визит зарегистрировали. Потом, через месяц, у вас воспаляется аппендикс. Вам делают легкую операцию по его удалению, и после этого вы подаете судебный иск на супермаркет, доказывая, что якобы из-за того отравления йогуртом у вас воспалился аппендикс. Супермаркет, чтобы не доводить дело до судебного разбирательства, выплачивает вам пять тысяч долларов! Трудно поверить! При этом вы считаете себя невинной жертвой… Хронический сутяга, вот вы кто, — мрачно заключил я, считая этот диагноз — «хронический сутяга» — самым верным, хотя он и не значится в «Руководстве по психиатрической диагностике».

Иван нахмурился, по его лицу пробежала тень растерянности, даже испуга.

— Вы что, хотите, чтобы я больше к вам не приходил? — спросил он дрогнувшим голосом. Он весь как-то ужался в кресле; глаза, мутноватые с перепоя, забегали. В его лице промелькнуло что-то от ребенка, бедного, всеми покинутого, никому не нужного.

— Нет, нет… Я вовсе не хочу этого. В некотором роде, я вам даже сочувствую, — буркнул я. — Нопонимаете, то, что вы делаете… не могу этого оправдать. Вы что, действительно уверены в своем праве на эти деньги? Вы и вправду считаете, что один ваш понос стоит пять тысяч долларов?

И тут лицо Ивана, в который раз за эту сессию, преображается. Вернее, лицо остается неподвижным, только слегка раскрывается рот, и губы кривит такая тихая, такая странная улыбочка…

— Да. Я уверен, что поступаю правильно. Да, мне все должны, — его глаза немного оживают и смотрят то ли на меня, то ли сквозь меня, и видят…

Что они видят, эти мутные, с перепоя, холодные глаза тритона, этой застывшей на песке ящерицы? От его улыбки холодок пробегает по моей спине. В этот миг я почему-то не сомневаюсь, что Иван способен убить. И убьет, убьет с этой холодной, кривой улыбочкой…

«Настоящий социопат, которому неведомы ни законы морали, ни любви». Невольно я отталкиваюсь ногами от пола, и мое кресло на колесиках откатывается подальше от этого типа.

— Вы просили меня подготовить письмо для вашего адвоката. Вот, пожалуйста, — протягиваю ему конверт с госпитальным логотипом.

Иван берет конверт, кладет его во внутренний карман своего старого пиджака:

— Спасибо, доктор.

Смотрит на часы и, видя, что уже прошло сорок три минуты, начинает собираться.

Я сижу молча. Ради чего этот Иван покинул Россию, оставив там мать, родных, работу хирурга, и уже десять лет болтается в Нью-Йорке, как клочок смятой бумажки, носимый ветром по стройкам, судам и госпиталям?

Несерьезный, бездушный человек, — мысленно ставлю ему окончательный диагноз, пожимая на прощанье его холодную руку.

Прости, Иван, прости мое верхоглядство.

Глава 2

…Снова кончик моей ручки крутится вокруг загадочного слова: л ю б о в ь. Почему, непонятно, любовь, подобно локомотиву, тянет за собой весь бутафорский антураж — соловьев, розы, шампанское во льду, всякие там слезы, ножи в сердце? Кто тому виной? Бульварные романы? Кино?

Мне припоминается история молоденькой пациентки N. От девушки ушел бой-френд. Чтобы его вернуть, N. позвонила ему и сказала, что включила газ, все четыре конфорки: «Прощай, любимый, прощай навеки!» Но бой-френд был решительно настроен на разрыв. Вместо того, чтобы ринуться подругу спасать, позвонил в «911» и сообщил, что такая-то по такому-то адресу собирается покончить с собой, уже включила газ. «Скорая», пожарные и полиция были у ее дома через пять минут…

Попав в психбольницу, девушка больше всего возмущалась «чудовищной подлостью» своего бывшего ухажера. Да, спору нет, поступил он не по-джентельменски. Во всяком случае, драма, красиво начатая, должна была так же, красиво, и закончиться: слезами, пусть даже пощечинами. Но уж никак не психбольницей, где бедняжку заставляли принимать психотропные таблетки и продержали под наблюдением целую неделю (на свою беду, газ для правдоподобия она действительно включила, рассчитывая, что бой-френд после телефонного разговора моментально к ней примчится).

Но даже в этой трагикомической истории есть свой пафос — рыдания, угрозы покончить с собой, пожарные и полиция, санитары, надевающие на лицо насмерть перепуганной девушке кислородную маску…

Но что сказать о «любви без шума», о любви тихой, мрачной, живущей в больной душе и, подобно раковой опухоли, пустившей обширные метастазы? Что сказать о любви не голливудской — какого-нибудь Брэда Питта и Анджелины Джоли, не королевской — принца Уильяма и простушки Кэт, а о любви безвестного, никому ненужного Ивана, прозябающего на стройках Бруклина? Кто замолвит словечко за него?..

ххх

Нью-Йорк догорал в осеннем багрянце. Я парковал машину и брел к госпиталю в толчее вечно спешащих прохожих.

Не переставал думать об Иване. Я чувствовал, что стою на пороге какой-то его страшной тайны, пытаюсь туда проникнуть, спуститься вместе с ним на ступеньку ниже, но он, как фокусник-иллюзионист, водит меня вокруг да около, сохраняя при этом безразличное лицо.

Меня мучили вопросы, десятки «почему». Чем объяснить странность его поведения? Да, бесспорно, он сутяга, да, социально опасный тип, который пытается получить деньги обманным путем, полагая, что имеет на это моральное право.

Но, если смотреть с этой точки зрения, то, наверное, четверть населения США ведет себя подобным образом. Судятся за случайно пролитый на штаны горячий кофе, за тараканов в отеле, за похлопывание по плечу на работе (сексуальные домогательства). Благо, неусыпная свора адвокатов всегда к услугам таких псевдожертв.

Но в случае с Иваном дело обстоит сложнее. Хотя бы потому, что он действительно получает увечья. Я не раз обращал внимание на синяки, порезы на его руках и на лице, на потемневшие от ударов ногти. На мои вопросыон отвечал: «Случайно ударил по пальцу молотком» или «Порезался, когда брился». Но почему так часто? Был пьян? С похмелья? Иван хоть и любил выпить, но алкоголиком не был, поэтому трудно допустить, что виной всему только алкоголь. Однажды, обнажившись до пояса, он показал мне толстые рубцы на плечах. В его медицинской карте значились многочисленные переломы и ушибы.

Он использовал свое тело, как средство добывания денег в буквальном смысле. Но, если хотел оттяпать деньги, то зачем же при этом так себя калечить? Зачем же ценой собственной крови?

Я не находил объяснения и его упорному уклонению от любых разговоров о Боге, вере, поиске смысла жизни, обо всём, что он презрительно называл «гипотезами болтунов-философов», не догадываясь, какие струны задевает в душе сидящего напротив выпускника философского факультета. Не хотел он делиться подробностями о гибели своего брата. Не рассказывал и о том, почему два года назад попал в психбольницу.

Я настоятельно советовал Ивану ходить в кино и музеи. Перед сном — совершать прогулки на свежем воздухе, есть больше овощей и фруктов. Разумеется, не пить алкоголь и принимать выписанные лекарства. Я рассчитывал, что Иван — сам в прошлом врач — понимает всю важность этих средств для борьбы со своей депрессией, в которую я, честно признаться, уже совершенно не верил. Вернее, я, конечно, видел, что его лицо не светится счастьем, что он даже страдает, но страдает «не так, как положено депрессивным пациентам».

Вопросы, вопросы…

Глава 3

Разв неделю, по четвергам, в просторном зале проводились совещания персонала, на которые собирались все психиатры и психотерапевты клиники**. Кто-либо из врачей представлял для обсуждения дело своего самого сложного пациента. Вел совещания заведующий Ричард Грубер.

Такие совещания весьма полезны, это — своего рода «мозговой штурм», когда возникают новые идеи, звучат интересные догадки и предложения.

Сидя в дальнем углу, я слушал выступления коллег, вникал в их споры, порой очень жаркие.

Если же разбираемое дело было не очень интересным, — отвлекался и думал о собственной жизни, о родителях, с которыми давно не разговаривал, — они осуждали мой выбор стать психотерапевтом. Думал и о бывшей жене…

Прошлое, и настоящее, и будущее — все казалось каким-то нереальным, иллюзорным. А что тогда было реально в моей жизни? Только сто тысяч долларов долга за учебу…

ххх

Вернемся, однако, к Ивану.

Все попытки вызвать его на откровенность, все мои «эмоциональные провокации» ни к чему не приводили. Более того, я даже стал замечать, что чем сильнее напираю, тем глубже он замыкается в себе. Тем не менее, по какой-то не до конца для меня понятной причине Иван продолжает посещать сессии.

Каждый раз он заводил одну и ту же шарманку своего «музыкального колена». Правда, я заметил, что постепенно его боль стала перемещаться по телу вверх — от колена к плечу. Я догадывался, что, осознанно или нет, Иван выбирает новый объект на своем теле, чтобы на нем, грубо говоря, «зациклиться».

Он проиграл судебную тяжбу по делу о травме, полученной на стройке. Был этим очень удручен — рассчитывал-то получить тысяч тридцать. Обвинял адвоката, судью и босса фирмы, будучи уверенным, что все они сговорились против него. Периодически я составлял для него новые письма в адвокатские конторы. Иван утверждал, что против него повсюду плетутся заговоры. По-прежнему мучился бессонницей, был подавлен, таблетки не принимал и продолжал злоупотреблять водкой.

В то же время, я видел, что он ни за что не хочет со мной расставаться. Словно что-то ему было от меня нужно, помимо писем. Всякий раз, стоило мне завести речь о «сомнительной пользе его лечения», в глазах Ивана вспыхивал такой ужас всеми покинутого ребенка, что мне становилось его жалко.

Да, я был единственным человеком, возможно, на Земле, кто при каждой встрече честно слушал его в течение 45-ти минут, пусть механически кивая головой, пусть борясь со сном и часто поглядывая на часы. Но все-таки БЫЛ с ним.

По совету Джен я прочел книгу английского психиатра Рональда Лэнга «Расколотое “Я”». В этой работе Лэнг предлагает следующую методику: не спорить с больным, ни в чем его не разубеждать, а пытаться ПРИНЯТЬ его таким, какой он есть, включая его навязчивый бред, иллюзии, страхи и пр. То есть, врач должен мысленно переместиться в мир больного, не теряя при этом связи с миром реальным.

И я «вошел в бред» Ивана. Стал всерьез «прислушиваться» к его колену, во всем с ним соглашался.

Сработало! — На сессиях он уже не сидел чурбаном, монотонно твердя одно и то же. Голос его зазвучал тверже, с интонациями, в глазах появилось выражение — то слабенькой грусти, то робкой радости. Во всяком случае, какие-то эмоции.

В минуты воодушевления, когда его губы искривляла улыбка, открывающая его черный рот, а в глазах на миг вспыхивал диковатый блеск, мне всякий раз становилось жутко, думалось: такому дай нож — и зарежет, не дрогнув…

Но я все равно продолжал «входить в его бред». Да, против него существует заговор. Да, он невинная жертва судей, врачей и адвокатов. Да, он имеет право на десятки тысяч долларов компенсации за полученные травмы. Да, его колено похрустывает, поскрипывает и даже посвистывает.

Между нами, наконец, возникло нечто, вроде взаимопонимания, он начал мне доверять. Мы постепенно соскальзывали и на другие темы — говорили о его прошлом, о его семье, о погибшем брате и обстоятельствах смерти последнего.

Иван почему-то становился напряженнее, на его лице возникало выражение затравленности, отчаяния. Вместе с ним мы входили в некую наэлектризованную зону страха…

ххх

— …Я не хотел делать ту операцию. В хирургии, знаете, это не приветствуется, когда врач оперирует своих близких. В любую минуту может дрогнуть рука и… — на мгновение Иван умолк. Выражение его лица, однако, оставалось спокойным, я бы сказал, отрешенным. — Но брат сам настоял на этом. И она тоже.

— Кто — «она»? — спросил я.

— Его жена.

— А чем он был болен?

— У него обнаружили язву желудка, пенетрирующую в поджелудочную железу. Нужно было срочно удалить часть желудка. Такая операция — не из самых простых, но и не архисложная. Я делал такие много раз… В те годы мы пользовались специальными зажимами, называли их «крокодилами» — ими пережимался весь желудок. Я установил этот зажим, но, как мне показалось, не совсем удачно. Нужно было поправить, но… Я на миг отвлекся, вспомнил почему-то про жену брата, сидящую в зале ожидания… Я был в сильном замешательстве. Медсестра подала мне пинцет, но я уронил его на пол. Меня бросило в пот так, что капли обильно потекли на глаза. Санитарка стала вытирать мне пот салфеткой, а ассистент спросил, все ли со мной в порядке. «Да, все в порядке». Я оставил все, как есть, и продолжал работать дальше.

Он надолго устремил глаза куда-то в окно.

— Этот «крокодил» соскочил. Началось массивное кровотечение. Ассистент пытался пережать сосуды, но зажим соскакивал. Положение становилось критическим. К тому же оказалось, что у пациента плохая свертываемость крови, мы этого не проверили перед операцией. Я так и не смог остановить кровотечение. Смерть наступила через тридцать семь минут.

Лицо Ивана, закончившего свой рассказ, по-прежнему ничего не выражало. Это была гипсовая маска. Словно он только что поведал не о смерти родного брата под своей рукой, а о кладке кирпичей на стройке. У этого человека вместо сердца — кусок льда, — подумал я.

Иван поднялся, набросил на плечи пальто, пробормотал: «До свиданья» и, даже не пожав мне руки, ушел.

Я не был уверен, что он появится снова. Но через неделю, в назначенный день, он постучал в дверь моего кабинета…

ххх

Его брат — боевой офицер, воевал в Афганистане и был там контужен. Вернувшись с войны, вышел в отставку и открыл свою автомастерскую. Все у него складывалось отлично: деньги, молодая красивая жена, дочка. Одна была слабина — крепко любил приложиться к бутылке. И в пьяном угаре порой грозился «всех перестрелять, как душманов, а потом и с собой порешить». Но к случившемуся все это имеет косвенное отношение.

Брат был женат на женщине, которую тайно любил Иван. И, кажется, не без взаимности. Личная жизнь Ивана из-за этой любви не сложилась: он имел связи с женщинами, но так никогда и не женился. Свояченица делала ему туманные авансы, которые усиливались по мере того, как ее жизнь с богатым и пьющим мужем становилась все хуже.

Потом у брата обнаружили опасную язву, и Иван — хирург областной больницы, согласился сделать операцию. Исход известен.

По этому поводу, как и полагается в таких случаях, в больнице прошла клинико-анатомическая конференция. За хирургом Иваном Н. профессиональной вины не признали. Зажим-«крокодил», соскочивший с желудка, — это может случиться у любого хирурга. Да, накануне он не проверил у пациента кровь на свертываемость. Но в повседневной практике областной больницы такое случается нередко. Что анализ крови?! — В отделении часто нет под рукой даже крови нужной группы, если вдруг возникнет необходимость делать переливание!

Словом, не виноват Иван. Он должен успокоиться, пережить случившееся и работать дальше.

«Конечно, жалко. Конечно, трагедия. Родной брат! Эх, зря ты взялся за эту операцию, лучше бы делал кто-то другой. Держись, Иван…»

Но не держался Иван. Больше так никогда и не встал к операционному столу, не взял в руки скальпель. Не смог. Мучил страх новой ошибки. Оставил хирургию, жил, перебиваясь случайными подработками. И со свояченицей не сошелся. Она потом вышла замуж за другого…

Выиграв в лотерею гринкарту, собрал вещи и уехал в Штаты. Уехал навсегда.

…Мысль об убийстве! Вот что его терзает! Иван убедил себя в том, что умышленно не поправил тот злосчастный зажим. Да, пусть ему привиделось лицо свояченицы, сидящей во время операции в зале ожидания. Пусть даже припомнил в тот миг, как однажды имел с ней близость. Пусть завидовал брату и даже желал ему смерти. Пусть! Но действительной вины за ним нет. Есть только помрачение рассудка — поднялись роем темные мысли, потянули за собой всю душевную муть. И нарушилось чувство реальности: принял Иван свои тайные темные мысли и желания за действительность.

Какой психологический пассаж! Какие только фокусы ни творит с человеком его психика!

Как же я мог обвинять Ивана? Разве у него бесчувственное сердце? Наоборот: сердце-то у него слишком ранимое, слишком мягкое для хирурга.

Да и кто я такой, чтобы судить этого несчастного? Способен ли измерить всю глубину его страдания? Знаю ли, какими муками мучился он во время той операции? И чем, по сути, он с тех пор занимался, как не казнью самого себя? Падая с лестниц и эскалаторов, разбиваясь на стройках и в автомобильных авариях, ударяя себя молотком по пальцам, царапая бритвой во время бритья свое лицо, — не мстил ли себе Иван таким образом? Не выступал ли по отношению к себе жестоким судьей и палачом?..

Глава 4

Наши сессии теперь носили совершенно иной характер. Мы оставили весь его бред с коленом и заговорами. Что-то произошло, в душе Ивана сдвинулись какие-то глубокие пласты. Речь его лилась живее. Он много рассказывал о своей бывшей работе хирурга, о своей юности. В такие минуты изменялось и его чуточку помолодевшее лицо: сквозь серое обличье одичавшего, ожесточившегося человека проступал иной Иван. Смутно я даже различал в нем некогда решительного, внимательного, наверное, слишком дотошного хирурга. Даже пальцы его оживились.

Вот так, думал я, — снял человек с души несуществующий грех, открылся.

Порою в наших с ним беседах Иван пытался нагромождать несметное количество всяких деталей, наименований разных хирургических инструментов. Я же старался донести до его сознания очевидное и самое главное: не виновен он в смерти брата, зажим сорвался случайно. Такова реальность. Все остальное — самовнушение, быть может, тайные желания, ошибочно принятые им за действительность.

— Вам пришлось пережить сильнейший болевой шок. Слишком чуткое у вас сердце, — уверял я, ожидая, когда же, наконец, Иван начнет верить моим словам.

Он вроде бы согласно кивал головой, дакал.

ххх

Как-то раз по моей просьбе он принес свои фотографии.

— Это вы — возле дома со своим братом? Надо же, как похожи! А это вы где? В лаборатории мединститута? Что, крыс и лягушек там резали? — я перебирал фотоснимки. — А это, насколько я понимаю, в лесу, на пикнике. Кто эта чудная женщина с вами в обнимку, а? Признавайтесь.

Он не отзывался. Оторвавшись от фотографий, я посмотрел на Ивана. И обмер. Его глаза блестели набежавшими слезами. Нижняя челюсть судорожно тряслась, рот был раскрыт, как будто он хотел и не мог вздохнуть.

И тут случилось то, чего я менее всего ожидал. Лицо Ивана исказилось в муке. Он схватился за голову и стал рвать на себе волосы, словно желая их вырвать:

— Дрянь! Дрянь! Дрянь! — то и дело вскрикивал он болезненно. — А-а!..

Словно вспышка яркого света ударила в окно, озарив для меня реальность. Неудачная операция не была трагической случайностью, нет! Иван сделал все, чтобы тот злосчастный зажим соскочил. Убил, убил ради женщины, с которой был в сговоре!

— Не надо, не надо… — я подошел к Ивану. Сильно, как мог, стиснул его напряженные, трясущиеся руки, прижал к своей груди. — Не надо… Перестань…

ххх

— Значит, Иван умышленно убил своего брата. По правде, я в этом не сомневалась, когда узнала, что именно он делал ему операцию. А если в деле еще и замешана женщина… — сказала Джен.

(Замечу, что в наших отношениях с Джен уже не было никакого официоза. Оставаясь со мной наедине, она легко сбрасывала с головы свою «религиозную» шляпку. Мне нравился этот ее жест доверия и раскованности, однако дальше шляпки, увы, дело не шло…)

— Но гарантирую: он ни за что тебе не признается в убийстве, — продолжала она. — Кажется, я хорошо понимаю, что это за человек. Не признается он ни тебе, Герман, и вообще никому на свете.

В ответ я развел руками: мол, не спорю, поживем — увидим.

— Что же ты теперь собираешься делать? Как думаешь его лечить?

— Хочу убедить его пойти в церковь. Мне кажется, что психотерапия тут уже бессильна.

— А Иван верующий?

— Нет.

Джен задумчиво погладила пальцем подбородок:

— Церковь, молитва… Вера порой помогает лучше любых лекарств… Мне нужно над этим подумать. Время у нас есть, ситуация пока не критическая.

Глава 5

День выдался дождливым, было холодно и ветрено. Мы вышли с Иваном из метро и зашагали по улице, переступая лужи.

Иван шел, засунув руки в карманы клетчатого пальто. Накануне вечером, по его же собственному признанию, он выпил две рюмки водки (не полбутылки ли?), но как бы то ни было, к утру успел протрезветь.

Миновав бакалейный магазин и банк, мы очутились у невысокого здания под куполом с крестом. Из дверей церкви выходили мужчины и женщины разного возраста, некоторые с детьми. Раскрывали зонтики и, перекрестившись лицом к храму, уходили. Судя по всему, литургия только что закончилась.

— Ну, с Богом, — сказал я, перекрестившись. Открыл дверь церкви и пропустил Ивана вперед.

Пожав плечами, он вошел в храм. Там снял шапку и расстегнул пальто. В последнее время он плохо следил за собой, волосы его часто были взлохмачены, лицо небритым.

— Сейчас все разузнаю, подожди меня здесь, — сказал я и пошел искать священника.

По вероисповеданию я — православный, крестился в Питере, еще когда учился в университете. Приняв крещение, первое время сильно увлекался всем, что относится к Православию: читал свято-отеческую литературу, ходил с приятелем на церковные службы. Но та наша религиозность, как теперь понимаю, носила какой-то искаженный, ущербный характер. Да, были желания, порывы. Много умничанья, разглагольствований, ожидания непонятных чудес. Не было главного: понимания, что вера — это постоянный подвиг смирения перед Волей Божьей.

Поэтому скоро пришло охлаждение. Нагрудный крестик я по-прежнему ношу, но человеком воцерковленным не стал и в церковь хожу не часто.

Сейчас, однако, речь не обо мне. Иван тоже не был религиозным. Исповедовал, как он сам выражался, «твердую веру в законы природы». Но мое предложение пойти в церковь на молебен, как ни странно, принял сразу.

После той сцены в моем кабинете, у него словно сломался внутренний стержень. Вся громоздкая жизненная конструкция Ивана — уродливого существа, в которого он превратился за последние десять лет, — рухнула. Весь бред о заговоре и болезнях, который так долго его спасал, исчез, но ничего нового взамен не появилось. Он совсем растерялся, не знал, как жить дальше. Больше не просил никаких писем для адвокатов, перестал интересоваться делами по своим бесконечным искам в судах. Он как будто целиком доверил свою судьбу мне.

У меня не было намерений приобщать Ивана к религии, к православию. Тем не менее, я был уверен: единственное, что ему сейчас нужно, это — ПОКАЯНИЕ. Покаяние перед Богом, в которого, так или иначе, верит каждый. И этот наш совместный молебен пусть будет его первым шагом к свету. Иначе он впадет в еще большее отчаянье, продолжая себя калечить и разрушать.

Напрямую я не сказал Ивану об этом, но угадывал верно: он знает о том, что я проник в его тайну. Между нами словно возник негласный сговор. Только я и он (ах, да, еще прелестная свояченица в Курске) знали страшную правду смерти его брата.

Джен я не поставил в известность об этом нашем «религиозном походе», хотя и обязан был. Решил действовать самостоятельно, полагаясь на интуицию.

Итак, я уговорил Ивана пойти вместе со мной в русскую православную церковь. Заранее по телефону узнал, что в воскресенье после литургии там будет общая панихида, т. е. священник ослужит молебен сразу по нескольким усопшим.

Брат Ивана крещеным не был, поэтому поминать его по чину было нельзя. Записку «За упокой» с его именем мы не подавали. Если не подаешь поминальную записку, то никаких денег священнику платить не надо. Если подаешь — желательно заплатить долларов тридцать. Все эти тонкости мне объяснил какой-то мужчина, стоявший возле церковного ларька, где продавали свечи.

Иван тем временем сидел на стуле у стены. В русском православном храме скамей со спинками, как известно, нет. Не сидят во время службы в русском храме ни в России, ни даже в комфортной Америке. Для больных и стариков там лишь несколько стульев у стен.

Положив на колени руки с разбитыми пальцами и темными, от ударов по ним, ногтями, Иван сидел, как прилежный школьник. Нечесаные патлы закрывали его лоб. Когда наши глаза встретились, он вдруг как-то глупо заулыбался. Мне все же почудилось, что его лицо посветлело изнутри. Промелькнуло в нем нечто от того Ивана, которого я видел на фотографиях его времен молодости.

Ах, как мало мы говорили о его жизни! Ведь бегал же он когда-то в юности за девчонками, мечтал о карьере врача. Может, любил слушать соловьев, говорят, в Курских лесах так поют соловьи, что, раз услышав, не забудешь вовек. Еще много, много чего мы должны с ним переворошить, чтобы припал он к своим чистым ключам. Пусть человек оступился, пусть даже переступил черту. Но он не должен всю жизнь оставаться изгоем! Имеет право на прощение. Пусть не от людей, так от Бога.

Последние сомнения, верно ли я рассудил насчет молебна, покинули меня.

…В правом притворе храма на панихиду уже собирались прихожане. Худой, среднего роста, бородатый священник, с кадилом в руке, о чем-то разговаривал с женщиной возле Распятия. Я передал священнику поминальную записку с именами моих умерших бабушек, спросил его насчет оплаты.

— Хорошо, спасибо. А деньги заплатите после панихиды, — сказал священник.

Я купил несколько свечек, одну дал Ивану:

— Панихида скоро начнется. Наше дело — просто стоять. Если хочешь — мысленно поминай своего брата. Поставь свечку за упокой его души. Собственно, это все. А потом, в клинике поговорим об этом дне. Тебя что-то смущает? — спросил я, заметив, что глаза Ивана стали подозрительно блуждать по сторонам, а на лице отразилась легкая тревога.

— Нет, все нормально, — ответил он.

Но когда Иван поднес свою свечу к огоньку моей, чтобы зажечь, я заметил, что его руки сильно дрожат. С перепоя? От страха?

Молебен еще не начался, и я, обойдя церковь, рассмотрел иконы и частички мощей в темно-ореховых ящиках-мощевиках. Храм благоухал хвоей, воском и ладаном. Эти запахи напомнили мне запахи леса под Питером, походы за грибами, Мельничный Ручей, где находилась наша дача. Ручей тот давно обмелел, затянулся илом и тиной, но там еще водились щуки и даже ондатры…

— Вы на панихиду? Так идите, уже началось, вы чё, не видите? — обратилась ко мне какая-то женщина в платке.

И от этого «чё» в Нью-Йорке так пахнуло Рассеей, с ее извечной простецкостью, нахрапистостью, широким размахом…

— Благосло-ови, Влады-ы-ко…

Мы стояли вместе с другими прихожанами, держа зажженные свечи. Звякала цепочка кадила в руке священника. Из кадильницы вылетали сизые облачка дыма и, поднимаясь к потолку, таяли медленно. Я стоял возле иконы Серафима Саровского, обложенной сосновыми ветками. Сквозь запахи воска и ладана сильно веяло хвоей, аромат которой снова уносил меня в леса под Питером. Вспоминал своих бабушек, услышав, как священник произнес в списке имена: Мария и Ольга. Бабушка Оля погибла в блокаду, а бабушка Мура (так бабушку Машу называли в нашей семье) дожила до 81.

…В квартире у бабушки Муры, на подоконнике, в горшках росли калачики и помидоры. А в спальне, в углу, висела икона Николы Чудотворца, в серебряном, потемневшем от времени окладе. Когда я уходил из ее квартиры, бабушка всегда осеняла меня крестным знамением, — стояла в дверях, опираясь на палочку, седенькая, с морщинистыми щеками… Вспомнил я и ее могилу, крест за черной низкой оградой, которую мы подкрашивали каждой весной…

— Я пойду, ладно? — неожиданно промолвил Иван, прикоснувшись к моему локтю.

— Подожди, еще не закончилось.

— Мне надоело. Голова болит, — он виновато пожал плечами, мол, что поделать, так получилось.

— …Господи-и Иисусе-е Христе, помяни-и рабо-ов Тво-о-их… — пел священник и снова читал по помянникам имена усопших.

Женщины вздыхали, крестились, вытирали слезы. Дымки вились над дрожащими огоньками свечей, в серебряных окладах и стеклах икон отражались сотни, тысячи, миллионы уходящих в вечность огоньков…

— Помяни ра-а-бов Тво-о-их… — тянул священник, все сильнее размахивая кадилом. Кадильница выдыхала голубовато-сизые облачка, которые, расплываясь в очертаниях, поднимались все выше, выше, над красными лампадами, над образом Распятого, над хвоей, туда, к куполу, откуда сверху глядел бородатый, величавый и строгий Господь Бог…

— Ну, хорошо, иди. Увидимся во вторник, — сказал я, пожимая Ивану руку.

Посмотрел вслед ему, застегивающему на ходу пальто и уже напялившему на голову зимнюю шапку. Странная злость вдруг охватила меня. Захотелось… чего? Но разве кто-то обязан так же чувствовать, как я сам? Так же переживать? По какому праву я пытаюсь быть чьим-то пастырем, требую, чтобы человек «спасался по моему рецепту»? В конце концов, почему я считаю, что Ивану нужно спасение и раскаяние?

Я попытался не думать об Иване, решил достоять до конца. Правда, панихида тянулась до того томительно, так долго, что я даже пожалел, что не ушел вместе с ним. Если бы не мое обещание заплатить священнику тридцать долларов, ушел бы точно.

Молебен закончился. Выйдя из церкви, я направился к метро. Моросил дождь и дул промозглый ветер.

Неподалеку от входа в подземку стояли полицейская машина и «скорая помощь». Два копа, преграждая вход в метро, успокаивали собравшихся, говорили, что скоро всех впустят внутрь, дескать, они понимают, что все спешат, но нужно подождать.

Холодок пробежал по моему сердцу…

— Отойдите в сторону! — велел полицейский собравшимся, ответив что-то по рации.

Все послушно отошли, только одна старушка не переставала громко возмущаться и не желала повиноваться стражам порядка. Копу пришлось отодвинуть непослушную бабушку, как кеглю.

По лестнице из подземки санитары вынесли на железных носилках Ивана. Он был завернут в серый брезент и связан тремя широкими ремнями. Иван мычал, мотая головой, дрыгал ногами, пытаясь вырваться из этой «смирительной рубашки». Все его лицо было в крови.

Санитары остановились перед машиной «скорой помощи». Отщелкнули ножки, и под носилками раздвинулась металлическая крестовина.

— Раз-два-три!

Носилки въехали в фургон. Замигали огни на кабине, завизжала сирена…

ххх

Он бросился с платформы под подъезжающий поезд. К счастью, машинист, выводя состав из тоннеля, успел затормозить. Иван упал в углубление между рельсами, где валяется мусор и по лужам машинного масла бегают крысы.

Как я узнал позже, Ивана увезли в психиатрическое отделение госпиталя «Святого Луки». Доподлинно так и не установили, что это: попытка суицида или несчастный случай. Согласно записи дежурного врача, Иван отрицал попытку суицида, уверяя, что поскользнулся на платформе. Как свидетельствует та же запись, он находился «в состоянии очень сильной аффектации». Токсикологический анализ показал наличие алкоголя в его организме.

Я, конечно, не сомневался в том, что Иван пытался покончить с собой. Не нашел в себе силы, чтобы выдержать ужас, открывшийся ему во время молебна, когда в тех дымах и тенях заглянул на миг в свою душу.

Вспомнилось, что два года назад, неизвестно при каких обстоятельствах, он тоже попал в «ку-ку хауз» одного нью-йоркского госпиталя и пролежал там неделю. Может, он и тогда попытался, но не смог покаяться?

Глава 6

Иван лежал в психбольнице, а я, мучимый угрызениями совести, готовился к ответу.

Пациент пытался покончить с собой! Шутка ли? Даже если не удалось доподлинно установить причину произошедшего, дело должно быть рассмотрено на рабочем совещании медперсонала клиники.

В следующий четверг мне предстояло выступить перед коллегами, представить им дело Ивана.

Никто в клинике не знал о нашем с ним посещении церкви.

Всю неделю меня раздирали сомнения: следует ли мне чистосердечно во всем признаться и «раскаяться» в своеволии, которое едва не привело к гибели больного?

Но ведь тогда — страшно подумать! — какими последствиями это может обернуться для меня: мне поставят низкую оценку или вовсе не зачтут интернатуру! Отправят депешу в институт декану! Или даже сообщат в Совет психотерапевтов штата!..

Рой страхов витал над моей душой. Несколько раз я был близок к тому, чтобы навестить Ивана в госпитале «Святого Луки». Формально я был его лечащим психотерапевтом, меня бы к нему впустили.

Хорошо, приду, — рассуждал я. И что? — Попрошу его, чтобы он «не проболтался»? Чтобы хранил эту тайну? Чтобы не топил меня?

Что же получается? Иван едва не свел счеты с жизнью, трудно представить, что сейчас творится в его душе. И тут я — приползу к нему на коленях в палату и стану жалобно просить, чтобы он не губил мою карьеру? Вместо того, чтобы сочувствовать ему.

А не вложу ли я тем самым в руки Ивана оружие, которым он сможет потом мне отомстить? Ведь он же теперь с новой силой возненавидит и себя, и весь мир…

Одним словом, я чувствовал себя преступником, скрывающим от всех свое преступление и связанным с Иваном узами тайного сговора. Но в этот раз уже он был жертвой, а я получался как бы преступником, толкнувшим его на рельсы.

После колебаний, я все же решил о молебне никому не говорить и к Ивану в психбольницу не ехать. Будь что будет.

Виду, что волнуюсь, старался не подавать. В разговорах с Джен держался, пожалуй, слишком непринужденно, почти развязно. Она же внимательно читала мои отчеты о сессиях с Иваном, задавала мне вопросы, подготавливая к предстоящему «бою» на совещании, которое я мысленно окрестил «судилищем». Профессиональное чутье подсказывало ей, что в этой истории с попыткой суицида «не хватает какого-то важного кусочка», но про молебен не знала и она.

За день до совещания Джен сообщила мне пренеприятнейшую новость: Ивана завтра выписывают из госпиталя «Святого Луки» и направят к нам — продолжать амбулаторное лечение!

— Придет завтра. А-а…

Всю ночь накануне совещания я не спал. Ворочался, смотрел по телевизору всякую дребедень. Под утро, наконец, начал впадать в дрему, перебиваемую кошмарами: видел Ивана в образе палача, с топором в руках…

Глава 7

Конечно же, трагедия. Что может быть страшнее — самому оборвать нить и уйти во мрак, на веки вечные?

Официального названия не существует, но можно ввести его самому — суицидология. Или суицидоведение. Кому как нравится.

Вопрос этот слишком серьезен, думаю, на нем стоит остановиться.

В институте, где я учился, этот предмет назывался «Суицид и его предотвращение». Мы изучали различные симптомы в состоянии и поведении людей, замышляющих покончить с собой. Узнавали, какие категории лиц в Америке входят в так называемую группу риска. Разбирали мотивы: вызвана ли суицидная попытка желанием привлечь к себе внимание, или же человек действительно намерен совершить э т о.

На эту тему написано неимоверное количество книг, ведутся многочисленные исследования, опубликованы свидетельства очевидцев и даже тех, кто по-настоящему пытался, но чудом уцелел. Все одинаково признаются в том, что в последнюю секунду (когда уже летели вниз головой с моста или нажимали курок пистолета) к ним приходило прозрение и понимание того, ЧТО они совершили. Тонны, тонны литературы…

Но сейчас попытаемся разобраться: что происходит не в душе человека, а в СИСТЕМЕ американской медицины, когда речь идет о суицидном ПАЦИЕНТЕ?

Все боятся. Страшно. Очень страшно. А вдруг пациент не только замыслит, но и совершит это?! Что тогда?

В общем-то, формально врач не подлежит никакому наказанию — ни уголовному, ни административному, если пациент даже и совершил самоубийство. Ведь и вправду: откуда психотерапевт может знать, что взбредет больному в голову через пять минут после того, как тот покинул врачебный кабинет?

Но оказывается, все не так просто. Медик все-таки отвечает. Отвечает в том случае, если он проигнорировал я в н ы й умысел больного уйти из жизни. Повторяю, речь идет о явных сигналах суицида. Но грань между явными и неявными в этом случае размыта.

Найдутся родственники, друзья, а то и сам пациент, если выживет, — которые заявят, что врач, дескать, отпустил человека в ужасном состоянии, вот и случилась беда. Подключатся адвокаты. И врача затаскают по судам.

Поэтому не мудрено, что американские психиатры и психотерапевты, если вопрос каким-то образом связан с суицидом, проявляют крайнюю осторожность. Предпочитают лишний раз перестраховаться, чем рисковать своей лицензией, должностью, карьерой. Заподозрив что-либо, спешат вызвать «скорую», чтобы пациента отвезли в госпиталь. «Пусть там разбираются и отвечают за последствия. Моя спина прикрыта».

Приведу пример, подтверждающий, насколько вопрос суицида в американской системе медицины серьезен, до абсурда.

Когда я проходил практику в клинике в Гарлеме, неожиданно всплыло дело одного пациента, который посетил эту клинику в первый и последний раз аж… два года назад. Парня зарегистрировали и назначили день, когда он должен был явиться к врачу.

Никаких опасных симптомов за ним не замечалось: бритвы при себе не имел, пистолета тоже, а в зале, пока ему оформляли бумаги, его ждала веселая подружка. На первый взгляд, у него не было серьезного психиатрического нарушения — жаловался на бессонницу и упадок сил. На прием к врачу он так и не пришел — бесследно исчез. А два года спустя покончил с собой — застрелился на крыше дома.

Эта клиника в Гарлеме являлась филиалом городского госпиталя. И когда мертвого, с простреленнойголовой, привезли в морг этого госпиталя, электронная система показала, что самоубийца был в гарлемской клинике зарегистрирован. Значит, когда-то числился в пациентах!

Машина сразу пришла в движение: в архивах нашли тоненькую папку с делом; приехало высокое начальство. Пригласили работника, который два года назад оформлял парню прием и давно позабыл, как тот выглядел. Два долгих заседания! — посвятили выяснению, нет ли за персоналом какой-либо вины, нельзя ли к чему-либо придраться. Опасались, что родители самоубийцы — их чувства понятны — подадут на госпиталь в суд…

А еще существуют пациенты — так называемые, хронические суицидники. Такие бесконечно ходят по врачебным кабинетам и держат врачей в напряжении: «Да, доктор, я испытываю желание покончить с собой. Но сделаю это не сегодня. Сегодня точно буду жить. А вот завтра… Пока не знаю, завтра, может, и покончу… А, может, и нет…» Вот и решай, доктор.

Порой такие хроники глотают таблетки в рискованных дозах, режут себе вены. И тут же сами звонят в «911».

Больные люди, конечно.

Но некоторые и вправду периодически испытывают сильные суицидные желания и не уверены, что сумеют с этими желаниями справиться. Приходят в «Психиатрическую скорую», просят, чтобы их на время «закрыли».

…………………………..………………………………………………………………………………………………

В случае же с Иваном дело обстояло иначе. Иван не искал внимания окружающих. Никого не шантажировал угрозами уйти из жизни. Не обращался в «Психиатрическую скорую» за помощью.

Он бросился с платформы под выехавший из тоннеля поезд. Его привезли в госпиталь, привязанным ремнями к носилкам, и он неделю пролежал в дурдоме.

Что же касается меня, то, поварившись в этом «психотерапевтическом бульоне» (почти три года в институте и на практиках), я уже был очень осторожен насчет возможного суицида моих пациентов. К счастью, ни один из них с собой не покончил. Но и мне не раз приходилось отводить сомнительных больных к своему начальству, вызывать им «скорые».

Иван в моей практике был первым, совершившим реальную попытку.

Глава 8

Совещание назначили на двенадцать часов.

С утра я был свободен. Дабы не томиться в пустом кабинете, надел куртку и выскользнул на улицу.

Был теплый февральский день. Я сел в машину и поехал к набережной, в Даун-таун Бруклина, это недалеко от госпиталя.

Полюбил я тот уголок: широкий пирс, вдающийся в Гудзон метров на сто от берега, место для променада и рыбной ловли. С пирса открывается живописный вид, запечатленный на многих рекламных открытках и буклетах. Река здесь разбегается по устьям, окаймляющим остров Статен-Айленд, берег Нью-Джерси и Манхэттен с его небоскребами.

Простор, широта. И ползут откуда-то гонимые ветром, тучи. А под мостом, едва не задевая перекрытие, проходят гигантские лайнеры: одни — швартоваться в порт, другие — из порта, в океан…

Мои мысли были заняты исключительно Иваном. Сегодня его выписали из психбольницы и направили обратно к нам в клинику. Придет ли? Вряд ли. Наверное, потерял ко мне всякое доверие. А, может, испытывает сильный стыд, как многие люди, пытавшиеся покончить с собой.

А если все же придет? Тогда я буду дрожать, бояться, что он кому-либо в клинике проболтается о нашем «религиозном эксперименте». Станет меня шантажировать. Или, проконсультировавшись с адвокатом, подаст на меня судебный иск, требуя денежной компенсации…

Я неспешно прогуливался по бетонному пирсу, огороженному по краям невысоким железным забором. Рыбаки забрасывали в воду спиннинги. Возле них, на газетах и целлофановых пакетах, лежали кусочки порезанной рыбы и крабы с расколотыми панцирями, которых использовали для наживки.

Мальчуган лет пяти, в красной курточке, забросив в рот конфету, сел на корточки и внимательнейшим образом изучал только что пойманную рыбаком сельдь. Рыба прыгала на бетоне, и ее морда от пораненных крючком губ быстро покрывалась кровью.

— Мама, смотри, она дышит! Она раскрывает жабры! — изумлялся ребенок, касаясь рыбы пальчиком.

— Да, мой родной, — стоявшая рядом молодая мама наклонилась, чтобы обнять и поцеловать сына.

Но тот «по-мужски» уклонился от поцелуя:

— Мама, не мешай. Ты что, не видишь, что я занят рыбой?

Хорошая жизнь у этого мальчугана… Мне вдруг захотелось вот так — стоять на пирсе, чтобы летали над водой беспокойные чайки, чтобы неслись тучи, а из порта уходили в океан лайнеры. И чтобы мой сынишка — сидел рядом на корточках, разглядывая жирную сельдь, трогал ее раскрытые жабры, ее окровавленный рот, смотрел, как она прыгает на бетоне, сверкая чешуей…

На миг я словно увидел свое будущее: и сына увидел, и себя — имеющего семью, специальность, любимую работу…

Дунул ветер. Зашелестели пакеты, захлопали полы рыбацких плащей. Улетела с пирса конфетная обертка. А с нею — и мое случайное, сладкое видение, потонуло в темной, хлюпающей воде.

ххх

— Только по существу, только по делу! Никаких гипотез, никаких догадок. Говори только то, что известно наверняка, — наставляла меня Джен, готовя к этому совещанию.

Надо сказать, она тоже немного перетрухнула: все-таки я проходил интернатуру под ее непосредственным руководством, за мои ошибки она как супервайзер тоже отвечала.

— О`кей, все сделаю, как ты советуешь.

…В торце стола восседал заведующий Ричард Грубер, в черном костюме. Как судья. Собравшиеся врачи, расположившись в креслах, приготовились слушать мою презентацию.

Раскладывая перед собой бумаги, я украдкой покосился на стеклянную стену напротив, отделяющую зал заседаний от коридора.

— Итак, вот история больного: ранее, в России, Иван Н. был хирургом. Он завидовал своему брату — успешному бизнесмену, владельцу автомастерской… трагический инцидент во время операции… мучился угрызениями совести… развилась тяжелая депрессия…

Все это я говорил по памяти, изредка поглядывая на лист бумаги, который держал в руках. И вдруг… за стеклянной стеной напротив… Нет, не он. Показалось. — По коридору медленно прошел мужчина в сером потасканном пальто, взлохмаченный.

Все они — сумасшедшие, чем-то похожи друг на друга: расхристанные, неухоженные. Блуждают, как тени, по коридорам городских клиник и госпиталей…

Приступили к обсуждению. Первым делом, моих американских коллег заинтересовала не любовная, а финансовая сторона. Им показалось весьма странным, даже неправдоподобным, что Иван-хирург завидовал успеху брата-владельца автомастерской. Разве такое возможно?

Зарплата хирурга в Америке исчисляется шестизначными цифрами, в сотнях тысяч долларов. Это — у обычных, рядовых. Про светил хирургии и упоминать не будем. Многие американские хирурги часто выступают в прессе, ведут свои радио- и телепередачи, имеют положение в обществе. А владелец автомастерской? — Мелкий хозяйчик в промасленном комбинезоне. Приварить трубу глушителя. Заклеить пробитую камеру колеса.

Обратились к одному психиатру, из России. Она хоть и приехала в Штаты давно, но отношения с бывшими российскими коллегами поддерживала. Подтвердила: да, всё правда, — в России такое возможно. Тем более, когда речь идет не о Москве или Санкт-Петербурге. Если средний хирург обычной областной больницы сложит вместе свою зарплату и деньги, полученные им в качестве взяток, то все равно до уровня владельца хорошей автомастерской вряд ли дотянет.

Эта информация вызвала настолько живой интерес, что о горемычном Иване ненадолго позабыли. Не могли успокоиться американские врачи, недоуменно пожимали плечами. И, наверное, лишний раз порадовались тому, что родились в Америке…

Затем Ричард Грубер направил обсуждение в нужное русло…

Я вяло отвечал на вопросы, путался в ответах. Непонятная апатия овладела мной. Джен, заметив у меня неожиданный упадок духа, пыталась заступиться за своего подопечного. Но — куда там! Посыпались замечания: что в работе с Иваном я делал не так, чего недоглядел и недопонял.

— Зато какое терпение потребовалось от Германа в работе с этим пациентом! — Джен расточала похвалы в мой адрес. — Расскажите, Герман, как вам удалось распутать темный клубок души этого больного. Герман, что с вами?

— Мне нужно выйти, срочный звонок, — я поднял в руке свой мобильник. И, не дожидаясь ничьего разрешения, направился к двери.

…В коридоре — Иван! Он был без шапки, в ношенном клетчатом пальто, в котором я видел его в последний раз, в церкви. Иван широко улыбнулся, не раскрывая губ. Я всегда поражался этой его способности — широко улыбаться, не размыкая губ. Лицо его было свежевыбрито, правда, небрежно, на краях широких скул темнели островки щетины.

— Выпустили… Вот как… — промолвил он.

Не успел он закончить, как я схватил его за пальто и потащил за собой по коридору. Он не сопротивлялся, покорно шел, вернее, волочился. Мы очутились у двери какого-то кабинета, неподалеку от лифта. Там, в углу под потолком, висела видеокамера.

— Ч-черт! — я потянул Ивана еще дальше, в тупиковый узенький коридорчик. Достал из кармана две скомканные двадцатидолларовые купюры. — Я знаю, знаю, что ты — убийца! Но я никому не скажу об этом. А теперь — бери деньги и уходи. Уходи…

Иван ошарашено таращился на меня. Увидев в моих руках деньги, отклонился. Не мог понять, что происходит. Затем, по-видимому, какая-то догадка осенила его. Лицо его искривилось. С невыразимым презрением он посмотрел на меня. Попятился назад, прикрывая лицо руками, будто его ударили наотмашь. Повернулся и бросился прочь…

……..………………………………………………………………………………………………………………….

…— Что ж, коллеги, пора закругляться, — сказал заведующий после того, как я вернулся, и совещание приблизилось к концу. — Думаю, все, кто хотел, уже высказались. Герман сегодня наверняка почерпнул для себя немало полезных советов. Психический больной в состоянии алкогольного опьянения бросился под поезд… К счастью, не погиб. Когда пациент к нам вернется, мы сможем составить полную картину случившегося. Как бы то ни было, Герману и его супервайзеру следует выработать четкую стратегию лечения Ивана Н. и наблюдать его предельно внимательно, — Ричард Грубер сделал короткую паузу и неожиданно добавил. — А, в общем, Герман блестяще работает с этим пациентом. Молодец!

ххх

Спустя несколько недель, когда страхи и страсти немного улеглись, я позвонил Ивану. Он не откликнулся. Не откликнулся и на мой второй звонок, и на третий. Прошло еще немного времени, и дело его закрыли «по причине отсутствия пациента и невозможности установить с ним какой-либо контакт».

Как дальше сложилась его судьба? Сумел ли он найти в себе силы и раскаяться? Или, может быть, возвратился в Россию? Женился? Стал верующим?

Все же, думаю, ничего у него не изменилось: по-прежнему пьет водку, падает со стремянок, ломает себе руки и ноги. Судится. Продолжая таким странным, чудовищным образом мстить себе и миру.

Почему-то я был уверен, что на этом история с Иваном не закончилась, рано или поздно мы с ним снова встретимся…

А за себя мне — стыдно. Конечно, мой малодушный поступок не был случайным, все к этому шло. Я соглашался, когда надо было возмутиться, вежливо улыбался, когда следовало гневно закричать. Улыбочка за улыбочкой, молчание за молчанием, соглашательство за соглашательством. Так принято. Таковы правила. И незаметно скатился…

Позор, доктор Герман. Па-зор!..

Психиатрия и тирания

А теперь речь пойдет о женщине, с которой мне посчастливилось познакомиться в этой клинике. О женщине в высшей степени незаурядной. Хотя по своему образу жизни и манере держаться она казалась самой обыкновенной.

Когда я с ней познакомился, Асе N. было ни много ни мало… восемьдесят три годика. Все — и персонал, и пациенты, ее так и называли — доктор Ася. Росточку она была невеликого и комплекции средней. Ее короткие, окрашенные в каштановый цвет волосы, обрамляли круглое лицо с одутловатыми щеками. Глаза — светло-серые; правый глаз после какой-то операции был чуточку выпуклым, и веко лежало на нем толстой складкой. Голос сохранился в силе, но когда в редких случаях доктору Асе приходилось разговаривать с кем-то на повышенных тонах, в ее голосе все же прорывалась старческая хрипотца. Для своего почтенного возраста ходила быстро, и поступь ее была тверда.

…Вот она — в пальто, теплых сапожках и шерстяной шапочке. С большой сумкой на плече. Спешит в госпиталь. Сумка с плеча съезжает и, поправляя ее, доктор Ася забавно подпрыгивает.

Автобус, которым она пользовалась, останавливался у самого госпиталя. Но из соображений — больше двигаться, доктор Ася выходила на две остановки раньше и шла пешком. Только когда хлестал ливень или снегом заметало все дороги, она садилась в автобус или брала такси.

Обычно я парковал свою машину за несколько улиц от госпиталя. Шел в клинику той же дорогой и в то же время, что и она. Случалось, предлагал понести ее сумку, в чем доктор Ася мне почему-то всегда отказывала. И так, во время этих пятнадцатиминутных «прогулок» между нами завязались отношения, чуточку выходящие за рамки узкопрофессиональных.

Вижу ее идущей в американский госпиталь. И вижу — идущей по Москве, более полувека назад, когда, закончив мединститут, она переступила порог психиатрического отделения одной столичной больницы.

Впрочем, в этой истории нужно перевернуть назад еще одну страничку и сначала оказаться в… Германии, накануне прихода к власти Гитлера.

Глава 1

Как известно, в первой половине прошлого века в Германии и Австрии возникло целое созвездие выдающихся ученых — Зигмунд Фрейд, Эрих Фромм, Альфред Адлер — список отцов-основателей школ психоанализа можно продолжать. Новая область медицины в те годы бурно развивалась, получив признание и широкое применение в странах Запада и США.

Неслыханный подъем в Германии переживала и психиатрия. В первую очередь следует назвать имена Артура Кронфельда и Эриха Штернберга. Не только потому, что это были специалисты мирового уровня, но и потому, что в их судьбах в полной мере отразилось звериные нравы той эпохи. Но исторические ниточки удивительным образом протянулись через десятилетия и даже через океаны…

Однако, все по порядку.

…В 1932 году у Гитлера возникла одна судебная тяжба: политические оппоненты обвинили его в том, что для ведения своей предвыборной кампании он незаконно получил деньги от Бенито Муссолини. Гитлер это обвинение отрицал, причем столь яростно, что адвокаты потребовали провести судебно-медицинскую экспертизу, чтобы установить его психиатрическую адекватность.

Экспертом был назначен Артур Кронфельд, известный немецкий психиатр, еврей, который долгие годы занимался вопросами шизофрении и других психопатологий. В течение нескольких дней Кронфельд близко наблюдал Гитлера, вел с ним беседы, чтобы вынести свое заключение.

Неизвестно, чем закончилась та судебная тяжба. Документы не найдены. Зато доподлинно известно, что через год Гитлер пришел к власти…

И с этого момента многим ученым и практикующим врачам жить в Германии стало практически невозможно. Во-первых, среди психиатров было немало чистокровных евреев, либо с «половинкой» или «четвертинкой» еврейской крови. Во-вторых, нацистская идеология, которой было отравлено все в стране, не давала возможности врачам нормально работать.

Спасаясь от тюрем и концлагерей, многие психиатры вынужденно покинули Германию. Одни бежали в страны Европы, другие — в Штаты. Но двоим — Артуру Кронфельду и Эриху Штернбергу — в середине 30-х удалось выехать в страну, где… все люди счастливы, где народ и коммунистическая партия во главе с товарищем Сталиным уверенной поступью к победе над всеми врагами и к коммунизму почти пришли.

Там, в Советской России, социализм, конечно, победил. Но, сколь бы ни была сильна коммунистическая идеология, психиатрические нарушения не подвластны даже ей. Увы, люди болеют и при социализме.

Несложно догадаться, что двух беглецов из Германии сразу же отвезли в Бутырскую тюрьму и, обвинив их в шпио… Нет, ничего подобного!

В Советской России их приняли весьма радушно, отдавая должное их врачебных заслугам. В России в те годы психиатрия также была на подъеме, поэтому власти посчитали, что два эмигрировавших немецких светила психиатрии — это неоценимая удача для пролетарского государства.

Кронфельд и Штернберг получили ведущие должности в научно-исследовательских институтах и лабораториях. Им сразу дали советское гражданство, квартиры, облагодетельствовали всеми льготами, которые полагались тогда крупным советским ученым.

Кронфельд продолжал заниматься вопросами шизофрении, а Штернберг — исследовал психозы пожилого возраста. Кстати говоря, это очень сложная и до сих пор мало исследованная область. Принято считать, что у каждого человека психиатрические нарушения проявляются только в раннем или зрелом возрасте. То есть, к двадцати-тридцати годам.

Но это не совсем там. Человеческая психика — субстанция пластичная и переменчивая. На нее постоянно влияет множество самых разных факторов. Нарушение психики может возникнуть в любом возрасте, включая преклонный, когда тихий, кроткий старичок или старушка вдруг превращается в агрессивного монстра.

Так вот, Эрих Штернберг был одним из первых, кто изучал психиатрические нарушения стариков и разрабатывал способы их лечения.

А в мире было уже очень неспокойно…

В 1939-м году НКВД поручило Артуру Кронфельду дать психологическую характеристику руководителям третьего Рейха. Сталин не мог разгадать намерений Гитлера, и политические отношения между ними неоднократно диаметрально менялись — от дружественных до враждебных. Поэтому Сталин и его ближайшее окружение хотели глубже понять фюрера «с медицинской точки зрения».

А кто мог лучше охарактеризовать Гитлера, чем Артур Кронфельд, который, ко всему прочему, был знаком с фюрером лично, поскольку некогда выступал в роли судебного мед эксперта по его делу?!

«Гитлер среднего роста, узкие плечи, широкий зад, толстые ноги; тяжелая походка подчеркивает безобразное строение его тела. Незначительный рот, небольшие мутные глаза, короткий череп, слишком большой подбородок подчеркивают известную дегенеративную примитивность. Он невероятно гримасничает, постоянно в каком-то беспокойном движении. У него бывают эпилептические припадки. Гитлер ярко выраженный психопат. Психопаты такого типа склонны время от времени впадать в депрессию, из которой обычно выходят в состоянии неконтролируемой агрессивности. Неконтролируемая агрессивность позволяет им забыть о риске и атаковать более сильного противника, который из-за внезапности и мощного импульса нападающего часто не способен оказать ему адекватное сопротивление…»

Так Кронфельд охарактеризовал Адольфа Гитлера.

Поразительно, насколько политические решения Гитлера отражали его природу психопата!

Созданные Кронфельдом психологические портреты Гитлера, а также Геббельса и Геринга, издали в НКВД брошюрой в количестве 50-ти экземпляров, для узкого служебного пользования. Несколько лет спустя, когда Гитлер напал на Советский Союз, эту брошюру расширили до объема книги и под названием «Дегенераты у власти» издали уже большим тиражом для широкого читателя.

Фактически это был первый в истории прецедент, когда на политиков высшего ранга попытались посмотреть с психиатрической точки зрения.

ххх

Но дегенераты находились у власти не только в Германии. Кремль к тому времени тоже превратился в своего рода «ку-ку хауз». «Вождь народов» тоже был хорошо «ку-ку» — редким параноиком; садистических наклонностей, навязчивых и мессианских идей у Сталина было не меньше, чем у Гитлера. Причем патологические наклонности «вождя» неуклонно развивались.

…И вот покатилось колесо «великого красного террора».

Да, от сталинизма в Советской России пострадали все. Но по психиатрии пришелся сокрушительный удар еще и потому, что сталинская власть (впрочем, как и любая авторитарная) с особым подозрением относилась к тем гражданским институтам, областям науки и искусства, которые непосредственно занимались вопросами человеческой души.

Оно и понятно: ЧЕЛОВЕК должен принадлежать власти, государству, партии, вождю. Но никак — не самому себе и не Богу.

Именно поэтому коммунисты в России подвели под секиру церковь, литературу и психиатрию, учинили полный разгром научного и практикующего состава психиатрических институтов, лабораторий и больниц.

Эриха Штернберга в 38-м году обвинили в том, что он немецкий шпион и приговорили к 15 годам лагерей.

С Артуром Кронфельдом обошлись помягче — не сослали. Зато подвергли жесточайшей травле со стороны государственных холуев от психиатрии. От него стали требовать, чтобы исследовал не душевное состояние людей, а воздействие инъекций тех или иных препаратов.

В 41-м году дивизии Гитлера стояли под Москвой, из столицы спешно эвакуировались научные институты. Имя Кронфельда почему-то не внесли в эвакуационные списки. В суматохе и панике, в атмосфере тотального страха никто не хотел помочь пожилому профессору. Он был брошен на произвол судьбы.

Понимая, что, взяв Москву, Гитлер его сразу уничтожит, Артур Кронфельд, не дожидаясь такого исхода, решил уйти из жизни сам — принял смертельную дозу веронала (сильнодействующего наркотика). Вечная ему память…

Его «более удачливый коллега» — Артур Штернберг, отбывал срок в лагере на Воркуте, потом его отправили в ссылку в Красноярск, и лишь через шестнадцать лет (!) он вернулся в Москву, в полной мере вкусив прелести русского коммунизма…

И еще одна любопытная деталь: ознакомившись с методом Кронфельда, ЦРУ обратилось к американским психиатрам с просьбой написать «психиатрическую характеристику» Сталина. Я этот документ не читал. Выскажу догадку: возможно, эта характеристика начиналась так: «Сталин среднего роста, узкие плечи, широкий зад, толстые ноги; тяжелая походка подчеркивает безобразное строение его тела. Незначительный рот, небольшие мутные глаза; короткий череп подчеркивает известную дегенеративную примитивность…»

Недавно в прессу просочилась информация о том, что по секретному заказу Пентагона американские врачи составили психологический портрет Путина. У вождя Владимира обнаружили синдром Аспергера. Честно признаться, странное заключение — ведь Путин чистой воды социопат.

Глава 2

…Вернувшись из ссылки, Эрих Штернберг стал руководителем московской клиники психозов позднего возраста в Академии Наук.

А доктор Ася, недавно закончившая мединститут, попала по распределению как раз в эту клинику, и под непосредственным руководством Эриха Штернберга проработала там много лет. Она-то и рассказала мне эту удивительную и печальную историю. Книгу «Дегенераты у власти» я потом разыскал в архивах Отдела славистики центральной Нью-Йоркской библиотеки…

Конечно, не тем заинтересовала меня доктор Ася, что ее учителем был видный психиатр, неудачно сбежавший от Гитлера и попавший в лапы к другому живодеру. Вернее, не только этим. Что-то чувствовала она в больных, что-то такое…

С пациентами она разговаривала так же, как и со всеми другими людьми, то есть — без напускной важности и таинственности. Была полной противоположностью тем психиатрам, которые задают больному либо заведомо примитивные, либо многоумные вопросы. Спрашивала у больного просто: как ему нынче живется, что у него в семье, что на работе. Потом, умолкнув, сосредоточенно смотрела на погасший перед ней монитор компьютера. Мысленно обращалась к своему полувековому врачебному опыту, будто спрашивала врача в себе: как же этому больному помочь?

Хотел бы я послушать тот ее внутренний диалог!..

Не так много я знал о ее личной жизни. Вот кое-что: в детстве она с семьей жила в московской коммунальной квартире. Там, в одной из комнат, обитала психически нездоровая женщина, которая ни с кем не ладила, резала себе вены. Соседям часто приходилось вызывать ей «скорую». Девочка Ася очень боялась эту женщину и дала себе клятву, что, когда вырастет, будет работать кем угодно, но только — чтобы не иметь дела с «психами»…

В Америку она приехала в возрасте пятидесяти шести лет. Хотя была главврачом в психиатрическом отделении крупной московской больницы, ее врачебный диплом в Штатах не признали, и ей пришлось переучиваться и сдавать экзамены, разумеется, на английском и с другой терминологией.

Ее муж в России был инженером, в Штатах тоже устроился по специальности. К несчастью, он рано умер от рака. Дочь давно имела свою семью, преподавала музыку в школе.

В госпитале, где я с ней познакомился, доктор Ася работала без малого двадцать лет. Не слышал, чтобы кто-то спрашивал ее, не собирается ли она на пенсию. Ну и что, если восемьдесят три? Велика беда. Дай Бог сорокалетним врачам так работать! Принимать столько пациентов, часто ездить на конференции, постоянно читать специальную периодику (свежие номера медицинских журналов всегда лежали на ее рабочем столе; в конце недели она давала мне толстую пачечку, рекомендуя прочесть ту или иную статью).

К ее мнению здесь прислушивались абсолютно все сотрудники — чувствовали за ней серьезный врачебный опыт. Но кто ее по-настоящему ценил, — так это заведующий Ричард Грубер. Мы — две дюжины «великих» психотерапевтов — спорили на совещаниях, шумели. А доктор Ася обычно молчала. Но если ситуация с пациентом была действительно сложной, Ричард Грубер не тратил времени попусту. «Что будем делать? Стоит попробовать это? Или это? Как вы считаете?» — спрашивал доктора Асю. И они обсуждали только вдвоем.

ххх

Доктор Ася даже внешне напоминала мне мою бабушку Машу. Обе они принадлежали к одному поколению советских людей и поэтому были политически крайне осторожны.

Помню, я задумал сделать ремонт в бабушкиной квартире, решил покрасить стены и двери. Принес инструменты и краску, пол застелил газетами — «Правдой», «Известиями», «Комсомолкой». Несколько газет разложил у наружной двери, на лестничной площадке, чтобы повсюду не разносить грязь.

Приступил к работе. Вдруг в комнату вбегает бабушка Мура — вся бледная, перепуганная: «Ты в своем уме?! Ты что, не понимаешь, что этого делать нельзя?!» Оказывается, она увидела в коридоре на полу расстеленные газеты. Какой ужас! Увидят соседи, донесут… А на дворе-то был не 37-й год, и не 53-й, а 2000-й…

Доктор Ася так же, как и бабушка Мура, прошла советскую школу политического воспитания. К тому же ее наставником был врач, выживший в ГУЛаге. Нужно помнить и то, что даже в относительно мягкие советские времена психиатрия находилась под неусыпным надзором «органов». На врачей заводились досье, стукачами в больницах становились даже няньки и санитары, диссидентов закрывали в «психушки», но туда, между прочим, попадали порой и партийные, и государственные чиновники разного ранга, нуждавшиеся в лечении. Известные актеры, писатели… Словом, у ГэБэ имелось немало причин держать психиатров под строгим надзором.

Стоило мне завести с доктором Асей разговор о современной российской политике (на русском языке — в американском госпитале!), как ее взгляд становился тревожным, она тут же вставала и плотно закрывала дверь своего кабинета. Давая мне почитать какой-нибудь журнал, обязательно проверяла, нет ли там случайно каких-либо ее записей, какого-либо «компромата»…

При этом доктор Ася никогда не поступалась своими принципами и была, как говорится, женщиной не робкого десятка. Некоторые пациенты рядом с ней — маленькой, хрупкой — выглядели гигантами. Были среди них и озлобленные, и недавно вышедшие из тюрем. В шрамах, наколках. Требовали у нее рецептов на наркотические таблетки, отказывались от принудительного лечения, в ее кабинете ругались, матерились…

Но, оставаясь с ними тет-а-тет, она находила подход к любому. С одними разговаривала мягко, других — жестко ставила на место.

Но всегда помнила, что перед нею — больной; кем бы он ни был, — он СТРАДАЕТ, поэтому его нужно жалеть и лечить.

Столь же принципиальной она оставалась и в отношениях с начальством госпиталя. Несколько раз, помню, ее даже вызывали «на ковер», требовали, чтобы выписала пациенту какое-то лекарство. Но доктор Ася непоколебимо стояла на своем, если считала свое решение правильным. Нет — и все.

xxx

Однажды она собиралась в отпуск. Я дал ей компакт-диск с десятисерийным фильмом «Идиот», который недавно посмотрел. Мне было интересно услышать ее мнение.

Вернувшись из отпуска, доктор Ася в конце рабочего дня пригласила меня к себе в кабинет. По ее словам, фильм произвел на нее такое сильное впечатление, что она взяла роман и прочитала его снова:

— В последний раз читала «Идиота», наверное, лет десять назад, — призналась она.

Затем стала разбирать персонажей и, восторгаясь гением Достоевского, указывала на поразительную точность писателя в изображении поведения своих «психиатрически нестабильных» героев. Проанализировав симптомы, поставила диагнозы Настасье Филипповне, Рогожину, князю Мышкину, генералу Иволгину.

— Вы, Герман, обратили внимание на патологическую дотошность князя Мышкина? Это же типичная черта эпилептиков. А Рогожин? Он ведь тяжелейший психопат!.. — и такпо всем героям.

Признаюсь, такого разбора романа я не встречал ни в одной книге о творчестве Достоевского.

Закончив этот литературный обзор, доктор Ася неожиданно промолвила:

— А все-таки как он ее любил…

— Кто? — не понял я.

— Князь Мышкин Настасью Филипповну. Любил ее безумно, безумно. Не будь на свете такой любви, наш мир давно бы развалился… Ах!

И доктор Ася вытерла навернувшиеся на глаза слезы…

Эпилог

Прошел год с тех пор, как я окончил институт и получил диплом. Начал работать психотерапевтом в одном кризисном центре в Манхэттене.

Однажды, в годовщину смерти бабушки Маши, решил помянуть ее и зашел в церковь. В ту самую, где когда-то был с Иваном.

…Шла вечерняя служба. Купив несколько свечек, я прошел в храм.

На клиросе читали псалмы: «Сердце чисто созижди во мне… Пламенем любви распали к Тебе сердца наша…» Из Царских врат выходил тот же, что и в прошлый раз, невысокий, бородатый священник. Поправив золотистую епитрахиль, читал молитвы.

…Я вспоминал бабушку Машу. Она часто молилась за всю нашу семью. Бабушка Мура, с глазами бесконечно добрыми, лежишь под железным крестом… И все равно, я знаю, ты молишься, продолжаешь молиться за отца, маму, меня…

Погас свет. Какая-то женщина ходила по храму, вынимая из лунок почти сгоревшие свечи, бросала огарки в жестяные банки на полу. И в церкви становилось еще темнее.

…Я не знаю, зачем существуют страдания. Когда в Питере я изучал философию и, живя в комфорте, отвлеченно рассуждал о жизни, ответ на этот вопрос у меня был. Сегодня его нет. Когда постоянно видишь страдания больных, запутавшихся людей, их титанические попытки что-то изменить в своей жизни, невозможно уйти в небесные выси отвлеченных теорий. Машины «скорой помощи» и полиции, оглашающие сиренами улицы, за эти годы для меня перестали быть обычными атрибутами большого города. Сломались железные стенки и пуленепробиваемые стекла тех машин. Я уже знаю, кто в этих машинах за железными стенками и пуленепробиваемыми стеклами сидит в наручниках или, связанный ремнями, лежит там на носилках.

Да, можно сказать так: я живу, как все, моя хата с краю. Достаточно и того, что я никому не причиняю зла.

Но неужели мы живем только для этого — чтобы не делать зла? Какую же тогда убогую, несчастную, пустую жизнь нам уготовил Бог!..

Включили свет. Чтение псалмов закончилось. Несколько человек вышли. Оставшиеся выстроились в очередь на исповедь.

Я пригляделся к людям, ожидавшим священника. Нет, не может быть!

…Он стоял в очереди к покаянию. Покосился на меня подозрительно. Он был неухожен — взлохмачен, в старых джинсах и помятой футболке. Он видел, что я узнал его. Но стоял, не двигаясь, не сводя с меня глаз.

Запах старой одежды, резкий запах горя, психбольниц и бродяжничества проник в мои ноздри…

Иван! Иван!..

……………………………………………………………………………………………

Мы долго гуляли по городу, разговаривали. Был чудесный майский вечер. Ни мне, ни Ивану не хотелось садиться в метро и ехать домой.

Спустившись к набережной, мы вышли на пирс, где несколько рыбаков ловили рыбу. Уже стемнело. На противоположном берегу сверкали небоскребы Манхэттена.

Я стоял, облокотившись на железные перила. Припомнил тот день, когда полтора года назад, зимой, прогуливался по этому пирсу, перед совещанием, на котором должно было обсуждаться дело Ивана… Сколько же воды утекло с тех пор!

Иван, распрямив спину, смотрел куда-то вдаль.

— Если бы я вам, Герман, рассказал про свою жизнь после того ужасного дня в операционной, когда я совершил убийство. Десять лет бесконечных страданий… На мне лежало проклятие Каина… Нет, хватит об этом! — он передернул плечами. Затем приблизил ко мне лицо и зашептал. — Понимаете, я поверил в Божью любовь! Я могу спастись только Его любовью. Мы все, все можем спастись только Его любовью! Ведь если бы Бог не любил нас и не прощал, то… — голос его дрогнул.

Возникла долгая пауза. Я молчал, пытаясь осмыслить слова Ивана: каяться и прощать… спастись Божьей любовью…

— Иван, — начал я наконец. — Простите меня за тот мерзкий поступок с деньгами…

— Перестаньте! — перебил он. — Если бы не вы, где бы я был сейчас? Вы — врач, настоящий врач! — он схватил мою руку и стиснул ее так, что я едва не вскрикнул от боли…

2014 г.

Комментарии автора

* Непонятно, почему именно этой птице — кукушке, а не, скажем, журавлю или вороне, выпала честь угнездиться в американском психиатрическом сленге. Так, психически больного на жаргоне называют — ку-ку; психиатра — ку-ку доктор; дурдом — ку-ку хауз или гнездо кукушки.

** В США в области психиатрии специалисты разделяются на психиатров, психоаналитиков, психологов и психотерапевтов. Главное различие между ними заключается в том, что только психиатр имеет право выписывать лекарства. Остальные же помогают пациентам исключительно словом.

Лечение в психиатрических амбулаторных клиниках не надо путать с модой на психотерапию, когда состоятельный человек может себе позволить роскошь иметь своего психотерапевта так же, как, скажем, персонального парикмахера или тренера в фитнес-клубе.

В ГОРАХ ГАЛИЛЕЙСКИХ

Новелла

Вместо предисловия

«Лучше напишите лихой детектив по-ближневосточному», — предложил редактор одного журнала, пробежав глазами по страницам моих путевых заметок. В другом журнале история повторилась, правда, там мне посоветовали «сочинить этакий веселый Декамерон, с ближневосточными прибамбасами». Не повезло мне и в религиозном издании: «Вы, молодой человек, абсолютно не осведомлены в догматике, а в некоторых местах еще и впадаете в жидовствование».

Не обладая даром детективно-эротического баяна и не владея догматикой, я все же решил несколько изменить первоначальный вариант и рассказать просто, без всяких домыслов и «прибамбасов», что со мной недавно приключилось. Окончив работу, с удивлением обнаружил, что занудные путевые заметки превратились в занятную повесть с любовной интригой и едва ли не детективной историей.

Отъезд

Каждый из нас порою подходит к черте, когда возникает потребность взглянуть в условное зеркало, чтобы увидеть в нем и понять, кто же ты.

Для человека, который всю свою сознательную жизнь считал себя евреем, но чей родной язык — русский; кто получил атеистическое воспитание, однако проявлял непраздное любопытство к православию; кому тридцать лет из тридцати довелось прожить на краю Европы, но кто считал себя антропологически выходцем с Востока, Израиль мог послужить таким идеальным зеркалом.

Въездную визу в Израильском посольстве получить было нетрудно, а дома — в Воронеже, кроме жены, с которой я недавно развелся, ни родных, ни близких не оставалось.

Климат

Думаю, именно с этого нужно начать знакомство с той страной, вернее, с теми местами, где две тысячи лет назад разыгралась и по сей день продолжает разыгрываться мировая трагедия.

Мы, жители иных широт, климат воспринимаем иначе, чем восточный обитатель. С небольшими поправками, времена года у нас совпадают с календарем, сезоны имеют свои сроки, температурные колебания — границы. Иное дело — там.

Вчера, в последний ноябрьский день, землю сжигало солнце: жители изнывали от жары, спасаясь в водах Средиземного моря или в горных речушках. А сегодня — небо в мгновенье ока затянули тучи. Погромыхивает гром, земля, иссушенная семимесячным летом, умиротворенно вздыхает. Аборигены радуются, как дети, подставляя крупным каплям свои загорелые лица. Первый дождь! Теперь озеро Кинерет (море Галилейское), единственный пресный источник, начнет наполняться водой.

Радость, однако, вскоре сменяется тоской, когда день за днем без перерыва льет с небес; кругом грязь, бедные жители ютятся в сырых квартирах.

И вдруг — после дождливого кошмара на землю сползает солнечный луч! Ночью ты мерз в плохо отапливаемой квартире, едва ли не сморщился от сырости, а утром — в летней одежде выходишь на улицу. В небе — ни тучки. Можно просушить одежду, даже загореть.

Так продолжается день, два. Но местный житель знает, что это — лишь короткая пауза перед новой затяжной неделей дождей.

Такая резкая смена погоды — при семимесячном изнурительном лете и трех месяцах проливных дождей — бесспорно, наложила отпечаток на характер жителей Израиля.

Но самое тяжкое испытание — это хамсин, циклон из Аравийской пустыни. Он неизбежен, приходит обычно летом, когда и без того жизнь нелегка, однако не исключено, что знойный гость явится осенью или даже зимой.

…В хамсин — с утра дует едва уловимый ветерок, в медленно раскаляемом воздухе повисает пыльная завеса. Начинают чесаться глаза, во рту пересыхает, тоже как в пустыне. Улицы вымирают. К вечеру купола мечетей и соборов, машины, мусорные баки — все вокруг покрыто толстым слоем пепельно-желтого песка и пыли. В хамсин люди и животные пьют воду больше обычного. В эти дни из дому лучше не выходить.

Не послушав совета бывалого соседа, однажды в хамсинный полдень я вышел за покупками. По дороге хлебал водичку из бутылки, в душе подтрунивая над пустыми страхами старожилов. Через полчаса, добравшись до торговых лавок, я уже находился в состоянии вневременного и внепространственного транса, смутно различая цвета и звуки вокруг. А весь следующий день, полуживой, вставал с дивана лишь для того, чтобы достать из холодильника воду и запить очередную таблетку аспирина…

Осенью сюда, в те самые «теплые края», прилетают аисты, а весной они возвращаются в Европу. Аисты селятся колониями: сотни длинноногих птиц важно ходят по топям, неподалеку от промышленных зон на берегу моря, хлопают крыльями, трещат клювами. Гнезд они здесь не строят. Как-то странно видеть этих птиц в декабре — у подножия серовато-синих Галилейских гор, на берегу жаркого Средиземного моря…

Назарет

Разве что доброе может выйти из Назарета! — так говорили древние иудеи, подразумевая бедность и разбойничьи нравы жителей этой деревни.

За две тысячи лет много воды утекло, но внешне здесь изменилось немногое: такая же грязь, потрескавшиеся стены домов, вечные заторы на узких дорогах… Волею судьбы, в Назарете мне пришлось остановиться и жить.

Городок расположен в Галилее — северной горной части страны. В одном из писем Гоголя во время его паломничества в Святую Землю есть замечательные описания этих гор: «…Еще помню вид, открывшийся мне вдруг посреди однообразных серых возвышений — вдруг с одного холма, вдали в голубом свете, огромным полукружьем предстали горы. Никогда не видел я таких странных гор: без пик и остроконечий, они сливались с верхами в одну ровную линию, составляя повсюду ровной высоты исполинский берег. По ним не было приметно ни отлогостей, ни горных склонов; все они как бы состояли из бесчисленного числа граней, отливавших разными оттенками сквозь общий мглистый голубовато-красноватый цвет…».

Можно взобраться на любую из них — оттуда виден весь Назарет. Вечер скрывает бедность. Зажигаются огни в домах, вспыхивает реклама. Из мечети доносится заунывное «Аллах акбар…» — призыв к правоверным совершить вечерний намаз. Голос муэдзина, усиленный динамиками, разносится на километры, поглощая иные звуки и шорохи. Лишь прислушавшись, можно уловить стрекотание кузнечиков. Вдруг на поляну выбегает осел. Следом появляется арапчонок и прутом загоняет непослушное животное домой, в стойло. В небе четче вырисовывается месяц, на Назарет спускается ночь…

И в одну из таких ночей в этом захолустье две тысячи лет назад произошло величайшее событие: «Се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему: Эммануил, что значит: с нами Бог…».

На месте, где Богородица услыхала Благую весть, сегодня высится храм. А рядом с ним — арабский базар.

«Все — по шекелю!»

Базар здесь прочно вмонтирован в жизнь и быт. В городках и поселках вдоль узких, петляющих улочек на первых этажах невысоких домов располагаются торговые лавки, на вторых этажах, как правило, обитают многочисленные семейства.

За тысячелетия изменились разве что упаковки, дух же восточной торговли неистребим.

…Невероятный гам: кудахчут куры, гогочут гуси, блеют овцы; продавцы, не жалея голосовых связок, предлагают свой товар. На брусчатке не мудрено поскользнуться — дорога усыпана корками и кочанами. Все пробуется на запах и вкус, огрызки тут же летят под ноги. На крюках висят бычьи головы и коровьи языки, летят пух и перья обезглавленных кур и индюшек. Звенит бижутерия, звучит бесконечная монотонно-веселая арабская музыка. К обеду, когда торговый день близится к спаду, шум и гам усиливается вдвое, возможно, втрое. «Аколь шекель! Аколь шекель!» (все по шекелю) — идет дешевая распродажа овощей и фруктов, которые к завтрашнему дню потеряют свой товарный вид, а, значит, и цену.

Реклама — двигатель торговли! — эта формула применима на Западе. На Востоке же, как и прежде, двигатель торговли — атмосфера и личные отношения.

Желая продать свой товар, араб с необычайной легкостью преображается в закадычного приятеля: он интересуется здоровьем, настроением, делами покупателя, сочувствует его невзгодам, радуется его удачам. Он не спешит, не навязывает свой товар. Да и куда спешить? Зачем торопиться? Времени еще полно, на Востоке дела быстро не делаются. Расспрашивая, он бережно берет покупателя под локоток, похлопывает его по плечу, понимающе поддакивает. И незаметно, как бы невзначай, переходит к главному — к продаже.

Араб-торговец прекрасно помнит многих своих покупателей — их имена, дни и время их прихода на базар, покупательную способность каждого. Он знает, кому из них можно доверять, за кем нужно держать глаз да глаз, с кем торговаться бесполезно.

И еще: когда дело касается торговли, араб легко отбрасывает всякие национальные и религиозные предрассудки, поразительно быстро схватывает язык новых покупателей. Сегодня на арабских базарах Израиля громко звучит и русская речь: «Всьо по шекель! Купи-купи! Отчен дьошов!».

…Вечереет, спадает жара, дует легкий ветерок. Утомленные торговцы, подсчитав выручку, сбрасывают на дорогу груды непроданных, уже подгнивших продуктов, выливают из лоханей грязную, смешанную с кровью и перьями, воду. То там, то тут вынырнет из-за угла и исчезнет в темном проеме Назаретской улицы чья-то тень…

В поте лица

Вскоре после приезда я устроился работать на овощную базу.

Клиенты — главным образом хозяева небольших магазинов, приезжали сюда за товаром на своих машинах. Не помню случая, чтобы сделка не состоялась и кто-то уехал с пустыми руками. Порою сюда заявлялся монах в черной длинной рясе, а иногда — в белом халате — мулла. Мулла приезжал на новом автомобиле, монах — на старом осле, которого привязывал у входа. Бывало, что монах и мулла случайно встречались. Они приветствовали друг друга: на широком лице муллы появлялась улыбка, монах же бросал хмурые взгляды из-под густых бровей.

Базой владел некий Саид, но здесь он появлялся крайне редко, возложив все управление на Шейха.

Шейх — коренастый араб лет пятидесяти, в белой накидке на голове, обрамлявшей смуглое лицо с вечно бегающими остренькими глазками, отдавал распоряжения, рьяно торговался с клиентами, при этом успевая следить за ситуацией на всех точках базы. Шейх не был религиозным фанатиком в примитивном понимании этого слова. Поговаривали, однако, что недавно он совершил паломничество в Медину, привез оттуда священные четки и еще что-то.

Правая рука Шейха — водитель трейлера: массивное существо с выпуклыми глазами и щетиной на крупном, будто распухшем лице. Водитель был невежествен и неряшлив, постоянно что-то жевал, сплевывая косточки себе под ноги. Как линии на своей ладони, он знал все местные тропки, гонял трейлер в те деревни, где соплеменники дешево продавали фрукты и овощи. Купленное привозил сюда, на базу.

Младший персонал был представлен Максудом и Джамалем — молодыми арабами с «территорий», нелегально находившимися в Израиле. Они имели возможность неплохо заработать с минимальным риском — в случае обнаружения их просто выслали бы из страны. Максуд — невысокий, худощавый, юркий, отсидевший три года, по его словам, за терроризм (думаю, за злостное хулиганство), был полной противоположностью Джамалю — простоватому увальню с длинными руками и перекошенной налево головой.

У этих ребят мне посчастливилось работать подсобником.

«Чуда!»

На вершинах гор дышится легко и свободно. В обед я любил там сидеть: ел шаурму и смотрел вдаль. Бесконечные горные кряжи и повисшее над ними багровое солнце…

Язычество европейцев, тем более славян, отличается по духу от восточного язычества. Только в наших дремучих лесах, да при лучине, могли родиться лешие, домовые, ведьмы. Нечисть пряталась по углам, выползала из-под земли, исчезала в болотных трясинах.

Сознание восточного человека не могло породить леших и ведьм. Здесь природа открыта и безжалостна. Ничего сверхъестественного под этим палящим солнцем, похоже, произойти не может. Чтобы выжить, остается только одно — тяжело и монотонно работать.

И все-таки восточный характер так же непредсказуем, как непредсказуемы эти узенькие петляющие улочки. Под изнурительным зноем, в пыли из пустынь, на горячих камнях рождались боги-гиганты, боги-монстры: разные там Ваалы, Мардуки, Астарты. Упоенные своим могуществом, безразличные к человеческой боли, они требовали только жертв. И неспроста в Ветхом Завете так пронзительно звучит мольба о милости и милосердии.

И еще: здесь, на Востоке, пребываешь в непрерывном ожидании чуда. Причем, чуда не мистического, а реального, чуда, которое должно произойти вот-вот, сию минуту. Не случайно ветхозаветные евреи требовали от Иисуса чудес. «Чуда! Чу-да!»

А Он — вместо чудес предложил им Царство Небесное…

Тысяча и одна сказка

Знакомство с Максудом и Джамалем началось с того, что на одном из перекуров они попытались выяснить мою религиозную принадлежность.

— Муслими? Иегуди? Ноцри? (мусульманин? иудей? христианин?)

Мир для них представлялся треугольником, в углах которого находились мусульмане, евреи и христиане. Я попробовал им объяснить, что, мол, все не так просто, что путь к вере у каждого свой, что неисповедимыми путями Господь ведет одного к обрезанию, другого — к купели Крещения. Однако моя теологическая речь была прервана — Максуд и Джамаль просто не могли уразуметь, как человек может не исповедовать ни одной к о н к р е т н о й веры и не принадлежать ни к одной к о н к р е т н о й религии. Переглянувшись и обменявшись несколькими отрывочными фразами, они расхохотались. Подозреваю, они посчитали меня тупицей.

— Иегуди, — прищурившись, промолвил Максуд.

— Баран, — ответил я по-русски.

Кстати, нашему общению серьезно мешали и языковые барьеры: Максуд и Джамаль не владели английским, я же первое время испытывал трудности с ивритом и, разумеется, ни гу-гу — по-арабски.

Круг наших обязанностей был достаточно широк: с утра пораньше появлялись покупатели, которых мы должны были сопровождать с тележками вдоль ящиков и мешков, выставленных рядами. Выбрав овощ или фрукт, покупатель обращался к Шейху. Сторговавшись, указывал, сколько ящиков грузить на тележку, и шел дальше. Потом мы товар взвешивали, перегружали в стоящие на улице автомобили и неслись обслуживать нового клиента.

С семи до одиннадцати — сумасшедшее время: десять ящиков мандаринов, семь коробок манго, три мешка лука, две тяжеленные ветки бананов… К телеге, к машине, к весам, к телеге…

Когда наплыв покупателей спадал, мы брали метлы и шланги. Подметали и мыли полы, под напором воды наружу выносились корки, косточки, огрызки — роскошный стол для ворон. Получасовой наш обед завершался с гудками подъехавшего трейлера, загруженного свежими, только что с садов и огородов плодами.

Когда основные разгрузочные работы были выполнены, а вечерний заезд клиентов еще не начался, мы сортировали яблоки в контейнерах. (Сортировку, кстати, мне доверили только через месяц работы на базе, решив, что созрел.)

Из любых двоих одному обязательно предназначена роль первого. И первым оказался Максуд — в нужное время он мелькал перед глазами Шейха, делая вид, что работает. Непосредственное же исполнение работы выпало на плечи Джамаля, и он с радостью поделился ее львиной долей со мной.

Джамаль оказался простым и добрым малым; пределом его мечтаний было собрать энную сумму денег, чтобы поскорее жениться. Он обучал меня ивриту, используя в качестве наглядного примера те же яблоки, — «большое», «красное», «гнилое» и т. д.

Иногда, под настроение, Джамаль рассказывал мне сказки.

— Ты гору Хермон знаешь? — спрашивал он, начиная издалека.

— Да. Там, кажется, круглый год лежит снег.

— Но раз в году, на великий праздник Аллаха, снег тает. В Израэльской долине появляется черный раб с кувшином финикового вина. Раб собирает маковые лепестки в кувшин и относит его на вершину Хермона, где его ждет гуль.

— Кто?

— Гуль. Это — дух великой женщины. Потом к гуль подводят тени всех женщин, вышедших замуж в истекшем году, и она окропляет их этим вином, чтобы жены хранили верность своим мужьям.

— Красивая сказка. А что, жена изменять мужу не может?

— Никогда! Ассур! (нельзя — араб.) Жена должна хранить верность мужу до гроба. Такова воля Аллаха…

Под руководством Джамаля я познавал Восток и с кулинарного бочка, поедая в непомерных количествах овощи и фрукты, многие из которых мне до сих пор были неведомы. Есть разрешалось все, без ограничений.

Всем другим дарам природы Джамаль предпочитал каштаны. Он знал их чудесную либидоносную силу. В подсобке стояла плитка. Улучив свободную минуту, Джамаль несся туда, разжигал угли и клал каштаны на решетку. Снимая, перебрасывал их с руки на руку, дул, затем чистил и, погружая в рот, блаженно закрывал глаза. Представляю, какие гаремы возникали в его голове! Порой он предлагал (как мужчина — мужчине) каштаны и мне, а на следующее утро, хихикая, интересовался, как прошла моя холостяцкая ночь.

Максуд же в свободное время любил поговорить со мной о политике, в основном, об арабо-израильских отношениях. Для убедительности своих слов он закатывал рукава своей рубашки и показывал воинственные наколки на жилистых руках, а при слове «иегуди» брал в руки нож и, улыбаясь, проводил тупой его стороной по своему горлу.

Пить водку запрещал Аллах, но порою по утрам мои веселые коллеги выглядели очень вялыми и подозрительно задумчивыми.

Сарра

Мы с ней встретились в одном ночном клубе Тель-Авива. Я сразу заприметил эту стройную коротко стриженую брюнетку в джинсах и футболке.

Она сидела за стойкой бара с подругой, пила коктейль и слушала виртуоза-гитариста. Один раз, закуривая, попросила у меня зажигалку. Потом они с подругой вышли. Я смотрел ей вслед, пожалев, что не спросил ее имя и телефон. И совершенно случайно снова встретил в почти пустом автобусе, который мчался по ночной дороге из Тель-Авива в Назарет.

По мере удаления на север дорога шла вверх, холмы и пригорки сменялись горами.

— Тебя как зовут? — спросила она, когда автобус проехал очередной поселок.

— Борис. А тебя?

— Сарра.

Ее родители — родом из Литвы, приехали в Израиль, когда Сарре было десять лет. Ее родной язык — иврит, но и русским она владела неплохо. Сарра училась в институте на администратора и подрабатывала продавщицей в супермаркете. Перед этим она отслужила в израильской армии, где в случайной перестрелке получила ранение в плечо. Любила музыку, знала Тору.

Одному Богу известно, как за столь короткое время поездки — чуть больше часа, нам удалось так много узнать друг о друге.

Мы попрощались у подъезда ее дома. Сарра протянула мне руку, ласково и чудно улыбнувшись… Во всей простоте ее обращения угадывалась тонкость, застенчивая женственность, но вместе с тем твердость характера.

И непонятно почему, придя домой, я тщетно пытался вспомнить лицо своей бывшей жены, которую, не сомневался, что буду любить всегда. Женщина в далеком Воронеже мне вдруг показалась серой, истеричной. Образ другой теперь волновал мое воображение. Сарра…

«Из глубины воззвах»

Иордан. В нашем представлении название этой реки ассоциируется с иконами Иоанна Крестителя, вознесшего руки над головой Иисуса. Почему-то представлялось, что это достаточно широкая река. На самом же деле Иордан — узенькая горная речушка. В спокойные дни в ее темно-зеленых водах отражаются густые шатры низко склонившихся старых ив.

Иногда я ездил туда, облюбовав местечко в тени. Лежал на траве, курил, размышлял.

…Почему так? Другой бы, наверное, отдал полжизни, чтобы попасть на этот берег. Ходил бы, искал святые следы, молился. А у меня в душе — пусто, никакого религиозного восторга, никаких упований. Иордэн!.. С каким жадным любопытством, с каким напряжением и тревогой еще недавно я рассматривал иконы в наших воронежских церквах!

Сколько раз в своем воображении видел эту картину: пестрая, разноликая толпа в жаркий день высыпала на берег. Верблюды купцов и кочевников лежат на траве, безразлично шевеля уродливыми отвисшими губами. И безумный Иоанн-пророк, в порванной мокрой власянице на тощем теле, стоя по колени в воде, обличает толпу, пытаясь перекричать другие голоса и себя самого. И к этой толпе грешников тихо подходит Иисус… А далее — рокочущий глас с небес, глаголющий: «Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение…»

Но почему же сейчас, здесь, на берегу этого самого Иордана, сердце мое словно окаменело? Почему эти святые места не вызывают у меня никакого трепета? Почему моя прежняя религиозность вдруг исчезла, и глаз видит реальность только в ее неприглядной, навязчивой пестроте и грязи? Почему здесь, на Святой Земле, где, казалось бы, вера должна достигнуть своих высших пределов, я испытываю глубочайшую тоску по духовным книгам, по церквам и той единственной синагоге в нашем хмуром Воронеже? Почему там, в безбожной стране, я сильнее верил в Бога, а здесь, на Земле Святой, я эту — пусть неопытную и наивную — веру словно утратил?..

Дети природы

Постепенно я вникал в тонкости быта Максуда и Джамаля. Жили они на этой же овощной базе. Обедали в подсобке в тыльной части помещения. Там стояли ящики, служившие им стульями и столом, плитка, бутыль с пресной водой. Еду обычно готовил Джамаль, Максуд же в это время бежал за покупками.

Все приготовив, предварительно смахнув с ящиков грязь, они приступали к трапезе. Всегда приглашали к столу и меня. Ели мы из общего котла — глубокой миски. В рацион неизменно входили жареные и сырые овощи и жареные куры, купленные в соседней лавке. Ложек и вилок здесь не признавали. В ход шли питы — тонко раскатанные запеченные лепешки, полые внутри. Максуд и Джамаль отрывали от питы кусочек, искусно захватывали им снедь из миски и, не обронив ни крошки, подносили ко рту. Я же пользовался старой доброй ложкой, что сильно раздражало радушных хозяев. В конце концов, я уступил и тоже взял в руки питу.

Все запивалось сырой водой. Застолье заканчивалось кофейной церемонией. Кофе варил Максуд, добавляя в турку с кофе щепотку эля — травку, придававшую напитку специфический запах и привкус. Одна наперсточная чашечка растягивалась во времени на четверть часа.

Спали они там же, в подсобке, на матрасах на полу. Кстати, там же стоял и приемник, с утра до ночи изрыгавший арабскую музыку, которая меня доводила до бешенства. Я был уверен, что звучит одна и та же песня, гремят одни и те же ситары и барабаны. Джамаль и Максуд утверждали обратное. Более того, они знали дословно почти все эти песни и порою громко подпевали, прихлопывая ладонями по своим ляжкам.

Мои отношения с Максудом становились все хуже. Я называл его «бараном» (уже на иврите), он же частенько норовил сделать мне какую-нибудь пакость: то якобы случайно задевал ящик над моей головой, то лихо разворачивал автокар, едва не сбивая меня с ног. Пару раз мы с ним едва не подрались, если бы не Шейх, который всегда вовремя нас разнимал с угрозами выгнать обоих.

Недалеко от базы находилась мечеть, откуда в строго установленное время разносилось тягуче-монотонное «Аллах акбар». В эти минуты все, включая Шейха и водителя, валились на пол и совершали намаз. Шейх и водитель становились коленями на заранее приготовленные мягкие коврики, а Максуд и Джамаль (плебс) — просто коленями на грязный пол. Все вымирало, Аллах грозно взирал на своих верных подданных. Я же в это время мог отдыхать, умостившись на ящике, и потому призыва муэдзина ожидал с таким же нетерпением, как все мусульмане Назарета.

Домой я обычно возвращался пешком. Изредка на своей «Мицубиси» меня подвозил владелец базы — Саид, приезжавший сюда за выручкой. Упитанный, лысоватый Саид звонил из автомобиля сначала своей жене — говорил, что задерживается по делам, а потом — каким-то «Таньюше и Наташе». Договаривался с ними о цене и времени и, взглянув в зеркальце на свое тщательно выбритое, холеное лицо, молодцевато мне подмигивал. То ли в шутку, то ли всерьез, предлагал и мне с ним поехать к «Таньюшам». Но меня ждала Сарра.

«Черна ты, но красива, как завесы Соломоновы…»

В свободные вечера мы Саррой ездили к Средиземному морю, к обломкам одного рыбачьего судна на берегу. Море в том месте казалось выше берега; темно-сиреневое, оно поднималось над поверхностью огромной дугой, заслонив дальний горизонт и соединив концы земли с востока и запада.

Мы брели вдоль берега, подбирая с песка маленьких крабов, оставленных прибоем (те слабо и беспомощно шевелили клешнями), и бросали их в набегающие волны.

Заплывали далеко-далеко. Высыхали под звездами, у ржавых обломков той шхуны. Сарра растягивалась на песке, и по ее влажному телу пробегала лунная дорожка. Я долго ее целовал и нежно дул в глубокую ямку на левом плече — след от пулевого ранения. А когда мой язык касался ее, уже теплого, живота, Сарра блаженно вздрагивала и замирала, что-то шептала, накручивая на свой палец мои мокрые волосы.

…Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви…

Порою в сторону Сирии или Ливана в ночном небе над нами с ревом пролетали израильские истребители F-16.

ххх

Простота, однако, уходила, наши отношения с Саррой становились сложнее.

— Не понимаю, неужели ты не можешь подыскать себе что-нибудь поинтересней, чем работа грузчика! — возмущалась она.

— Видишь ли… До этого я сменил не одну специальность: выучился на инженера, пробовал заниматься бизнесом. Но все это — не мое. Понимаешь, я хочу найти что-то стоящее, — такое, чему не жалко отдать все свои силы, чему можно посвятить жизнь…

— И поэтому ты ишачишь на овощной базе с палестинцами?!

— Да… Такова жестокая плата за эти поиски. К тому же я еще твердо не решил, останусь ли в Израиле или уеду.

— Тебе здесь не нравится?

— Почему же… нравится. Но прихожу к выводу, что еврей из России везде, в любой стране, включая, разумеется, и Россию, обречен оставаться незваным гостем, чужаком. И не только потому, что ему об этом напомнят окружающие: назовут ли «пархатым» по-русски или «русим насрихим» (вонючий русский) на иврите. Вся беда в том, что русский еврей от своей самобытности ни за что не сможет отказаться. Это трудно объяснить: в России я тосковал по восточному солнцу и пальмам, а в Израиле мне ночами снится снег…

— Думаю, что ты просто еще не привык к этой стране.

ххх

Свой «глок» Сарра хранила в ящике письменного стола, вместе с удостоверением на право владения огнестрельным оружием, документом с регистрационным номером пистолета и заколками для волос. Я бы, наверное, никогда не узнал об этом пистолете, если бы однажды, проходя мимо одноэтажного, неестественно длинного здания, не обратил внимание на странный рекламный плакат у входа.

— Это тир? Или магазин по продаже оружия?

— И то, и другое. Хочешь пострелять? Могу предложить свой «глок», — сказала Сарра. — Тем более, мне и самой нужно сделать десять выстрелов для ежегодной записи в табель.

— У тебя есть пистолет? Зачем он тебе?

— Так… Купила, вернувшись из армии. Я тогда, после ранения, была слишком радикально настроена, — и она улыбнулась своей ласковой и чудной улыбкой, словно сожалея о чем-то…

Вскоре мы стояли в этом тире. Отработанным движением инструктор заслал полную обойму в патронник достаточно легкого и удобного «глока» и передал пистолет Сарре. Прогремел первый выстрел.

Сарра — в джинсах и футболке — стояла, вытянув перед собой загорелые руки: ее правая ладонь крепко сжимала, а левая, раскрытая, подпирала снизу рукоять пистолета. Губы ее были плотно сжаты, почти не видны, крылышки носа напряженно раздувались. После очередного нажатия курка из пистолета вырывался огненный фонтанчик, а корпус Сарры отбрасывало назад.

— Теперь — твоя очередь, — сказала она, рассмотрев довольно метко продырявленную пулями бумажную мишень, и протянула мне пистолет.

Опасные гости

Однажды с полпути я вернулся на базу забрать оставленную там куртку.

Возле здания стояла «Мицубиси» владельца базы Саида и какой-то старый вэн с открытым кузовом. Обычно на таких допотопных вэнах предприимчивые арабы с «территорий» разъезжают по городам Израиля, скупая за гроши старье: бытовую технику, посуду, одежду — и купленное отвозят в бедные деревни, где потом втридорога продают своим землякам.

Дверь в офис (небольшая комната у входа) была едва приоткрыта. Подкравшись, я заглянул в дверную щель.

В комнате сидели двое угрюмых мужчин лет сорока пяти, в темных пиджаках и клетчатых черно-белых накидках на головах. Негромко, в усы, что-то говорили Саиду.

Саид мне виден не был, я только слышал его голос. Обычно веселый и беспечный, он звучал как-то потерянно, даже испуганно.

Неожиданно один из мужчин приподнялся, взял переданные Саидом пачки денег, снял с них резинки и стал быстро пересчитывать, слюнявя пальцы…

Кем были эти таинственные визитеры? Наверняка не покупателями бананов. И вряд ли перекупщиками старья.

— Скорее всего — это исламский рэкет, — предположила Сарра, когда я рассказал ей об увиденном. — Террористы вынуждают богатых соплеменников, не желающих жертвовать жизнью, жертвовать на террор деньги.

Мы пили кофе в моей квартире. Окна были открыты, веяло вечерней прохладой. Монотонно стрекотали цикады, щебетали птицы на ветках платанов.

— Ты еще очень мало здесь живешь и не все здесь понимаешь, — говорила Сарра. — Ты еще не знаешь, где можно ходить, а где нельзя, что можно говорить, а что нет. Ты еще не знаешь арабов. Они — лживы, коварны, жестоки. Ты веришь их улыбкам, их словам. У них просто такая манера: араб говорит тебе комплименты, называет «мудрейшим человеком», а в душе считает тебя круглым идиотом. Он тебе улыбается, рассказывает сказки, а потом, при удобном случае, вонзит нож в спину. Для них не существует ни законов государства, ни законов морали, они признают только проповедь своего муллы в мечети.

— Ну, знаешь, евреи — тоже не ангелы, — перебил я. — Вы здесь, в Израиле, все закоснели в средневековых предрассудках.

Сарра взяла со стола зажигалку, зачем-то щелкнула пару раз. Огонек осветил ее уставшее и, как мне показалось, немного рассерженное лицо — мои слова об Израиле ее задели.

— Я давно хотела тебя спросить, — начала она, стараясь сохранять спокойный тон. — Вот ты — еврей, приехал в Израиль. Если бы ты вступил в какую-нибудь радикальную израильскую партию или отпустил бы пейсы и ходил каждый день в синагогу, — это было бы в порядке вещей. Но за все время, что живешь в Израиле, ты даже не выучил первых слов «Га-Тиква» — нашего гимна. По-моему, арабы тебя больше занимают, чем израильтяне. И потом — твой странный интерес к религии Иисуса Христа. Ты ходишь по христианским местам, ставишь там свечки, чем-то мучаешься. Разве еврея должно волновать христианство?

— Как бы тебе объяснить? Я пытаюсь понять историю… А еще существует то, что называется правом человека свободно размышлять. И я этим правом очень дорожу. Впрочем, вам здесь, на Востоке, свобода не нужна.

— Если ты скажешь еще одно кривое слово об Израиле, я тебя застрелю, понял? — Сарра подошла и приставила свой указательный пальчик к моему лбу.

И все возвратится в прах…

У Сарры умер отец. Обширный инфаркт. По ее словам, в последнее время отец часто жаловался на боли в груди, но к врачам идти не хотел. Его — уже при смерти — отвезли в больницу с работы (он занимал должность инженера на заводе, где делали сборку армейских джипов).

Несколько раз, ненадолго заходя к Сарре, я видел этого высокого сутуловатого мужчину с умными и какими-то очень печальными глазами. Мы так ни разу и не поговорили, лишь здоровались, хотя я был почему-то уверен, что мы с ним — родственные души.

…У подъезда их дома стоял небольшой автобус. В салоне сидело человек пятнадцать — женщины в темных длинных платьях и косынках, мужчины — в ермолках. Автобус тронулся.

На носилках, лежащих на полу, завернутое в синюю материю с желтой шестиконечной звездой, покачивалось тело. Лишь по незначительным выпуклостям можно было определить, где голова, а где ноги. Вокруг носилок словно расходилось какое-то магнетическое поле, и никто из сидящих в автобусе не смотрел в ту сторону. За окном проплывали магазины, синагоги, арабские виллы с белыми каменными львами у ворот и кучами мусора.

Автобус выехал за город, и взору открылась панорама бескрайних, как море, Галилейских гор.

…Я помню, как умирал мой отец — от рака легких. Он мужественно боролся: каждое утро делал зарядку, пешком поднимался в нашу новую квартиру на четвертом этаже, как и прежде, ходил за грибами. Но кашель становился сильнее, а темные пятнышки на рентгеновских снимках легких — крупнее. Ему делали операции, химиотерапию, облучали. Он угасал на глазах, но верил, что сможет эту болезнь одолеть. Мужество не покинуло его и тогда, когда его уже перестали лечить, а только кололи морфий…

Автобус остановился возле кладбищенской арки, где нас ждал раввин. Все вышли. Мужчины взяли носилки.

…Дорога спускается к новому участку. Вокруг — надгробия: высеченные из камня деревья с обрубленными у основания ветками. На плитах чернеют гранитные кубки скорби. Под нашими ногами трещит галька.

Душно. Взмокшая рубашка прилипает к спине. Мы останавливаемся у выбитой в камнях могилы. Возле нее возвышается холмик из щебня и обломков камней. На одном из камней застыла ящерица.

Раввин становится у самого края могилы. Лишь сейчас я замечаю, что его глаза — в красных от бессонницы прожилках. Он достает маленький в потертом кожаном переплете молитвенник и, слегка покачиваясь взад-вперед, начинает читать на древнееврейском: «Ба-а-рух! Ата, Адона-ай…» Затем раввин приближается к Сарре и ее матери, ножом надрезает воротники их платьев. В небе высоко над нами парят орлы.

«Все, опускаем». Носилки наклоняются, и завернутое в саван тело бесшумно сползает на дно могилы. «Ба-арух… Адона-ай… Эло-огэ-эйну…» — голос раввина берет самую высокую ноту. Застывшая ящерица неожиданно оживает и, юркнув, исчезает между камней.

Наступает тишина. Ни шелеста листьев, ни стрекотания кузнечиков, ни пения птиц. Мать Сарры медленно наклоняется, берет камешек и бросает в могилу. Следом за ней грудку бросает Сарра, форма ее губ и овал лица такие же, как у матери. Плачет, в своем горе Сарра как-то по-детски беззащитна. Потом камешки в могилу бросают все остальные.

Мы уходим, а по каменистой тропе спускаются два крепких бородача с лопатами в руках. «…Все произошло из праха, и все возвратится в прах… Суета и томление духа, и нет от них пользы под солнцем…»

«Возлюбите врагов ваших!..»

Первые дни после похорон мое присутствие Сарру тяготило. Я понимал, что ей нужно побыть и вместе с матерью, и наедине с собой. Но я был уверен в том, что теперь мы с ней стали еще ближе.

В те дни я тоже почему-то не находил себе места. Был трехдневный выходной по случаю праздника, на работу идти было не нужно. Впрочем, я уже решил на базе больше не появляться, накануне сообщив об этом Шейху.

Я мерил шаги в своей душной квартире, выкуривая одну сигарету за другой. Прошелся по улицам Назарета. А потом — вдруг заскочил в автобус, который ехал в Иерусалим.

Сидя на заднем сиденье, смотрел в окно. Различные бессвязные мысли и виденья сменяли друг друга. Я думал о Сарре и о нашей любви… Еще я вспоминал зимний Воронеж, дом… Потом почему-то перенесся на тысячелетия назад, припомнив рассказ Иосифа Флавия в «Иудейских древностях» о победе израильтян над филистимлянами и об отвоеванных священных скрижалях Завета, как их везли в Иудею… Я смотрел на зеленеющую травой Иудейскую пустыню, которую мы проезжали, и, словно в некоем мареве, видел шумную процессию священников и воинов, волов, тянущих телегу с бесценным грузом, и молодого погонщика-иудея: как он бешено бьет палкой по воловьим крупам и вглядывается вдаль — не видны ли в красновато-пепельной дымке стены священного Иерушалаима…

Иерусалим!.. Меня охватила странная уверенность в том, что сегодня в Иерусалиме для меня разрешится что-то главное, наконец, обрету то, что так долго искал.

И вот через Яффские ворота я входил в старый город. Здесь я бывал уже не раз и хорошо знал дорогу ко многим иудейским и христианским святыням.

…Я шел по кривым улочкам, и в сердце моем нарастало раздражение. Все — одно и то же: торговля и восточный гам. Бесконечные лавки с религиозным кичем, с этими аляповато разрисованными глиняными тарелками и кружками, четки, иконки, ковры, серебряная посуда. Какие-то женщины в паранджах, хасиды в несвежих лапсердаках и старомодных растоптанных туфлях с белыми до колен гольфами. Туристы, паломники, попрошайки. Мусор, толкотня, опрокинутая тележка с хлебными лепешками, лавки по обмену валюты. Чьи-то вопли, несмолкающая арабская музыка, призывы муэдзинов из мечетей, звон колоколов, грохот из автомобильных и мебельных мастерских…

Я замедлял шаг, зачем-то подолгу останавливаясь у некоторых торговых лавок. За мною увязался какой-то диковатый араб, предлагая за сорок шекелей накидку на голову, и потом с каждым выкриком сбавлял цену.

Я достал сигарету, кремень зажигалки высекал искру, но огонь долго не вспыхивал. «Господи, неужели ничего, кроме балагана, нет даже в Твоем святом городе?!»

— Шекель! Шекель! — меня за футболку дергал чумазый арапчонок, предлагая купить листья оливковых деревьев якобы из Гефсиманского сада.

Я достал из кармана мелочь. Арапчонок шустро сунул мне в руку смятые листики и, вырвав деньги, удрал. Такое простоватое плутовство меня рассмешило; все вокруг вдруг показалось не таким уж отвратительным. Эти торговцы, менялы, попрошайки — ведь и у них тоже есть своя нужда, свои беды и радости, своя непростая человеческая жизнь. В какой-то миг мне даже показалось, что я… люблю их.

В сердце неожиданно посветлело. «Любовь! Нет ни эллина, ни иудея. Возлюби ближнего своего. Вот что главное! Как все просто, однако!»

Погасив сигарету и рассмеявшись, я направился ко Гробу Господню.

С каждым поворотом улочки становились все уже, света — все меньше. Редкие арабы в черных накидках на головах пристально смотрели мне вслед. Один раз вдали мелькнули два израильских солдата с автоматами, но тут же скрылись в проеме.

Я уже не сомневался в том, что сбился с дороги и нахожусь в арабской части старого города.

Две фигуры в черных балахонах, перебегая от стены к стене, шли за мной по пятам. Губы мои пересохли. «Значит, мне не показалось, они за мной следили давно».

На последнем повороте мелькнул старый араб, сосущий кальян на низеньком стуле у дома. Впереди — стена, расписанная надписями на арабском, и почему-то красными серпами и молотами. Все — дальше идти некуда.

Один из преследователей бросился на меня. Расстояние — метров пять. Я успел распознать в нем Максуда и разглядел нож в его руке. Время замедлялось, казалось, вот-вот — и потечет вспять.

«Глок», уже спущенный с предохранителя, я доставал из кармана очень долго. На краю моего сознания скользнула совершенно ненужная мысль: до чего же удобна рукоять пистолета, словно влита в ладонь. Перед моими глазами промелькнул Назаретский тир, изрешеченные пулями бумажные мишени; и еще — армейские стрельбы, полигон, падающий фанерный пехотинец… В эти мгновенья я прожил заново собственную жизнь, вспоминая в мельчайших деталях и ощущениях, казалось бы, навеки забытое.

«Боже, сколько холода в моей душе…» — это была моя последняя мысль.

Я прострелил ему голову. Тело в черном, забрызганное кровью, упало в нескольких шагах от меня.

Я подошел к замершему у стены Джамалю, вырвал у него нож и отшвырнул далеко в сторону. Сорвал повязку с его лица. Перейдя на чистейший русский, дико заорал, пытаясь узнать, зачем они это устроили? Перепуганный до смерти, с поднятыми руками, Джамаль что-то лепетал, быть может, молился. Придя в себя, он кое-как смог рассказать, я же — понять, что убить меня им заказал Шейх, состоявший в террористической организации. Шейх видел нашу с Максудом вражду и решил этим воспользоваться. Он предложил за мою жизнь месячную зарплату (вероятно, мою же). А Джамалю очень нужны деньги, невесту, мол, грозятся выдать замуж за другого…

Я оставил Джамаля разбираться с трупом Максуда, а сам поплелся искать выход. В тот момент мне было совершенно безразлично, арестуют меня или нет.

Конец

Я сидел в ночном аэропорту «Бен-Гурион», стараясь не смотреть на израильских полицейских. Чемодан с вещами стоял у ног.

Я думал о том, что нужно бы как-то связаться с Саррой, спросить ее совета, договориться о будущей встрече. Но как это сделать? В ее доме уже сейчас могут находиться сотрудники службы безопасности — по выпущенной пуле установить владельца пистолета проще простого. Представляю, как Сарру поразит известие, что из ее украденного пистолета убит араб!

Да и что бы я мог сказать Сарре, что предложить ей для будущего? Свою неопределенность, поиски, метания?

Все, с минуты моего появления на Святой Земле и до теперешнего сидения в аэропорту в ожидании вылета, казалось мне чем-то нереальным, случившимся с другим, незнакомым мне человеком.

Я возвращался в Россию с чувством невосполнимой утраты. Почему-то был уверен в том, что сейчас благополучно пройду таможню и улечу. Но отныне к Небу смогу приблизиться только с помощью техники и лишь на короткое время авиаперелета.

2005 г.

УБИЙСТВО НА ЭММОНС АВЕНЮ

Рассказ

1

Раздвоение происходило не сразу, а незаметно, постепенно, — так незаметно в марте тает снег или изнутри долго сгнивает ствол многолетнего дерева. Правда, первое подозрение сумасшествия закралось перед отъездом — в последние дни, когда Якоб бродил по когда-то родному городу, по его заснеженным улицам, и силуэты прохожих в пальто и шубах казались тенями, неприкаянно снующими в царстве мертвых. Вернее, тенью был он, а всё вокруг — знакомые с детства переулки, стволы каштанов, изогнутые фонари, мемориальные доски, где с фуражек вождей и писателей свисали в ряд тонкие прозрачные сосульки, как гребешки с поломанными зубьями, даже звезды над головой, — все вдруг стало вывернутым наизнанку, очутилось по ту сторону зеркального мира, где жили все люди, все, кроме Якоба. Его ждал отъезд.

Тогда он впервые ощутил странное состояние, когда все как бы проходили сквозь него, смотрели сквозь него, разговаривали не с ним; будто в один миг сговорились, условились, что его больше не существует. А его душа, словно отлетевшая, точнее, после бесконечных экспериментов воображения давно перелетевшая океан, уже нетерпеливо ждала на другом берегу того, кто звался Якобом, но им уже не был. Только авиаперелет, давшийся относительно легко, остался в его памяти последним реальным эпизодом.

Спустя годы, сидя в кресле, уставившись в оконное стекло, в котором отражались: его облысевшая голова, напоминающая хорошее страусиное яйцо, открытые дверцы кухонного шкафчика, где между стаканов и тарелок, словно биржевые брокеры, пробегали тараканы, Якоб отчетливо вспоминал каждую мелочь того перелета. Яркая вспышка озаряла его сознание, он делал отчаянную попытку ухватиться, вернуться к себе, но вдруг все гасло, нога словно соскальзывала в пропасть, в оконном стекле ломались линии предметов, все искажалось, удваивалось — и перевернутый мир снова вступал в свои права…

2

Такое состояние странной раздвоенности, однако, — необходимое условие для творчества.

Якоб — чертовски одаренный писатель, давно покинувший Россию, продолжал заниматься литературой и в Нью-Йорке.

…Итак, он шел по Эммонс авеню. С одной стороны возвышался собор Святого Марка с высокой колокольней, с другой — тянулся ряд бакалейных лавок и здание банка. На асфальте валялись обрывки газет, рекламные флаеры и прочий мусор, которого всегда в избытке на торговых улицах. Якоб возвращался откуда-то, как обычно погруженный в себя, но, в то же время, с писательским любопытством изучал все вокруг: сосредоточенные лица людей у банковских автоматов, выложенных на лотках рыб, даже мокрый кленовый листик, прилипший к шине «Шевроле», за рулем которого сидела девушка в вызывающе открытой кофточке, лица ее он не разглядел.

Он вдруг замер, замер внутренне, внешне же продолжал идти, глядя перед собой остекленевшими вмиг глазами. На соборной колокольне ударил колокол. Густой могучий гул «бам-м-бам-м-м» поплыв в сентябрьском воздухе, пытаясь заглушить рев машин, стук колес поезда на эстакаде и голоса прохожих. Якоб замер вторично и тут же едва не упал, задетый крепким, бандитского вида, мужчиной в кожаной куртке.

Весь этот шум, и треск, и вечерний звон — при всей своей замечательной фактуре — ныне не имели для Якоба ни малейшей литературной ценности. Живописная Эммонс авеню когда-то была им описана, и описана хорошо, в самой лучшей из его повестей.

По этой дороге, огибая и перепрыгивая лужи, часто ходил герой его повести — студент, длинноволосый хиппи, веривший в Бога и вечную любовь. Сначала ходил сам, возвращаясь из колледжа, в потертом джинсовом костюме, а потом — вместе с Диной. Правда, в повести Якоб назвал ее Викой, потому что Дина мешала ему писать: постоянно мелькала перед глазами, кокетничала, клялась в любви, молилась в храме, а потом изменила ему с другим. Ее тень бегала по белому листу бумаги, где тянулись черные кривенькие буковки, часто наспех зачеркнутые. Впрочем, не исключено, что эту тень отбрасывала мошка, которая кружилась вокруг горящей настольной лампы. Порою, отрываясь от листа бумаги, Якоб смотрел на эту лампу, с длинной тонкой лампочкой, спрятанной под круглым матовым стеклом.

Мошку в качестве избитого литературного образа Якоб создал в своем воображении и, перевоплотившись, совершил несколько кругов вокруг лампы, пока не ощутил жуткую горячесть, обжигающую крылья, и, испугавшись, бесследно исчез в несуществующем пространстве…

3

Вернемся, однако, на Эммонс авеню, где пораженный Якоб больно ущипнул себя за ногу и, развернувшись, пошел против людского потока, вливающегося в метро. Он дошел до отправной точки — к рыбному магазину, где герой его повести, студент, по пятницам возвращаясь из колледжа, обычно покупал морских окуней. Якоб вошел в магазин и, обратившись к вечно улыбающемуся, но в этот раз почему-то смущенному продавцу, попросил отвесить ему еще пару рыб. С поразительной ловкостью, доведенной до автоматизма, продавец подхватил крючком за жабры двух лежащих на лотке окуней, бросил их в полиэтиленовый кулек и, взвесив, протянул Якобу, предварительно крутанув кулек и связав сверху узлом.

Рассчитавшись с кассиром, Якоб снова побрел по улице — мимо собора Святого Марка, мимо тех же бакалейных лавок, здания банка — и перепуганными до смерти глазами смотрел вокруг.

Он шел по вымершей авеню, сам — мертвец. Шел вслед герою своей повести. Ужас заключался в том, что его герой был живым, реальным. Герой мечтал и любил, его ждала (еще ждала, она стала изменять ему позже) Дина. Герою было куда спешить. Он был голоден, в желудке урчало, во рту (из-за больной печени) порой возникал привкус неприятной горечи. Герой был живым, а Якоб сейчас превратился в его тень, в призрак, в ноту без звука. Он в ужасе понял, что у него больше нет желудка, нет даже больной печени, нет глаз, наполненных любовью и болью. Он — ничто, пустая оболочка, «мешок костей и стаканчик крови», — так издевательски в последнее время его называла Дина.

Упрямый, он все же не сдавался: доходил до метро и снова возвращался к рыбной лавке, покупал там морских окуней и шел обратно. Любой ценой хотел вернуться, прорваться в реальность из небытия, из склепа, в котором очутился по собственной воле.

Когда он проделывал это странное путешествие в пятый раз, по-прежнему не чувствуя в себе никакой жизни, ему на ум вдруг пришла удивительно простая, но опасная мысль о способе спасения. Выход — единственный: он, Автор, должен убить своего Героя, чтобы самому жить.

На лице Якоба заиграла диковатая улыбка, глаза засверкали. Он вмиг преобразился: шмыгнул носом, ссутулился и сунул руки в карманы. В его походке появилось что-то от уголовника, правда, несколько декоративного, похожего на героя его другой повести, единственной детективно-криминальной, написанной ради денег; впоследствии он ее очень стыдился.

По-блатному он опустил на глаза козырек несуществующего кепаря, поднял воротник кожаной куртки и, оскалившись, пошел знакомой дорогой: мимо бакалейных лавок, собора Святого Марка, здания банка. Пальцы в кармане нащупали рукоять ножа.

Этот нож он когда-то купил за три доллара на фли-маркете у какого-то молодого, крайне неопрятного негра. Нож имел длинное, чуть загнутое на конце лезвие и гладкую эбонитовую ручку. Якоб чистил им морских окуней: отрезал рыбам головы и вычищал из их брюх белые пузыри, икру и склизкие зеленоватые кишки. Нож привык к ладони Якоба и однажды, когда его одолевала писательская нужда, нож упал на лист бумаги, брякнул в тишине, спугнув воображаемую мошку, кружившуюся вокруг лампы. После неосторожного поворота мошка обожгла свои крылышки и упала на белый лист бумаги, возле ножа. С этого, собственно, и начинался тот детектив, за который Якобу заплатили пять тысяч долларов; благодаря этим деньгам он тогда не очутился на улице.

4

…Спускались сумерки. Раздвоенный между двумя героями, Якоб понял, что ему нужно выбирать — между несчастным студентом, который потерял Бога, Родину, жену, но вопреки всему продолжает верить и любить; и короткостриженным уголовником из своего слабенького детектива.

Этот урка изнасиловал женщину, переодевшись полицейским. Он остановил «Шевроле», за рулем которого сидела красивая блондинка в вызывающе открытой кофточке. Сев в ее машину, потребовал отъехать на безлюдную набережную, неподалеку от Эммонс авеню. На противоположном берегу стояли пришвартованные рыбацкие катера и прогулочные яхты. Сделав дело, он оглушил женщину ударом ножа и, забрав ее кошелек, потом снял деньги с ее банковского счета. Но был заснят скрытыми камерами в банке и на следующий день арестован.

…Якоба толкали спешащие к метро прохожие. Он старался не потерять из виду того длинноволосого хиппи в потертом джинсовом костюме, от смерти которого теперь зависела его жизнь.

Оба вошли в метро и, пройдя через турникеты, поднялись на открытую платформу.

Несмотря на поздний час, на платформе стояло много народу. Якоб заметил, что сердце его, умершее пару часов назад, начинает оживать. Слабенькие удары отдавались глубоко в груди, сливаясь с ударами церковного колокола. Во рту появился солоноватый привкус, такой вкус у крови. И перед потерей сознания тоже.

Прошло несколько долгих, как вечность, минут. Якоб не сводил глаз с длинноволосого парня, стоящего на платформе возле телефона. Вдали, прорезав полутьму светом двух ярких желтых фар, появился поезд. «Тух-тух-тух» — ударяло, приближаясь, и этот накатывающийся грохот толкнул обезумевшего Якоба к действию. Он понимал, что покупает себе жизнь дорогой ценой, — выбором между двумя героями в пользу убийства. Его дыхание участилось. Собственно, он уже не дышал, а стучал колесами поезда, подъезжающего к платформе станции Эммонс авеню. В последний миг потухающий разум Якоба шепнул слабое: «нет…» Все же он вытащил нож и, прижимая его к бедру, подкрался к парню. И когда поезд, притормаживая, въехал на эстакаду, Якоб ударил парня ножом, а затем столкнул с платформы под колеса. И тогда только, погибая, прозрел, понял, что этот длинноволосый хиппи — он сам…

xxx

Якоба отпевали в соборе Святого Марка. На молебне собралось лишь несколько человек: продавец из рыбной лавки, какой-то молодой, крайне неопрятный негр и женщина в черной вуальке, не пожелавшая назвать свое имя.

2005 г.

В СОЧЕЛЬНИК

Рассказ

1

За окном — мокрый снег, бьет в стекла. И ветер — у-у-уг!.. — завывает. А в доме тепло. Я лежу на своем матрасике. Накрыт одеяльцем. Жду, когда за мной придут родители и мы поедем в церковь.

Сегодня — Сочельник. (Католический Christmas прошел две недели назад). Новое, непонятное слово — Сочельник, что оно означает, сколько мама ни объясняла, так я до конца и не понял. Ясно одно: Сочельник связан с церковью, и с Младенцем Иисусом, и с ангелом. А самое главное — с подарком.

За несколько дней перед Новым годом я написал письмо Деду Морозу, вернее, писала мама, я диктовал. Попросил у него корабль. Запечатали письмо в большой конверт, папа наклеил настоящую марку. Я положил конверт под елку, светящуюся шарами и дождиком. Затем поставил под елку блюдце с печеньем и чашку с молоком. И пошел спать. Утром, проснувшись, сразу побежал к елке, проверить, забрал ли Дед Мороз письмо? Все в порядке: конверта под елкой не было, блюдце, где лежало печенье, — пусто, все молоко выпито. И первого января, с самого утра, в ванне плавал мой новый корабль!

Точно таким же образом я заказал накануне подарок и на Рождество. Тоже усадил маму за стол и продиктовал письмо. Только попросил подарок не у Деда Мороза (тот улетел на оленях обратно, на Северный полюс), а у ангела. И попросил уже не корабль, а вертолет.

Запечатали письмо в такой же большой конверт, наклеили марку. Я положил конверт под елку, поставил рядом блюдце с печеньем и чашку с молоком. Проснувшись утром, побежал проверять. Все в порядке: ангел письмо унес, съев печенье и выпив молоко.

Если сегодня Сочельник, то, как объяснил папа, вертолет мне будет доставлен завтра утром. Потому что сегодня ангел занят: он должен быть в пещере, в Израиле, где родится Младенец Иисус.

У-у-уг!.. Завывает за окном, и хлещет дождь, и сечет снег по стеклу, и немножко страшно. Рядом со мною на матрасе спит Стив. Он еще совсем бэби — сегодня Стиву исполнилось только три годика.

Когда-то на его месте лежала Катя. Летом мы с ней во дворе расковыривали ямки в земле и вытаскивали червяков, в траве находили жуков и складывали их в банку. Иногда Кате это надоедало, и она уходила к девочкам играть в куклы, но все равно потом возвращалась ко мне.

У Кати не было папы — одна только мама. Когда мой папа приходил в садик, Катя тоже подбегала к калитке и радостно кричала: «Папа! Мой папочка пришел!» Тянула к нему руки, и он иногда поднимал ее. Я не любил это. Ведь папа — мой, не ее. Еще я боялся, что папа вдруг уйдет с Катей, а меня оставит. Поэтому, когда воспитательница звала: «Даня, за тобой пришел отец», — я, что духу бежал к калитке, отталкивая Катю, и хватал папу за руку.

В садике, во время тихого часа, мы с Катей часто не спали. Лежали, перемигиваясь, корчили рожицы и прятались друг от друга под одеялами. Но осенью она пошла в школу — Катя старше меня на год…

У-у-уг!.. Вой за окном мне напоминает о двух страшных существах: собаке Лаки и Скелете.

Лаки — большая черная овчарка с тонкой белой полосой на мохнатой груди; живет в подвале нашего шестиэтажного дома. В подвал с улицы ведут ступеньки каменного колодца. Потом — дверь, затянутая металлической сеткой. Сквозь дырочки сетки виден полутемный коридор, где бегает Лаки.

Иногда в тот колодец спускаются дети, живущие в нашем доме или по соседству. Подходят к двери и начинают дразнить овчарку: «гавкают», стреляют в нее из водяных пистолетов. Лаки подбегает к двери, заходится лаем, а дети орут еще сильнее и продолжают обстрел.

Я тоже хотел бы стоять там, в колодце, вместе со всеми. Но мне до того страшно, что не могу спуститься туда даже на одну ступеньку. А вдруг Лаки, сорвав дверь, ринется на меня?!

Хозяйка собаки — миссис Энн, она же и владелица всего дома. В конце каждого месяца заходит в нашу квартиру. Папа дает ей чек, а миссис Энн — мне шоколадную конфету:

— Какой милый мальчик!

Заходила бы она к нам почаще! Иногда вижу ее, выгуливающую Лаки. Овчарка тянет поводок, останавливается и крутится возле деревьев и кустов, что-то там вынюхивает.

Когда миссис Энн выгуливает Лаки, мне от нее не нужны никакие конфеты, даже шоколадные. У меня тогда одна забота — утянуть поскорее папу или маму, куда подальше.

— Лаки — старенький и больной, еле лапы передвигает. А ты — трусишка, — посмеивается надо мной папа.

Я не спорю. Но если кто-то боится собак, то ничего смешного в этом нет.

Еще я боюсь Скелета. На нашей улице живет настоящий Скелет. Однажды осенью, на Хэллоуин, мы пошли с папой вечером собирать конфеты. Я сказал, чтобы мне купили пластмассовое ведро цвета тыквы — для конфет. Мама была против нашего похода, повторяла, что это «дурацкий обычай — попрошайничать». Но мы с папой ее не послушали.

Папа нарядил меня пиратом, и мы отправились в путь. «Trick or treat?!» (Фраза, с которой к взрослым в Хэллоуин обращаются дети, собирая в ведерки сладости — авт.) Мое ведро быстро наполнялось конфетами.

Подошли к супермаркету. Там у входа было многолюдно, шумно, выряженные дети и взрослые толкались и что-то кричали. В какой-то момент толпа раздвинулась, я сделал шаг вперед. Вдруг черная фигура с капюшоном двинулась на меня, взмахнув косой. Взметнулся черный плащ, запрыгали белые кости: «У-у-уг…» Я описался и заплакал.

Папа, обычно спокойный, стал что-то Скелету доказывать, почти что ругался с ним. Скелет извинялся, совал мне конфеты, но коса его свистела в воздухе, в глазах его было черно, изо рта торчали кривые зубы. Страшнее этого Скелета ничего на свете нет.

Папа мне потом объяснил, что Скелет — это переодетый мистер Антонио, менеджер супермаркета, и что он не очень умный, если так «шутит».

Вернувшись домой, я, конечно, съел полведра конфет, пока мама не отняла. Но в ту ночь спал вместе с родителями. Мама прижимала меня к себе: «Не бойся. Скелет ничего не может сделать тому, у кого есть ангел…»

После Хэллоуина прошло много времени — два месяца, я вырос, смело захожу с родителями в тот супермаркет. Но иногда ночью мне снится Скелет в черном плаще: идет по улице, размахивая косой.

В такие жуткие ночи я сползаю с кровати, выхожу из своей комнаты и — прыг — в кровать родителей.

2

И вот родители забрали меня из садика. Мы все сели в машину. Мама спросила, не хочу ли я снять куртку, не будет ли мне в машине жарко.

— Нет, не хочу, — я продел руки под ремнями детского сиденья и защелкнул пластмассовый замок на груди.

Папа проверил, хорошо ли я пристегнут. У папы плохая привычка — все за мной проверять.

— Всё в порядке, можно ехать, — он сел за руль, перекрестится на иконку, прикрепленную на панели.

На иконке — ангел, в красном плаще, с золотым нимбом вокруг кудрявой головы. Такой ангел этой ночью принесет мне вертолет, после того, как побывает в пещере, где родится Младенец Иисус.

Честно признаться, в этой истории есть некоторая путаница. Папа говорит, что вертолет мне подарит Иисус, ангел же только доставит его под елку. Но как же Иисус может что-то дарить, если он еще — Младенец, бэби, ему самому еще нужны подарки?

Едем. Когда нет заторов, дорога в церковь не утомительна. Больше всего мне нравится трасса вдоль реки: смотрю на плывущие корабли, на вертолеты в небе, в воде там, наверное, плавают киты и акулы. Почти как в моей ванне.

Что человек делает в церкви? По словам мамы, — молится и просит у Бога защиты. Папа со мной об этом не говорит. Папа считает меня еще маленьким, чтобы обсуждать такие серьезные вопросы. Он может спросить меня про Спонч Боба из мультфильма, кого тот поколошматил в последней серии, или о том, нравится ли мне новый корабль. О Боге же со мной беседует только мама.

Родители — на переднем сиденье. Уже и мост проехали, а они всё не прекращают разговор — о работе. Часто произносят: увольнение, уволили, уволят. Что за такое ужасное слово — уволят?

Одно время папа часто повторял: «Уволили Джима. Обещают еще увольнения…» Постоянно ходил понурый, сердитый. С недавних пор папа вроде повеселел, так теперь мама заладила: «В отделе маркетинга уволили еще троих. Что же будет?..»

Когда они говорят об «уволят», то, кажется, что ветер вот-вот ворвется в нашу машину. И треснут стекла, и отлетят дверцы, и мы останемся одни, в темноте, на этой занесенной снегом и грязью дороге. У-у-уволят!.. У-у-у…

3

— Даня, устал? Потерпи, скоро приедем. Видишь, какой снег, что всё замело, — говорит мама, выглянув из-за высокой спинки кресла. У мамы красивые волосы: длинные, волнистые, цвета шоколада. Когда я был маленьким, любил лежать на спине и играть ее волосами, сжав их кончики в кулаках. Мне до того нравилось их дергать и тянуть во все стороны, что мама порой кривила лицо от боли. Ни у кого на свете нет таких ласковых волос, только у мамы и… у Маши.

Потому-то, признаюсь, я и терплю эту поездку, не жалуюсь. Потому что в церкви — Маша. Раньше я на нее не обращал внимания, а недавно как будто увидел впервые.

Маша — взрослая, ей уже десять лет. Она выше меня на две головы, но со мной охотно играет. Ее волосы обычно заплетены в косу. Но когда распущены, Маша похожа на волшебницу…

— А у мамы Иисуса Христа были красивые волосы? — спрашиваю.

Родители молчат, похоже, мой вопрос застал их врасплох.

— Да, красивые, — ответил, наконец, папа.

Представляю себе Младенца Иисуса, который, как и я когда-то, крепко держит волосы своей мамы и от удовольствия дрыгает ногами.

— Ты знаешь, кто такие волхвы? — спрашивает неожиданно папа и тут же сам отвечает: — Это добрые мудрецы. Они жили на Востоке и очень много знали. Однажды они увидели звезду на небе. Звезда горела так ярко, как ни одна из других звезд, и волхвы поняли, что в мире скоро случится чудо. Они сели на верблюдов и отправились по пустыне, следом за звездой. Подошли к одному полю. Там было темно, только вдали горели костры пастухов, — рассказывал папа историю, которую я уже не раз слышал от мамы. Но папа излагал более обстоятельно, с важными подробностями: — Звезда остановилась над горой, где была пещера. И туда с неба полился свет. Вернее, свет полился из самой пещеры, потому что там родился — кто?

Я молчал, зная, что папе мой ответ не нужен.

— Правильно, — Младенец Христос. Волхвы спешились с верблюдов и понесли в пещеру подарки. Залаяли собаки и переполошились пастухи. Но волхвы им сказали, что они — не разбойники, и что пришли поклониться Христу. И тогда все вместе направились в пещеру. А там, в деревянных яслях…

Я представил себе ту пещеру, где были еще и коровы, и овцы, и тысяча миллионов ангелов, и пастухи с собаками, и волхвы с верблюдами. Как же они все там поместились?

4

В прошлое воскресенье после церковной службы мы строили в церковном дворике снежную крепость: Маша нагребала лопатой снег, я и другие ребята лепили стены. Я возвел высоченную стену, почти по пояс, и просил Машу, чтобы принесла еще снега. Ей приходилось ходить с лопатой по всему дворику.

Родители стояли неподалеку, перетаптываясь с ноги на ногу. Мама спрашивала:

— Даня, может, хватит строить? Ты уже весь в снегу!

Как будто я не понимал, что дело не во мне, — им самим холодно. Но разве я мог уйти, оставив Машу и не достроив крепость?..

Машина остановилась. Я сидел неподвижно, задумавшись о звезде, о шоколадных конфетах, о Маше, о снеге… и если бы не папины руки, подхватившие меня под мышки, уснул бы.

— Мы немного опоздали. Великое Повечерие уже началось, — сказала мама, накрывая свою голову косынкой.

5

В церкви не так интересно, как во дворе. Приходится искать, чем себя занять.

Разумеется, свечи. Мама всегда покупает и дает мне три свечки. Зажигаю и ставлю их в высокий подсвечник, сидя на руках мамы, и шепотом называю всех, кого Бог должен защитить: папу, маму, живущих в России бабушку Зою и деда Антона, жуков, улиток, конечно, Машу.

Под каждым подсвечником на полу стоят жестяные банки с огарками. Когда начинается служба, я усаживаюсь возле одной их этих банок. Из восковых палочек строю домики, самолетики. Строительство это несложное: отделяешь огарок от комка слипшихся свечек, подбираешь другую восковую палочку, а затем соединяешь оба конца.

Главное, чтобы в это время тебя не заметила одна низенькая строгая миссис с очень острыми глазами. Если она вдруг устремит свой соколиный взор на меня, сидящего возле банки и занятого строительством, — все, конец. Обязательно подойдет и, наклонившись, помахивая перед моим носом пальцем с накрашенным ногтем, скажет, что в церкви так себя не ведут, и заставит выбросить построенный самолетик обратно в банку.

Маша во время службы стоит как взрослая, не балуется. Но иногда она отходит и, сев на скамейку, начинает рисовать или читать. Я тогда тоже беру свою книгу про зверей и сажусь рядом. Точно как папа, важно перелистываю страницы…

6

«У-у-уг!..» осталось на улице, за дверью, закрывшейся за нами. Мама сняла с меня куртку и кофту. Жарко в церкви. И людей — больше обычного. Гул, голоса, шепот, пение. Подсвечники — кострами, повсюду цветы, еловые ветки.

…О-ох и длинная же служба сегодня. Я уже и построил несколько домиков, и порисовал.

— Потерпи, еще недолго осталось, — обещает мама, погладив меня по голове.

Маша сегодня почему-то не читает и не рисует. Стоит рядом со своей мамой, вся нарядная — в белой кофте и светлой юбке. Вот, наконец, она отходит и садится на ступеньку под большой иконой. Подтягивает свои черные сапожки. Потом упирает локти в колени, кладет лицо в раскрытые ладони. Похоже, ей тоже стало скучно.

Вдруг бросает взгляд на меня, стоящего напротив. Улыбнувшись, подмигивает. Поправляет волосы под косынкой. Я улыбаюсь в ответ. Мне почему-то становится так стыдно и, в то же время, так приятно, как никогда в жизни… Непонятное смущение заливает мое лицо и я отхожу…

«Пови-ит Его и положи-и в я-ясле-ех…» — читает священник. Гул все нарастает, нарастает. Сильнее пахнет цветами и хвоей.

«Во-олхвы падше поклонишася Ему-у…» — голос священника дрожит, прерывается. Неужели священник плачет?

Вижу — мама вытирает слезы. И мама Маши тоже плачет. И Маша, глядя на свою маму, начинает часто моргать заблестевшими глазами…

7

После службы едем домой.

— Знаешь, сынок, каким елеем тебя сегодня помазал священник? — спрашивает папа. Против обыкновения, отвечает не сразу на свой вопрос, ждет.

— Каким?

— Тем елеем, что принесли в пещеру волхвы, чтобы помазать Младенца Иисуса.

— А Иисус Христос боялся собак?

Это же очень важный вопрос: что если в ту пещеру ворвется Лаки? Ведь тогда же все разбегутся: и волхвы, и пастухи, и верблюды, и Спонч Боб — все убегут, оставив Младенца…

— Нет, не боялся, — весело отвечает мама. — Христос собак жалел и с ними дружил.

У меня на душе становится совсем спокойно. Родители молчат, но молчат хорошо, задумчиво. Пахнет елеем, и ладаном, и… шоколадом.

Вынимаю из кармана куртки разноцветные кнопочки своих любимых шоколадных конфет «M&M»: сегодня в садике у Стива был день рождения, и всем дали по упаковке «M&M». Сейчас главное — вынимать их осторожненько, чтобы мама не заметила.

Думаю о Лаки и Младенце Иисусе. Как же он не боялся собак, а жалел их? Неужели давал им шоколад? Может, и мне дать Лаки несколько конфет? Он ведь там, в подвале, один, тоже ждет подарка…

У-у-уг!.. воет ветер. Ш-ш-ш… шелестят колеса. Х-х-х… гудит печка. Летит снег, летят огни. Тоже лечу, сжимая в кармане шоколадные конфеты…

8

Утром мой новый вертолет носился над водой, падал, ударяясь в пустую плавающую в ванне бутылку от шампуня. Потом мы позавтракали, и я потянул папу на улицу.

В кармане моей куртки оставалось несколько конфеток «M&M» для Лаки. Чего бы мне это ни стоило, дам ему сейчас этот подарок! Теперь я знал наверняка: Лаки такой злой и несчастный потому, что ему никогда не давали шоколад.

Мы вышли во двор. Я побежал к каменному колодцу на углу дома, а папа остался разговаривать с миссис Энн возле подъезда.

Сердце мое сильно забилось. Я подошел к ступенькам колодца. Страха совсем не было. Теперь у меня появится друг. И я больше собак не боюсь! И мы вместе с Лаки пойдем колошматить Скелета!

Железная дверь в подвал была открыта.??? Неужели миссис Энн забыла закрыть замок? Или Лаки убежал?

Я спустился еще на ступеньку. Присев на корточки, заглянул в подвал. Там — пусто. Помчался обратно:

— А где Лаки? Его в подвале нет!

Папа почему-то смутился, не ответил.

— Лаки был старый и очень больной. Ему сделали укол… — ответила миссис Энн, скривив губы.

— Зачем?! Зачем?! — я снова понесся назад.

Спустился по ступенькам и, оттолкнув скрипучую дверь, очутился в подвале. Дошел до самого конца. Там, на полу, стояла пластмассовая миска, на дне которой лежали какие-то темные кусочки.

Вытерев слезы, я достал из кармана три красные конфетки. Положил их в миску.

Лаки старый и больной потому, что всю жизнь его держали в подвале, дразнили и обстреливали водой из пистолетов. Ему сделают укол, и он вернется обратно. Я буду кормить его шоколадом каждый день.

2012 г.

Content

Немировский Петр Папа Жора

ПАПА ЖОРА

ПОСЛЕДНИЙ АВГУСТ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

ПЯТЬ МИНУТ ДОКТОРА ГЕРМАНА

У каждого свои проблемы

Глава 1

Глава 2

Иван и его палач

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Психиатрия и тирания

Глава 1

Глава 2

Эпилог

Комментарии автора

В ГОРАХ ГАЛИЛЕЙСКИХ

УБИЙСТВО НА ЭММОНС АВЕНЮ

В СОЧЕЛЬНИК