Джеймс Клуг

История гарема

© Соколов И.С., перевод с английского, 2024

© АО «Издательский дом «Комсомольская правда», 2024

История гарема в культурах народов мира

Полная и всеобъемлющая история гарема вряд ли будет когда-нибудь написана, ибо этот почтенный, освященный веками общественный институт ныне клонится к упадку даже в самых консервативных регионах, где его всегда лелеяли, но его, как прежде, так и сейчас, ревностно оберегают от каких-либо попыток исследования. В настоящее время, когда обычай держать много жен уходит в прошлое, остается лишь записывать для истории наиболее яркие эпизоды и драматические сцены из жизни гарема – печальные и веселые, серьезные и забавные. Главное, чтобы они основывались на реальных фактах, а это не так просто, когда приходится иметь дело с весьма специфической сферой жизни общества, закрытой для посторонних.

Всякий раз, когда начинаются разговоры на эту тему, будь то в кругу ученых или среди друзей, у стойки бара, представители западной цивилизации озабоченно хмурят брови или смущенно хихикают, явно пытаясь скрыть определенную долю зависти к владельцам подобных учреждений. Смеем заверить, те, кто будет читать эти страницы, еще раз познают старую истину: реальность может иногда превосходить самое смелое воображение.

Глава 1. Логика пола и традиция

Наши далекие обезьяноподобные предки, или «связующее звено», как их принято называть, не оставили нам ничего, кроме нескольких десятков костей и черепов, которые, с точки зрения непрофессионала, мало чем отличаются друг от друга. К тому же их обнаружили в самых различных местах Земли, таких, например, как Пекин и Южная Африка. Единственный вывод, который можно сделать после изучения этих реликтов доисторической эпохи, – это то, что по уровню интеллекта новый вид несколько превосходил шимпанзе, а в физическом развитии и ловкости немного уступал человекообразной обезьяне. Поэтому вопрос о сексуальных нормах поведения высших приматов, от которых произошел гомо сапиенс, вовсе не так прост, как может показаться первоначально, и на него нельзя ответить в двух словах. Однако прояснить его в некоторой степени можно, сделав анализ сексуального поведения человекообразных обезьян – непосредственных предшественников человека в эволюционной спирали.

Из этих созданий наиболее близким к человеку является шимпанзе, для которого типична моногамия. Самец, по крайней мере в течение определенного периода, удовлетворяется отношениями с одним партнером противоположного пола и обычно не спаривается с другими самками в присутствии этого партнера. Женскую особь такая линия поведения, похоже, также вполне удовлетворяет. Причина склонности животных, живущих на Земле, к моногамным, а не к полигамным отношениям заключается, очевидно, в их обособленном или стадном образе жизни в условиях всеобщей борьбы за выживание. Например, плотоядные животные из семейства кошачьих – львы и тигры – предпочитают охотиться как правило в одиночку. Волки составляют исключение. Однако даже они часто отбиваются от стаи. А вот травоядные, в частности такие животные, как слоны, всевозможные буйволы, овцы, добывают пищу стадами. На размножение оказывают влияние и некоторые другие факторы, например количественное соотношение между особями обоего пола в данном месте и в данное время. Однако социальная организация особей в небольшие семьи или крупные сообщества добывателей пищи обычно указывает на их склонность к моногамным или полигамным отношениям соответственно.

В целом мужчины всегда были инстинктивными охотниками и плотоядными, прибегая к растительной пище лишь как к второстепенному суррогату. Легенда о превращении одного из мифологических героев древности в траву является неплохой иллюстрацией того факта, что на заре существования человечества это предпочтение считалось отличительной характеристикой человека. Следовательно, мы можем выдвинуть предположение, что первые представители человечества, скорее всего, вели моногамный образ половой жизни, подобно шимпанзе, а не полигамный, как у горилл. Имеющая широкое хождение идея «брутальной неразборчивости в половых связях» пещерного человека, так часто изображаемая на страницах комиксов, где тот только и делает, что бьет женщин дубиной по голове и тащит их за волосы в угол для совокупления, вряд ли соответствует фактам. Вероятнее всего, подобные заблуждения следует рассматривать как проявление подсознательного желания современного самца, который в наше время сталкивается со все большей несговорчивостью эмансипированных самок в ответ на его разумные или неразумные призывы к спариванию.

Однако по мере того как высшие человекообразные обезьяны развивались, превращаясь в дикаря или первобытного человека, моногамные отношения уступали свое место полигамным. Доказательством служат первобытные племена, которые встречаются то здесь, то там, например в Австралии и лесах Центральной Африки, на радость ученым-антропологам, имеющим возможность вести конкретные исследования. Причина была в том, что в условиях зарождавшихся общественных отношений начали действовать другие факторы, поставившие полигамные половые отношения в более предпочтительные условия, нежели моногамные.

Во-первых, размножение человеческого вида и естественный отбор, когда выживают наиболее сильные и приспособленные, привели к тому, что риск, на который приходилось идти мужчинам, занимаясь охотой или ведя межплеменные войны, возрос многократно. Если же говорить о современных войнах, то они стали куда более кровопролитными, чем в древности, по причине выросшего народонаселения и привели к резкому увеличению смертности среди мужчин. Возникавший вследствие этого дисбаланс в пользу женщин означал ввиду врожденного репродуктивного инстинкта, свойственного человеческой расе, необходимость перехода к полигамным отношениям, по крайней мере на то время, пока не будет восстановлено равновесие между полами или нечто подобное. После опустошительных великих войн ХХ столетия, унесших многие десятки миллионов жизней, преимущественно мужчин, в западном мире также проявляются полигамные тенденции среди мужской части населения, которая и прежде-то являлась моногамной лишь официально.

Во-вторых, зачатки медицинских и анатомических знаний, которые наши далекие предки приобретали в короткие промежутки свободного времени, остававшегося после борьбы за добывание пищи, были ограничены очень простой, но животрепещущей необходимостью поддержания численности племени или рода на должном уровне или даже возможного его увеличения. Озабоченные этими проблемами древние люди, следуя привычной и единственно доступной для них дорогой практического опыта, в конце концов, установили, что в определенные периоды жизни женщины вступление с ней в половые отношения с целью зачатия ребенка нежелательно. Во время менструаций, беременности и последующего кормления, причем оно при отсутствии легкой пищи и молока животных могло продолжаться несколько лет, мужчины, находившиеся в стадии половой зрелости, должны были взамен своих временно недееспособных в смысле половых сношений партнерш пользоваться услугами других женщин, дабы поддерживать темпы размножения.

В-третьих, можно предположить, что в этот период у мужчин начала формироваться на подсознательном уровне примитивная техника селекции в том смысле, что для воспроизводства себе подобных они стали предпочитать не просто женщин, свободных от вышеупомянутых проблем, но тех, которые помоложе и отличаются «красотой». Последний термин в этом контексте может означать ярко выраженные черты внешности, которые автоматические вызывают и стимулируют половое влечение, такие как изгибы тела, нежная кожа, плавные округлости форм, живой, но покладистый характер и, конечно, наличие определенного темперамента. Следует отметить в данном случае, что эти особенности женского тела являлись привлекательными не только для первобытного дикаря, но остались таковыми и для цивилизованной особи мужского пола, которая в сексуальном смысле до сих пор сохранила свою примитивную суть.

Современные западные исследователи установили, что мужчины некоторых африканских народностей, например банту и сомали, похоже, абсолютно не имеют представления, каким образом в вышеупомянутом смысле одна женщина может быть более «красивой», чем другая. В языке суахили вообще нет слова, которое обозначает «привлекательная» или «симпатичная» и больше ничего. Любой мужчина, принадлежащий к такому племени, всегда предпочтет невесту или наложницу, которая будет обладать некоторыми ценными для него качествами, то есть молодостью, силой, трудолюбием и покладистым нравом, однако, с точки зрения представителя западной культуры, ее внешность может оказаться безобразной. В любом случае внешние данные в западном понимании для африканца, в отличие от европейца, не будут оказывать определяющего влияния при выборе партнерши для совместного проживания.

Однако антропологи чрезвычайно редко разделяют мнения менее цивилизованных людей относительно того, какие качества женщины стимулируют половое влечение. Вообще-то даже западные сексологи не часто приходят к общему согласию, когда обсуждают эту тему. Суть дела состоит в том, что чем ближе человек живет к природе, тем больше внимания он должен обращать на очевидные физические различия между полами, созданные природой с неизменной целью обеспечить постоянное размножение вида. Следовательно, обычный дикарь должен в обязательном порядке желать – и это подтверждается результатами наблюдений – обладательницу таких характерных черт, которые сразу же бросаются в глаза и выделяют среди соплеменниц тех, у которых эти качества проявляются в большей степени. Ни исключения из этого правила, которые мы встречаем у некоторых рас или индивидуальностей, ни собственное мнение белого человека по этому вопросу ничего не доказывают. Глаза и руки простодушных и наивных мужчин тянутся скорее к наиболее выпуклым деталям, чем к не слишком заметным соблазнам, придуманным природой для сохранения вида.

Такой средний мужчина сохраняет репродуктивную способность в течение длительного периода, значительно превосходящего время в жизни средней женщины, в течение которого она способна сохранять физическую привлекательность. Даже в нынешнем цивилизованном обществе мужчина в пожилом возрасте, которому уже исполнилось лет шестьдесят и более, может испытывать половое влечение к любой хорошенькой женщине до сорока пяти лет. А вот женщины в возрасте пятидесяти лет и более вряд ли вызовут у него какой-либо интерес. Как бы то ни было, но он не станет предпочитать их, как он мог делать это в юности, женщинам в возрасте тридцати лет.

На фоне эволюции человечества, которую мы сейчас рассматриваем, женщины старели быстро. К тому времени, когда им исполнялось тридцать пять лет или около того, никакой мужчина не желал вступать с таким женщиной в половое сношение, если под рукой у нею оказывались более молодые особи. Соответственным образом, когда его первоначальная партнерша достигала этого возраста, ему требовалась новая женщина, чтобы удовлетворить как свое собственное инстинктивное стремление к воспроизводству, так и экономический императив племени, тесно сплетенные слепой производящей силой природы.

В-четвертых, очень сильная внутренняя потребность, которая диктует вступать в половые сношения как можно чаще и в течение как можно более продолжительного времени, притупляет в такой период ценный в экономическом плане сексуальный позыв, поскольку получение регулярного удовлетворения с одной и той же партнершей становится слишком знакомым и обыденным процессом. Мужчина обнаруживает, что у него рождаются не только дети от этой женщины, но и появляется пренебрежение к ней, которое переходит в презрение. Неизбежно возникает желание к разнообразию и новизне. Оно приводит к полигамным отношениям даже в том случае, если причины, о которых уже говорилось, отсутствуют.

В-пятых, на этой стадии уже могут дать знать о себе такие два очень важных свойства человеческой натуры, как личная гордость и честолюбие. Во всяком случае, они не чужды и первобытному дикарю с примитивными запросами. Ибо оба этих чувства возникают совершенно естественно из выгод, следуемых за материальными успехами, которые могут быть совершенно случайными в такое время и в таком месте, как это часто бывало на практике. И помимо всего прочего, следует указать на то обстоятельство, что зачатки тщеславия и собственнического инстинкта можно наблюдать при ухаживании самцов за самками у одних видов животных и в тенденции к накоплению у других.

В первых ячейках человеческого общества, возникавших совершенно стихийно, зачатие как можно большего количества детей, в особенности сыновей, играло огромную роль, поскольку этот путь вел к сравнительно быстрому накоплению собственности, разумеется в примитивных формах, и позволял выделиться в массе своих соплеменников, то есть приобрести большее влияние, или, попросту говоря, возможность диктовать им свою волю. Естественно, наличие одной жены – моногамия – резко ограничивало возможности амбициозного дикаря, и потому он стремился обзавестись огромной семьей, видя в ней основную предпосылку успеха. У некоторых племен сыновья не только были воинами, но и работали, а дочери, помимо занятий типично женскими видами трудовой деятельности, как, например, растениеводство, приносили еще доход в виде выкупа за невесту. Другие мужчины испытывали зависть к человеку, занявшему такое положение в роду или племени, и старались повторить его успех, следуя тем же путем, каковым на данном уровне развития общества являлась полигамия.

Существовала и еще одна причина, обусловившая возникновение полигамных отношений. Характерной особенностью жизни в первобытную эпоху был высокий процент смертности не только среди мужчин, значительное количество которых погибало на охоте или в межплеменных конфликтах в расцвете своих половых производительных сил, но и среди детей, по вполне очевидным причинам умиравших в младенчестве. Рождаемость оставалась на низком уровне по тем же причинам: несоблюдение элементарных правил гигиены, невежество, основывавшееся на предрассудках, озабоченность другими проблемами, простая беспечность и бессознательная жестокость неразвитых умов.

Общая картина полигамных отношений, формировавшихся на раннем этапе развития человечества, везде, где возникали эти первые зародыши общества, выглядит достаточно полной с учетом вышеупомянутых соображений. Однако некоторые факторы, в равной степени характерные для рудиментарных обществ, сдерживали распространение этого обычая, сделав полигамию привилегией немногих. В те суровые дни уже сложилась непреложная схема отношений, которая оставалась неизменной при любом типе «социализма» или «коммунизма», когда-либо существовавшем на нашей планете. И даже если форма социологического и политического контроля менялась на противоположную, это никак не влияло на суть данной схемы. Бедняки или неимущие всегда составляли и по сей день составляют плохо организованное большинство той или иной народности или нации, а богатые или имущие – малочисленное, но хорошо организованное общество. Конкретный смысл терминов «бедный» и «богатый» менялся время от времени и от места к месту. Например, в наши дни, с точки зрения индийского крестьянина, американский издольщик является вполне состоятельным человеком. Однако сам издольщик считает себя нищим по сравнению с любым своим соотечественником, занимающимся каким бы то ни было бизнесом. И даже в том земном рае, каким являются сейчас Соединенные Штаты Америки, большинство населения считает себя «бедняками», в то время как граждане любой другой страны придерживаются на этот счет противоположного мнения.

В джунглях первобытного общества так же, как и в современных городах нашего мира, наслаждение в полной мере всеми благами полигамии и всеми материальными благами являлось прерогативой сравнительно богатого человека. Поэтому на протяжении всей этой книги, посвященной главным образом «стреноженным», если можно так выразиться, обитательницам гаремов, мы будем иметь дело с институтом, владение которым является таким же признаком процветания, как обладание первоклассной конюшней на ипподроме или трансатлантической пароходной линией, и оба этих термина получат должное объяснение.

Этот вопрос необходимо прояснить, дабы избежать ненужных двусмысленных толкований. Не то что бедняк, но даже человек, принадлежавший к «среднему классу», в какую бы эпоху и в каком бы месте он ни жил, то ли в доисторические, то ли в исторические времена, в любой точке нашей планеты никогда не смог бы владеть «гаремом» в современном англосаксонском толковании этого слова – как здания, в котором он держал бы с полдюжины или хотя бы трех-четырех молодых женщин для ублажения своего тщеславия и физических прихотей. Люди, принадлежащие к верхушке общества, всегда и везде жили в иной категории социальных измерений. Но это уже другая история, которая будет изложена в том месте, какое ей диктует логика повествования. Пока что все, что необходимо понять и запомнить, сводится к следующему: утверждение, что первобытный человек всегда стремился иметь «гарем», безусловно, соответствует истине, однако истиной является и то, что обзавестись таковым было не всегда легко.

Существовали определенные условия, которые ограничивали распространение полигамных отношений в любом сообществе в целом до такой степени, что в нем преобладала моногамия, несмотря на то что все его мужчины стремились к противоположному идеалу. К таковым следует отнести: во-первых, приблизительное численное равенство обоих полов или излишек мужчин; во-вторых, отсутствие очень состоятельных или располагающих значительной властью мужчин, вследствие чего для женщин нет особой выгоды выходить замуж за уже женатого мужчину; в-третьих, это всеобщий, очень низкий уровень жизни, или, попросту говоря, жуткая нищета; в-четвертых, рост социального статуса женщин, которые начинают пользоваться определенным уважением, и потому в дело включается такой фактор, как естественная ревность, и, наконец, начинает развиваться тот вид исключительной страсти к одному конкретному лицу, который лишь долгое время спустя наделал столько шума в мире. Сначала это явление было характерно лишь для немногих племен и могло существовать на заре человечества не только у первобытных людей, но и у определенных видов животных и птиц, у которых эта страсть продолжает проявляться. Время от времени она наблюдается даже у самых примитивных племен, которые еще обитают в далеких уголках Земли и доступны нашему наблюдению.

Эти обстоятельства, противодействующие развитию полигамии, не единственные. Сюда можно еще отнести и искусственные, и иррациональные правила, ограничивающие браки, которые рассматриваются как кровосмесительные. В свое время эти правила были настолько запутанными и всеобъемлющими, что стали препятствовать нормальному росту общества, а стало быть, его процветанию. Во всех случаях своим появлением эти правила обязаны ошибочным представлениям о генетике.

И все же все факторы, свидетельствующие против полигамных отношений, при ближайшем рассмотрении оказываются малозначимыми в сравнении с факторами, говорящими в их пользу. Условия, в которых существовало человечество до того, как начала формироваться современная христианская Европа, были таковы, что мужчины умирали гораздо раньше и чаще, чем женщины. И даже в наши дни средний житель – мужчина цивилизованного Запада – вряд ли может рассчитывать на то, что ему удастся прожить столь же долго, как, например, его сестре. Что же до нехватки богатых мужчин, то в качестве контраргумента можно указать, что с тех пор, как закончилась до историческая эпоха, в мире существовало весьма немного по-настоящему эгалитарных обществ, да и те поражали своими относительно крошечными размерами. Неизбежно напрашивается вывод: если сообщество людей вступает в достаточно устойчивую фазу своего существования, которую можно определить как процветание, в нем должно происходить имущественное расслоение. Все его члены не могут быть настолько бедны, чтобы они могли позволить себе иметь только одну жену. И хотя в наши дни в свете новых научных данных невозможно согласиться с тезисом Джона Стюарта Милля, гласящим, что женщины всегда жили в состоянии подчинения мужчине, поскольку иногда дело обстояло совсем наоборот даже в очень давние времена, также невозможно не признать тот факт, что на стадии развития общества, характеризующейся низкой организованностью, простая физическая слабость женщин по сравнению с мужчинами обычно приводила к тому, что к ним относились как к игрушкам и рабыням, пока они были молоды. Когда же процесс старения брал свое и женщины утрачивали свои привлекательные черты, они приобретали статус исключительно рабынь. Разумеется, это происходило до наступления матриархата.

Что же до тенденции, которая была характерна для человеческих существ на любой стадии эволюции, за исключением самой ранней, и заключалась в том, что они удовлетворялись общением с одним партнером, то в отсутствие магических или религиозных, в конечном счете моральных табу в действие вступали мощные сдерживающие факторы, о которых уже упоминалось выше. Они не давали развиваться этой наклонности, в существовании которой не приходится сомневаться. Относительно табу, которые затем появились, следует сказать, что в целом они не обладали серьезной запрещающей силой по крайней мере до сравнительно недавнего времени.

До того как появились и начали действовать такие условности, полигамные отношения обладали чрезвычайной привлекательностью для представителей обоих полов по причинам практического и личного характера. Обычай верности одной жене зачастую ведет к формированию у мужа такого качества, как раболепие. Это объясняется тем, что женщины по своей природе всегда готовы обратить в свою пользу безрассудство страсти, которую испытывают к ним мужчины, а последние по своей природе с большой неохотой вступают в споры с упрямыми и иррационально мыслящими женщинами, которых они домогаются так сильно в других отношениях, что не могут им долго сопротивляться. Правление женщин на этой зачаточной стадии племенной жизни страдало бы серьезными недостатками как с точки зрения организационного построения семьи, так и в других сферах. Истории известны многие случаи, когда значительное закулисное влияние женщин или их прямое вмешательство в управление страной приводило к губительным последствиям. Это относится прежде всего к гаремам Османской империи и Французского королевства. Достаточно вспомнить Хафсу, жену Селима I, прозванного Грозным, или знаменитую Роксолану, любимую жену Сулеймана II Великолепного. В результате происков первой султанский трон не достался законному престолонаследнику Ахмеду, а прежний султан Баязид II, уступив власть мужу Хафсы, был через месяц отравлен. Вторая же не только правила империей в отсутствие Сулеймана, который часто уходил в походы, но и оклеветала законного наследника Мустафу, сына другой жены. Будучи уверенным, что сын готовит против него заговор, Сулейман приказал удавить невинного молодого человека. В результате трон достался сыну Роксоланы Селиму II. Во Франции же политика взбалмошной и беспечной Марии-Антуанетты привела к гибели не только ее саму и ее царственного супруга Людовика XVI, но и всю французскую феодальную систему, что явилось началом великих потрясений в Европе конца XVIII – начала XIX в.

Однако и жене в конце концов надоедало общение с мужем, которого не приходилось делить с другими женщинами. В результате моногамные отношения утратили притягательность и стали рассматриваться как обуза.

Исходя из вышесказанного, будет вполне разумно предположить, что в первобытном обществе, несмотря на всю примитивность его организации, мужчина, как правило, тяготел к полигамии в том смысле, что он обычно стремился вступать в половую близость более чем с одной женщиной. И помешать ему реализовать это стремление могли только неблагоприятные обстоятельства, о которых уже упоминалось выше, и лишь в том случае, когда они начинали играть чрезвычайно активную роль. Это не обязательно означало, что он начнет обзаводиться гаремом, однако это могло означать, что он возьмет себе еще одну жену, как только подвернется подходящая возможность. Этот вывод найдет свое подтверждение, когда мы начнем исследовать более преуспевающие сообщества на примере остатков их материальной культуры.

Например, в Халдее при раскопках одного из древнейших, обнесенных стенами поселений были обнаружены остатки жилищ, из которых явствовало, что в доме мужчины, располагавшего лишь средним достатком, для женщин были устроены отдельные покои. Ничего подобного не потребовалось бы, будь у этого человека только одна жена. Схожую историю можно увидеть, рассматривая роскошные дворцы Древнего Египта. Об этом же свидетельствуют Библия и бессмертное творение Гомера «Одиссея», древние рукописи Вавилона, Персии, Аравии, Индии и Сиама, не говоря уже об изустных, но тем не менее дошедших до нас преданиях индейцев Перу, имевших хождение до испанского завоевания.

Во всех античных обществах гаремы в техническом смысле этого слова принадлежали состоятельным мужчинам. Это слово, которое часто используют слишком свободно, произошло от арабского «харим» (harim), означающего «то, что запрещено». Арабские авторы, а вслед за ними это стали делать и их коллеги из других народов, применяют этот термин как для обозначения части дома, отведенной для женщин, так и для обозначения женщин, которые там живут. «Харим» на арабском языке означает любое священное место, каким, например, в исламский период является храм в Мекке. Однако люди, принадлежащие к англоязычным национальностям, в наши дни подразумевают под «гаремами» места обитания женщин в странах, которые могут совсем не иметь арабского населения либо быть населенными арабами лишь частично. Для выражения схожего понятия мы также используем слова «зенана», «сераль» и «пурдах».

Зенана (правильный вариант «занана», от персидского «зан» – женщина) в основном упоминается в связи с Индией. Англичане, колонизировавшие эту страну, обнаружили, что местные жители часто употребляли это слово.

Слово «сераль» (от ит. seraglio – огороженное место, зверинец) использовалось в качестве синонима «гарема» первыми европейцами, принявшими христианство. Это были итальянцы или греки, поселившиеся в Италии, которые навещали Левант, делая это обычно по торговой надобности. Обнаружив, что у турок женщины живут в отдельных покоях, они поинтересовались, как такие покои называются. Турки по большей части народ малоразговорчивый, а уж если темой разговора являются их женщины, а собеседником – неверный, то и подавно. Со сдержанным достоинством турок обычно отвечал «сарай» (sarai). Это турецкое слово означает всего-навсего просторное здание или постройку любого типа. В сельской местности этот термин обозначал приют или постоялый двор так же, как хорошо известное слово «караван-сарай» (caravansarai), которое вошло в англоязычную литературу в этой форме. Итальянцы ошибочно соединили слово «сарай» со своим собственным, похожим по звучанию словом «серрато» (serrato), означавшим «закрытый» или «запертый». Результатом этого словообразования стало слово «сераль» (seraglio), которое они употребляли, говоря о гареме.

«Пурдах» происходит от слова «пардах» (pardah), что на языке хинди означает занавес. Поскольку в Индии женская половина обычно отделяется от остального дома занавесом из плотной ткани или шторами, это слово стало в конце концов употребляться для обозначения всего того, что находилось за таким пардахом.

Работая в Телло, археологи обнаружили развалины халдейского дворца, который, как предполагают, был построен в начале 3-го тысячелетия до Рождества Христова. Судя по расположению остатков стен, дворец имел три части, одну из которых ученые идентифицировали как апартаменты для женщин. Они состояли из сообщавшихся между собой комнат, расположенных вокруг открытого двора. Попасть туда можно было, лишь пройдя по узкому коридору, начинавшемуся в той части здания, которая служила, очевидно, чем-то вроде гостиной. Этот коридор имел форму бутылки, но с двумя горлышками, поэтому доступ в женские покои был так же затруднен, как вход внутрь театра или на железнодорожную платформу в современных городах, где стоят контролеры, проверяющие билеты. Через неприметную дверь в одной из боковых стен гарема можно было выйти на улицу.

Еще один античный гарем археологи нашли во дворце ассирийского царя Саргона[1], погибшего в 705 г. до н. э. Он был пристроен сбоку к главному зданию и состоял, как и халдейский дворец, из богато разукрашенного центрального двора под открытым небом, вокруг которого располагались многочисленные маленькие комнаты различных размеров. Скорее всего, они выполняли функцию женских спален. Одна из этих комнат значительно превосходила по своему размеру все остальные помещения. Можно предположить, что она предназначалась для женщины, которая в тот или иной момент пользовалась наибольшей благосклонностью Саргона. Не исключено, что в ней время от времени по тем или иным причинам жил и сам царь. В обоих концах комнаты находились платформы, которые образовывали широкие и глубокие альковы. Не совсем ясно, почему там были устроены два спальных места. Поскольку они, похоже, были совершенно идентичны, сомнительно, чтобы одно из них использовалось для какой-либо другой цели, в качестве места жертвоприношения или же имело какое-то иное религиозное предназначение. Возможно, это было обусловлено каким-то предрассудком или формой ритуала, требовавшего, чтобы в разное время спящий находился в разных местах. Существует также предположение, что монарх желал иметь запасную наложницу, ожидавшую его в готовности на втором ложе, на тот случай, если первая наложница по каким-то причинам не могла удовлетворить его желание.

Маска ассирийского царя Саргона

Древнегреческий гарем гинайкейон (gynaikeion) обычно располагался в глубине зала и состоял из трех комнат, каждая из которых уступала другой по размеру. Первая комната выполняла функцию гостиной, вторая являлась общей спальней для наложниц, а третья предназначалась для прислуги. Однако гарем Одиссея на Итаке относился к более раннему типу архитектуры, который оказался более долговечным, чем обычный греческий дизайн, и типичным для восточных стран и в наши дни. Он отличается тем, что состоит из просторного центрального помещения и меньших по размеру палат, располагающихся по его периметру.

Что за женщины жили в этих гаремах, существовавших в дохристианские, а значит, и в доисламские времена? Мы знаем, что, например, в Аравии, где мужчина мог взять себе столько жен, скольким он мог обеспечить сравнительно комфортабельные условия существования – пищу, одежду и кров, – эти многочисленные жены пользовались уважением и свободой куда большими в любом смысле этих слов, нежели потом в дни Мухаммеда, когда им пришлось жить по законам ислама. Женщины древней Аравии были искушенными в литературе, науках и даже в искусстве войны. Они наложили неизгладимый отпечаток на древнюю арабскую поэзию. В те времена они выступали не только в роли поэтов, но и как администраторы, жрицы и даже возглавляли отряды воинов на поле боя.

Те же самые черты мы находим у многих женских персонажей Ветхого Завета, таких как Юдифь, Руфь и Рахиль, которые, похоже, делали все, что им заблагорассудится, подобно любой женщине ХХ в., живущей в Европе или Америке. Вместе с тем совершенно очевидно, что такие уверенные в себе и достаточно независимые личности ни в коем случае не являлись единственными женами своих мужей, да и вообще могли быть простыми наложницами. Из тысячи официальных постельных партнерш героя многих легенд, третьего царя Израильско-Иудейского государства Соломона (965–928 до н. э.), семьдесят имели в своих жилах царскую кровь и потому, вне всякого сомнения, обладали независимыми взглядами на жизнь.

В Древней Персии женщины оказывали настолько огромное влияние на государственные дела, что некоторые ученые даже пришли к выводу, что фактическое, повседневное управление царством находилось в их руках. И это несмотря на то, что изоляция, в которой они находились, была строже, чем в каком-либо другом обществе того времени. Например, мужчина не мог сидеть в присутствии своей матери без ее разрешения. Зороастр[2], или Заратуштра, пророк и основатель иранской религии зороастризма, который, по мнению большинства ученых, был реальным лицом и жил в X–VI вв. до н. э., выступал за предоставление женскому полу привилегий, почти неслыханных в те дни на Востоке. Мужья имели право взять вторую жену лишь в том случае, если первая оказывалась бесплодной, то есть в течение девяти лет не могла родить ребенка. Женатый мужчина не мог развестись ни с одной из своих жен. Зороастризм осуждал даже случайные любовные связи мужчин на стороне, квалифицируя их как измену и тяжкий грех.

В Вавилоне и Ассирии так же, как и в Персии той эпохи, даже женщины, принадлежавшие к среднему классу, читали и часто писали стихи, причем в Иране женщины продолжали делать это вплоть до нашего времени. Многие из них хорошо пели и играли на музыкальных инструментах. Они умели шить и стряпать. Иногда они даже занимались торговлей. Иранки наших дней в целом более добродетельны, экономны, опрятны и верны семейному очагу, чем большинство женщин в других частях мира. Их мужья и дети чуть ли не идеализируют их, причем последние зачастую видят в них истинных оракулов мудрости. Поскольку Иран является одной из самых консервативных стран и бережно хранит свои древние традиции, вполне разумно было бы предположить, что в дни расцвета его политической и культурной мощи, до того как лидерство в этих сферах в Средиземноморье перешло к грекам, персиянки, которые унаследовали еще более древние традиции Вавилона и Ассирии, во многом были такими же, как их далекие потомки.

В связи с этим следует заметить, что греки придерживались гораздо более низкого мнения о женщинах и подвергали их беспощадным насмешкам в комедиях Аристофана[3], а Платон[4] вообще считал жен презренными созданиями.

Именно греки оказали решающее влияние на формирование того отношения к женщинам, которое доминировало в Европе до начала раннего Средневековья, когда арабы познакомили европейцев с понятием рыцарства. Однако и в наши дни этой восточной концепции приходится соперничать с цинизмом, имеющим греческие корни и столь характерным для западного менталитета, хотя на всем Американском континенте и в латинских странах Европы рыцарское отношение к женщине является мощной социальной силой и с ней приходится считаться.

Из всего вышеизложенного мы должны заключить, что до того, когда в Афинах Перикла[5] зародилась чисто мужская цивилизация, она просуществовала недолго в политическом плане, однако оказала такое поразительное духовное воздействие на всю последующую историю, что даже во времена обскурантизма в Европе Аристотель[6] пользовался большим авторитетом в нехристианских странах. Однако до той поры можно твердо утверждать, что «рука, которая качала колыбель, правила миром».

Эту точку зрения подтверждает и бросающееся в глаза преобладание богинь и жриц в древних религиозных легендах.

Как утверждает большинство авторов, брак в доисламской Аравии не регулировался никакими правилами. Люди поступали так, как считали нужным, однако женщины могли выйти замуж, только если у них имелось приданое. Оно оставалось собственностью жены, которая могла разорвать брачные отношения, если считала, что муж ведет себя плохо и не выполняет своих обязанностей. После смерти мужа жена становилась наследницей его имущества. Сам Мухаммед, до того как стал пророком и основал ислам, взял в качестве первой жены одну из таких богатых вдов.

В античной арабской поэзии значительное внимание уделяется теме богатых и капризных женщин, не связанных постоянными узами ни с одним мужчиной. Эти женщины странствуют подобно некоронованным королевам так, как это делали в XVIII и XIX вв. некоторые знаменитые европейские актрисы, наслаждаясь жизнью и вызывая восхищение у всех, кроме своих соперниц. Однако, когда они выходили замуж, муж покрывал себя вечным позором, если не мог достойно содержать их. Причем если при этом его мать, отец или дети влачили жалкое существование на грани голодной смерти, то это не вызывало никакого порицания со стороны общества.

Следует признать, что в целом положение женщин было вовсе не таким завидным, каким могло показаться постороннему наблюдателю. Однако это касалось семей с относительно низкими доходами, в которых рождение дочери рассматривалось в лучшем случае как досадная неприятность, а в худшем – как бедствие. Случалось, что отчаявшийся отец убивал новорожденную дочь, едва та успевала оставить лоно матери. Однако арабы, безусловно, прекратили бы свое существование как нация задолго до появления Мухаммеда и зарождения ислама, если бы такое преследование женщин было повсеместной практикой.

В действительности женщины из высших слоев общества в доисламском арабском мире играли чрезвычайно важную роль в жизни нации, и это дает основания утверждать, что они нередко несли ответственность за кардинальные политические решения, и даже войны развязывались иногда по их прихоти. И в немалой степени именно их влиянию обязана своим подъемом арабская литература, в особенности поэзия, расцвет которой продолжался до первой четверти VII в. Во времена ислама она так и не смогла достигнуть подобных высот, тем более что на первых порах Мухаммед и его последователи с религиозным рвением выступали против поэзии как привычной формы выражения племенной языческой идеологии. Язык древней доисламской поэзии поражает прежде всего колоссальным запасом слов, разработанностью форм и гибкостью синтаксических оборотов.

Наибольшим признанием среди поэтесс пользовалась аль-Хамса. Уважение к рафинированности мысли и чувства, присущей творчеству арабских поэтесс, существовало в течение долгого времени и после смерти Мухаммеда; и после завоевания арабами Испании оказало глубокое воздействие на европейское общество того времени, отличавшееся гораздо более грубыми нравами. Последняя жена самого пророка, Айша, которая намного пережила своего мужа, стала одной из этих первых «Брунгильд»[7] и пала на поле боя. Всю свою жизнь она активно занималась политикой и военными делами.

Разумеется, нельзя не учитывать того, что в последующие эпохи происходила определенная идеализация золотого века женщин, которые принадлежали к этим древним восточным нациям и еще не испытали на себе воздействия совершенно иных идеологий Древней Греции и Рима, ислама и христианства. Однако при всем при том никак нельзя отрицать тот факт, что определенные женщины в определенных местах в этот период мировой истории по общей оценке достигли едва ли не равенства с мужчинами во многих отношениях. Следовательно, именно здесь, а не в христианской Европе мы должны искать корни того уважения к чисто женским качествам ума и сердца, здравой интуиции, практической сметке, верности и состраданию, кульминацией которого явилось почитание христианами Мадонны. В более поздние периоды, когда религия перестала играть доминирующую роль, это почитание обрело форму общепринятых норм учтивости и вежливости в отношениях с женщинами.

Тем не менее большинство героинь Античности жило в обычных условиях строго охранявшихся гаремов. Ибо само уважение, которое оказывали им мужчины, достаточно чувствительные, чтобы ценить их за иные качества, помимо привлекательной внешности, делало личность женщины самоценной, нуждавшейся в защите от невежества. Их требовалось защищать от посягательств любого рода. Однако если дело касалось искушения плотью, куда более сильного, чем взятки или ненависть, даже восточный деспот, не говоря уже о простом купце или военном вожде, не всегда мог доверять своим подданным, слугам и последователям, а также личным друзьям или родственникам, пусть даже они отличались лояльностью, безупречной во всех других отношениях.

Исходя из этого соображения владелец гарема должен был позаботиться о надежной охране. Однако тут же сразу возникала проблема, гораздо позднее сформулированная Ювеналом[8]: «А кто же будет охранять самих охранников?»

Как можно было гарантировать, что они не поддадутся плотским желаниям и не вступят в тайные половые сношения с обитательницами гарема? Ведь у них для этого будут все возможности, а женщины всегда испытывают естественный интерес к тем, кто защищает их. Ответ напрашивался только один. Требовалось сделать так, чтобы охранники гарема физически не могли насладиться прелестями женского тела.

Первый документированный случай использования евнухов для охраны гарема встречается в описании Ксенофонтом[9] дворцового быта персидского царя Кира[10]. Это описание относится ко времени завоевания Киром Вавилона в 539 г. до н. э. Однако, скорее всего, такая практика была распространена тогда во всем цивилизованном мире. Совершенно точно известно, что в Китае она существовала задолго до падения Вавилона.

Царь Кир II едет на колеснице со своей рабыней

Задолго до царствования Кира II в Персии появился обычай кастрировать пленников, захваченных в битвах, для использования их в качестве охранников гаремов. Похоже, что родоначальниками этого обычая были самые первые персидские цари, желавшие обеспечить целомудрие своих наложниц и избежать порчи династической родословной.

Кир заметил, пишет Ксенофонт, что «евнухи были равнодушны к любым семейным привязанностям, и потому он подумал, что более всего они будут уважать и ценить тех, кто имел наибольшие возможности к щедрому их вознаграждению и мог защитить их в случае, если их кто-либо обидел, и назначить их на почетную должность, и никто, подумал он (Кир), не мог превзойти его в раздаче милостей подобного рода. Кроме того, поскольку евнухи были предметом презрения и насмешек со стороны всех остальных обычных людей, уже по этой одной причине они нуждались в хозяине, который был бы их покровителем. Ибо нет такого человека, который бы не подумал, что ему принадлежит право помыкать евнухом при каждой возможности сделать это, если только ему в этом не помешает тот, кто располагает высшей властью. Однако нет причин, по которым даже евнух не мог превзойти всех других в верности своему хозяину. Однако он не считал, как многие, возможно, были склонны полагать, что евнухи являются слабыми существами. И он вывел это заключение также на примере других животных. Например, норовистые жеребцы, будучи холощенными, перестают кусаться и вставать на дыбы, это уж точно, однако, несмотря на это, они не теряют своей пригодности для службы на войне. И быки, когда их кастрируют, во многом утрачивают свой гордый дух и непокорность, однако их сила или рабочие способности от этого не становятся хуже. И точно так же псы, когда их кастрируют, перестают убегать от своих хозяев, но тем не менее также пригодны для сторожевой службы и охоты.

Также и мужчины, если с ними поступили подобным образом, становились более кроткими, будучи лишенными этого желания, но проявляли не менее заботы и тщания о том, что им доверялось. Они ни в коей мере не становятся менее ловкими всадниками, или менее искусными копейщиками, или менее честолюбивыми мужчинами. Напротив, как на войне, так и на охоте они показывают, что в их душах все еще сохраняется дух соперничества. А что до их верности, то лучшим ее доказательством является их поведение в то время, когда их хозяева попадают в бедственное положение. Ибо никто еще не служил своему хозяину в несчастье более беззаветно, чем евнухи. А если думают, и тому есть некоторое основание, что они уступают в физической силе, все же на поле боя сталь делает слабых такими же сильными. Признав все эти факты, Кир отобрал евнухов на все должности при своем дворе, начиная с привратников».

Это высокое мнение великого царя о евнухах как о классе не часто находит подтверждение в других источниках. В действительности же имеются все основания полагать, что операция, которой подвергались евнухи, оказывала отрицательное воздействие на их характеры. Разумеется, нельзя отрицать, что это правило имело много исключений. В конце концов, исследовав множество противоречивых фактов, можно прийти к заключению, что евнухи, взятые в целом, не хуже и не лучше, чем обычные человеческие существа. И если они ощущают себя обделенными счастьем, то не в большей мере, чем другие. Утерянное ими в одной сфере человеческой жизнедеятельности с лихвой компенсируется – точнее сказать, компенсировалось, так как эта порода людей вымирает, – в других сферах. На этой стадии повествования можно упомянуть о двух таких компенсациях. Первой было огромное политическое влияние, которым они пользовались благодаря доверию, оказываемому им хозяевами, как предлагает Кир. Второй компенсацией являлся тот очевидный, но чрезвычайно странный факт, что женщины, которых они охраняли, зачастую проникались к ним чувствами отнюдь не сестринскими или дочерними. Ибо, во-первых, евнухи не обязательно полностью лишались способностей испытывать сексуальное влечение и связанные с этим радости полового общения. И во-вторых, евнухи приобретали изощренные навыки по части неординарного полового общения, которое некоторые женщины предпочитают обычному сексу, поскольку лишь оно дает им возможности достигать оргазма.

Сюжет и действующие лица романа Монтескье[11] «Персидские письма» являются, безусловно, плодом воображения автора, однако совершенно очевидно, что он был достаточно хорошо информирован о положении дел в этой сфере. В романе содержится сцена, аналог которой нетрудно найти в произведениях, принадлежащих перу восточных авторов. В письме IX, где повествование ведется от лица евнуха, Монтескье пишет: «Я вошел в сераль, где все словно нарочно заставляло меня глубоко скорбеть о том, что я потерял. И худшим из моих несчастий было то, что я вечно принужден был созерцать мужчину, который был счастлив. В этот период, когда чувства мои были так возбуждены, всякий раз, когда мне приходилось отводить женщину к ложу моего повелителя и раздевать ее, я возвращался к себе с яростью в моем сердце и ужасным отчаянием в моей душе».

«Я помню, как однажды, когда я помогал одной женщине войти в ванну, я настолько перестал управлять собой, что осмелился положить руку на самую сокровенную часть ее тела. И у меня сразу же мелькнула мысль, что этот день станет последним в моей жизни. Однако мне повезло, и я смог избежать тысячи смертей. Тем не менее мне пришлось уплатить немалую цену за молчание красотки, которая стала свидетельницей моей слабости. Я потерял всякую власть над ней, и она вынудила меня делать ей поблажки, в результате чего я тысячу раз оказывался на волосок от гибели».

Этот вымышленный корреспондент добавляет, что теперь, в пожилом возрасте, он ненавидит женщин.

В одной из сказок сборника «Тысяча и одна ночь», рассказываемой от лица черного евнуха, говорится о том, что его кастрировали в возрасте двенадцати лет, то есть удалили ему яички. В то время он был рабом в доме влиятельного и богатого араба. Причиной операции стало неосторожное поведение подростка и его подружки, дочери хозяина, которой было десять лет. Играя друг с другом, эти два вполне здоровых ребенка с горячей кровью внезапно ощутили непреодолимое желание совокупиться и не стали ему противиться, отдавшись воле своих инстинктов. На Востоке такие случаи не являются чем-то экстраординарным. Девочку тут же поспешили выдать за местного брадобрея, причем пришлось принять особые меры, чтобы убедить этого честного ремесленника в том, что его невеста сохранила девственность. По просьбе маленькой невесты и с согласия ее мужа, поскольку тот ничего не знал о ее предыдущих интимных отношениях, мальчику позволили остаться при бывшей подружке в качестве евнуха.

В турецком гареме. XVI в.

Однако затем рассказчик спокойно добавляет: «Я продолжил целовать и сжимать ее в своих объятиях и наслаждаться ее телом, как и прежде, пока не скончались все: ее муж, мать, отец и наконец она сама». (С точки зрения физиологии такое явление вполне могло иметь место даже при отсутствии яичек у главного действующего лица этой истории.)

Таким образом, евнух, являвшийся столь важной фигурой в дохристианские времена и в течение долгого времени после утверждения христианства, но только в восточных странах, действительно мог, как уже предполагалось, быть щедрым, благоразумным и просвещенным, как, впрочем, мог являть собой и полную противоположность этим качествам. Ибо в то время как полная кастрация приводила к появлению таких «полулюдей», как их называли римляне, алчных, нетерпимых и невежественных, подобно слишком аскетическим персоналиям современности, частичное холощение, нередко применявшееся в определенные периоды истории и в определенных странах, особенно в Античности, имело своим результатом людей вполне добродушных. Учитывая их характерные особенности, позволявшие им иметь интимные отношения с женщинами, можно утверждать, что они испытывали чувство, близкое к самодовольству, которое основывалось на полном сексуальном удовлетворении, делающем мужчину покладистым. Как в древности, так и в наши дни евнухи, белые и черные, часто обнаруживали склонность к хвастовству, самолюбованию, питали пристрастие к декоративным животным, птицам и цветам, а также не были чужды шумных, почти детских забав. Другими словами, для них были типичны многие черты скорее артистического, а не меркантильного темперамента.

В услужении у султанов Османской империи находилось около четырехсот черных евнухов. Многие из них занимали высокие административные должности при дворе и пользовались огромным влиянием. Среди этих высших евнухов наиболее могущественным считался тот, кто присматривал за наложницами царствующего султана, а не предыдущего монарха. Следующим после него в иерархии евнухов был начальник евнухов матери султана, или, как ее называли, валиде-султан. Затем шли евнух, ведавший челядью сыновей султана; казначей, смотритель главного помещения гарема, смотритель малых комнат, окружавших главное помещение, и два имама, или священнослужителя, мечети гарема. По традиции начальник всех евнухов, как это ни абсурдно могло показаться на первый взгляд, имел свой собственный персональный гарем.

Пальму первенства в определении трех категорий презренных «полулюдей» следует отдать древним римлянам, народу энергичному и мужественному, не слишком склонному к благотворительности и относившемуся к калекам с гораздо большим пренебрежением, чем большинство народов Востока. К первой категории они относили кастратов, тех, кто был лишен всех внешних детопроизводящих органов. Эти создания заслуживали самого полного доверия, так как были не в состоянии в буквальном смысле слова соблазнить подопечных, и поэтому на рынке рабов за них давали самые большие деньги. Из всех евнухов они считались самыми сварливыми и обычно отличались дурными манерами и склонностью к мошенничеству. У них были безбородые лица, скрипучие, тонкие голоса и долгая продолжительность жизни. Если ко всему этому добавлялась безобразная внешность, стоимость кастратов еще более возрастала. Их регулярно осматривали, чтобы удостовериться, не начали ли вновь отрастать у них утраченные органы, подобно тому как отрастают конечности и хвосты у ящериц.

Ко второй категории относились спадоне. У них сохранялся пенис, но ампутировались оба яичка. Третью категорию составляли тлибиа (thlibiae), у которых яички оставались на месте, однако их подвергали сильному сжатию. Евнухи последних двух категорий не теряли способности к половым контактам и проявляли к ним интерес. Сохранявшаяся у них секреция предстательной железы позволяла им достигать оргазма. Это качество делало их особенно ценными в глазах распутных женщин высшего света. И все же, поскольку спадоне и тлибиа довольно быстро теряли потенцию, а случаи зачатия от них детей были чрезвычайно редки, тем, кто не мог позволить купить себе кастрата, приходилось довольствоваться услугами евнухов именно этих двух категорий. И те и другие носили бороды и говорили нормальными голосами. Они отличались более высоким интеллектом, чем кастраты, однако жили, как правило, недолго. Белые евнухи были в гораздо большей степени подвержены различным болезням, чем черные.

Темнокожий евнух в гареме

В начале XIX главы капитального труда «История упадка и разрушения великой Римской империи» знаменитый английский историк Эдуард Гиббон описываем положение евнухов в Риме в середине IV в. н. э. после смерти первого христианского императора Константина Великого[12] и восшествия на престол его порочного сына Констанция[13].

Гиббон пишет: «Разоренные провинции империи снова соединились в одно целое благодаря победам Констанция; но так как этот слабодушный монарх не имел никаких личных дарований ни для мирных, ни для военных занятий, так как он боялся своих полководцев и не доверял своим советникам, то успехи его оружия привели лишь к тому, что утвердили над римским миром господство евнухов. Эти несчастные существа – старинный продукт восточной ревности и восточного деспотизма – были ввезены в Грецию и Рим с заразой азиатской роскоши. Их успехи были очень быстры; во времена Августа[14] на них смотрели с отвращением, как на уродливую свиту египетской королевы, но после того они мало-помалу втерлись в семьи матрон, сенаторов и самих императоров.

Строгие эдикты Домициана[15] и Нервы[16] препятствовали их размножению, гордость Диоклетина[17] благоприятствовала им, а благоразумие Константина низвело их до очень скромного положения; но во дворцах недостойных сыновей Константина они скоро размножились и мало-помалу приобрели сначала знакомство с тайными помыслами Констанция, а потом и управление ими.

Отвращение и презрение, с которыми все относились к этим уродливым людям, точно будто развратили их и придали им ту неспособность ко всякому благородному чувству или благородному поступку, которую приписывало им общее о них мнение. Но евнухи были искусны в лести и интригах, и они управляли Констанцием то при помощи его трусости, то при помощи его лености, то при помощи его тщеславия. В то время как обманчивое зеркало представляло его взорам приятную картину общественного благополучия, он из небрежности не мешал евнухам перехватывать жалобы угнетенных провинций, накоплять огромные богатства продажей правосудия и почестей, унижать самые важные должности раздачей их тем, кто покупал у них деспотическую власть, и удовлетворять свою ненависть к тем немногим самостоятельным людям, которые из гордости не искали покровительства рабов. Между этими рабами самым выдающимся был Евсевий, управлявший и монархом, и двором с такой неограниченной властью, что, по саркастическому выражению одного беспристрастного историка, Констанций пользовался некоторым кредитом у своего надменного фаворита».

Из книги великого английского историка явствует, что он не разделял мнения персидского царя относительно евнухов. К вышеприведенному отрывку Гиббон добавляет следующее примечание: «Но продолжительный опыт не оправдал ожиданий Кира. Действительно, бывали такие случаи, что евнухи отличались своей преданностью, своим мужеством и своими дарованиями; но если мы рассмотрим историю Персии, Индии и Китая, мы найдем, что могущество евнухов всегда обозначало упадок и гибель всех династий».

Как утверждает древнеримский поэт Клавдиан[18], который жил на стыке IV и V вв. н. э. и, возможно, был христианином, в политике евнухи проявляли коварство и полную беспринципность.

В одной из сатир поэт подверг резким нападкам Евтропия, евнуха, пользовавшегося огромным влиянием при дворе римского императора Аркадия[19], и заодно выразил свое отвращение ко всей практике использования евнухов.

Эти стихи были написаны в то время, когда на медицинском поприще подвизались многие армяне и евреи. «Вверх поспешает армянин, – пишет К лавдиан, – поднаторевший в обращении с безжалостным и точным скальпелем, который женственными делает мужчин, и с такой потерею они становятся созданиями еще более отвратительными. Он иссушает жидкость, из двух источников текущую и жизнь дающую, и одним ударом лишает свою жертву способности отца и мужа звания».

В статье Картера Стента, опубликованной в 1877 г. в «Журнале Королевского Азиатского общества», описывается практика кастрационных операций, распространенных в Китае того времени. В этой чрезвычайно консервативной части мира с медицинскими традициями, уходящими корнями в почти доисторическое время, существовала своя специфика кастрационной хирургии.

«Операция осуществляется следующим образом. На нижнюю часть живота и верхнюю часть бедер во избежание слишком сильного кровотечения накладываются тугие белые повязки. Конечности, которые предстоит оперировать, три раза омывают горячим настоем перца. Мужчина, которому предстоит стать евнухом, занимает горизонтальное положение. После того как нужные части тела будут достаточно вымыты, их отрезают как можно ближе к телу маленьким кривым ножом, иногда имеющим форму серпа. После оскопления рану накрывают бумагой, намоченной в холодной воде, и тщательно перевязывают. После перевязки пациента заставляют ходить по комнате в течение двух-трех часов. При этом его с обеих сторон поддерживают два человека. По истечении указанного времени кастрированному позволяют прилечь. Пациенту не разрешают ничего пить три дня, и все это время он часто испытывает страшные муки. Причем его мучит не только жажда. Он страдает также от невозможности отправлять в это время естественные потребности. Через три дня повязку снимают, и страдалец наконец-то может облегчиться. Если этот процесс проходит удовлетворительно, пациент считается вне опасности, и его поздравляют с удачным завершением операции. Однако если бедняга не может сходить по малой нужде, он обречен на мучительную смерть, ибо протоки распухают, и ничто не может его спасти».

Древнеримские женщины

Далее в статье описываются некоторые особо интимные обязанности китайских евнухов.

«Когда император желает видеть в своей опочивальне какую-то определенную наложницу, он дает дежурному евнуху ярлык и бирку, на которой написано имя этой женщины, и тот относит ей эту вещь, после чего евнухи несут ее в портшезе в спальню императора. Прибыв туда, леди не осмеливается лечь в постель императора в обычной манере, то есть со стороны изголовья или сбоку. Этикет требует, чтобы женщина заползала туда с подножия постепенно, пока не окажется вровень со своим царственным партнером. Снаружи вход в спальню стерегут два евнуха, и перед рассветом они будят наложницу и уносят ее в портшезе назад, в ее собственные покои. Факт посещения наложницей спальни императора и разделения ею ложа с последним регистрируется в специальной книге, куда заносятся имя этой леди и дата визита. Затем под записью ставит подпись сам император на тот случай, если понадобится подтвердить законность рождения ребенка у наложницы, забеременевшей в ту ночь».

В других регионах Востока кастратам после удаления одним взмахом бритвы детопроизводящих органов вставляли в уретру трубочку. Затем рану прижигали кипящим маслом и после этого пациента сажали в кучу свежего навоза. В период выздоровления его держали на молочной диете. Пациенты, не достигшие полового возраста, чаще всего благополучно переносили этот радикальный курс лечения. Однако всю оставшуюся жизнь им приходилось мочиться через трубочку.

В античные времена кастрацию применяли не только с целью получения надежных стражей. В Египте и Риме эта операция зачастую была всего лишь мерой наказания. Ее осуществляли как публичный акт правосудия за изнасилование и тому подобные преступления. Нередко таким образом обманутые мужья мстили любовникам своих жен. Кроме того, в крупных поместьях, где требовалось выполнять значительную работу по дому, евнухи использовались для оказания помощи рабыням. С экономической точки зрения это было выгодно, так как последние не пренебрегали своими обязанностями ради частых совокуплений. Рабынь также не приходилось освобождать от работ на длительные сроки в связи с беременностью и родами, чего нельзя было бы избежать, если бы челядь состояла из физически полноценных мужчин.

Семирамида[20], царица Ассирии, кастрировала физически слабых мужчин, дабы те не плодили себе подобных. Таким способом она намеревалась улучшить генофонд своего населения.

Кроме того, во всех странах, где была широко распространена содомия, прежде всего в языческой Греции, Риме и на Востоке, процветала торговля кастрированными мальчиками. Однако возрастание количества евнухов, вызванное вышеперечисленными причинами, не связанными с охраной гаремов и осуществлением административных функций в них, естественно, привело к тому, что предложение на соответствующем рынке увеличилось, и лица, приобретавшие евнухов для собственного ублажения, теперь получили возможность гораздо более широкого выбора. И мужчина, ставший жертвой судебного возмездия или личной мести, имел немалые шансы закончить свои дни в гареме, в обстановке, которой обычно завидовали мужчины, не утратившие своих половых органов и функций.

Учитывая все вышеизложенное, автор берет на себя смелость предположить, что до появления христианства как дикари, так и мужская часть «цивилизованных стран» в целом решили, что идеалом сексуального поведения является полигамия, а не моногамия. Однако на практике подавляющее большинство мужчин по экономическим причинам было вынуждено оставаться в рамках моногамных отношений. И все же, поскольку узы таких моногамных браков в дохристианские времена не считались обязывающими или священными, частым явлением в семейной жизни становились разводы, вызванные такими факторами, как бесплодие, рождение только девочек и простое желание сменить партнера.

В результате религиозной революции, произведенной христианством в Европе, начали укореняться моногамные отношения, рассматривавшиеся и как идеал, и как долг. Впоследствии в течение многих веков к тому же пришли и многие восточные народы, убедившиеся в социальной необходимости моногамии. Подобная форма брака не могла оказаться совершенно незнакомой, но воспринималась как серьезное отступление от традиции, казавшейся большинству людей совершенно логичной, а в некоторых обществах рассматривавшейся как божественный промысел, существующий с незапамятных времен.

Глава 2. Европейская ересь[21]

Первые века христианской эры вплоть до официального принятия этой религии римским императором Константином I Великим на первом экуменическом соборе в Никее прошли под властью языческих цезарей[22], пришедших на смену августам.

Римское законодательство, подобно греческому, признавало моногамию как нормальный институт, способствовавший стабильности семейной жизни, а значит, социальной и политической организации. Однако характерное для рядового грека презрительное отношение к своей жене – благородные женщины, персонажи греческих трагедий, считались полубогинями – римлянином не разделялось. В представлении этого гораздо более аскетичного народа матери и жены суровых воинов и справедливых повелителей-мужчин не могли быть слабыми или фривольными созданиями, о чем убедительно свидетельствуют истории о Корнелии[23], Кориолане[24] и многие другие легенды, известные теперь большинству школьников.

Женщины в доме любого рядового римского гражданина играли видную роль, несравнимую с тем положением, которое они занимали в семье у других народов в течение долгого времени как до периода расцвета Римского государства, так и после него, если не считать домов богатых персов или арабов. Однако в Риме, где так рано утвердились республика и мораль стоиков[25], женщины находились в сравнительно стесненных обстоятельствах. В чрезвычайно милитаризованном Римском государстве менталитет граждан во многом определялся образцовым для того времени, детально разработанным законодательством, которое в этом отношении из всех греческих городов-полисов походило лишь на спартанское. Поэтому такое государство ожидало от женщин высокой гражданственности, а не простого подчинения мужчинам в смысле удовлетворения инстинкта продолжения рода или превращения в объект уважения и почитания за заслуги на данном поприще в прошлом.

В Древнем Риме женщины отличались не большим затворничеством, нежели в современной Испании или Италии. Пользуясь терминологией ХХ в., можно сказать, что жена римлянина выступала в качестве партнера мужа. Ей отдавали должное за ее здравый смысл и ум. Она несла ответственность за свое поведение перед судом и подвергалась серьезному наказанию не только за супружескую измену, если факт таковой был доказан в установленном законом порядке, но и в случае ненадлежащего исполнения ею своих обязанностей. В то время в Греции или восточных странах ее за это избил или даже убил бы муж, без всяких церемоний, прямо на месте, и суд не привлек бы его к ответственности, так как такое деяние не считалось уголовным преступлением. Римляне не имели гаремов в том виде, в каком они существовали на Востоке или даже в Греции. Впрочем, в последней существовали не гаремы, а женская половина дома. Средний римлянин мог иметь лишь одну законную жену и несколько рабынь в качестве наложниц, которые находились в распоряжении жены. Разумеется, в такой ситуации для женщин требовались отдельные апартаменты. Однако доступ в них не был затруднен и регулировался лишь обычаями конкретного дома и хорошими манерами.

Пришествие христианства, которое проповедовал апостол Павел[26] и которое принесло с собой беспрецедентный доселе страх перед половым общением, рассматривавшимся в лучшем случае как унизительная необходимость, оказало влияние на отношение римлян к этим вопросам, и оно постепенно начало меняться.

Причина столь медленного внедрения этих идей в массовое сознание заключалась в противоречии между аскетизмом, находившим опору в суровом характере римлян, и иррациональным началом в душе, отвергавшим их. Лишь восхищение экстраординарными подвигами первых святых, совершавшимися на ниве умерщвления плоти, и пример истинного величия, достигавшегося теми, кто одерживал победу над своими собственными влечениями, приводя их в состояние сублимации, во взаимодействии с комплексом факторов иного порядка, достаточно хорошо известных, чтобы не приводить здесь их детальный перечень, обеспечили наконец триумф в Европе официального христианского отношения к женщинам.

Некоторые ученые, и прежде всего финский антрополог профессор Эдвард Александр Вестермарк, преподававший с 1907 по 1930 г. социологию в Лондонском университете, утверждают, что заслуга в деле внедрения моногамных отношений на Западе не принадлежит христианству. Действительно, древние иудеи, чьи деяния считались ортодоксальными христианами выше всякой критики, могли брать себе любое количество жен, если имели возможность обеспечить им сносные условия существования, а моногамия была распространена во всем мире, и мы уже имели возможность убедиться в этом, задолго до возникновения христианства. Кроме того, всем известно, что Новый Завет не запрещает полигамию среди мирян, а первые христианские короли Франции и сам Карл Великий[27] были многоженцами, и что Лютер[28] слишком уважал Авраама[29], чтобы серьезно осуждать практику, санкционированную этим патриархом, и что анабаптисты[30] и мормоны[31], несмотря на их приверженность к полигамии, считали себя единственными среди своих современников христианами, достойными этого звания.

Рынок невольников. Худ. Фредерик Ремингтон

Однако большинство христиан не следовало примерам патриархов, королей и сектантов-еретиков. И христианский брак во многом отличался от моногамии, навязанной мужчинам чем угодно, но не моральными соображениями. Идея одной постоянной жены как предписание религии не пользовалась значительной поддержкой в какой-либо части света, пока Европа не стала христианской, хотя до этого и имела определенное хождение. Но лишь с приходом христианства моногамия впервые обрела вид этической нормы. Однако с глобальной точки зрения она все же остается доктриной меньшинства.

Римский вариант христианства был не единственным. В Византии – втором крупном центре греко-римской цивилизации, находившемся восточнее, – дела обстояли несколько иначе (термин «греко-римская цивилизация» употребляется здесь потому, что Рим к этому времени был в культурном отношении почти настолько же греческим, насколько и римским). Восточные провинции Римской империи, включавшие в себя Грецию, Центральные и Восточные Балканы, Малую Азию, Сирию, Палестину и Египет, уже при Диоклетиане получили самостоятельное управление и в 395 г. окончательно отделились от Рима. Византийская империя существовала вплоть до захвата Константинополя турками в 1453 г., и до того времени там были гаремы и евнухи, принадлежавшие состоятельным людям, называвшим себя христианами. В действительности именно пышное великолепие дворов византийских императоров и персидских царей послужило примером для менее развитых народов Ближнего Востока, позаимствовавших оттуда идею гарема. Сначала это сделали арабы, приняв ислам во времена Мухаммеда (в середине VII в.), а затем турки, пришедшие в Византию как завоеватели восемь веков спустя.

Как мы уже убедились, у арабов до Мухаммеда не существовало никаких особенных правил, регулировавших брачную жизнь. В то время арабские женщины пользовались значительными свободами. Усилиями пророка эта относительно идиллическая ситуация претерпела кардинальные изменения. Согласно его установлениям, отныне лицо женщины имели право видеть лишь ее отец, братья и му ж. Перед всеми остальными мужчинами женщины должны были закрывать свое лицо чачваном (черной густой сеткой из конского волоса), являвшимся обязательной частью паранджи – халата с ложными рукавами, покрывающего женщину с головой. Коран разрешает женщине показывать свое лицо также свекру и племянникам. Однако эти кровные родственники имели право входа на женскую половину лишь в дни великих праздников, а также по случаю свадьбы, рож дения ребенка или обрезания. Хозяин дома не должен был есть за одним столом со своей женой. Каждый раз, когда его женщины покидали стены дома, их должны были сопровождать евнухи. На улице женщина не должна разговаривать ни с кем, даже со своими близкими родственниками.

Что касается турок, то они не всегда следовали этим правилам до последней буквы. В действительности указ об обязательном ношении женщинами чачванов издал султан Осман III только в XVIII в. Следует отметить, что этот монарх постарался компенсировать другими способами упущения своих соотечественников в этой сфере. Он был настолько одержим соблюдением правил ограниченного доступа в гарем, что, перед тем как отправиться на женскую половину, всегда одевал туфли, подбитые серебряными гвоздями. Их громкое цоканье о каменные плиты, которыми был выложен пол коридора, слышалось даже в самых дальних уголках гарема, и предупрежденные таким оригинальным способом о появлении своего повелителя женщины имели время спрятаться. В его распоряжении было не менее пятисот жен и наложниц, и поэтому такая предосторожность представлялась вполне разумной со стороны истинно набожного мусульманина, который не желал, чтобы его искушало столь много соблазнов одновременно, хотя и до и после него правили султаны, совершенно не разделявшие подобных взглядов на эту проблему.

Вернемся, однако, к пророку. Он предоставил жене определенные юридические права, превосходившие те, которыми ранее пользовались арабские женщины. Вместе с тем он наложил на нее обязанности, которые сузили возможность для нее играть хоть мало-мальски заметную роль в жизни общества и еще более подавляли развитие ее личности. Мухаммед преследовал демократическую цель, если применить современное толкование этого понятия, распространенное в России. Он хотел уничтожить среди женщин то, что британский победитель при Ватерлоо впоследствии назвал «проклятым достоинством». Пророк не видел причин, по которым одна женщина могла считать себя лучше другой в физическом, моральном или интеллектуальном отношении. Все они должны были быть равными не только перед законом, но и перед судом общественного мнения. И с его точки зрения, никто в этом плане не мог пользоваться какими бы то ни было привилегиями.

Естественно, это недостижимый идеал. Однако, несмотря на то что личное отношение Мухаммеда к женщинам носило патерналистский характер, внедрение его уравнительной доктрины, как это уже неоднократно случалось при реализации на практике подобных теорий в других местах и в другие времена, привело к падению статуса арабских женщин по сравнению с тем, что существовал ранее.

Его взгляды на семейную жизнь мало чем отличались от взглядов многих «строгих отцов» среди моногамных еретиков христианской Европы, появившихся позднее. Эта новая строгость довелась до крайностей в арабской гаремной системе, позаимствованной у персов и византийцев. Пророк, несомненно, намеревался помешать богатым и умным женщинам творить сумасбродства, как они это делали в прошлом. Точно так же европейский «социализм» возник на почве возмущения излишествами феодальных аристократов. Подобно многим либеральным мыслителям, Мухаммед, ограничивая свободы, изо всех сил пытался не выходить за те рамки, которые считал абсолютно необходимыми. Например, он вывел собственность жены из-под контроля ее мужа. Однако эта разумная уступка в обстоятельствах того века и региона привела к нежелательному размежеванию интересов мужа и жены. Они «расходились», как мы выражаемся сегодня, как в моральном, так и в финансовом плане. Со временем представители двух полов начали вести жизни, которые практически не имели между собой ничего общего, кроме полового акта. Последствия, как только сейчас начинает осознавать Восток, в целом оказались пагубными для «величайшего счастья величайшего числа». И все же они действовали на Востоке в течение тринадцати веков и до сих пор продолжают оказывать определяющее влияние на уклад жизни в мусульманских странах.

Если в доисламские времена мужчина мог иметь в своем гареме неограниченное количество жен, то Мухаммед ограничил его четырьмя женами. Прелюбодеяние, совершенное любым из супругов, каралось сотней ударов плетью. Однако если дело касалось жены, то она признавалась виновной лишь в том случае, если ее вину могли подтвердить четыре дееспособных свидетеля. В противном случае обвинитель, будь то ее муж или кто-либо еще, признавался виновным в клевете и в наказание получал то же количество ударов плетью.

Как уже упоминалось, женщины, находившиеся вне дома, на улице, базаре или общественном месте, были обязаны закрывать свои лица чем-то вроде вуали, дабы не вводить в искушение посторонних мужчин, которые могли начать приставать к ним. Это имевшее благие намерения, но оказавшееся близоруким правило не достигло своей цели, как, впрочем, и многие другие попытки мусульманских богословов-законоведов покончить с поведением, в корнях которого они мало что смыслили. Таинственные, безликие существа на улицах, укутанные с головы до ног в плотную ткань, привлекали мужчин, охочих до любовных приключений, гораздо сильнее, чем если бы они обнажали лица и другие части тела, которые благодаря природе зачастую могли и не быть настолько соблазнительными, чтобы оправдать риск, которому подвергался волокита, решивший приударить за замужней женщиной. Более того, теперь женщины могли уходить из дома, не рискуя быть опознанными где-либо своими мужьями или другими любопытными лицами. Паранджа с чачваном привела к тому, что адюльтер стал в мусульманских странах гораздо более частым явлением, чем раньше.

Такая мера предосторожности встречалась на Востоке задолго до прихода ислама. О ней упоминает Тертуллиан[32], один из первых западных христианских теологов.

Однако, как указал британский сексолог Хавелок Эллис (причем он первым обратил на это внимание), вуаль, или чачван, зачастую воспринималась просто как защита от «дурного» глаза.

Простота развода, разрешенного Мухаммедом, оказалась гораздо более действенной и разумной, чем паранджа. Развод по-мусульмански стал более сильным противовесом ограничению женской свободы, чем сам пророк имел в виду. Жена могла потребовать у мужа развода по причине жестокого обращения, несовместимости характеров или нарушения какого-либо из многочисленных обязательств, которые он брал на себя, вступая в брак, например отказа от уплаты выкупа за жену, содержания ее и ее служанок в ненадлежащих условиях и т. д. После развода дети женского пола оставались у бывшей жены вплоть до достижения ими брачного возраста, то есть восьми лет. Отпрыски мужского пола также жили с матерью и переходили под опеку бывшего мужа, когда им исполнялось шесть или семь лет. Однако бывшая жена могла потребовать, чтобы в этот период муж принимал участие в материальных расходах на содержание детей.

Муж, желавший развестись со своей женой из-за ее непослушания или несовместимости характеров, мог добиться этого, сделав не менее трех раздельных во времени заявлений на этот счет в присутствии свидетелей. Если он делал только одно или два таких заявления, жена могла остаться по взаимному соглашению, восстановив в их отношениях статус-кво. Развод с беременной женой не допускался. У женщины должна была быть отмечена менструация три раза подряд, прежде чем произносился фатальный вердикт. Щедрость пророка в этой связи по отношению как к жене, так и к мужу просто поразительна, если сравнить ее с официальным христианским, особенно римско-католическим, отношением к разводу. По законам ислама ни один мужчина и ни одна женщина не должны быть связаны пожизненными узами даже с партнером, обладающим просто тяжелым характером, не говоря уже о преступнике, сумасшедшем или неизлечимом инвалиде. Европейские ортодоксы, так рьяно выступавшие за моногамные отношения, вполне определенно подразумевали совершенно буквальное толкование Нового Порядка.

Что касается предварительных условий брака, то Мухаммед настаивал на праве отца выдавать замуж или женить своих детей, выбирая им мужа или жену по своему усмотрению, лишь бы предполагаемый партнер не был калекой, рабом или бедняком. Относительно последнего условия имелась оговорка: этот человек не должен быть беднее, чем сын или дочь, которым предстояло вступить в брак. На практике брачный возраст детей не превышал пятнадцати лет, и поэтому их согласие обычно добывалось без труда, о каковом обстоятельстве не следует забывать. Пророк требовал, чтобы отец всегда спрашивал свою дочь, согласна ли та выйти замуж за данного жениха. Если она не давала ответа – а ей в это время могло исполниться всего девять лет, – считалось, что ее согласие получено.

Первоначальной причиной столь раннего брачного возраста у восточных народов, особенно у кочевых племен, была неуправляемость девушек, достигавших половой зрелости. Уследить за ними оказывалось подчас невозможно. В городах их обычно помещали в гарем после того, как им исполнялось десять лет. Однако в сельской местности или в шатрах, раскинутых в пустыне, практически не удавалось обеспечить условия для такого затворничества. В действительности в мусульманских поселениях формальный брак превращался в фактический лишь после достижения юными партнерами реальной половой зрелости, то есть в возрасте пятнадцати лет или даже более, хотя брачными узами оба партнера могли сочетаться за шесть-семь лет до этого, то есть в возрасте восьми-девяти лет. В любом случае брак считался юридически действительным лишь после того, как от мужа поступил первый взнос в счет выкупа за невесту. В большинстве случаев выплата всего выкупа занимала значительное время.

Предполагается, что добропорядочный мусульманин, в отличие от других лиц, практикующих полигамные отношения, не должен держать в своем гареме наряду с женами еще и наложниц. Однако любой муж, желавший побольше разнообразия в своих сексуальных ощущениях, без труда обходил этот запрет. Весь фокус заключался в том, что каждой его жене полагались служанки-рабыни, которые в силу своего зависимого положения не могли отклонить домогательств хозяина. Однако он мог принудить их к этому, только если не опасался пойти на риск вызвать недовольство какой-либо из своих официальных жен, которая могла тут же попытаться избавиться от этой девушки. При этом жизни последней могла угрожать серь ез ная опасность. С другой стороны, жена чаще всего проявляла полнейшее безразличие к амурным похождениям своего мужа на стороне, если только при этом он продолжал оказывать ей должные знаки внимания. Но даже если случалось противоположное, она могла принять этот факт как неизбежность. В целом ее реакция обычно диктовалась скорее практическими соображениями, а не ревностью и уж совсем не сентиментальными понятиями о личной гордости и т. п.

За исключением вопросов, касавшихся брака и развода, власть мужа в гареме, порядки в котором определялись законами Мухаммеда, теоретически оставалась абсолютной. Если какая-либо из его жен намеревалась покинуть пределы дома или позвать в гости подружек, то она должна была предварительно испросить его разрешения. Точно так же требовалось его разрешение, если женщина хотела посетить свадьбы или похороны кого-либо из своих родственников или друзей, навестить тех из них, кто заболел или был в трауре, совершить паломничество, побывать на местном кладбище или в общественной бане, игравшей такую важную роль в жизни мусульманских женщин. Посещения кладбищ могут быть уподоблены европейским пикникам, поскольку они, как правило, бывают такими же веселыми, а бани на Востоке выполняют функции европейских женских клубов. Однако, принимая во внимание все эти увеселения и развлечения, можно утверждать, что на практике реализация деспотической теории патернализма, выдвинутой Мухаммедом, в значительной степени зависела от личностей как мужа, так и жены.

Не может не обращать на себя внимание тот факт, что упорядочение пророком полигамной жизни, введение ее в официальное религиозное русло по времени почти совпало с переходом Европы к христианской моногамии. Скорее всего, это и есть совпадение. И все же четкость и ясность, с какими аргументируются все эти правила, разительно подчеркивают, что Мухаммед в этом вопросе бросил сознательный вызов «неверным» в Европе, желая показать им, что установления, освященные древностью, могут выдержать любую критику со стороны христиан. Таким образом, при любой оценке аргументов за и против какого-либо метода контроля за половой жизнью общества следует прежде всего учитывать мусульманский тип регламентации, который с течением времени распространился на большую часть населения мира.

В мусульманских странах, как и повсюду, встала проблема защиты гарема, постоянного и по большей части незримого присутствия евнухов. Однако Коран запрещает кастрацию мужчин мусульманского вероисповедания, следовательно, евнухов приходилось «импортировать» из тех мест, где исповедовали иную веру. После операции евнухов публично обращали в ислам и лишь затем допускали к исполнению своих обязанностей в гареме.

Считалось, что лучше всего для этой цели подходят негры, и потому арабские торговцы этим весьма специфическим товаром зачастили в Нубию[33] и Абиссинию[34].

Обычно рекрутирование других иностранцев, в том числе европейцев, для этих функций, игравших теперь важную роль, осуществлялось путем набегов, которыми так изобилует вся история арабов и которые были для них привычным делом. Спросом пользовались как мальчики, так и взрослые мужчины. Первым доверяли менее ответственные поручения, для выполнения которых они имели право свободного передвижения между гаремом и остальной частью дома, а также могли выходить на улицу. Они были на побегушках, выполняли простейшие ремонтные работы, помогали на кухне, носили дрова и воду, а также сопровождали женщин и старших евнухов, когда те отправлялись в город. Муж теперь в таких случаях, как правило, не присутствовал.

Общая картина гарема как института, присущего всему цивилизованному миру до того, как христианская моногамная Европа начала оказывать сколько-нибудь ощутимое влияние на другие континенты, не может быть представлена так же подробно, как мы можем представить себе другие характерные черты дохристианского общества, например гражданские и военные структуры, торговлю, обычаи и традиции, религию, литературу и искусство. Как уже указывалось, остатки античной архитектуры подтверждают, что в более или менее крупных постройках существовали специальные покои для женщин. Эти руины дают возможность идентифицировать основные принципы дизайна и структуры таких мест. Однако до XVI века христианской эры в распоряжении ученых имелось совсем немного документов, описывавших жизнь тех, кто обитал в этих жилищах, да и то сведения, содержавшиеся в них, были скудными и разрозненными.

В сказках из «Тысячи и одной ночи» и в сборниках рукописей на санскрите мы часто находим упоминания о гареме, но не описания его внутренних покоев и жизни, протекавшей в нем. Рассказчиков гораздо больше интересуют события, чем место, где они происходят, тем более что фон, на котором разыгрываются любовные сцены, и так прекрасно знаком их аудитории, но не читателям, отдаленным во времени и пространстве. А поскольку мужья довольно редко заходили в свой гарем, да и посещения эти были связаны с необходимостью совершить акт уже достаточно знакомый, а потому не нуждающийся в описании, о мужских подвигах на этой ниве в повествовании содержится крайне мало смысла, если не считать случайных иллюзий, имеющих отношение к не таким уж редким тайным проникновениям в это святилище любовников.

Точно так же рассказчиков почти не интересовало, что делали, чувствовали или думали женщины в то время, когда они не общались с мужчинами. Женским действиям, эмоциям или идеям не придавалось почти никакого значения. Мужчины вообще лишь с недавних пор стали проявлять интерес к подобным материям, и корни их любопытства следует искать в процессе общей эмансипации, начавшемся в XVIII в. во Франции.

Сдержанность или даже умалчивание деталей семейной жизни гораздо более характерны для документов, относящихся к Античности и к нехристианским странам, и приписать эти особенности литературы того времени влиянию европейских сторонников моногамных отношений было бы опрометчиво. Частично это явление можно объяснить тем, что такие домашние дела сами по себе не считались достаточно интересными, чтобы их делать темой какого-либо описания, документального или художественного. При чтении восточной литературы, резко контрастирующей с западными романами, в которых почти всегда глубоко затрагиваются вопросы семейной жизни, создается впечатление, что никого ни в малейшей степени не заботило, что происходит внутри гаремов. Интерес представляло лишь то, что происходило за их пределами. И иностранцы, которых более интересовала первая тема, никогда не получали шанса заглянуть внутрь гарема и составить более или менее достоверный отчет о том, что им удалось увидеть собственными глазами. Так обстояли дела по крайней мере до сравнительно недавнего времени.

И все же некоторые детали быта, которые были затем обнаружены, помогли в какой-то мере пролить свет на более древние традиции. Ибо, во всяком случае в этом отношении, если не во многих других, Восток не менялся веками. А поскольку Америка и Африка, исключая, разумеется, ее средиземноморское побережье от Египта до Марокко, оставались в основном неисследованными в течение долгого времени уже и после утверждения христианства, картину этого явления, исчерпывающую или нет, можно воссоздать, лишь опираясь на сведения, поступившие из Азии и Северной Африки. В последнем регионе преобладала цивилизация восточного типа. Следовательно, чтобы сформировать хоть какое-то представление о частной жизни женщин в гаремах от Алжира до Сиама, существовавших за тысячи лет до того, как Европа начала избавляться от наследия варваров, мы можем воспользоваться сообщениями путешественников, которые посещали эти страны за последние три-четыре века.

В 1599 г., например, Томас Даллам, мастер, изготавливавший органы для королевы Елизаветы[35], отправился в Константинополь, чтобы руководить там сборкой инструмента, который она подарила султану Османской империи Мехмеду III[36].

Судя по всему, Даллам был не только первоклассным мастером своего дела, но и типичным представителем той породы англичан, которая получила развитие именно в царствование Елизаветы I. В нем идеально сочетались такт, личное обаяние, ненасытная любознательность. Первые два качества позволили ему заручиться дружбой одного из старших евнухов султана. Последнее качество обеспечило ему согласие нового приятеля показать самый знаменитый гарем мира Старый Сераль[37], построенный Мехмедом-Завоевателем[38] в начале второй половины XV в.

Эта же черта характера Даллама, отмеченная выше, проявляется в его описании того, что произошло.

«Когда он показал мне много других вещей, которые меня поразили, мы прошли затем через маленький квадратный двор, выложенный мраморными плитами, и он показал мне калитку в стене, куда мне надлежало войти, однако он сам знаками объяснил, что ему туда заходить нельзя. Когда я подошел к калитке, то увидел, что она вделана в очень толстую стену и с обеих ее сторон поверху шла очень прочная железная решетка, и через ту решетку я увидел тридцать наложниц великого Султана, которые играли в мяч в другом дворе. Сперва, увидев их, я подумал, что это были молодые мужчины, но когда я заметил, что волосы у них на голове были заплетены в косы и свисали на спины и в нижней части переплетены лентой с мелким жемчугом, а также по другим явственным признакам я понял, что передо мной женщины, и притом очень хорошенькие.

Окошко в гареме

На головах у них не было надето ничего, кроме маленьких шапочек из золотой ткани, которые едва прикрывали их макушки; на шеях у них не было повязано ничего, кроме красивых жемчужных ожерелий и драгоценностей, висевших у них на груди, и сережек у них в ушах; их платья похожи на те, что носят солдаты, некоторые из красного сатина, некоторые из лазурного, и некоторые других цветов, подпоясаны они ремешками иного цвета; их ноги были облачены в штаны из красивой ткани, изготовленной из хлопка-сырца, белой, как снег, и тонкой, как батист, ибо я мог различить сквозь нее кожу их бедер. Длина их такова, что они доходят до колена. Некоторые из них носили изящные высокие ботинки со шнуровкой из кордовской цветной кожи, а у других ноги были голые, с золотым кольцом между щиколоткой и икрой, а на ступнях – бархатные туфли высотой в 4 и 5 дюймов. Я стоял так долго, глядя на них, что тот, кто проявил ко мне всю эту доброту, начал сильно сердиться на меня. Он скривил губы и топнул ногой, чтобы я перестал смотреть, и эта команда была выполнена мною с великой неохотой, потому что это зрелище доставляло мне огромное удовольствие».

Очевидно, эта решетка и оказалась последним пунктом в экскурсии, которую охочий до приключений создатель органов совершал по гарему. Безусловно, ему повезло, что он смог забраться так далеко. Можно с полной уверенностью утверждать, что, за исключением очень немногих врачей, которых вызывали при исключительных обстоятельствах, и, разумеется, чужеземных солдат и пиратов, которые забредали туда, совершая налеты на прибрежные города, ни одному христианину, будь то мужчина или женщина, не удавалось побывать в каком-либо восточном гареме в качестве гостя вплоть до начала XIX в.

Не стала исключением из этого правила и известная великосветская дама, леди Мэри Стюарт Уортли Монтегю, блиставшая остроумием в английском обществе XVIII в. Вместе с тем ей есть что сказать о быте гарема в Константинополе в 1716–1717 гг., когда ее муж был британским послом при Высокой Порте[39].

По ходу дальнейшего повествования мы еще обратимся к ее воспоминаниям. И ни один человек нехристианского вероисповедания – ни мужчина, ни женщина – не оставил каких-либо записок, мемуаров или писем, в которых рассказывалось бы о посещениях гаремов или пребывании там. Объясняется это очень простой причиной: эти люди считали такой опыт слишком заурядным и потому не заслуживающим подробного описания, поскольку, с их точки зрения, оно вряд ли могло вызвать интерес у читателя. Они, конечно же, не предполагали, что читателем может оказаться человек, живущий далеко за пределами Османской империи и совершенно незнакомый со всеми деталями соответствующего быта.

Халиф Мансур, отстраивавший в VIII в. Багдад, страдал от постоянных болей в желудке и в надежде избавиться от них однажды призвал к себе врача-перса, который исповедовал христианство и поэтому являлся сторонником моногамных отношений. Христианин добился успеха там, где потерпели неудачу правоверные мусульманские лекари. Мансур послал ему в знак благодарности три тысячи дукатов и трех прекрасных девственниц, о цвете кожи которых не упоминается. Однако непреклонный новообращенец не польстился на такой, казалось бы, непреодолимый соблазн и вернул девушек нетронутыми, деньги же оставил себе. Вместе с девственницами он отправил письмо халифу, в котором объяснял, что христианская религия запрещает ему приближаться к какой-либо женщине, кроме своей собственной жены, с целью совокупления. Несмотря на то что последняя к тому времени давно уже миновала тот возраст, когда могла еще вызывать какое-то половое влечение, – ей уже исполнилось далеко за шестьдесят, как и самому врачу, – он оставался верен христианским заповедям, находясь в ситуации, которая, с точки зрения мусульманина, была прискорбна во всех отношениях.

Портрет Мэри Стюарт Уортли Монтегю в турецком костюме

Нет никаких оснований подозревать этого врача в лицемерии. И его искреннее чистосердечие и самодисциплина сослужили ему добрую службу в конце концов. Ибо Мансур, абсолютно сбитый с толку и покоренный этим доказательством богоподобного аскетизма, с тех пор стал регулярно вызывать лекаря в гарем, где тому приходилось лечить многочисленных и постоянно хворавших жен и других родственниц халифа, не говоря уже об огромном, отличавшемся постоянной текучестью штате наложниц. Было бы интересно знать, осталась ли добродетель старого врача такой же незапятнанной в этих беспрецедентных обстоятельствах, которые, должно быть, еще долгое время служили темой различных пересудов в Багдаде. Однако эта история, подобно многим историческим анекдотам, обрывается именно тогда, когда повествование достигает самого интригующего момента.

Конечно, еще с апостольских времен в христианских странах имели хождение бесчисленные слухи и сплетни о гаремах, большая часть которых была чрезвычайно далека от истины. По прошествии времени, равного жизни нескольких поколений, моногамные европейцы и не только стали проявлять очень назойливое любопытство к этой теме. Возможно, их к этому побуждали воспоминания, сохранившиеся от предков на генном уровне, или даже недовольство брачной системой, которая все еще была сравнительно нова. Крестоносцы могли бы самым подробным образом описать гаремы, тем более что многие из них обосновались в различных частях Малой Азии и переняли существовавшие там обычаи и институты без каких-либо изъятий. Однако они не сделали этого. Помешала эпоха, которая хотя и не отличалась полным невежеством, зато стремилась ввести свою литературу в русло назидательности. Как бы то ни было, но церковные цензоры позаботились, чтобы документы, в которых восхвалялась полигамия, не имели шансов попасть в Европу.

Путешественники, отправлявшиеся на Восток частным порядком, как Марко Поло, а не выполнявшие какие-то официальные поручения, волей-неволей удовлетворялись описаниями внешнего великолепия и всяких странностей по эту сторону пурдаха, который являлся самым близким аналогом «железного занавеса», существовавшим когда-либо до наших дней. В «запретные города» – Пекин, Лхасу и многие другие в Северной Африке и Азии – любопытному европейцу всегда удавалось проникнуть куда легче, чем в женскую половину самой бедной и жалкой лачуги где-нибудь на окраинах крупных международных сеттльментов, таких как Танжер, Александрия или Бомбей.

Нашими первыми источниками сведений о гаремах за пределами Турции, достоверность которых не подлежит сомнению, оказались английские гувернантки – племя более неукротимое и упорное, чем любой исследователь Африки или тропиков, – и французские аристократы XVIII в. О последних можно сказать, что они составляли, возможно, самую любознательную в интеллектуальном отношении касту, которую когда-либо видел мир. Незваные гости обоих полов и обеих категорий допускались в гаремы лишь благодаря престижу, которым пользовались в то время их государства среди восточных властителей, презиравших их до тех пор, пока прогресс в сфере коммуникаций не открыл глаза обеим сторонам. То, что европейцы видели и слышали в этих случаях, а также то, что было доступно их обонянию и осязанию, может восприниматься как очень близкая к действительности картина жизни женщин в доме состоятельного мужчины. Особенно это верно, если речь идет о воспоминаниях гувернанток, зачастую живших очень подолгу на женской половине. Следует иметь в виду, что эта картина могла наблюдаться везде с тех пор, как цивилизация достигла той ступени в своем развитии, на которой начали появляться состоятельные мужчины. Исключение составляли христианские страны.

В 1866 г., например, маркиз де Бовуар посетил остров Ява. Его отчет об этом представляет больший интерес, чем рассказы его предшественников, побывавших там за сто лет до него. И дело не только в том, что маркиз располагал лучшими возможностями и отличался коммуникабельностью, но и в том, что, будучи аристократом до мозга костей, принадлежавшим к породе, которая уже тогда начала вымирать, он обладал складом характера писателя, забирающегося в поисках новых тем и впечатлений в самые отдаленные уголки планеты. Особенно много таких людей появилось после окончания последней мировой войны.

В гареме

В странствиях по свету компанию маркизу составляли два молодых отпрыска королевской орлеанской династии, с семьей которых он находился в близких отношениях. Султан Явы, должно быть, слышал, что Франция являлась одним из лидеров индустриального мира, хотя в действительности к тому времени она уже начала утрачивать ведущие позиции в Европе. Поскольку высокие французские гости выразили настойчивое и, с точки зрения азиата, едва ли не бесцеремонное, если не сказать больше, желание осмотреть гарем, индонезийский суверен оказал им такую любезность, лично выступив в роли гида.

Де Бовуар пишет: «Нашим взорам представилось изобилие позолоченных предметов, ковров, арабесок и кроватей с причудливыми цветастыми украшениями. Мы увидели крутые винтовые лестницы из сандалового дерева, с обеих сторон которых на значительной высоте были установлены некие, похожие на алтарь, сооружения, размером с небольшую голубятню. Вокруг них висели чаши, в которых горели благовония, издававшие приторно-сладкий запах. Клубы дыма, наполовину скрывавшие эти сосуды, отрывались от них и, плывя в воздухе, постепенно таяли. Казалось, что в этих огромных покоях, которые в длину достигали почти пятисот футов, находятся горы и долины. Там было множество ажурных ширм, создававших настоящий лабиринт, в котором словно тени исчезли испуганные нашим появлением женщины. Однако султан прикрикнул на них. И вскоре нас окружила женская компания, очарование которой зависело скорее от ее юности, чем от цвета кожи тех, кто ее составлял. Там было сорок женщин, и все они заискивающе улыбались своему повелителю и принимали томные позы. Казалось, что перед нами стоят блестящие восковые куколки. Их обнаженные груди, отличавшиеся безупречностью форм, были украшены лишь ожерельями и драгоценностями, а бедра обтягивали саронги розового цвета. Мне все это показалось сказочным сном, навеянным сюжетами из «Тысячи и одной ночи». Султан представил нас своей матери и четырем другим достопочтенным пожилым леди, которые также принадлежали к числу жен его почившего отца. Затем наст у пил черед его дочерей, все одеяние которых в большинстве случаев сводилось к нескольким алмазам. Таковых насчитывалось сорок восемь. Султан женился в двенадцать лет, и за каждый год у него в среднем родилось по три дочери, не считая двух сыновей».

Можно предположить, что черты этого непременного атрибута султанской власти почти не претерпели изменений с тех пор, как на Яве более чем за тысячу лет до описанного выше посещения гарема появились первые султаны. Вполне естественно, объектами подобных посещений становились лишь более грандиозные гаремы, что являлось результатом происков западных противников многоженства, преимущественно итальянцев или англичан, имевших место с начала XIX в. и до наших дней. Однако задолго до этого времени полигамия, распространенная среди более удачливых жителей, населяющих большую часть цивилизованной поверхности планеты, возбуждала, как уже упоминалось выше, сильное любопытство и иногда даже еще более сильную зависть неугомонных приверженцев моногамии из Европы, которые в то время являлись самыми мобильными из всех человеческих существ.

Хотя до нас дошли документы крестоносной братии, от которых веет ледяным безразличием и презрением, весьма вероятно, что в устном варианте они имели совершенно иное звучание. Разграбление восточного города, когда в гаремы, как в европейские женские монастыри в подобных случаях, врывалась солдатня, вне всякого сомнения, описывалось в выражениях, рассчитанных на то, чтобы у тех, кто уклонился от участия в походе и остался во время непрерывных войн на Западе, потекли слюнки. Ибо жены и дочери сарацин[40] – вернувшийся воин наверняка не упускал возможности подчеркнуть это обстоятельство– ни в малейшей степени не были похожи на робких, дурно пахнущих, тощих и неопытных обитательниц монастырей, у которых в жилах текла рыбья кровь.

По их описаниям, это были женщины сильные духом, жившие в роскоши, искушенные в любви и, конечно же, потрясающей красоты.

В одном из своих рассказов Жюль Леметр[41] потчует читателей изысканным описанием сцены, во время которой крестоносец впервые в своей жизни входит в гарем.

Отрывок из этого рассказа передает суть широко распространенных представлений о жизни восточных красавиц.

«Мессир Ори пинком ноги распахивает «дверь», ведущую в покои женщин. И вот они, – продолжает автор, – предстали его глазам – лежавшие среди подушек на ковре, ворсистом, как густейшая трава, пышнотелые создания, с накрашенными лицами, разодетые в яркие шелка. Свет, проникавший сюда через окна из цветного стекла, был явно недостаточным, чтобы полностью осветить это дьявольское место. С расставленных то здесь, то там жаровен вились вверх спирали голубого дыма, издававшего ядовито-приторный запах.

Самая красивая из этих женщин извивалась у Ори в ногах, плача и произнося мольбы на сарацинском языке. Она обвила его своими руками и перемежала ласки и нежные взгляды своими мольбами. Он не мог понять ее слов, но он знал вполне достаточно, чтобы понять, что эта язычница хочет ввести его в соблазн. И сейчас он не осознавал ничего, кроме ее материальной и земной красоты. Он видел только ее, тугобедрую, осыпанную дождем шелковистых янтарных волос, пахнущую свежим медом, и эти миндалевидные глаза, такие черные под густыми ресницами».

Мессир Ори, конечно же, не поддался чарам соблазнительной сарацинки. Во-первых, рядом с ним оказался его капеллан. Во-вторых, он дал клятву на верность своей возлюбленной, оставшейся во Франции. А в-третьих, этот рассказ был опубликован в тот период, когда даже во Франции по-настоящему амбициозные писатели не могли позволить себе игнорировать сексуальный кодекс, официально действовавший среди христиан – сторонников моногамии. И поэтому этот в высшей степени надуманный персонаж крестоносца просто ударом ноги отшвырнул прочь несчастную девушку и бросился к выходу из этого «дьявольского места» вслед за своим, исходившим потом, капелланом. Можно лишь констатировать, что в реальной жизни мало кто из крестоносцев следовал его примеру.

Именно благодаря сказкам такого рода, которыми изобиловали XIX и XX вв., и возникла легенда о типичном гареме как о месте, где процветает более или менее рафинированный разврат. Однако такие сцены могли иметь место только там, где владелец гарема был одновременно и очень богатым, и очень сладострастным человеком. В любое время средний гарем вполне преуспевающего восточного мужчины не содержал ничего экстраординарного. Там обычно находились четыре-пять молодых наложниц сравнительно привлекательной наружности, однако не красавицы, от которых захватывало дух, и рабыни-служанки разного телосложения и цвета кожи. Иногда там могли находиться и одна-две жены, еще не совсем утратившие былой привлекательности. Остальные женщины – бабушки, тети и другие родственницы – составляли подавляющее большинство и либо находились в преклонном возрасте, либо отличались безобразной внешностью, а порой сочетали в себе и то и другое.

Что бы там ни рассказывали легенды, навеянные затворничеством восточных женщин с загадочными темными глазами, скрывающимися под непроницаемым чачваном, их лица совершенно заурядны, а иногда даже безобразны. А если подходить к морщинам и дряблым телесам с европейскими мерками, то самой молодой из обитательниц гарема порой можно было дать в лучшем случае лет тридцать. Однако крестоносцы, попивая затем вино за домашним столом, возможно, хвастались, что познали восточных женщин в полной мере и в конце концов решили предпочесть сомнительным радостям полигамии сравнительно большую свободу, разнообразие и пикантность, присущие сексуальным отношениям, протекающим под эгидой христианского закона, который обязывает к моногамии. К этому же заключению рано или поздно приходили и те, кто оставался на Востоке, соблазненные скорее легкой наживой и властью, а не гаремными наслаждениями.

В великом споре, который продолжается до сих пор и имеет своей целью выяснить, какой же метод более предпочтителен для обеспечения сексуального здоровья общества – полигамия или моногамия, еще ни в коей мере не считается доказанным, что самая древняя и широко распространенная традиция – плюрализм официальных партнеров женского пола (если к таковому существуют материальные предпосылки) – является лучшим решением с любой точки зрения. Что в этой связи совершенно ясно, так это то, что средний мужчина во всем мире, каковы бы ни были его традиции, скорее предпочтет иметь интимные отношения с несколькими молодыми женщинами либо одновременно, либо поочередно, чем ограничить себя одной любовницей или женой, будь она молодая, среднего возраста или же старая. Вопрос женской сексуальности не так прост, будучи усложнен вмешательством мощных материнских и семейных инстинктов. Однако, возможно, основная тенденция здесь развивается так же, как и у мужчин.

Глава 3. Турецкое наслаждение

I

Турки неизменно, с самого первого упоминания о них в истории, относящегося к XIII в., и вплоть до самого недавнего времени, были известны большинству европейцев лучше других восточных народов; хотя в наши дни большая часть внимания Запада приходится на долю жителей Индии и Дальнего Востока, не говоря уже об африканцах. Следовательно, даже современный европеец, думая о гаремах, думает, подобно Делакруа[42], прежде всего о том, что они представляли собой в Турции.

В Турции полигамию официально запретили в 1926 г. Однако этот запрет вызвал куда менее радикальные последствия, чем можно было ожидать. Даже до этой даты редкий турок со скромным достатком мог позволить себе иметь больше одной жены. Справедливости ради следует заметить, что он мог вступать в половые сношения со своими служанками, используя их таким образом в качестве неофициальных наложниц.

В XIII–XIV вв. турецкие султаны находились в состоянии перманентного конфликта с императорами Византии, ближайшей европейской соседки Турции, и так продолжалось, пока Мехмед II Завоеватель не овладел столицей империи в 1453 г. В 1492 г. судьбу Константинополя разделил Белград. Затем владычество османов распространилось на весь Балканский полуостров, Богемию[43], Далмацию[44] и Эгейские острова.

Сын Баязида II Селим I Явуз, что по-турецки означает Грозный, правил Османской империей с 1512 по 1520 г. и добавил к ее владениям Египет и Месопотамию. Отношение этого султана к женщинам отличалось своеобразием. Как пишет его современник англичанин Ноулз, «он (Селим I) не терпел присутствия своих жен при дворе, и если и бывал в их обществе, то преследовал при этом единственную цель – воспроизведение рода, и даже тогда не выказывал никаких симпатий или привязанностей: будучи не особенным почитателем женщин, но получая большее наслаждение от неестественных развлечений». Сын Явуза Сулейман I Великолепный находился на троне с 1520 по 1566 г. и за это время завоевал почти всю Венгрию, осадил Вену которая выстояла лишь чудом, захватил Персию и оккупировал Йемен. Как и его предшественники, Сулейман сначала придерживался полигамных отношений, но затем воспылал страстью к наложнице славянского происхождения Роксолане, с которой в 1533 г. сочетался официальным браком. Ради Роксоланы султан отказался от всех других женщин своего гарема и до конца своих дней жил только с ней, то есть стал довольствоваться моногамным браком.

Султан в гареме

В результате всех вышеперечисленных территориальных приобретений площадь Османской империи вместе с Малой Азией и Северной Африкой составила около 2 400 000 кв. миль. На этой территории проживало 60 миллионов человек.

Роксолана

С этого периода и до начала ХХ в. Турция и Европа поддерживали между собой тесные и продолжительные контакты, одним из результатов которых явилось более или менее подробное знакомство европейцев с турецкими социальными институтами, в частности с гаремом. Причем о том, что он представляет собой в Турции, на Западе знали несравненно больше, чем об аналогичных заведениях во всех других нехристианских странах. Большая часть документов относится к собственному гарему султана, или сералю, как его вскоре стали называть ближайшие европейские соседи турок – итальянцы.

Венецианский посол в Турции, служивший там в XVII в., пишет, что комплекс строений, известный под этим именем, включал множество зданий и павильонов, соединенных между собой террасами. Главным из них являлся великолепный резной павильон, где находился тронный зал. Вся прислуга этого и других зданий, а также гарема состояла из мужчин. Сам гарем своим видом и внутренней композицией походил на огромный монастырь, где размещались спальни, трапезные комнаты, ванные и прочие помещения разного рода, призванные создать удобства для обитавших там женщин. Его окружали огромные цветочные клумбы и фруктовые сады. В жаркую погоду обитательницы гарема гуляли по кипарисовым аллеям и наслаждались прохладой, исходивший от фонтанов, которые там были устроены в немалом количестве.

В гареме жили 3000 женщин. В это число входили молодые наложницы, женщины постарше, надзиравшие за ними, и невольницы. Все наложницы были иностранками, некоторые стали добычей янычаров и других турецких солдат, других приобретали на невольничьем рынке, а третьи приходили сами, по своей собственной инициативе. Их всех учили играть на музыкальных инструментах, петь, танцевать и готовить. Видные сановники и военачальники, желая заслужить расположение монарха, часто дарили ему юных девственниц, которые также становились затворницами гарема. Они либо покупали их специально для этой цели, либо отбирали из числа своей челяди. Всех этих молодых женщин сразу же принуждали принимать мусульманскую веру. Для этого требовалось поднять к небесам палец и повторить традиционную формулу «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет – пророк его». Интересно знать, сколько девушек отказалось сделать это, однако таких фактов либо не было отмечено, либо их нигде не регистрировали, поскольку в архивах не сохранилось никаких упоминаний на этот счет. После обращения в ислам девушек в обязательном порядке подвергали проверке, каковая в наше время именуется тестированием. Проверялись их физические данные и умственные способности. Этим обычно занималась старшая по возрасту из наставниц. Затем девушек размещали в различных комнатах согласно их возрасту и достоинствам, группируя вместе тех, кто находился на одном уровне развития, точно так же, как это делают в современных образовательных учреждениях. Каждая спальня была рассчитана на сто девушек и устроена таким образом, что вдоль стен размещались диваны, а центральное пространство оставалось свободным, как в госпитале, чтобы по нему могли ходить наставницы, каковых приходилось по одной на каждые десять наложниц. Ванные, туалеты, мануфактурные склады и кухни находились рядом с дортуарами. Днем наложниц обучали турецкому языку, рукоделию и музыке. Им предоставляли великолепные возможности для отдыха и развлечений как в самом гареме, так и снаружи, в окружавших его садах, где они играли в различного рода игры, в том числе очень подвижные и шумные. В такие моменты они давали выход своей нерастраченной физической энергии и становились похожими на детей, шаловливых и проказливых. Если не во всех деталях, то в принципе это заведение, должно быть, в значительной степени походило на привилегированную закрытую школу для девочек, какие появились в XX в. в Англии. В таких школах резвые юные ученицы, находившиеся во всех других отношениях под строгим присмотром, прекрасно проводили время и сохраняли о своем пребывании в «альма-матер» самые добрые воспоминания даже в преклонном возрасте. Единственная ощутимая разница, помимо присутствия евнухов, заключалась в причине, которая привела в сераль всех его обитательниц. В этом заведении их готовили вовсе не к тому, чтобы они стали женами и матерями тех, кто принадлежал к правящей касте, а к тому, чтобы они, время от времени отдаваясь своему повелителю, ублажали его как можно более изощренными ласками. Возможно, последняя цель не отражала в соответствии с представлениями, бытовавшими на Западе, такого высокого идеала, как первая; и тем не менее для ее достижения требовалась не менее тщательная подготовка.

Танец наложницы в гареме

Султан, как пишет посол, никогда не видит и не посещает этих молодых женщин, если не считать того случая, когда их ему представляют на официальной церемонии. Если же они ему вдруг понадобятся для какой-либо цели, пусть даже ему захочется всего лишь послушать их игру на турецкой флейте и пение или же посмотреть их танцы, он уведомляет об этом дежурную наставницу. Она затем выстраивает девушек в шеренгу, и монарх инспектирует их, подобно тому как офицер осматривает строй солдат на плацу. Однако здесь все сходство заканчивается. Ибо, когда он смотрит особенно пристально на какую-либо девушку, это вовсе не означает, что она «одета неподобающим образом» или ей нужно сделать более аккуратную прическу. Это значит, что позднее она должна будет провести с ним ночь. Иногда в таких случаях султан еще более конкретизирует свой выбор, бросая носовой платок в сторону приглянувшейся девушки.

Девушку, которой улыбнулось счастье – ибо такое внимание султана может означать множество привилегий впоследствии, – готовили к свиданию с монархом со всем тщанием. Ее купали в ванне, натирали душистыми маслами, выщипывали ненужные волосы, массажировали, наряжали и украшали. Все эти процедуры длились, как правило, многими часами и всеми своими хлопотами, беготней и суматохой превосходили приготовления любой европейской невесты к ее моногамному браку.

Наконец в портрете наложницы поставлен последний штрих, и несколько пожилых черных невольниц ведут ее в личные спальные покои султана, которые находятся там же в гареме. Пара этих негритянок остается в спальне всю ночь, и каждые два-три часа им на смену приходят новые стражи женского пола. Их главной обязанностью является присмотр за двумя факелами, которые горят всю ночь. Один из этих факелов находится у двери, а другой – у подножия кровати. Утром султан встает первым и надевает чистую одежду, а не ту, в которой он пришел прошлым вечером. Эту одежду вместе со всеми деньгами, хранящимися в ее карманах и зачастую составляющими немалую сумму, он оставляет в качестве подарка спящей наложнице.

Если позднее выясняется, что эта девушка беременна, ей тут же присваивают титул «султанши года». Если у нее рождается мальчик, этот титул подтверждается пышной официальной церемонией, и счастливой наложнице на время поручается управление всем гаремом. В ее подчинение поступают даже все наставницы. Вне всякого сомнения, такое положение является верхом мечтаний любой школьницы в любой стране.

И это еще не было пределом. Могут последовать и другие почести. Султан мог даже в исключительных обстоятельствах жениться на ней, наделив ее, как того требует закон пророка, приданым. Однако этот подарок должен соответствовать сану дарителя и масштабу благотворительной деятельности, которой должна заниматься султанша. Своей пышностью он должен поражать воображение, достигая сотен тысяч цехинов, и поэтому даже из турецких монархов немногие могут пойти на такие расходы. Придворные, которые также имеют виды на эти деньги, всегда поощряли колебания султана в этом вопросе.

Но даже если до свадьбы дело не доходит, «султанша года» получает право на свиту из тридцати евнухов и соответствующего количества невольниц. Когда она покидает пределы дворца, улицы очищают от прохожих и зевак. Если же она и ее свита намереваются совершить прогулку по Босфору в катерах, то гребцы выходят из них и отворачиваются в сторону, ожидая, пока женщины займут свои места в палубных каютах, которые завешены плотными шторами и находятся под усиленной охраной. Помимо наложниц, которых еще называют одалисками, от турецкого слова odal, означающего «палата», и фавориток из их числа, «кадин», которые по рангу делятся на первых, вторых и третьих, а также наставниц и невольниц, в гареме живут тетушки, сестры и дочери султана. Если султан решает выдать кого-либо из своих родственниц замуж, то, по обычаю, он обязан дать за ними очень богатое приданое, в которое должны внести свой вклад все остальные обитатели гарема, в том числе евнухи и невольницы, нравится им это или нет. Если будущий муж этой родственницы не в состоянии обеспечить свою высокую невесту достаточно многочисленной и хорошо вышколенной челядью, как того требует ее положение, или же у него нет роскошного дворца, султан дает ему таковой за счет казны. Однако на этом финансовому везению жениха наступает конец, так как он не только сам обязан найти средства для выплаты довольно значительного выкупа, но и тратить немалые деньги на удовлетворение всяческих прихотей своей новой жены, которой он уступает в социальном смысле, независимо от должности, занимаемой им до и после этого знаменитого события. Как правило, эта леди прилагает все усилия к тому, чтобы он не забывал, какую честь она ему оказала, став его женой.

Многие наложницы, естественно, так никогда и не удостаиваются чести разделить ложе с султаном. Их более удачливые товарки презирают этих несчастных девушек и издеваются над ними, делая это с чисто женской изобретательностью. Однако в конце концов эти страдания бывают не напрасными и в определенной степени вознаграждаются. С течением времени девушка, на которой монарх ни разу не задержал своего взгляда, становится наставницей просто по выслуге лет и получает возможность отыграться на тех, кто ее тиранил. Достаточно часто менее привлекательные молодые женщины оказываются самыми хитрыми и в итоге поднимаются по служебной лестнице очень высоко. Что касается женщин, родивших султану детей, то обычно он больше не спит с ними, но отсылает в другие имперские гаремы, откуда им нетрудно вырваться, если они находят себе достойную пару и с согласия повелителя выходят замуж.

Однако в то время как фаворитки и «султанши года» могут приходить и уходить, одна женщина постоянно держит в своих руках бразды управления всем заведением. Это мать монарха, которая носит титул Sultana Valide – валиде-султан. Ее помощницей является старшая наставница. Затем идет длинный список должностей ниже рангом, от важной леди казначейства до такой мелкой рыбешки, как хозяйка шербетов (напитков из фруктовых соков) или, например, главная подавальщица кофе. Каждая женщина, входившая в эту иерархию, например старшая горничная, хозяйка платьев, смотрительница бань, хранительница драгоценностей, чтица Корана и старшая кладовщица, имела в своем подчинении группу учениц, из которых и назначалась ее преемница. Из этих групп рождались более или менее постоянные маленькие компании, объединенные своими собственными интригами и амбициями как в частной, так и в публичной сферах, и каждая такая компания пыталась опередить соперниц в борьбе за благосклонность валиде-султан, старшей наставницы или наиболее могущественного евнуха.

Гарем обычного турецкого торговца или чиновника, разумеется, никак не мог претендовать на хотя бы отдаленное сходство со всем этим великолепием. Он обычно располагался на верхнем этаже в передней части дома и оборудовался отдельным входом. Он имел свой собственный двор и сад. Селамлик (мужскую половину) и гаремлик (женскую половину), как правило, разделяла запертая дверь, ключ от которой хранился у хозяина дома. Рядом с дверью был устроен люк, и через него пища, приготовленная женщинами, могла подаваться мужчинам, которые никогда не ели с ними за одним столом. Несмотря на подобное затворничество, женщины, принадлежавшие к среднему классу, вполне могли положиться на своих образованных мужей и законодательную систему, которая не только в значительной степени благоволила к ним, но и довольно эффективно функционировала. Они редко терпели те унижения и оскорбления, которые выпадали на долю их сестер в Марокко, Персии или Индии. Вышесказанное относится по меньшей мере к турчанкам, проживавшим в европейской части Османской империи.

Обстановка гаремлика в доме средне зажиточного турка состояла из жестких диванов, настенных ковров и половиков. Решетчатые окна позволяли обитательницам наблюдать за происходящим на улице и в то же время не давали возможности прохожим заглянуть внутрь. В центре гаремлика находился просторный зал, или гостиная, откуда открывался доступ в комнаты меньшего размера, располагавшиеся по обе стороны этого зала. План такого гарема почти полностью совпадает с тем, что удалось обнаружить в результате археологических раскопок. В стене зала, в другом его конце, напротив входа, как правило, имелось несколько окон и иногда устраивался просторный альков, причем его пол был приподнят примерно на один фут[45] относительно основного уровня. С трех сторон вдоль стен шел низкий диван, и в одном углу высилась стопка плоских прямо угольных, довольно жестких подушек, на которых обычно сидела хозяйка гарема. Она принимала гостей, держа в одной руке шкатулку с драгоценностями, а в другой – зеркало. Помимо вышеперечисленных предметов, здесь мог находиться еще столик с мраморным верхом, на котором стояли зеркало и канделябр. Столик помещался у стены, а с обеих его сторон находились ниши с полками, где хранились флаконы с розовой водой, кубки со шербетом и различные украшения и безделушки. В XIX в. к этому обязательному перечню обстановки добавилось несколько простых стульев европейского образца. Помимо этого, рядом с диванами обычно стояло несколько круглых ореховых столиков, инкрустированных перламутром, предназначавшихся для пепельниц, спичек (после изобретения последних), чашек с кофе и т. п.

Путешественники, если им разрешалось заглянуть на пару минут в спальни рядом с гостиной, обычно удивлялись отсутствию в них кроватей. Женщины спали на полу, расстилая на ночь матрасы, которые утром убирались в большой шкаф, встроенный в стену. Больше в спальне ничего не было. Омовения совершались в маленькой умывальной, в полу которой устраивалось отверстие для слива грязной воды.

Гаремлик, по которому обычно гуляли сквозняки, обогревался жаровней из желтой или красной меди, где тлели древесные уголья, наполовину засыпанные золой. Эта жаровня, поставленная на треногу, стояла посредине гостиной.

Некоторые из первых миссионеров сообщали, что «невольницы, томящиеся в этой мерзкой тюрьме», проводили большую часть своего времени, поедая сладости и забавляясь своими драгоценностями, если не занимались иной, достойной большего порицания деятельностью. Однако правда состоит в том, что забот у обитательниц гарема было по горло. В их перечень входила и обычная работа по дому: уборка, стирка, штопка и приготовление пищи, на что уходила уйма времени. Современному европейцу это кажется дикостью, но ведь тогда не существовало бытовых приборов, облегчающих женский труд.

Турецкие женщины также часто выезжали «в свет», однако, конечно же, не в театры и не на балы. Они любили совершать прогулки, о которых уже упоминалось, потому что тогда у них появлялась возможность пофлиртовать с прохожими. Однако благодаря неизменному присутствию евнухов эти потрясающие взгляды из-под яшмака, или вуали, никогда не имели продолжения. На частых пикниках царило бурное веселье. Девушки танцевали и играли в салки. Это могло удивить лишь европейцев. Девушки могли стоять на головах, если им хотелось, и евнухи не стали бы им чинить препятствий. Обязанности последних сводились в основном к предотвращению попытки какого-либо зеваки, охочего до любовных приключений, завязать знакомство с наложницами, и евнухи справлялись с ними весьма эффективно.

Представление о гаремах, господствовавшее в Европе вплоть до начала XX в., неизменно связывалось с образом сладострастного старого распутника, развлекающегося среди сотен полуобнаженных юных дев. Для Турции такая сцена являлась гораздо большей редкостью, чем для Италии периода Возрождения или для крепостнической России XIX в. Турки, как правило, имеют гораздо более серьезные взгляды на жизнь, чем, скажем, египтяне или арабы. Несмотря на то что турецкие гаремы так часто фигурировали в европейской художественной литературе, живописи и балете, факты говорят о другом. Турки всерьез заинтересовались гаремами после того, как овладели Константинополем и увидели, что этот институт пользовался большой популярностью у византийских христиан.

Таким образом, турецкий гарем вовсе не был похож на дворец, где женщины скучают от безделья, ожидая, пока их позовут ублажать хозяина. Это заведение существовало скорее как маленький мирок, само по себе, и им управляла с холодной расчетливостью и дотошной внимательностью пожилая женщина, а вовсе не хозяин дома. Такой управительницей могла быть либо его жена, либо мать. У каждой обитательницы гарема имелся свой, четко очерченный круг обязанностей, которые она исполняла. Она была обязана неукоснительно следовать бессчетному количеству жестких правил и инструкций. Во многих отношениях подобные порядки походили на жизнь в женском монастыре.

Система, которая существовала в султанском гареме в том виде, в каком она в общих чертах была описана выше, стала доступной понятию европейцев только после свержения Абдул-Гамида II[46] в 1909 г. Именно тогда с подлинной достоверностью высветились все ее детали. До этого все, что скрывалось за Воротами Блаженства[47], было покрыто непроницаемой тайной. Во дворце Елдыз[48], любимой резиденции низложенного султана, новые власти обнаружили 370 женщин и 127 евнухов. Нескольких фавориток Абдул-Гамид взял с собой в Салоники, где он жил в ссылке. После его падения имперские гаремы в Константинополе прекратили свое существование.

Но вернемся к периоду их зарождения и развития. К 1541 г., через восемьдесят с лишним лет после падения столицы Византийской империи, победители обзавелись почти таким же количеством евнухов, какое имелось в распоряжении приверженцев Греко-кафолической церкви, которых они разгромили. Коран запрещает кастрацию, и поэтому лица, принадлежавшие к этой привилегированной касте, как мы уже упоминали, рекрутировались главным образом из числа иностранцев и в принудительном порядке обращались в ислам после операции. Так гласит теория. Однако на практике те, кого кастрировали и превращали в мусульман, довольно часто не только не делали никаких попыток избежать этой участи, но и воспринимали ее как большую удачу, так как эта «профессия» считалась престижной. Благодаря ей пронырливый, хитрый юноша мог добиться могущества и богатства за гораздо более короткий срок, чем если бы он занимался торговлей или служил в войске султана. Главными регионами – поставщиками этого живого товара были Египет, Абиссиния и Центральная Африка. Предпочтение отдавалось неграм, поскольку мощное тело сложение и крепкое здоровье позволяли им сравнительно легко перенести полную кастрацию и дожить до преклонных лет, в то время как белые юноши, преимущественно черкесы, отличались гораздо более хрупким здоровьем. По этой причине их подвергали лишь частичной кастрации, и потому они могли совратить своих подопечных. Кроме того, для этой категории евнухов был характерен высокий процент заболеваемости и смертности. Однако как черные, так и белые юноши нередко добровольно предлагали свои кандидатуры султанским вербовщикам, прельщенные заманчивой перспективой, которая открывалась перед ними на этой службе.

Единственным чиновником во всей Османской империи, который располагал правом неограниченного доступа к монарху в любое время суток, был начальник черных евнухов султанского гарема. Он мог иметь в своей собственности до трехсот лошадей и любое количество молодых невольниц. Нет необходимости упоминать, что его опасались больше, чем любого другого придворного сановника, и это, естественно, отражалось на размере взяток, которые он получал.

В расцвете славы и могущества Османской империи, который приходился на XVI в., в серале насчитывалось около восьмисот евнухов, на попечении которых находилось свыше тысячи женщин.

К XVII в. многие путешественники, в своем большинстве венецианцы, как и посол, на которого мы уже ссылались выше, заводили дружбу с этими чрезвычайно падкими на деньги стражами добродетели. Это давало им возможность своими глазами увидеть некоторые детали быта гарема и позднее описать их в своих путевых заметках или мемуарах, как мы уже имели случай убедиться, хотя проверить их свидетельства на предмет соответствия действительности представилось возможным лишь спустя много лет, а то и веков. Это касается не только султанского гарема, но и различных женских заведений, которые тогда были непременной принадлежностью образа жизни состоятельных турок. Всеми делами в них заправляли женщины и черные евнухи. В результате сложилась традиция, когда ни один турецкий муж даже не мечтал о том, чтобы войти в свой гарем, если там находились посторонние, разумеется принадлежавшие к женскому полу. В числе таких гостей часто оказывались жены европейских послов, чьи резиденции располагались в квартале турецкой столицы, известном под названием Пера, или других европейцев, проживавших в Стамбуле. Именно черные евнухи и белые жены христианских дипломатов и оставались для Европы двумя главными источниками сведений о турецких гаремах, пока те не начали исчезать на рубеже XIX–XX вв.

С течением времени наиболее тактичным и коммуникабельным женам посланников, аккредитованных при Высокой Порте, удалось дополнить эту информацию. Однако к их отчетам следует относиться с предосторожностью. Ибо, несмотря на то что лучшие из них прилагают все усилия к тому, чтобы быть честными и объективными, религиозные предубеждения часто приводили к искажению того, о чем им рассказывали. Другие наблюдатели-женщины бросались в противоположную крайность, сравнивая свою собственную участь с участью обитательниц гарема и делая выводы не в свою пользу. Однако их несомненной заслугой является то, что они смогли доказать несостоятельность некоторых сплетен и неправильных представлений, касавшихся отношения ислама к женщинам.

Так, например, от самой эрудированной из всех этих леди, миссис Гарнетт, которая в 1891 г. опубликовала книгу, посвященную положению турецких женщин, мы узнаем, что «несчастные черкесские невольницы», по которым так убивались некоторые предшественницы автора книги, в действительности изо всех сил стремились попасть в гаремы турецких пашей, и жилось им там куда беззаботнее и привольнее, чем дома, где им обычно приходилось выполнять тяжелую физическую работу. Эти черкешенки были вынуждены буквально соревноваться между собой за право стать наложницей.

В самом Константинополе и его окрестностях находилось свыше двадцати султанских резиденций, не считая самого сераля. Женские покои в некоторых дворцах занимали огромную площадь. И в каждом случае можно было говорить о своих собственных традициях, обычаях, привычках, этикете и даже языке, на котором в них разговаривали, совсем как в некоторых английских привилегированных учебных заведениях с давней, устоявшейся репутацией.

Девушку, как правило, покупали в очень юном возрасте, чтобы она успела получить достаточно хорошие навыки в искусстве обольщения мужчин, прежде чем начать соревноваться со своими старшими товарками в борьбе за внимание султана. Были там и другие девушки, не обладавшие привлекательной внешностью, например негритянки или те, которых с детства считали «гадким утенком». Разумеется, в роли наложниц у них не было никаких перспектив, и их с самого начала набирали в гарем для работы в качестве поварих, горничных, банной прислуги, прачек и т. д. Девушки с хорошими внешними данными получали образование, контуры которого автор уже очертил ранее. Обычно между ними и теми, кто их обучал, существовала крепкая взаимная привязанность, точно так же, как в любой европейской школе.

Как правило, султан выбирал своих фавориток из девушек, которых дарят ему мать, видные сановники или же властитель какого-либо государства, естественно восточного. Однако теоретически шанс обратить на себя внимание султана имелся у всех, даже у вышеупомянутых поварих. Его величество мог навещать свою мать, одну из матерей своих детей или же одну из своих незамужних дочерей. Он мог заметить при этом какую-либо горничную и сделать в ее адрес комплимент. В таком случае хозяйка приказывала этой девушке подойти к монарху и поцеловать край дивана, на котором он сидел. Затем ее освобождали от работы, поселяли в отдельной комнате и давали титул, который в переводе с турецкого означает «та, на которую посмотрели». У нее появляется неплохая перспектива стать «икбаль» или временной фавориткой. Если впоследствии результатом внимания, проявленного султаном к «икбаль», становилось рождение у нее ребенка мужского или даже женского пола, она переходила в разряд «кадин», или главной фаворитки, что влекло за собой ряд дополнительных привилегий, в том числе выплату регулярного денежного пособия, свои собственные апартаменты и свиту из невольниц и евнухов.

Когда девушка надоедала монарху, ей выделяли приданое, кое-какую обстановку, назначали небольшую пенсию и находили мужа из числа государственных чиновников. Однако, если ей случалось пережить своего повелителя, она никогда больше не выходила замуж и оставалась вдовой до самой смерти, как в Индии.

После того как на трон вступал новый султан, гарем покойного монарха переводили в другой дворец, обычно старый и обветшавший. Один из принципов прежней турецкой конституции гласил, что влияние султанской семьи на политику должно быть сведено к минимуму. Именно по этой причине султан теоретически никогда не должен был жениться, так как это было обусловлено законом. Его так называемые жены с точки зрения закона оставались невольницами, какими они были, когда впервые переступили порог гарема, и титул султанши, несмотря на свою пышность, мало что значил. Это правило, однако, как мы увидим позднее, не мешало им иногда оказывать огромное влияние на слабовольных монархов, полностью подчиняя их себе.

После ознакомления с этой бытовой иерархической структурой гарема турецкого султана нетрудно прийти к выводу, что главным занятием каждой женщины во дворце, помимо заботы о своей внешности, прогулок по магазинам и прочих вылазок, таких как пикники и посещения бань, были интриги, которые она вела, добиваясь выгод либо для себя, либо для своей хозяйки. В некоторых дворцах имелись свои собственные театры, балетные труппы и оркестры, одним из которых дирижировал брат[49] известного итальянского композитора Доницетти.

Провинившиеся девушки подвергались физическим наказаниям. Обычно их секли розгами, а не били палками по пяткам, так как это традиционное турецкое наказание могло нанести непоправимый вред здоровью наложницы, то есть сделать ее калекой. Экзекуцию совершали евнухи по приказу наставниц. Вне всякого сомнения, в гаремах с менее строгими правилами такая практика приводила к определенным злоупотреблениям сексуального характера. Однако сведения о них, как обычно в таких случаях, не отличаются особой достоверностью и часто являются простыми сплетнями злопыхателей.

Похоже, что сами евнухи едва ли когда-либо становились объектами подозрений со стороны турецких мужей. Последние были гораздо больше озабочены, и не без причины, проблемой лесбиянства, которое в гаремах было не таким уж редким явлением. Поэт Фазиль Бей, творчество которого относится к периоду царствования султана Махмуда II (1808–1839), рассказывает нам в своей «Книге женщин», что «они влюбляются друг в друга. Многие выполняют роль мужчины. Более того, те, кто предается этой противоестественной любви, обычно очень очаровательны и привлекательны. Многие из них принадлежат к самым высшим слоям нашего современного общества.

Это вопрос привычки, которая на первый взгляд довольно постыдна. Однако, если ее сравнить с другими пороками, она не покажется такой уж пагубной. Мужчины не испытывают никакого влечения к этим женщинам, которые интересуются лишь себе подобными и получают все удовольствия от общения друг с другом. Никто больше не вызывает их интерес. Они ласкают друг друга и при этом употребляют самые нежные слова, и так продолжается некоторое время, пока они не начинают заниматься своей бесплодной любовью.

Возможно, именно мужчины сами виноваты в том, что женщины любят друг друга. Ревность – одна из причин, побудившая женщин изобрести это эксцентричное сладострастие, чтобы обходиться без мужчин. Однако не заблуждайтесь по поводу искренности их взаимного обожания. Это всего лишь вопрос мести или компенсации за неполученное или недополученное от мужчин удовольствие.

Неужели мужчины в самом деле не представляют для них никакого интереса? Неужели имитация может сравниться с действительностью? Пусть они творят все что угодно, однако стоит им увидеть молодого мужчину, как их сразу же пробирает дрожь от затылка до самых пяток. Ибо для нормальных человеческих существ дорога, которую они избрали, ведет в никуда. Да просветит их Аллах!»

От этого по-турецки напыщенного, высокопарного разглагольствования веет скорее презрением, чем истинной заботой или тревогой. Однако Фазиль и сам был гомосексуалистом, который, помимо «Книги о женщинах», написал еще «Книгу о красивых мужчинах». Весьма показательно, что в первом случае заголовок не сопровождается никаким эпитетом, ни комплиментарным, ни каким-либо другим. Если бы обычному турку случилось застать свою жену с любовницей в момент их интимной близости, его реакцией было бы бурное возмущение, поскольку это бросило бы тень на его мужскую дееспособность. Никакой турок никогда не потерпел бы такого унизительного отношения к своему мужскому достоинству, даже если бы он имел сотни жен.

Такие привычки неизбежно должны были зародиться в среде страстных восточных женщин, скученных вместе и проживающих в роскошных условиях. Совершенно очевидно, что половое общение с единственным легально доступным мужчиной в силу своей эпизодичности никак не могло удовлетворять их и они часто чувствовали себя обделенными и разочарованными. Эти отношения поневоле приходилось сохранять в глубокой тайне, в противном слу чае любовниц ж дало суровое наказание, которому их подвергал разгневанный муж. Следует, однако, сделать оговорку, что это наказание, безусловно, оказалось бы еще более суровым, если бы муж застиг жену, совокупляющейся не с любовницей, а с любовником. В любом случае такая практика лесбийской любви служила еще одной причиной ревности и интриг среди обитательниц гарема.

Возникает вопрос: были ли эти женщины в целом счастливы или несчастны? Наблюдатель-европеец, даже при отсутствии у него религиозных предубеждений, будет склоняться к отрицательному ответу, учитывая длинный перечень ограничений женщин в правах. Турецкая жена всегда полностью отдавала себе отчет в том, что ей постоянно придется делить своего мужа с другими женами или наложницами. Она не могла рассчитывать даже на самое безобидное и ординарное социальное общение с другими мужчинами, какое в Европе принимается как нечто само собой разумеющееся. Какая бы то ни было интеллектуальная или даже частная жизнь была для гаремной затворницы понятием совершенно немыслимым и неслыханным. Поблизости всегда находились не только ее товарки, но и евнухи. Любой европейский психолог с уверенностью скажет, что подобные жесткие правила, которые уже в то время на Западе считались крайне унизительными для человеческого достоинства, должны были неизбежно привести к формированию глубокого комплекса неполноценности, со всеми вытекающими отсюда последствиями для психического состояния личности. Иногда это означало необратимые изменения в сексуальной ориентации.

Однако восточная психология в некоторых важных аспектах отличается от западной. Например, для отношения жителей Востока к самому акту полового общения совсем не характерна та странная смесь морального ужаса, физического отвращения и интеллектуального презрения, которая была типична для представителей западной цивилизации вплоть до недавнего времени. Восточная женщина ни в коем случае не обладает иммунитетом против ревности. Однако она не станет ненавидеть мужчину до самой смерти, как это бывает с итальянками или испанками, или безжалостно преследовать его всеми имеющимися в ее распоряжении средствами, как это делают англичанки, просто потому, что он спит с более удачливой соперницей. Как правило, на Востоке женщина не слишком расстраивалась из-за неудач на любовном фронте, которые случаются со всеми представительницами слабого пола. Тем более что почти все ее подруги рассматривали эту проблему с практической точки зрения, считая ее не более досадной, чем менструация. Мы можем быть совершенно уверены в том, что явление, которое сторонники моногамии называют супружеской неверностью со стороны мужа, никогда не имело большого значения для турецких женщин. Естественно, речь идет о периоде полигамных отношений.

Что касается нехватки общения с мужчинами в более раскованной атмосфере различных увеселительных мероприятий, то с такой же уверенностью можно утверждать, что турецкая женщина, которая не знала ничего подобного за всю свою историю, не рассматривала как ущемление своей свободы отсутствие в ее жизни вечеринок и пикников с участием представителей противоположного пола. Если ей случайно доводилось слышать о таких развлечениях, какие практиковались на Западе, для нее они казались имеющими не больше смысла, чем для любого иностранца те знаки нежности, которыми влюбленные принародно наделяют друг друга в Англии. Точно так же невозможно утверждать, что люди, недостаточное образование которых не позволяет им оценить всю прелесть интеллектуального общения, ощущают себя несчастными по этой причине. В действительности все обстоит наоборот, что может подтвердить любой интеллектуал, которому хоть когда-либо случалось побывать на плебейских, примитивных празднествах или в течение некоторого времени жить среди людей, не отличающихся изысканностью мыслей и нравов.

Все факты, имеющиеся в нашем распоряжении, указывают на то, что турецкие женщины в дни, когда у них в стране господствовали полигамные отношения, наслаждались жизнью в такой же полной мере, как и их европейские сестры, пусть эти наслаждения и не отличались особым разнообразием. Они предавались бурному веселью как в самом гаремлике, так и за его пределами. Огромное количество времени уходило у них на занятия, которым в глубине сердца преданы все женщины, даже самые суровые и аскетичные из них: утренний туалет и уход за внешностью, маникюр, педикюр, прическа, нарумянивание щек, подведение бровей и пр. Сюда же следует отнести сплетни, слухи, интриги, козни и заговоры. Кроме того, они любили пускать пыль в глаза, хвастать своими достоинствами и достижениями, иногда мнимыми, повествовать о своих любовных приключениях, прошлых и настоящих, и помыкать служанками-невольницами. Даже новички, попавшие в гарем совсем недавно, выполнявшие самую грязную работу и бывшие на побегушках, могли хотя бы мечтать об этой высшей форме наслаждения после того, как за плечами у них оставалось несколько месяцев пребывания в этом заведении. И у них имелись для этого определенные основания, поскольку текучесть гаремных кадров, если можно так выразиться, была относительно высокой. Туда регулярно поступали новые невольницы, и точно так же регулярно те, кто состарился на этой службе, получали выходное пособие и увольнялись, то есть происходил нормальный процесс ротации персонала, как и в любом правительственном учреждении, на которое во многих отношениях и походил большой гарем.

Однако в одном аспекте, и притом немаловажном, быт гаремов отличался от западных стандартов жизни, даже XIX в., в худшую сторону. Любой инспектор современных санитарно-эпидемиологических органов назвал бы это место ужасающим с точки зрения теперешних норм. Во-первых, там вовсю гуляли сквозняки и отсутствовало нормальное отопление. Условия для личного туалета и приготовления пищи проживавших там женщин были самыми примитивными. Не существовало никакого плана эвакуации людей на случай пожара. Помещения кишели клопами, тараканами и прочими насекомыми. Широко распространен был педикулез. Словом, все, как и везде на Востоке, что вело к разного рода инфекционным болезням. Этому способствовали также малоподвижный образ жизни и нечастое пребывание на свежем воздухе. Турецкие женщины почти не выходили на прогулки, и потому их движения были очень скованными и неуклюжими. Их ковыляющая походка стала пищей для многих шуток. Со стороны могло показаться, что на ногах у них были путы. Поскольку в переносном смысле их затворничество также можно назвать «путами», можно попытаться применить термин «путы» в качестве собирательного понятия, обозначающего несколько гаремов, по аналогии с «грядой» гор или «рощей» деревьев. Это будет вполне резонно и не слишком игриво.

Все эти факты позволяют сделать вывод, что для обитательниц гарема болезни были частым и, к сожалению, привычным явлением. Врачи-мужчины, естественно, в гарем не приглашались, а женщин с медицинским образованием в те дни в Турции не было. В таких случаях свои услуги предлагали некоторые женщины, достигшие пожилого возраста, что далеко не всегда приводило к желаемым результатам, даже в акушерском деле. Их методы, основывавшиеся на колдовстве, взывании к Аллаху и других невежественных предрассудках, нередко отличались бессмысленной жестокостью. Смертность была высокой. Мужья, пришедшие в отчаяние, иногда все же обращались за помощью к врачам-мужчинам. Однако эта на первый взгляд рациональная мера обычно мало чем помогала, так как на протяжении всего посещения врача за ним постоянно наблюдали хозяин дома и несколько евнухов. Лицо и тело больной не должны были обнажаться, и для постановки диагноза врач имел в своем распоряжении лишь ее руку и запястье.

Абдул-Меджид I, в царствование которого турецкие войска вместе с французами и англичанами принимали участие в Крымской войне 1853–1855 гг., испытывал симпатию к Западу и его достижениям в науке, технике и культуре. Он стал первым султаном, при котором Турция начала поддерживать постоянные дружеские отношения с европейскими державами. Личным врачом этого монарха стал доктор Зигмунд Шпитц, приглашенный из Германии. В дневнике этого врача мы находим запись, датированную пятницей 11 августа 1845 г. и представляющую собой одну из самых ярких и живых картин гаремного быта, открывшуюся глазам этого привилегированного наблюдателя.

Султан Абдул-Меджид I

«Султан, – пишет врач, – сообщил мне, что его третья жена и ее ребенок серьезно больны. Он высказал предположение, что состояние последнего безнадежно, а для его матери сохранился хотя бы проблеск надежды. Он пояснил, что обоих больных в течение нескольких месяцев безуспешно пытались лечить одна армянка и врач, которого она рекомендовала. «Мне бы хотелось, чтобы вы осмотрели их, – сказал султан, – потому, что это единственная женщина, которую я по-настоящему люблю. Я провел с ней многие годы. Пожалуйста, помогите ей, если еще есть какая-то надежда. Однако я хочу знать правду». На глазах у него показались слезы. Мы вместе отправились в гарем. Евнухи открыли двери и закрыли их сразу же, как только мы вошли. Мы оказались в коридоре, по которому еще никогда не ступала нога постороннего. Я был первым. Нам потребовалось около десяти минут, чтобы добраться до конца этого извилистого прохода. Впереди шли два евнуха, за ними следовал султан и затем уже я сам, опустив глаза книзу, как мне было приказано. Всякий раз, когда мы подходили к углу коридора, султан поворачивался ко мне и говорил с улыбкой: «Остановитесь, пожалуйста!» Я стоял неподвижно и ждал, пока женщины без вуалей, которые оказывались в коридоре впереди нас, разбегались с испуганными криками, шурша платьями и хлопая дверями своих комнат. Такая новизна ситуации, похоже, нравилась султану. Когда он подавал команду: «Вперед!» – мы возобновляли свой путь и, двигаясь таким образом, дошли до конца коридора, где была вторая дверь. Перед ней стоял начальник евнухов, который, взглянув на меня с изумлением, впустил султана внутрь.

Мы вошли в просторную палату, служившую, очевидно, прихожей, где прождали некоторое время, пока известие о нашем прибытии не разнеслось по всему гарему. Затем мы опять двинулись в путь. Первым шел султан, а затем я. Рядом со мной шел начальник евнухов, бдительно следивший за каждым движением моих ресниц. Мы миновали небольшое, но роскошное помещение, стены которого были украшены позолотой, а затем во шли в поистине величественный зал огромных размеров, свет в который поступал только сверху. Потолок покоился на двух рядах великолепных мраморных колонн. В боковых стенах находилось по нескольку дверей, скрытых за шторами из плотной красной ткани. Каждая дверь вела в отдельные апартаменты. За первой дверью слева находились покои матери султана. Затем шли комнаты его законных жен, и после них те, в которых жили одалиски. Султан приблизился к четвертой двери и, раздвинув шторы, вошел в небольшой холл, в конце которого виднелись другие шторы.

Как только я последовал за султаном в этот маленький холл, начальник евнухов схватил меня за руку. Однако султан приказал ему отпустить меня. Оказалось, что в этот момент по большому залу проходила юная девушка без вуали. Начальник евнухов свирепо посмотрел на нее. Тем временем султан вошел в комнату за шторами и жестом пригласил меня следовать за ним. В этих роскошно обставленных покоях у стены стояла кровать с балдахином из дорогой лахорской кашемировой ткани. Под покрывалами из той же ткани лежала больная султанша, ее лицо также было накрыто кашемировой шалью. Султан подошел к ней и тихо спросил: «Как ты себя чувствуешь, жена?» – «Хорошо, мой повелитель», – прозвучал в ответ слабый, но очень приятный голос. «А вот и мой доктор, – сказал султан. – Я полностью доверяю ему и хочу, чтобы ты ему тоже доверяла». – «Тебе достаточно приказать», – ответила больная женщина. Затем султан постарался убедить ее дать мне пощупать ее пульс. Она протянула мне изящную, нежную, но совершенно изможденную руку, судя по которой эту женщину снедала тяжелая и, возможно, неизлечимая болезнь. После этого султан осведомился у меня, не желаю ли я посмотреть заодно и ее язык. Я сказал, что да, и он сам откинул шаль, которая скрывала ее голову. Такого красивого лица мне еще никогда не доводилось видеть. Оно несло на себе печать страдания. Его цвет был болезненно-желтым, а глаза по этой же причине лихорадочно блестели. После того как я завершил осмотр, султан опять накрыл лицо больной шалью. Тем временем в комнате появилась знаменитая армянка, с которой у меня произошла долгая и оживленная дискуссия. Она высказала мне свое мнение и дала мне свой совет. Тем временем от моего внимания не ускользнуло, что кто-то очень осторожно раздвинул внешние шторы и через крошечную щель сказал армянке: «Ты не знаешь, о чем говоришь. Пусть доктор придет ко мне». И только позднее я узнал, что это была мать султана. После того как мы вышли из комнаты, где находилась больная, султан отвел меня в ее покои, хотя сам он не стал туда заходить. Нас с армянкой отделял от матери Абдул-Меджида лишь занавес. Мы опять во всех подробностях обсудили курс лечения и состояние больной, причем спор был жарким. Армянка противоречила матери султана, сказав, что лечение, назначенное немецким врачом, не принесет больной никакого исцеления. Затем султан вывел меня из большого зала в маленькую комнату, о которой уже упоминалось выше, и поинтересовался моим мнением. Однако, каково бы ни было мое мнение, я не мог взять на себя одного всю ответственность. Поэтому я объяснил монарху, что хотя мой профессиональный осмотр благодаря его присутствию и был гораздо более детальным, чем позволял обычный этикет, все же я был не в состоянии поставить окончательный диагноз сию минуту и считал себя обязанным побеседовать с врачами, которые лечили больную до меня».

В другой записи, сделанной 16 сентября 1845 г., говорится: «Прежде чем меня отвели к султану, я встретился с Гамидом-беем, первым камергером, который сообщил, что мне опять будет предоставлена возможность посетить гарем. Он также посоветовал мне не упоминать в этот раз о моем отрицательном отношении к таким посещениям. Когда я предстал перед султаном, он сказал: «Я знаю, что это поручение вам не по душе. Вы опасаетесь по незнанию совершить нечто, что шло бы вразрез с этикетом. Вы также полагаете, что вам вряд ли удастся добиться успеха в лечении женских болезней. Кроме того, вы боитесь в случае неудачи вызвать мой гнев. Вам нечего бояться. Я уже доверился вам и знаю, что в худшем случае от ваших лекарств не будет никакого вреда. Если Аллаху будет угодно, они, возможно, даже излечат больную. Что касается других опасений, которые вы испытываете, то могу вас заверить, что в этом случае они необоснованны. Я не собираюсь на этот раз просить вас осмотреть молодую женщину, но отведу вас к моей матери, очень спокойной и рассудительной даме пожилого возраста. Она не будет испытывать по отношению к вам каких-либо предубеждений или мешать вам исполнять ваши профессиональные обязанности. Ее здоровье в последнее время сильно пошатнулось, и она почувствовала себя так плохо, что мы с ней даже плакали».

На глаза у него опять навернулись слезы. Он зашел внутрь гарема, но вскоре вернулся и сообщил мне, что его мать вышла на прогулку! Он предложил, чтобы я последовал за ней в сопровождении евнуха, которому было приказано представить меня старой султанше в качестве личного врача султана и попросить от его имени позволить мне взяться за ее лечение и, если необходимо, помочь мне преодолеть некоторые неловкие моменты, которые могли у меня возникнуть.

В кресле, стоявшем во дворе, я увидел женщину, закутанную в просторный и длинный халат. Ее лицо скрывала накидка. Я приблизился к ней, следуя за своим черным провожатым. Как только последний передал ей устное послание султана, она благожелательно приняла меня и пригласила сесть. Так как другого кресла или стула поблизости не оказалось, мне пришлось сесть прямо на плитки, которыми был вымощен двор. Я мог видеть сквозь полупрозрачную ткань накидки, как она покраснела от удовольствия, когда я объяснил цель своего прихода. Она отвечала на мои профессиональные вопросы спокойно, без смущения. Я заметил ее изящную, ослепительно-белую руку, а также то, что у нее были правильные черты лица, выражавшие ум и энергию, и очень стройная фигура. Этой женщине, родом из Грузии, на вид было около тридцати пяти лет. Она распрощалась со мной любезно и попросила меня приготовить необходимые лекарства моими собственными руками.

Затем она достала из кармана своего халата кошелек, туго набитый золотыми монетами, и отдала мне через евнуха.

Я поспешил назад к султану с докладом о состоянии здоровья валиде-султан. Он порекомендовал мне отнестись к его матери со всем вниманием и заботой, на какие я только был способен, тихо сказав: «Она не дерево, которое каждый год цветет и дает плоды. Однако я не хочу, чтобы ее постигла преждевременная смерть из-за неправильного лечения!» Он также поинтересовался, не собираюсь ли я дать его матери то же лекарство, которое я прописал ранее ему от совершенно иной болезни и которое оказало на него чрезвычайно благотворное воздействие. Султан добавил еще, что у европейцев всегда бытовало неправильное представление о семейном образе жизни на Востоке. Жители Востока, сказал он, такие же люди, как и все прочие. «Вы слышали когда-нибудь хоть одно неприятное слово от меня или моих родственников? И не услышите! У нас с вами была возможность хорошо узнать друг друга. Мы друзья!»

Молодой правитель огромной Османской империи, которому в то время исполнилось всего лишь двадцать два года, в данном случае вел себя как истинный джентльмен, а его еще совсем не старая мать, которая родила его, когда ей должно было исполниться только двенадцать лет, как настоящая леди.

II

Взгляды на турецкие гаремы, широко распространенные в Европе XIX в., в целом отличались далеко не комплиментарным характером. В Англии они основывались на сведениях, полученных от миссионеров и советников, и, разумеется, страдали тенденциозностью, что позволяло рисовать общую картину только черной краской. Набожная аудитория в ужасе ахала и, воспылав сочувствием к бедным созданиям, томящимся в неволе, принималась развязывать кошельки, щедро отсыпая пожертвования. Предрассудки и предубеждения, которые испытывал рядовой миссионер, усугублялись еще и тем обстоятельством, что Турция всегда представляла собой неблагодарное поле деятельности для пропаганды христианских идей. «Несчастные рабы», как правило, не проявляли почти никакого интереса к радужным перспективам обращения в западную религию.

Среди тем, которые миссионеры любили педалировать на этих собраниях, был неоспоримый факт принадлежности большей части обитательниц гаремов высших сановников к белой расе. При этом миссионеры не забывали упомянуть, что эти наложницы являлись невольницами. В то время общество и так чрезвычайно возбуждалось агитацией, призывавшей покончить с позорной торговлей африканскими рабами. Однако никто, заявляли обличители ислама, ни слова не говорил о бедных черкешенках, грузинках и даже подданных европейских стран, находившихся не так уж далеко от Англии и Франции, согласно утверждениям доброхотов-миссионеров, похищенных, подобно другим «белым невольницам», на потеху богатым туркам. Однако, как мы уже имели случай убедиться, факты свидетельствовали об обратном. В подавляющем большинстве случаев белые девушки попадали в гаремы без всякого принуждения, мечтая улучшить свое материальное положение. В поселениях Кавказа, Греции и других регионов, расположенных поблизости от Леванта[50], из поколения в поколение передавались предания о том, какую легкую и сытую жизнь ведут девушки, которым посчастливилось стать невольницей турка – серьезного, угрюмого мужчины, – которого они почти не видят, но который заботится о том, чтобы они жили в роскоши и имели своих собственных служанок-невольниц.

Если же она оставалась у себя на родине, то в девяти случаях из десяти ее ожидали жизнь в ужасающей нищете, изнурительный физический труд и плохое обращение вплоть до побоев. При таких обстоятельствах приток девушек в турецкие гаремы не ослабевал. Прибегать к похищениям не было необходимости. Отцы и братья, так же как и сами девушки, смотрели на этот путь своих дочерей или сестер к благополучию с практической точки зрения. У них был в этом деле свой личный, если не сказать алчный, интерес. Когда турецкое правительство в конце концов наложило запрет на такую торговлю, многие из этих родственников пускались на все хитрости, чтобы обойти закон, и при этом «жертвы» помогали им самым добросовестным образом.

Европейские леди (благополучно миновавшие возраст киднеппинга) также сетуют на мрачную унылость гаремов, которые они удостоились чести посетить, и утверждают, что «там не было ничего, что могло бы привлечь внимание». Дело в том, что эти дамы полностью игнорируют то обстоятельство, что хозяйки гаремов отличались совершенно иными домашними вкусами. Еще их шокировало наличие у четырнадцатилетних мальчиков одалисок. Последних дарили своим сыновьям отцы, которые, как и все люди, обладающие восточным менталитетом, стремились как можно раньше получить подтверждение способности своих сыновей к продлению рода, поскольку на Востоке ей, как нигде больше, придается исключительное значение. Эти отцы не видели причины, мешавшей тут же использовать указания природы на половую зрелость с лучшей результативностью, чем это обычно делается на Западе. В целом следует признать, что европейские критики женского пола, значительное число которых в действительности составляли жены послов, аккредитованных при Высокой Порте, отважившись на столь невежественную клевету, отплатили черной неблагодарностью за оказанное им гостеприимство.

В 1881 г. в газете «Манчестер икземинер» была опубликована статья «Рабы Востока». Ее автор, очевидно, задался целью привести читателей в ужас с помощью примеров, взятых из рыночной практики, хитро сообразив, что цифры способны гораздо лучше воздействовать на воображение среднего манчестерского обывателя, чем обычная риторика. В те дни белый мальчик в возрасте от восьми до четырнадцати лет стоил на Востоке кругленькую сумму в 30 фунтов стерлингов и в два раза дороже, если он умел готовить. Десятилетнюю девочку можно было приобрести за 20 фунтов. Однако, если ее возраст составлял от двенадцати до шестнадцати лет, если она умела играть на музыкальных инструментах, читать и писать, продавец мог выручить за нее до семисот фунтов, что в тот золотой век равнялось сегодняшним двум тысячам фунтов. Этой последней цифры могла достигнуть в 1881 г. стоимость женщины, являвшейся идеалом любого турка: блондинки с черными глазами, умевшей петь, танцевать, играть на музыкальных инструментах и готовить. Все эти цифры относились лишь к белокожим невольникам. Цены на чернокожий живой товар были значительно ниже. Негр стоил в среднем около восемнадцати фунтов, а негритянка около пятнадцати. Черные евнухи котировались, однако, довольно высоко, до восьмидесяти фунтов.

Статистические данные, приведенные «Икземинером», возможно, не отличаются особой точностью. Скорее всего, здесь дело обстоит так же, как и с фактами, которые сообщали миссионеры и женщины из Западной Европы. В действительности о турецких гаремах в то время было мало что известно наверняка. Правда начала выплывать наружу только после революции 1909 г., и впервые в Европе узнали о компенсациях, которые получали «белые рабы» за потерю своих европейских привилегий. История, приведенная ниже, была опубликована в сборнике, вышедшем в 1914 г. под названием «Сказки из Турции». Она проливает свет на супружеские отношения и семейные условности, типичные для турецкого общества в течение всей его предыдущей истории.

Некий мусорщик усердным трудом скопил пятьсот пиастров и отдал их на сбережение кади (местному судье), с тем чтобы увеличить эту сумму до семисот пиастров и затем оставить работу и существовать на эти деньги. Однако через некоторое время он передумал и попросил кади вернуть деньги. Кади улыбнулся и ответил, что не помнит, чтобы ему когда-либо приходилось брать деньги у мусорщика.

Вскоре после этого случилось так, что несчастному, которого бессовестно обманул жадный чиновник, пришлось убирать мусор под забранными жалюзи окнами одного гарема. Задумавшись о своей беде, этот человек не заметил, как из его груди вырвался громкий вздох, скорее похожий на стон.

«Что случилось? – прозвучал из-за непроницаемых жалюзи очаровательный женский голос. – Расскажи мне, что тяжким грузом лежит у тебя на сердце и не дает покоя?» Мусорщик поведал невидимой собеседнице о своем несчастье. Женщина успокоила его: «Я помогу тебе вернуть свои деньги. Не думай больше об этом. Явись завтра к кади за час до того, как наступит полдень, попроси у него опять свои деньги, и ты их получишь».

Мусорщик засомневался. Кади казался ему недосягаемым и всемогущим. Однако он все же согласился сделать так, как ему предложила таинственная доброжелательница, тем более что в ее словах чувствовалась уверенность. На следующий день к кади явилась пышно разодетая гостья с лицом, закрытым от любопытных глаз плотной накидкой. Судя по властной манере держаться, это была состоятельная женщина, привыкшая к почтению. Она показала кади очень красивую шкатулку с драгоценностями и сказала этому бесчестному человеку, что ее муж, который ранее уехал по делам в Египет, попросил ее присоединиться к нему. Не будет ли кади столь добр присмотреть за драгоценностями до ее возвращения? Она открыла шкатулку. Кади не мог оторвать своих хищных глаз от ее ценного содержимого и уже хотел ответить согласием на просьбу женщины, как вдруг в его кабинет вошел мусорщик и смиренно – так, как ему посоветовали за день до этого, – изъявил желание получить назад свою собственность.

«Ну конечно же, достойнейший друг!» – вскричал кади, который испытывал огромный энтузиазм от сокровища, что казалось, само плыло ему в руки. И теперь он хотел убедить явно богатую посетительницу в своей абсолютной надежности. Он приказал своему писцу немедленно выплатить мусорщику более пятисот пиастров. Ведь это был такой пустяк по сравнению с тем, что стоили драгоценности.

Однако едва мусорщик успел уйти вместе со своими деньгами, а знатная леди закрыла шкатулку, собираясь отдать ее судье, как в помещение вбежала молодая невольница и бросилась на колени перед гостьей.

«Ваше высочество, – воскликнула она не в силах скрыть свое возбуждение, – только что из Египта возвратился ваш высокочтимый муж-паша. Он с нетерпением ждет вас! Сразу же после того, как он отправил вам последнее письмо, ему удалось быстро покончить со всеми своими делами и вернуться к своей любящей семье!»

Знатная дама, изобразив радостное изумление, тут же положила в карман шкатулку с драгоценностями, рассыпавшись в извинениях перед остолбеневшим кади, направилась к выходу вместе со своей служанкой, которая, разумеется, была посвящена заранее во все подробности предстоящего спектакля.

Эта откровенная демонстрация чувства демократизма, привязанности к семье, полной свободы действий, энергии разума и бесстрашного разоблачения лихоимства чиновников, которой поражает таинственная героиня этой сказки, в значительной степени противоречит понятиям, которые до сих пор преобладают в Европе и согласно которым обитательниц турецкого гарема характеризовали снобистское самодовольство, ненависть к своим хозяевам, привычка к уединению, глупость, лень, трусость, злобный нрав и полная развращенность. Приведенная выше история, конечно же, вымышлена от начала и до конца. Однако если бы тот, кто ее рассказывал где-нибудь на улице, допустил хоть малейшее несоответствие подлинным реалиям турецкого быта, его тут же подняли бы на смех.

Обратимся к еще одной довольно известной сказке из того же сборника, в которой повествуется о том, как неизвестная покупательница оставила на прилавке у одного молодого купца маленький мешочек из черной ткани. Эта женщина произвела на торговца такое глубокое впечатление своим приятным голосом и элегантными манерами, что он забыл обо всем на свете и спохватился только тогда, когда покупательницы уже и след простыл.

Тогда купец решился развязать мешочек. Внутри его он обнаружил двенадцать пшеничных зерен и больше ничего. Мучимый любопытством, он обратился к жене за разгадкой столь оригинального способа общения.

«Ну и глупец же ты, муженек! – воскликнула его смышленая супруга. – Все ясно как день. Она живет в доме номер двенадцать, на Пшеничном Рынке. Ее дом легко узнать по черной двери».

Купец опрометью бросился по указанному адресу. Дверь ему открыла женская фигура с лицом, спрятанным под накидкой. В ней он тотчас же узнал женщину, которая оставила у него на прилавке мешочек. Однако, вместо того чтобы заговорить с ним, эта леди выплеснула на улицу воду из таза, а затем захлопнула дверь перед самым носом у купца.

– Что все это может означать? – спросил изумленный купец у своей жены, вернувшись домой.

– Какой же ты тупица! – воскликнула она. – Позади дома несет свои воды стремительный поток. Она хочет, чтобы ты пошел этим путем.

Купец нашел речку и, следуя ее берегом, вышел к загадочному дому с обратной стороны и постучал в заднюю дверь. На этот раз ему никто не открыл. Вместо этого у верхнего окна появилась все та же фигура, закутанная в плотные одежды, показала зеркальце, перевернула его обратной стороной и затем исчезла.

Многострадальная супруга торговца, к которой тот опять обратился за объяснением, вздохнула и ответила: «Ты должен зайти к ней, когда луна повернется другой стороной. Это произойдет за два часа до полуночи».

Окрыленный надеждой купец в который уже раз выскочил из дома. И теперь ему повезло. Женщина спустилась по лестнице в сад гарема, и купец поведал ей о своей неутоленной любви. Однако в тот момент, когда она уже, казалось, была готова уступить его красноречию, в сад вбежали стражи порядка и задержали обоих любовников за поведение, не достойное мусульман.

На следующий день жена купца, которая, несмотря на все свое внешнее безразличное отношение к намерению мужа изменить ей, все же известила стражников о его предстоящей встрече с другой женщиной, отправилась в тюрьму, где содержались ее муж и таинственная незнакомка. Сказав стражникам, что она принесла несчастным узникам еду, жена купца получила разрешение навестить несостоявшуюся любовницу в ее камере и заключила с ней сделку: «Ты оставишь моего мужа в покое, а я займу твое место здесь и как-нибудь расхлебаю ту кашу, которую ты заварила».

Женщины поменялись одеждой. Нарушительница приличий выскользнула за ворота тюрьмы и была такова, а жена купца осталась вместо нее в камере. Когда оба узника предстали перед судьей, предприимчивой женщине не составило особого труда доказать, что она является законной женой арестованного. Она подняла большой шум по поводу необоснованного задержания невинных людей, и оба обвиняемых были оправданы без всяких последствий для их репутации.

Комментарии здесь, пожалуй, излишни. Следует, правда, добавить, что турецкий читатель не найдет ничего странного в том, что муж обратился к своей жене за помощью в таком интимном деле. Кто же еще, как не любящая и искушенная в житейских делах спутница жизни, дала бы ему лучший совет?!

Истина состоит в том, что обитательницы гаремов прекрасно осознавали ситуацию, в которой находились, и были готовы сделать все, что ожидали от них мужья взамен. Они ели и пили изысканные блюда и напитки, когда хотели. У них не существовало никакого твердого распорядка дня. Они спали сколько угодно, играли в различные игры как внутри гарема, так и на свежем воздухе, занимались интригами, направленными против той, которая на данный момент являлась фавориткой хозяина, или, наоборот, интриговали в ее пользу. Однако чаще всего они преследовали цель упрочить положение, свое и своих подруг, и ухудшить шансы соперниц в бесконечной борьбе за более высокое место в сложной иерархии этого специфического института. В часы досуга они курили трубки, набитые знаменитым турецким табаком. Это курение было настоящим ритуалом, который неплохо иллюстрирует пристрастие турок к красочным церемониям и неторопливый образ жизни обитательниц гаремов, не знавших, как убить время.

Невольники, назначенные для этой службы, должны были следить за состоянием трубок, продувать их, готовить табак и другие ингредиенты, например опиум или гашиш, и подавать трубки, набитые ароматной смесью, своим хозяйкам и их гостьям. Чтобы вся эта процедура происходила на должном уровне, были необходимы долгие годы практики. Требовалось разбирать трубку и тщательно чистить каждую ее часть: длинный чубук из вишневого дерева, украшенный драгоценностями мундштук и чашку или люльку для табака. Табачные листья следовало крошить на как можно более мелкие части, которые при прикосновении должны были ассоциироваться с пухом.

Затем следовал особый этикет презентации. Невольница должна была держать трубку в правой руке посредине чубука и на уровне рта курильщицы. Она медленно и грациозно подводила мундштук к губам своей госпожи, которая ожидала его и затем перехватывала чубук. Затем невольница медленно опускала люльку в небольшой металлический поднос, который она сначала держала в левой руке, а потом помещала на специальную подставку или маленький стол. В завершение церемонии она прощалась и удалялась.

Другие ритуалы: одевание, раздевание, омовение, натирание тел наложниц благовониями и удаление волос с помощью бритвы – также требовали специальной подготовки невольниц. Волосы как на лобке, так и под мышками регулярно сбривались. Точно так же поступали с растительностью на верхней губе, где у восточных женщин и жительниц южноевропейских стран часто растут усики. Невольницы, развлекавшие наложниц пением, танцами или игрой на музыкальных инструментах, также проходили тщательное обучение. Что касается принятия ванн, то знаменитые и изощренные турецкие бани, которые так часто встречаются в европейских городах, берут свое начало от византийской модели, которая в свою очередь пришла из Древнего Рима и Греции. В Турции это заведение состояло только из ряда маленьких фонтанов, бивших из стены, и массажного стола, стоявшего посреди помещения. Омовение или купание в банях было одним из главных развлечений турецких женщин, живших в гаремах. Дело в том, что общественные бани являлись местом, где они могли встречаться с подругами в более непринужденной обстановке. Лишь там они избавлялись от необходимости мириться с присутствием вездесущих евнухов хотя бы на несколько часов и имели возможность обменяться последними слухами и сплетнями.

Как леди Мэри Монтегю в XVIII в., так и мисс Джулия Пардоу в XIX в. оставили яркие описания турецких публичных бань, где, однако, не существовало бассейнов для купания. Бани начинали свою работу в восемь часов утра и закрывались после захода солнца. Мужчины и женщины посещали их в разные дни.

Маленькая купальщица в гареме. Худ. Ж.-А.-Д. Энгр

Первая из уже упоминавшихся англичанок пишет в марте 1717 г.: «Я отправилась в баню часов в десять утра. Там уже было полно женщин. Это здание сооружено из камня в форме купола. Окон нет, но вверху в потолке есть отверстие, через которое поступает вполне достаточно света. Пять таких куполов соединены вместе, причем крайнее помещение по размеру уступает остальным и служит прихожей или раздевалкой, и у его двери стоит привратница. Знатные леди обычно дают этой женщине чаевые – крону или десять шиллингов, и я не забыла эту церемонию. Следующее помещение очень большое и отделано мрамором, и вокруг, вдоль стен, на некоторой высоте над полом идут две мраморные полки, одна выше другой. В этой комнате я насчитала шесть фонтанов, дававших холодную воду, которая падала сначала в мраморные углубления, а затем текла по полу в маленьких канавках, сделанных специально для этой цели. Они вели в соседнее помещение, немного меньшее по размеру и имевшее то же расположение мраморных полок, однако там было так жарко, что находиться в нем в одежде было совершенно невозможно. Вдобавок воздух там был насыщен парами серы, поступавшей из ванн, которые находились рядом. Два других купола представляли собой горячие бани, и в одном имелись краны с холодной водой, благодаря чему моющиеся могли регулировать температуру воды по своему усмотрению.

На мне была моя дорожная одежда, то есть платье для верховой езды, которое явно показалось им не очень обычным. И все же ни одна из этих женщин не выказала ни малейшего удивления, ни неприличного любопытства. Все отнеслись ко мне со всей любезностью и предупредительностью, какую от них только можно было ожидать. Я не знаю ни одного европейского двора, где дамы отличались бы столь вежливыми манерами по отношению к незнакомке. Полагаю, что всего там мылось около двух сотен женщин, и, несмотря на такое огромное количество, я не заметила ни одной презрительной улыбки или насмешливого шепота, которые так характерны для наших собраний, когда на них появляется женщина, чья одежда не совсем соответствует требованиям моды. Они то и дело произносили «узель, пек узель», кивая в мою сторону, что по-турецки означает «очаровательная, очень очаровательная». На первом ряду мраморных полок лежали подушки и красивые ковры с густым ворсом, на которых сидели леди, а на втором ряду, за ними, сидели их невольницы. Нельзя было заметить никакого различия между ними, поскольку все они находились в том состоянии, в каком их родила мать, то есть, попросту говоря, они были обнаженными, и все достоинства и недостатки их тел представали налицо без всяких прикрас или утайки. И все же следует отдать им должное: они не позволяли себе даже такой малости, как двусмысленная улыбка или нескромный жест. Их походка и все движения были исполнены той же величественной грации, какой, судя по описанию Мильтона[51], обладала наша общая мать.

Среди них было немало женщин, отличавшихся таким же совершенством пропорций, что и богини, вышедшие из-под кисти Тициана[52].

Их кожа поражала ослепительной белизной, с которой контрастировал иссиня-черный цвет их прекрасных волос, которые, заплетенные во много косичек, ниспадали на их плечи. В косички были вплетены либо жемчужины, либо ленты. Эти женщины великолепно подходили для того, чтобы представлять собой грации[53].

Находясь здесь, я убедилась в справедливости мысли, которая часто приходила мне в голову: если бы существовал обычай или мода ходить обнаженными, то лицо, скорее всего, оставалось бы незамеченным. Я заметила, что леди, обладавшие тончайшей кожей и наиболее изящными формами, пользовались наибольшей долей моего восхищения, несмотря на то что их лица были иногда не такими красивыми, как у их товарок. Говоря по правде, я даже пала настолько низко, что про себя начала очень сожалеть о том, что мистер Джервас – я имею в виду Чарльза Джерваса (1675–1739), художника-портретиста, переводчика «Дон Кихота» и друга Попа[54] – не мог превратиться в невидимку и присутствовать там. Возьму на себя смелость предположить, что вид столь многих красивых женщин, совершенно нагих и в разнообразных позах (одни заняты разговором, другие моются, третьи пьют кофе или шербет, а четвертые разлеглись на подушках, в то время как их невольницы, хорошенькие девушки лет семнадцати-восемнадцати, заплетают им косы), наверняка повлиял бы на его искусство. Короче говоря, это женская кофейня, где обмениваются последними городскими новостями, изобретают сплетни, злословят и т. д. Этому развлечению они предавались, как правило, еженедельно и оставались там не менее четырех или пяти часов и не простужались, когда выходили сразу же из горячей бани в холодное помещение, что меня очень удивило. Леди, которая, судя по всему, пользовалась среди них наибольшим уважением, упрашивала меня сесть рядом с ней и уже принялась раздевать меня, чтобы я помылась. Я с трудом убедила ее, что я не испытываю нужды в подобных услугах. Однако все они с таким пылом стали уговаривать меня, что мне пришлось расстегнуть мою рубашку и показать им свой корсет. Это их успокоило. Я увидела, что они поверили, что я наглухо застегнута в этом устройстве и не в моих силах его открыть, каковую хитрость они приписали моему мужу».

Будучи не только светской, но и очень прогрессивной женщиной, леди Мэри опередила свое время как по общему уровню культурного развития, так и в смысле житейской практики, и потому данный случай немало ее позабавил. Она опять ссылается на него, описывая другой эпизод.

«Одним из лучших проявлений гостеприимства в Турции считается приглашение посетить хозяйскую баню, и когда меня представили, хозяйка дома подошла ко мне и принялась раздевать меня, что также считается знаком почтения, оказываемого чужеземцам. После того как она сняла с меня платье и увидела мой корсет, на ее лице отразилось немалое изумление. Она тут же воскликнула, обращаясь к другим женщинам, присутствовавшим в бане: «Идите сюда и посмотрите, как жестоко обращаются с английскими леди их мужья. По сравнению с этим вы можете похвастаться тем, что пользуетесь куда большими свободами, ведь вас не запирают в ящик!»

Далее леди Мэри рассказывает о критическом отношении турецких женщин к европейской одежде. «Знатные дамы Константинополя имели обыкновение сильно удивляться, видя, что я всегда хожу с открытой грудью. Сколько я ни пыталась им втолковать, что в моей стране так делают все женщины, и сколько доводов ни приводила в пользу этого обычая, все было тщетно. Они никак не могли примириться с таким неприличием. Для них обнаженная грудь считалась нарушением общественной морали, и одна турчанка, после того как я исчерпала все доводы в защиту этой моды, сказала: «О, моя султанша, тебе никогда не удастся защитить обычаи твоей страны, несмотря на весь твой ум. Но я вижу, что ты все равно будешь стоять на своем, поэтому не буду больше об этом разговаривать!»

Наконец леди Мэри, не желая больше возбуждать всеобщее недовольство своей обнаженной грудью, сшила себе турецкое платье, которое она описывает следующим образом:

«Первой деталью моей одежды являются шаровары, такие широкие и длинные, что достают до туфель и скрывают ноги более скромно и надежно, чем нижние юбки. Они сшиты из тонкого розового шелка, расшитого серебряными узорами в виде цветов. Мои туфли сделаны из белой телячьей кожи, украшенной золотым рисунком. Сверху на все это одевается халат из красивого ажурного белого шелка, по краям отделанного вышивкой. Широкие рукава этого халата такой длины, что рука наполовину не доходит до конца. На шее халат застегивается на алмазную пуговицу, однако форма и цвет груди очень хорошо различаются через него. Антери – это жилет из белой и золотой шелковой ткани, который шьется по форме тела, имеет широкую золотую кайму и застегивается на алмазные или перламутровые пуговицы. Он также снабжен очень длинными рукавами, откидывающимися назад. Мой кафтан сшит из той же ткани, что и шаровары. Это платье, в точности повторяющее формы моего тела и доходящее до моих ступней. Его рукава очень длинные, но узкие. Поверх всей этой одежды повязывается пояс шириной примерно в четыре пальца, который те, кто может себе это позволить, украшают алмазами или другими драгоценными камнями. Те же, кому эти расходы не по карману, носят атласные пояса с очень затейливыми узорами, однако спереди пояс закрепляется с помощью алмазной пряжки. Курди – это широкий просторный халат, который надевают смотря по погоде. Его шьют из дорогой парчи (мой курди – зеленого и золотого цвета), и он обычно оторочен мехом либо горностая, либо соболя. Рукава очень короткие, чуть ниже плеча. Головной убор состоит из тюбетейки. Зимняя тюбетейка сделана из красивого тонкого бархата, усыпанного жемчугом или алмазами, а летняя – из легкой блестящей серебристой ткани. Этот головной убор носится набекрень, то есть на одной стороне головы, и слегка сбит вниз. Он снабжен золотой кисточкой, и, кроме того, с каждой стороны, справа и слева, его дополняют алмазные цепочки или носовые платки с искусной вышивкой. Волосы по обе стороны головы укладываются ровно, и здесь дамы могут дать волю своему вкусу. Одни украшают свои головы цветами, другие пером цапли или аиста, то есть поступают так, как заблагорассудится. Однако сейчас здесь в моде большой букет искусственных цветов, изготовленных из драгоценных камней, то есть хризантемы из жемчуга, розы из рубинов различных оттенков, жасмин из алмазов, нарциссы из топазов и т. д. Все эти камни так хорошо обработаны и подобраны, что трудно представить себе что-либо более прекрасное. Волосы заплетены в косы, в которые вплетены нити жемчуга или разноцветные ленты, каковых здесь всегда имеется в большом избытке. Эти косы спадают по спине во всю длину».

Так одевались женщины из гарема состоятельного турка. Относительно же повадок и обычаев этих созданий леди Мэри пишет следующее: «Что же до их нравственности или добропорядочности, то я могу сказать, что здесь все обстоит точно так же, как и у нас. И турецкие дамы не совершают греховных поступков больше нас просто потому, что не являются христианками. Теперь, когда я немного познакомилась с их образом жизни, я не могу не восхититься либо исключительной сдержанностью, либо крайней тупостью всех писателей, которые рассказывают о них. Очень легко заметить, что они располагают большей свободой, чем мы. Ни одной женщине, даже самой знатной, не разрешается выходить на улицу без двух накидок; одна закрывает все ее лицо, кроме глаз, а другая скрывает всю голову вместе с головным убором и свисает до середины спины. Очертания же их тел полностью неузнаваемы под тем, что они называют «фериджи», без которого никакая женщина не появляется на людях, кем бы она ни была. У этого фериджи короткие рукава, доходящие до кончиков пальцев, и в него можно завернуться несколько раз, подобно плащу для верховой езды. Нетрудно догадаться, что все это преображает фигуру и внешность женщины до неузнаваемости, и потому невозможно отличить знатную даму от ее служанки-невольницы. И даже самый ревнивый муж не в состоянии узнать свою жену, если встретит ее на улице. Нужно добавить, что ни один мужчина не осмелится ни прикоснуться к женщине в любом публичном месте, ни пойти за ней.

Этот обязательный маскарад дает им (женщинам) полную свободу действий, то есть они могут поступать в согласии со своими наклонностями, не опасаясь возможного разоблачения. Самым распространенным способом завязать любовную интрижку было послать будущему любовнику весточку о встрече в ювелирной лавке, принадлежащей какому-нибудь еврею. Эти лавки пользуются здесь такой же дурной славой, как наши индейские дома. И даже те, кто не пользуется ими с такой целью, не гнушаются ходить туда ради пустого времяпрепровождения. Они быстро покупают товар на пенни и долго крутят в руках дорогие вещи. Знатные дамы, как правило, держат свои имена в секрете от любовников. Они делают это так искусно, что их кавалеры очень редко догадываются об имени той, с кем поддерживали интимную связь в течение полугода, а то и более. Вы можете легко себе представить, как ничтожно мало количество верных жен в стране, где им не приходится опасаться какого-либо подвоха со стороны любовника, и мы видим, что у очень многих наших женщин хватает смелости идти на такой риск на этом свете, несмотря на то что их постоянно пугают карами на том свете. Для турецких женщин такого пугала не существует. Точно так же не слишком они побаиваются и гнева своих мужей. Эти женщины сами распоряжаются всеми своими деньгами и при разводе забирают их с собой, а также те деньги, которые муж обязан дать им по закону.

По зрелом размышлении я пришла к выводу, что именно турецкие женщины являются самыми свободными людьми во всей Османской империи, и даже сам Диван[55] отдает им дань уважения.

А Великий султан, если ему случается казнить пашу, никогда не нарушает привилегию гарема, который не подвергается обыску, и все находящееся там имущество достается вдове. Они являются королевами своих невольниц, на которых муж не имеет права посмотреть хотя бы краешком глаза, – объективности ради следует заметить, что леди Мэри здесь, конечно же, имеет в виду лишь очень богатые гаремы, хотя речь не идет о собственном заведении султана, уникальном в своем роде, – если только таковыми не являются пара-другая женщин пожилого возраста, которых избирает его жена. Это правда, что их закон разрешает иметь четырех жен. Однако на практике не встречается мужчин, занимающих видное положение в обществе, которые воспользовались бы этим правом, или знатных женщин, которые согласились бы терпеть такое унижение. Если же мужу случится проявить непостоянство (поскольку такие вещи имеют место), он содержит свою любовницу в отдельном доме и приходит к ней, стараясь сохранять такие посещения в тайне точно так же, как это происходит в Европе. Из всех здешних вельмож, которые мне известны, лишь казначей содержит значительное количество невольниц для своих целей, то есть тех женщин, которые живут на его половине дома, так как невольница, после того как ее отдали в услужение леди, находится полностью в ее распоряжении, и при этом о нем говорят как о распутнике (у нас таких называют вольнодумцами), и его жена отказывается встречаться с ним, хотя она и продолжает жить в его доме».

Мы должны принять как нечто само собой разумеющееся, что леди Мэри передает в точности то, что ей рассказывали. Она не принадлежала к той породе людей, которые искажают факты в угоду субъективным соображениям. Однако трудно себе представить, что состоятельный турок, имеющий свободный доступ в свой собственный гарем, вдруг по доброй воле лишил себя возможности наслаждаться общением с какой-либо из обитательниц последнего только потому, что его жене это могло не понравиться, если только он не был одним из тех несчастных пашей, которых султан выбрал в мужья своей сестре или дочери вне зависимости от того, нравилось это паше или нет. В последнем случае он немедленно сам становился рабом своей жены, которым она помыкала. Возможно, здесь речь идет лишь о тех джентльменах, с которыми леди Мэри имела контакты. Как бы то ни было, но турки, будь то женщины или мужчины, как правило, вели себя крайне сдержанно и даже некоммуникабельно, когда дело касалось их частной жизни. Никак нельзя исключить, что они намеренно вводили в заблуждение знатных и очаровательных европейских леди, которые подвергали их чуть ли не перекрестному допросу по этой теме. В этой связи гораздо безопаснее полагаться на саму восточную литературу, откуда можно почерпнуть несколько иные сведения.

В письме, написанном Мэри в июле 1717 г. и отправленном из Белграда, она сама намекает на подлинное состояние дел:

«Я искренне прошу прощения у вашей светлости. Однако я не могла сдержать смех, когда прочитала ваше письмо и узнала о поручении, которое вам угодно на меня возложить.

Вы желаете, чтобы я купила вам греческую невольницу, которая должна обладать множеством разнообразных достоинств. Греки – подданные Османской империи, но не рабы. Те, кого приобретают подобным образом, попадают в плен на войне или их угоняют в качестве живой добычи татары, когда совершают набеги на Россию, Черкесию или Грузию. В большинстве своем это такие несчастные, неуклюжие, забитые создания, что вряд ли вы захотели бы иметь кого-либо из них в качестве горничной или иной домашней прислуги. Справедливости ради следует признать, что в плен к туркам попало очень много женщин из Мореи. Однако к настоящему времени большая их часть выкуплена на пожертвования сострадательных христиан или же о них позаботились их собственные родственники в Венеции. Прекрасные невольницы, которые прислуживают знатным дамам или удовлетворяют различные прихоти вельмож, – это все девушки, приобретенные на невольничьем рынке в возрасте восьми-девяти лет. На их обучение были потрачены немалые усилия и средства. Они умеют петь, танцевать, вышивать и т. д. Чаще всего это черкешенки, и их хозяин никогда не продает их. Если он и делает это, то лишь в виде исключительного наказания за какую-то очень серьезную провинность. Если эти невольницы надоедают хозяевам, те либо дарят их друзьям, либо отпускают на свободу. Те, кого выставляют на продажу на невольничьих рынках, либо виновны в совершении какого-либо преступления, либо ни к чему не пригодны».

Сделав ряд саркастических замечаний о европейских писателях, специализирующихся на Турции, в особенности в адрес некоего мистера Хилла, леди Мэри продолжает:

«Также очень приятно отметить, как нежно и трогательно он и вся его писательская братия, сопровождавшая его в путешествии, живописуют ужасные условия, в которых живут турецкие женщины. По словам мистера Хилла, они находятся чуть ли не в тюрьме. В действительности же турчанки, возможно, более свободны, чем какие-либо другие женщины во вселенной.

Это единственные женщины в мире, которые проводят свою жизнь в непрерывных удовольствиях, будучи избавлены от любых забот. Все свое время они посвящают визитам, посещению бани, приятному наслаждению тратить деньги, как им вздумается, и изобретению новых мод. Любого мужа, который потребует от своей жены хоть какой-то умеренности в расходах, примут за безумца, поскольку предел ее расточительности определяют ее собственные прихоти. Его дело – добывать деньги, а ее – тратить их, и эта благородная привилегия распространяется даже на самых недостойных представительниц женского пола. Вы можете повстречать там человека, который торгует на улице носовыми платками с вышивкой. Он носит их в коробе за плечами, и можете представить себе, с каким трудом достаются деньги этому несчастному разносчику, и все же я уверяю вас, что его жена с презрением отвергнет любую одежду, если та не расшита золотом. У нее есть меха горностая и очень красивый набор драгоценных головных украшений. Они ездят за границу, когда и куда им заблагорассудится. Конечно же, у них нет общественных мест, где они могли бы собираться, за исключением бани, да и там они общаются только между собой. Однако в этом развлечении они находят огромное удовольствие».

И наконец этот ценный источник сведений, касающихся условий жизни в турецких гаремах в начале XVIII в., обнаруживает, что она забеременела, и причем не впервые. Эта англичанка сравнивает свою участь с тем, что выпадает на долю ее восточных сестер, оказавшихся в таком же положении. Она делает это в письме, адресованном некоей миссис Тистлтвейт:

«В этой стране женщины, состоящие в браке и не имеющие детей, пользуются гораздо большим презрением, чем у нас те, кто забеременеет до вступления в брак. У них существует понятие, согласно которому считается, что женщина перестает рожать в том случае, если она слишком стара для этого занятия, пусть даже ее лицо говорит об обратном, и это мнение заставляет здешних женщин изо всех сил стремиться производить доказательства своей молодости. При этом они не удовлетворяются естественными средствами, но прибегают к помощи различного рода знахарей, лишь бы избежать скандала, который возникает после того, как становится ясно, что та или иная женщина уже не может рожать по причине слишком немолодого возраста. Эти знахари часто оказываются самыми бессовестными шарлатанами, и обращение к ним иногда приводит к смерти женщин. Без всякого преувеличения могу смело утверждать, что все женщины, с которыми я познакомилась и которые были замужем в течение десяти лет, имеют двенадцать – тринадцать детей. А почтенные матроны хвастают, что они произвели на свет от двадцати пяти до тридцати детей. Уважение, которым пользуются женщины, напрямую зависит от количества детей, которых они родили. Когда они ожидают ребенка, то обычно говорят, что надеются, что Бог будет милостив к ним и на этот раз пошлет им двойню, а когда я спрашивала их, каким же образом они надеются прокормить такую ораву детей, какую они желают иметь, они отвечали, что половина детей все равно умрет от чумы, что обычно и происходит в действительности. Это, впрочем, не слишком тревожит родителей, чье тщеславие удовлетворено тем, что они произвели на свет столько много отпрысков.

Немалое восхищение вызывает та свобода от проклятия, насланного на женский пол, которой они, похоже, пользуются. На следующий день после родов они уже принимают гостей, а по истечении двух недельного срока сами отдают визиты, наряженные в новые платья и увешанные драгоценностями».

Однако вернемся к знаменитым турецким баням, о которых уже было сказано достаточно много, но от описания мисс Пардоу, данного сто двадцать лет назад, буквально захватывает дух. Оно начинается предложением в стиле Пруста[56]:

«В первые несколько мгновений я была в полном замешательстве. Тяжелый, плотный пар зеленовато-желтого цвета наполнял это помещение, и я чуть было не задохнулась; резкие гортанные крики невольниц, отдающиеся гулким эхом в куполах банных залов и способные разбудить даже сам мрамор, которым они были выложены; негромкий смех и шепот бесед их хозяек, сливавшиеся в неразборчивый, журчащий поток звуков; вид почти трех сотен женщин, одетых лишь частично, да и то в сорочки из тонкого полотна, настолько пропитавшиеся паром, что они полностью повторяли очертания фигур; невольницы, которые с озабоченным видом сновали туда-сюда с кипами полотенец, вышитых и с бахромой, на головах, с руками, сложенными на груди, так как от талии и выше они были совершенно нагими; стайки прелестных девушек, смеющихся, болтающих и освежающихся шербетом и лимонадом, уминая при этом цукаты и прочие сладости; ватаги веселых ребятишек, которым эта плотная, душная атмосфера, заставлявшая меня судорожно хватать ртом воздух, похоже, совершенно нипочем, и в довершение всего – внезапный взрыв хора голосов, выводящих одну из самых пронзительных и заунывных мелодий, которую подхватывает и бросает назад эхо, царящее в этом огромном помещении, делая этот назойливый шум достойным сатурналии[57] демонов; и все это, соединенное вместе, создавало картину некоей иллюзорной действительности, или фантасмагории, оставляя меня в сомнении: являлось ли то, что я наблюдала, реальностью или же плодом творчества моего помраченного ума.

Когда же, вдоволь насладившись пребыванием в этом помещении, они наконец отваживаются выйти в предбанник, ожидающие их там услужливые невольницы укутывают своих повелительниц в теплые чистые одеяния и поливают им волосы эссенцией. Затем волосы слегка выжимают, не пытаясь удалить влагу полностью, и повязывают сверху красивыми головными платками из вышитого муслина. Руки и лицо опрыскивают душистой водой, и изнеможенная купальщица погружается в сладостный сон под атласным покрывалом или стеганым одеялом из гагачьего пуха. Середина комнаты тем временем напоминает ярмарку. Там идет бойкая торговля цукатами, шербетом и фруктами. Сморщенные старухи, у которых в корзинах зачастую столько же любовных записочек, сколько и горшочков с йогуртом, семенят взад-вперед, расхваливая свои товары. В разных направлениях пробегают негритянки, которые спешат доставить своим хозяйкам обеды или трубки с табаком. Здесь нашептывают на ухо различные тайны, делаются признания, и вообще все, что здесь творится, настолько странно, ново и вместе с тем привлекательно, что посещение турецкого «хаммама» не оставит равнодушным ни одного европейца, но заинтересует и позабавит его».

Мисс Пардоу, побывавшая в Турции в 1838 г., очевидно, не стала свидетельницей церемонии, о которой упоминает мистер Джон Ричардс, посетивший эту страну в 1699 г.

«В торжественных случаях, когда девственница готовится к тому, чтобы разделить брачное ложе со своим мужем, она устраивает праздник в бане, на который приглашает своих подруг, и во время оного невеста сбривает волосы со своего тела, чего она до этого никогда не делает, а затем постоянно поступает подобным же образом. В этих жарких странах так делают все женщины. Какой скромностью отличается эта процедура, я не могу сказать. Однако мне сообщили, что она стоит немало денег».

Леди Мэри, повествуя о подобных «девичниках», опускает подробности, касающиеся удаления волосяной растительности, но зато сообщает другие детали, делая это в своем обычном, красочном стиле:

«Те, кто уже замужем, расположились на мраморных диванах, стоящих вдоль стен. Однако девственницы очень скоро сбросили с себя всю одежду и остались без каких-либо украшений, не прикрытые ничем, кроме своих собственных длинных волос, переплетенных жемчужными бусами или цветными лентами. Две девственницы встретили у входа невесту, которую сопровождали мать и близкая родственница. Ею оказалась красивая девушка лет семнадцати, в очень роскошной одежде со множеством драгоценностей, от которых слепило глаза. Сопровождавшие тут же раздели ее до естественного состояния. Две другие женщины наполнили ароматной водой глиняные черепки, покрытые серебряной краской, и возглавили процессию. Остальные последовали за ними в парах, общим числом до тридцати. Те, что шли впереди, запели эпиталаму[58], и остальные хором подхватили этот мотив. Последние две женщины вели красавицу невесту, которая потупила взор, являя собой очаровательный пример скромности. В таком порядке они прошествовали по трем просторным помещениям бани. Трудно найти слова, чтобы донести до вас всю красоту этого зрелища. Все они поражали совершенством форм своих тел и белизной кожи, на удивление гладкой и блестящей от частого посещения бани».

После этого торжественного зрелища мы можем закончить настоящий раздел этой главы на более легкой ноте. Начальник черных евнухов, занимавший эту должность в царствование султана Махмуда I (1730–1754), однажды рассказал французскому путешественнику, что султан, который, очевидно, обладал чувством юмора, не присущим большинству его предшественников и преемников, имел обыкновение скрытно наблюдать из окна, выходившего на бани, устроенные в его гареме, за их посетительницами. Девушки являлись туда для омовений, одетые только в нижние сорочки. Однажды монарх решил подшутить над девушками и приказал вынуть нитки из швов этих сорочек и склеить ткань. Когда высокая температура и влажность сделали свое дело, одеяния распались на куски, и девушки оказались совершенно обнаженными. У некоторых это вызвало смех, у других – ругательства. Однако ничего уже нельзя было поделать.

III

Дни обитательниц турецкого гарема, если верить сведениям из источников, заслуживающих доверия, которые цитировались в предыдущем разделе этой главы, были похожи на сон ленивой школьницы, если можно так выразиться. Что же до повелителя и хозяина, то он обычно появлялся лишь ночью и неизменно для одной и той же цели – воспроизводства своего рода. Никакой другой роли в жизни гарема он не играл.

Поэт Жерар де Нерваль[59] посетил Константинополь в 1843 г., вскоре после того, как там побывала мисс Пардоу.

Одно из центральных мест в его творчестве занимают описания его опытов и впечатлений, хотя в их число не входит посещение женской половины в каком-либо турецком доме. Однако он, похоже, знал нескольких европейских дам (или был наслышан об их опыте), которым эта привилегия была предоставлена. Ибо он утверждает, что такие удачливые представительницы женского пола, все без исключения, вернулись полные зависти к своим хозяйкам, «томящимся в узнице». Условия, в которых пребывали последние, действительно могли вызвать зависть: турецкие дамы носили роскошные одеяния внутри гарема, переодеваясь в более скромные платья только тогда, когда им предстояло покинуть его пределы.

Существовало семь видов украшений, которые надевали гаремные красавицы: браслеты, ожерелья, пояса, диадемы, серьги, перстни и ножные браслеты. Наложница тщательно следила за тем, чтобы повелитель никогда не видел ее дважды в одном и том же платье. Если у нее были черные волосы, она могла считать, что ей повезло, так как именно этому цвету отдавали предпочтение турецкие мужчины в отсутствие того редкого эталона красоты, о котором уже упоминалось выше, – блондинки с черными глазами. Блондинки с иным цветом глаз, а также те, у кого волосы были тронуты сединой, красили свои волосы в рыжий цвет, как это часто делают в Европе в наши дни. Бассано де Зара (1540) сообщает, что в этот цвет турчанки, в том числе брюнетки, любят красить даже различные части своего тела, в частности всю кисть руки, стопу, и обводят лобок кругом диаметром в двенадцать дюймов. Волосы на лобке, как нам уже известно, сбривают до свадьбы или при поступлении в наложницы. Брови подводят так, чтобы они казались очень густыми и иссиня-черными, и иногда соединяют их дуги над переносицей. Считалось, что черный цвет предохраняет от жары и офтальмии, а красный уменьшает потоотделение. Губы также красили в красный цвет, однако делали это по той же причине, по какой теперешние красавицы красят свои губы. Турки предпочитали пышнотелых женщин, обладавших большим бюстом. Наложницам поэтому назначали диету с повышенным содержанием жиров, что в совокупности с сидением на скрещенных ногах на полу приводило к появлению тяжеловесных дебелых женщин, которые не могли ходить иначе, как вперевалку, по причине искривленных костей ног. Европейцам, попадавшим в гарем впервые, последний мог поначалу показаться богадельней для красивых калек женского пола. Неудивительно, что сердобольные западные леди, иногда проникавшие в гарем, чрезвычайно сокрушались по поводу незавидной участи своих восточных сестер.

И вместе с тем большинство современных антропологов (например, Роберт Бриффолт в книге «Матери», 1927) подчеркивает высокий социальный статус восточных женщин и значительную степень свободы, которой они пользовались. Женщины – подданные Османской империи – были неплохо защищены в юридическом отношении. Дочь имела те же самые права наследования имущества, что и сын. Она могла распоряжаться собственностью по своему усмотрению как до, так и после свадьбы. Если муж оказывался не в состоянии содержать супругу и ее служанок достойным образом, жена могла наложить арест на его имущество в обеспечение выполнения им своих обязательств. Она могла получить развод очень легко. Учитывая эти обстоятельства, можно смело утверждать, что она пользовалась гораздо большим почтением и уважением со стороны своего мужа, чем большинство европейских женщин пользуется сегодня.

Для отношений между полами были характерны учтивость, исполненная достоинства, и отменные манеры. Не могло никому прийти в голову, чтобы муж вошел в свой гарем, не предупредив заранее о своем приходе или же не возвестив сам: «С вашего позволения!» Если по каким-то причинам его посещение было нежелательно, то при входе в гарем ставилась пара домашних тапочек. Если он игнорировал это предупреждение, жена имела право выдворить его из гарема с помощью евнухов. Следует отметить тот факт, что нередко обитательницы гаремов были лучше образованы и воспитаны, чем их повелители.

Лишь немногие турки имели более одной законной жены. В те времена, когда существовал истинный плюрализм, между женами не было никаких отличий с точки зрения их легального или социального статуса. Все они должны были беспрекословно повиноваться матери мужа. Жена, родившая ребенка, имела законное право требовать у мужа соответствующие средства к существованию, а также алименты в случае развода. Невольница при тех же обстоятельствах могла рассчитывать на предоставление ей свободы. Однако в любом случае ее пребывание в гареме регулировалось своего рода контрактной системой, носившей добровольный характер. Как правило, наложница получала вольную через семь лет жизни в гареме вне зависимости от того, рождался у нее ребенок или нет. Она даже имела право по истечении вышеуказанного срока требовать приданого. Невольницы, имевшие неплохие виды на успех, также могли потребовать себе приданого в любое время. Такое требование было равносильно предупреждению об уходе с места со стороны слуги, общепринятому для практики трудовых отношений в Европе.

Эти правовые положения до сих пор существуют в документальной форме. И нет особых оснований подвергать серьезному сомнению правдивость информации из источников, которые цитировались выше в этой главе. Однако нельзя не принять во внимание то обстоятельство, что для всех повествований путешественников характерно практически непреодолимое стремление к приукрашиванию фактов. Ссылки на эти истории, пусть даже и весьма занимательные, не слишком убедительны для автора, который придает немаловажное значение фактологии. Наибольшего упрека в этом отношении заслуживают миссионеры. Однако книга «В гареме при свете дня» (авторы А. Ван-Зоммер и С.М. Цвемер), вышедшая в свет в 1911 г., является деловитым и объективным исследованием быта гаремов на Востоке в начале XX в. Она написана в лучших традициях научной миссионерской деятельности.

Авторы допускают, что женщины-мусульманки, принимавшие их как гостей в Турции, имели определенные преимущества по сравнению со своими европейскими сестрами. Так, например, право распоряжаться своей собственностью восточные девушки получали в возрасте пятнадцати лет. Авторы книги приписывают эту особенность влиянию римского права, которое со времен Юстиниана признавало абсолютное равенство полов перед законом. Это равенство стало фактом в мусульманских странах в те времена, когда в средневековой Европе царило мракобесие и невежество, не говоря уже о более позднем периоде. Мусульманский брак с юридической точки зрения является чисто гражданским контрактом, в отличие от любых других форм брачных отношений в мире, за исключением бирманских буддистов. В бракоразводном процессе жена имеет возможность сама защищать свои интересы и, как мы уже убедились, вполне способна заниматься бизнесом ради своей собственной выгоды, несмотря на официальное затворничество, которое является в определенных видах деятельности скорее преимуществом, чем недостатком, в частности, если речь идет о профессиях, требующих глубоких знаний и эрудиции, таких как медицина и преподавание.

Женщины были вольны совершать деловые поездки, а в султанском гареме женщина-казначей и ее помощницы имели неплохую соответствующую подготовку и прекрасно разбирались в тонкостях финансово-коммерческих операций. Что касается литературы и других искусств, то в старых турецких гаремах они не были в загоне. Хотя авторы отмечают определенный регресс в этой сфере, происшедший за период, равный жизни последних нескольких поколений и, возможно, вызванный, хотя они прямо и не утверждают этого, проникновением европейских идей, по-прежнему довольно широко распространенных в начале XX в., согласно которым подобные занятия не соответствовали призванию женщины.

В 1926 г. турецкая поэтесса Халиде Эдиб (или Халида Адиб – существует несколько вариантов написания ее имени и фамилии) опубликовала книгу своих мемуаров, отправной точкой которых является 1885 г. Если читатель помнит, официальным началом процесса женской эмансипации в Турции считается именно 1926 г. Она пишет, что в те дни женщины правили внутри дома, а мужчины имели вес лишь за его дверями. Девочка начинала носить накидку (или вуаль) с десяти лет. Полигамия имела один аспект, который, по мнению поэтессы, отличался забавной двусмысленностью. Всегда можно было встретить совершенно незнакомых людей, которые оказывались сводными братьями или сестрами по отцу или матери! Одна из первых шуток, которые услышала Эдиб по поводу полигамии, вышла из уст ее родственника, который имел трех жен и поэтому часто становился объектом насмешек. Он объяснил, что причиной всему была его привередливость в еде. Он искал женщину, которая умела бы прилично готовить. Почти уникальный случай представлял собой один мужчина, который женился девять раз. Однако это было вызвано тем, что по какой-то таинственной причине, к которой он не имел никакого отношения, поскольку являлся примерным семьянином, все его жены умирали одна за другой.

Однако главным недостатком полигамии, с точки зрения Эдиб, было то, что она порождала ревность, которая являлась причиной постоянных трений в большой семье. Между тем такая семья считалась краеугольным камнем, на котором зиждилось национальное единство. Ссорились даже невольницы соперничавших жен. Собственный муж поэтессы, математик, буквально «загрузил» ее своими профессиональными проблемами, и потому она почти не покидала дома, занимаясь алгеброй, арифметикой и геометрией. Когда он взял вторую жену, Эдиб потребовала развода и получила его, забрав с собой своих детей. В этой связи можно вспомнить один турецкий анекдот: «Муж говорит: «Я лысею, потому что моя старая жена выдергивает у меня все мои черные волосы, чтобы я выглядел таким же старым, как она, а моя молодая жена выдергивает все мои седые волосы, чтобы я выглядел моложе». Разумеется, это был муж не поэтессы, а какой-то другой женщины. Поэтесса же развелась с мужем лишь потому, что была не в силах ежедневно выслушивать пересуды других женщин, касавшиеся самых интимных подробностей постельных развлечений ее мужа со своей второй супругой.

В своей следующей книге «Турция лицом к Западу», которая вышла в 1930 г., Эдиб рассказывает, что после взятия Константинополя в 1453 г. турки полностью позаимствовали у византийцев систему гаремов, создателем которой была византийская императрица Елена. Однако Эдиб поясняет, что эта модель распространилась сначала лишь при дворе султана и в домах высших сановников империи и только в XVIII в., когда начали в полную силу действовать неизбежные законы снобизма, которым подвластен не только Запад, но и Восток, ее стали внедрять все те, кому она оказалась по карману. Та же последовательность событий имела место и в отношении накидки, закрывающей лицо. В первой половине XVIII в. женщины низших классов носили ее только в принудительном порядке, когда на этом настаивали их мужья. Наша чрезвычайно эрудированная и сильная духом писательница подчеркивает, что нынешняя эмансипация женщин – это, по сути дела, возврат к Античности, а не слепое заимствование западного образа жизни. Конечно, для тех, кто не знаком ни с современной Турцией, ни с ее историей, такая трактовка данного процесса может звучать неожиданно.

Сама поэтесса получила свое базовое образование, когда у власти еще находился султан Абдул-Гамид. После его отстранения от власти женщин почти сразу уравняли с мужчинами в правах на образование. К 1916 г. они уже учились в высших учебных заведениях и свободно разъезжали по Европе, работали в правительственных учреждениях, банках и коммерческих фирмах. Их мужья ни в малейшей степени не возражали против такого порядка вещей, даже против «равной оплаты за равный труд», принципа, который до сих пор является предметом дебатов в Европе.

Кроме того, автор скептически отзывается об имевших налет дешевой сенсации сообщениях европейцев о женщинах, которых в 1926 г. тысячами освобождали из гаремов. Многие женщины начали принимать активное участие в общественной жизни задолго до этого. Однако 1926 г. знаменателен тем, что именно тогда на смену исламскому законодательству и законам шариата пришел новый, граж данский свод законов, в основу которого было положено швейцарское законодательство. Его принятию предшествовало обсуждение шведского, французского, британского и российского законодательств, которые были все же отвергнуты. С тех пор в Турции не осталось гаремов в старом, строгом смысле этого слова, к которому мы еще вернемся.

Многочисленных нарушительниц дисциплины в турецких султанских гаремах чаще всего просто топили в водах Босфора, благо в большинстве своем эти заведения располагались прямо на берегу знаменитого пролива. Если провинившихся жертв набиралось очень много, то их обычно казнили одновременно. Делали это следующим образом: каждую смертницу упрятывали в мешок, в который клали несколько тяжелых камней, затем всех несчастных грузили на ялик достаточной вместимости, его буксировали на середину пролива и переворачивали. Иногда таким способом казнили сразу до трех сотен женщин, для чего использовали уже баржу. Это происходило, например, когда раскрывался какой-нибудь дворцовый заговор с целью отравить знатную даму.

Бассейн в гареме. Худ. Жан-Леон Жером

Султан Ибрагим I, находившийся на троне с 1640 по 1648 г. и считавшийся преступным безумцем даже по турецким меркам, однажды утопил весь свой огромный гарем только ради того, чтобы заполнить его новыми обитательницами. Предание гласит, что одной женщине чудом удалось спастись. Она выбралась под водой из плохо завязанного мешка и была вскоре подобрана командой проходившего по Босфору иностранного судна. Затем она попала в Париж, где тогда всем заправлял кардинал Мазарини[60], и произвела там настоящий фурор.

Существует еще более жуткая история о ныряльщике, который в поисках иной добычи внезапно обнаружил на морском дне десятки мешков, в каждом из которых находился труп. Это леденящее кровь зрелище могло довести до помешательства любого человека. Балласт в мешках удерживал их в вертикальном положении, и, покачиваемые подводным течением, они церемонно кланялись остолбеневшему от ужаса нечаянному гостю.

Читатель должен вспомнить, что в Турции все женщины султана были невольницами, среди которых наибольшей популярностью пользовались светлокожие грузинки и черкешенки. И те и другие поступали в Турцию из Кавказского региона. Первые исповедовали христианство православного толка, а последние были преимущественно мусульманками. Иногда эти наложницы, вопреки Корану, становились женами султана. По традиции монарху позволялось иметь пять жен. Однако вышеупомянутый Ибрагим I[61], страдавший душевным расстройством, имел семь жен.

У жен существовала определенная иерархия. Официально они не носили титулов султанш, поскольку этот титул предназначался для матери, сестер и дочерей монарха. Между прочим, грузинки, как и другие женщины христианского вероисповедания, пользовались репутацией высокомерных и недалеких гордячек, а черкешенки считались хитрыми лгуньями.

В конце XVIII и начале XIX в. почетными гостями турецких гаремов оказались итальянская принцесса Бельдиозо и еще несколько знатных европейских дам. В основных моментах их повествования совпадают. Гаремы, которые принадлежали туркам, относившимся к среднему классу, обычно состояли из большой гостиной, куда выходили двери четырех комнат. Одна из этих комнат предназначалась исключительно для хозяина гарема и наложницы, которая на тот момент являлась его фавориткой. Остальные помещения занимали другие женщины гарема, а также дети, невольницы и гостьи. Как уже упоминалось выше, в гаремах не было ни кроватей, ни туалетных аксессуаров. В дневное время матрасы, одеяла, покрывала и подушки хранились в больших шкафах, которые находились в другом месте. Вечером каждая женщина доставала оттуда свои постельные принадлежности, расстилала их на полу и ложилась в полном одеянии. Как только одно помещение наполнялось спящими, женщины заходили в следующее. Если были заняты все четыре комнаты, те, кому в них не досталось места, вынуждены были укладываться в гостиной или даже на лестнице. На следующее утро обитательницы роскошных гаремов одевали свежее белье.

Кровавая история султанского сераля была, разумеется, исключительной в своем роде. Однако страсти, явившиеся ее движущей силой, являлись вполне обычным делом и для заведений более скромного уровня, и поэтому, бросая взгляд на карьеры некоторых женщин, сыгравших определенную роль в истории турецкой нации и получивших в нее доступ с этого хода, мы получим представление о том, что происходило на женской половине дворцов и особняков принцев, пашей и богатых купцов.

В частности, особого упоминания заслуживают четыре женщины иностранного происхождения. Первой, с кого следует начать, была дочь русского священника.

Султан Сулейман и Роксолана

Именно с нее началось в XVI в. влияние прекрасного пола на дела Османской империи. Христианам она была известна под именем Роксолана, турки же звали ее Хюррем Султан, что означает Смеющаяся. С течением времени она завладела безраздельной симпатией не кого иного, как самого Сулеймана Великолепного, правившего империей с 1520 по 1566 г. Этот грозный монарх, наводивший ужас на всю Европу, сделал ее своей первой женой, после чего она перестала быть невольницей и могла дать волю своему буйному, ревнивому темпераменту.

Родив Сулейману четырех сыновей и нескольких дочерей, она стала не только абсолютной хозяйкой его гарема, но и подсказывала мужу многие решения если не во внешней, то во внутренней политике. Ее первой успешной интригой, предпринятой в первые годы царствования ее мужа, стала провокация в отношении сына Сулеймана Мустафы, рожденного грузинской наложницей. Роксолана убедила юношу поднять восстание против отца. У султана не осталось иного выхода, кроме как поступать согласно традициям османской династии, то есть удавить наследника. Затея Роксоланы, таким образом, увенчалась успехом. Она расчистила путь к трону для своих сыновей.

Невероятно искушенная в перипетиях дворцовых интриг венецианка Баффа, которую турки прозвали Чистой, попала в плен к турецким пиратам еще девочкой, когда она находилась на корабле, шедшем из Венеции на Корсику, губернатором которой был ее отец. Вскоре она стала любимой женой Мурада III (1574–1595) и помыкала им в течение пятнадцати лет. Мать султана постоянно отправляла в его гарем девственниц, которых отбирала лично, дабы отвратить мысли сына от горячей, «чистой» и прелестной венецианки, которая переписывалась с самой Екатериной Медичи и фактически командовала как армией, так и флотом Османской империи. И даже после смерти Мурада, последовавшей в 1595 г., Баффа продолжала торжествовать над всеми своими соперницами. Она была причастна к убийству девятнадцати братьев Мехмеда III[62], ее сына, который унаследовал трон от Мурада III. Однако возмездие хоть и не скоро, но все же настигло Баффу. Однажды утром ее обнаружили задушенной в собственной постели.

Преемник Мехмеда III, Ахмед I, был чрезвычайно набожным человеком. Однако его смиренность и религиозность с лихвой компенсировала своей неугомонностью его жена Кёсем Султан (Луноподобная), боснийка с примесью греческой крови. Поступив в гарем в возрасте четырнадцати лет, она довольно быстро приобрела значительное влияние и стала одной из наиболее драматических фигур в истории Османской империи. Ахмед I скончался, не дожив и до тридцати лет. Кёсем же, обладавшая необычайно развитым интеллектом и умевшая мыслить по-государственному широко, отличалась от остальных обитательниц гарема дворца Топкапы, которые могли составить ей конкуренцию жизнерадостным оптимизмом и щедростью, и все эти качества помогали ей сохранять ведущее положение при шести последующих султанах. Существовал период, когда она, являясь регентшей[63] при несовершеннолетнем султане, открыто правила империей. В качестве матери и бабушки правителей она оказывала еще более значительное влияние на государственные дела, чем в качестве жены. Однако конец ее жизни стал таким же страшным, как и у Баффы.

Однажды ночью сторонники Хадидже Турхан, матери юного Мехмеда IV, которая сама желала стать регентшей, возглавляемые начальником черных евнухов Сулейманом-агой, ворвались в покои старой леди. Кёсем, сохранившая следы былой красоты и по-прежнему обладавшая величавой статью, не раз в прошлом усмиряла бунтовщиков одним лишь даром своего красноречия так, что те превращались в покорных овечек. Однако на этот раз ее горячий и страстный язык не спас ее. Заговорщики, которым уже нечего было терять, набросились на Луноподобную и задушили ее шнурами от полога ее собственной кровати[64]. За все то время, пока Кёсем прямо и косвенно находилась у власти, она потратила немалые средства на благотворительную деятельность. Она финансировала строительство нескольких мечетей, больниц и других филантропических заведений. По ее инициативе были начаты ирригационные работы на берегах Нила. Кроме того, она неизменно проявляла доброту и милосердие в обращении со своими невольницами, что было нехарактерно для гаремных отношений того времени. После смерти Кёсем немало людей поминали ее добрым словом.

В 1784 г. Айме Дюбукде Ривери – французская креолка – отправилась из Нанта на свой родной остров Мартинику в Вест-Индии, однако родители тщетно ждали свою дочь. Корабль, на борту которого находилась Айме, был захвачен алжирскими пиратами. В то время девушке исполнился двадцать один год. Алжирский дей[65], пораженный ее «розовой, белой и золотой» красотой, отослал Айме нетронутой в качестве подарка своему сюзерену, турецкому султану. Креолка с Мартиники покорила сердце повелителя Османской империи, которым тогда оказался Абдул-Гамид I, утонченный сластолюбец в летах. Сначала такая резкая перемена в ее жизни не вызвала особого восторга у Айме. И все же обладавшая типично галльской проницательностью и практичностью, она довольно быстро сообразила, какие выгоды сулила ей эта ситуация.

Айме начала реализовывать свои честолюбивые замыслы с того, что подчинила своему влиянию племянника старого султана – Селима, мечтательного и образованного юношу, ровесника креолки, который являлся официальным престолонаследником. Айме буквально заставила его пойти на беспрецедентный шаг. В самый год Великой французской революции, то есть в 1789 г., Селим предпринял попытку завязать дружеские отношения с королем Франции Людовиком XVI. В перспективе Айме и Селим преследовали грандиозную цель перестройки Турции на западный манер, что дало бы возможность честолюбивой молодой француженке, быстро приобретавшей все большее и большее влияние в гареме, жить такой же активной жизнью, какой она жила бы, останься она во Франции.

Вмешательство в эти маневры событий, круто изменивших ход истории не только Франции, но и всей Европы, не разрушило блистательной карьеры Айме. Вступив на престол, Селим всецело остался под ее влиянием и приступил к либеральным реформам турецких институтов[66]. Это оказалось совершенно новым явлением в политической жизни Османской империи и вызвало яростное сопротивление консерваторов. В результате заговора Селим был вскоре свергнут и убит.

Однако после краткого междуцарствия к власти пришел сын Айме от старого султана (Абдул-Гамида) Махмуд II[67]. Последний обладал куда более сильным характером, чем его кузен, и оказался гораздо более последовательным реформатором, ведь не зря же он, в конце концов, был сыном проницательной и страстной француженки.

Он был первым турецким султаном, который оказал определенное воздействие на современную историю Европы, и все шаги, которые он предпринимал в этом направлении, можно, безусловно, приписать влиянию его матери.

Жена Наполеона Жозефина была подружкой Айме на Мартинике в то время, когда обе они были голенастыми подростками. Повзрослев, они продолжали поддерживать дружеские отношения путем переписки. Когда в 1809 г. французский император развелся с Жозефиной, Айме пришла в ярость. Махмуд II, который до тех пор придерживался профранцузской ориентации, сменил ее на проанглийскую. В мае 1812 г. Турция заключила мир с Россией, своим заклятым врагом. Как теперь известно всем, осенью того же года русские оказались настолько сильны, что смогли нанести доселе непобедимому тирану Европы первое серьезное поражение, прямым следствием которого явились его падение и отречение от престола, крах французской гегемонии на континенте и возникновение совершенно иной политической ситуации, положившей начало новой эре, в которой мы до сих пор живем.

Айме дожила до того времени, когда стала свидетельницей ухода Наполеона с политической сцены, чему она по мере своих сил способствовала, находясь в стенах старого сераля в Константинополе. Не приходится сомневаться, что она умерла, испытывая глубочайшее удовлетворение. Ведь оскорбление, нанесенное ее подруге, не осталось неотомщенным. Смерть Айме последовала в 1817 г. Махмуд II вплоть до самой своей смерти в 1839 г. продолжал усердно трудиться над реформированием своей страны по западному образцу, и не будет преувеличением сказать, что он проложил путь реформам Мустафы Кемаля, которые были реализованы почти целый век спустя.

Более объективное исследование подробностей быта султанского гарема стало возможным лишь после того, как в 1909 г. был низложен последний султан Абдул-Гамид II. Всякие субъективные и предвзятые суждения распространялись в Европе в течение многих веков до этого, но теперь их сравнили с сухими фактами. Этим слухам зачастую не верили, ибо западному наблюдателю они казались совершенно невероятными. Однако очень многие из них подтвердились после того, как был распущен султанский гарем, в котором к тому времени обитало около четырехсот женщин и свыше сотни евнухов. В период расцвета Османской империи количество жен и наложниц превышало тысячу человек, а количество евнухов достигало восьмисот.

Мистер Фрэнсис Маккуллах, которому частично принадлежит заслуга в собирании турецких сказок, цитировавшихся выше, написал книгу «Падение Абдул-Гамида» (1910), где дает красочное описание сцен в Константинополе, которыми сопровождался конец системы гаремов. Во всяком случае, для султанского гарема это был абсолютный крах.

«Одной из наиболее грустных процессий, – пишет он, – а таковых проявлений павшего величия на улицах города в те дни встречалось достаточно много, явилась та, что состояла из женщин гарема низложенного султана, и двигалась от Елдыза по направлению к дворцу Топкапы. Там были несчастные дамы всех возрастов, от пятнадцати до пятидесяти лет, и их было так много, что для перевозки их и их прислуги потребовалась тридцать одна карета. Часть этих женщин отправили в старый сераль в Стамбуле, однако этот дворец, в котором жили султаны на заре Османской империи, пришел в такой упадок, что разместить их в нем оказалось невозможным, и их доставили назад в Елдыз.

Наконец всех их собрали во дворце Топкапы в связи с одной из самых необычных церемоний, которые когда-либо там происходили. Турецкое правительство направило телеграфом уведомления в различные черкесские деревни в Анатолии, в которых говорилось, что любая семья, имеющая своих родственниц в гареме бывшего султана, вправе забрать их домой вне зависимости от того, были ли эти девушки первоначально проданы их родителями или же, как то имело место в нескольких случаях, взяты из их домов силой.

Вследствие этого большое число черкесских горцев в живописных одеяниях явилось в Константинополь, и в установленный правительством день их всем скопом доставили в старый дворец Топкапы, где в присутствии специальной правительственной комиссии их ввели в длинный зал, наполненный женами, наложницами и одалисками низложенного султана. Всем этим женщинам разрешили ради такого случая снять головные накидки. Последовавшая затем сцена не могла не тронуть сердце даже самого черствого человека. Дочери падали в объятия своих отцов, которых они не видели годами. Сестры обнимали братьев или кузенов, а в некоторых случаях встречались родственники, которые до этого никогда не видели друг друга и теперь могли прояснить свои родственные отношения посредством долгих взаимных объяснений.

Особенностью этой экстраординарной сцены, в не меньшей степени бросающейся в глаза, чем трогательные проявления человеческих чувств, был резкий контраст между нежной кожей и роскошными одеяниями женщин, с одной стороны, и обветренными, грубыми лицами плохо одетых горцев, которые прибыли туда, чтобы забрать их – с другой. И в некоторых случаях бедные родственники просто терялись, видя красивые ухоженные лица, изящные манеры и великолепные платья своих родственниц. Однако последние, похоже, были очень рады тому, что им представился шанс убраться подобру-поздорову отсюда, из столицы с ее неспокойной политической ситуацией. Не теряя времени, они упаковали свои пожитки и покинули пределы дворца, иногда перед тем, как сделать это, они сердечно прощались с другими одалисками. Количество невольниц, освобожденных таким образом, достигло 213.

Радостное воссоединение людей, происшедшее во дворце Топкапы, имело и свою грустную сторону, так как некоторым мужчинам так и не удалось найти тех, которых они искали. Одни девушки умерли, других казнили по приказу Абдул-Гамида, а третьи либо уехали вместе с низложенным султаном в изгнание в г. Салоники, или же перебрались в гаремы султанских принцев, которые увлеклись ими. Кроме того, к разочарованию немалого количества женщин, особенно тех, кто уже миновал свою первую молодость, оказалось, что за ними никто не приехал. Очевидно, их родственники умерли или эмигрировали. Нельзя исключить также и того, что их, возможно, не прельщала перспектива привезти в свои жалкие хижины, расположенные в горах и лишенные каких бы то ни было удобств, немолодых уже женщин, пристрастившихся к роскошной жизни, изнеженных и забывших язык своего детства».

Следует упомянуть об одном пикантном обстоятельстве, которым сопровождалось падение Абдул-Гамида, а именно затруднительном положении, в котором оказались черные евнухи, прятавшиеся в гареме в тот момент, когда дворец Елдыз был взят силами оппозиции. Женщины, находившиеся там, безусловно, знали о предстоящем освобождении и набросились на тех, кто так часто тиранил их в прошлом, изводя всякого рода мелочными придирками, и выгнали из здания своих бывших стражей, которые от страха совершенно потеряли голову. Эти женщины еще раз подтвердили то, во что верили лишь немногие европейцы, а именно: одалиска с ковыляющей походкой не нуждается в особом побуждении к действию и вполне способна вести себя очень решительно, если того требуют обстоятельства.

Им, разумеется, сильно повезло по крайней мере в одном – их жизнь протекала в обстановке внешней роскоши. Гаремы обычных подданных султана, как правило, состояли из крошечных комнатушек, узких коридорчиков, расшатанных лестниц, ванн из потрескавшегося мрамора, отдающих затхлостью шкафов, пустых дворов, окон, забранных крепкими решетками, и скрипящих, обитых железом деревянных дверей. Для этих мест распространенные в Европе представления о быте гарема, включающие прежде всего тайну, тишину, скуку и заточение, могли быть в некоторой степени оправданны. Однако в более процветающих заведениях, и в особенности в султанских, на смену этим понятиям приходили интриги, оппортунизм, расточительство и богатство.

Французский путешественник XVIII в. Флашат увлекательно повествует о знаменитых праздниках тюльпанов, устраивавшихся во времена Махмуда I, того самого озорного султана, который так ловко подшутил над своими наложницами, заменив нитки их сорочек клеем.

«Этот праздник, – пишет Флашат, – обычно проходит в апреле. Во дворе Нового Сераля сооружаются каркасы или галереи, с обеих сторон которых кладутся ряды полок, а на эти полки ставятся горшки с тюльпанами, в виде амфитеатра. Между горшками или вазами размещаются светильники, а с самых верхних полок свисают клетки с канарейками, а также стеклянные шары, наполненные водой, окрашенной в разные цвета. Отраженные лучи света являют собой радующее глаз зрелище как в дневное время, так и ночью. Те, кто прогуливается по широкой тропинке в закрытом пространстве, образованном этим деревянным сооружением, могут наслаждаться видом различных, хорошо спроектированных геометрических фигур, таких как пирамиды, башни, и увитых цветами беседок, разбросанных то здесь, то там.

Искусство создает иллюзию, гармония наполняет такие прелестные места жизнью, и воображение человека, который наблюдает всю эту феерию, подсказывает ему, что он внезапно попал во дворец своих грез.

Посредине вышеописанного великолепия находится султанский киоск или павильон. Именно там выставляются на обозрение подарки, которые присылают султану придворные вельможи. Их показывают повелителю, и в каждом случае объясняют источник происхождения. Это удобная возможность проявить свое стремление угодить всемогущему повелителю. Честолюбие, тщеславие и дух соперничества побуждают к созданию чего-то нового. Однако если это недостижимо, то недостаток оригинальности компенсируется дороговизной и роскошью.

Когда все готово, великий султан приказывает объявить «калвет», состояние полного покоя и уединенности, и тогда он находится либо в своих покоях, либо в гареме. Все ворота сераля, ведущие в сад, запираются. Садовники стоят на страже снаружи, а черные евнухи внутри. Всем распоряжается начальник черных евнухов. Со всех сторон туда устремляются женщины, подобно рою пчел, кружащихся над цветами и садящихся на те из них, в которых они находят мед. Начальник черных евнухов несколько раз уверял меня, что веселая и непринужденная атмосфера этих праздников способствует тому, что эти женщины стараются проявить себя с наилучшей стороны, демонстрируя все таланты и способности к развлечению султана. Те забавы, которые поэты изобрели для Купидона и нимф, могут дать лишь весьма слабое представление. Каждая старается отличиться. Все вместе они сливаются в море очарования. И все они поставили перед собой одну и ту же цель. Я еще нигде и никогда не видел, чтобы молодые женщины пускались на такие ухищрения, чтобы соблазнить мужчину, любовь к которому основывается на тщеславии и естественных наклонностях. Грациозность танца, мелодичность голоса, гармония музыки, элегантность нарядов, остроумие и находчивость в беседах и самая сладострастная любовь, которую только могло изобрести самое изощренное кокетство, – все это соединяется воедино в этом чудесном месте, на глазах у султана.

Наконец хозяйка гарема подводит к нему девушку, которая вызвала его наибольшие симпатии. Она не жалела сил, чтобы добиться успеха, и спешит проявить все свои таланты угождать. Носовой платок, который владыка бросает в ее сторону, означает его желание уединиться с ней.

Занавес, который отделяет диван, на котором он сидит, падает, но начальник черных евнухов стоит рядом наготове, чтобы поднять его по первому знаку, и другие женщины, которые рассеялись то здесь, то там, все чем-то заняты: одни – танцем, другие – пением, третьи – игрой на своих инструментах, а четвертые – поеданием сладостей и запиванием их прохладительными напитками, – все тут же являются к киоску, чтобы засвидетельствовать свое почтение султану и поздравить новую фаворитку.

Праздник продолжается еще некоторое время и заканчивается раздачей подарков. Сообразуясь с пожеланиями своего повелителя, начальник черных евнухов наделяет женщин драгоценностями, отрезами дорогих тканей и различными безделушками. Подарки соответствуют размеру удовольствия, полученного султаном. Однако султан всегда заботился о том, чтобы девушки возвращались в гарем с благодарными и довольными лицами.

Остаток вечера султан проводит, принимая поздравления высших придворных сановников и других вельмож империи. Все они выстраиваются в зале в шеренгу в соответствии со своим рангом, а сераль в это время ярко освещен как снаружи, так и изнутри».

Такие очаровательные сцены, включая вышеупомянутую церемонию выбрасывания носового платка в сторону избранной девушки, очевидно, призваны подчеркнуть наиболее приятные черты типичного турецкого характера, такие как общительность и щедрость, тактичность и обходительность, а также отличаются врожденной любовью ко всему колоритному, которая так часто встречается читателю в сказках из «Тысячи и одной ночи».

За сто лет до этого периода, в царствование ужасного Ибрагима I, проводились несколько иные массовые зрелищные мероприятия, устраивавшиеся перед султаном. К их числу относились и отвратительные оргии, во время которых теоретически всемогущий монарх иногда бегал совершенно голый или же одетый в меха среди скопища таких же обнаженных одалисок, воображая себя жеребцом. Женщины, подобно кобылам, становились на четвереньки, брыкались и ржали. Чтобы глубже разобраться в том, что за этим стояло, необходимо вспомнить, какими были быт и жизненный опыт турецких принцев в то время.

Почти сразу же после своего рождения их помещали, подобно диким зверям, в специальное здание, которое словно нарочно назвали клеткой. Как только они достигали половой зрелости, им предоставляли возможность обзавестись своими собственными гаремами. Женщинам обычно удаляли яичники во избежание зачатия, или же снабжали их маточными кольцами. Эти меры, однако, не всегда давали желаемый результат, поэтому если у какой-нибудь наложницы принца рождался ребенок, его тут же лишали жизни.

Время от времени в клетку являлись вестники смерти от султана, его жены или матери в виде немых с удавками в руках, которые должны были удавить того или иного принца, чье дальнейшее существование могло представлять угрозу для тех, кто находился у власти. При таких обстоятельствах почти любой принц, которому удавалось выжить и вступить на трон, оказывался личностью с ущербной психикой.

Ибрагим I к тому времени, когда он унаследовал трон от своего брата Мурада IV, являвшегося кровожадным тираном, уже стал беспомощным эротоманом, если не сказать больше. Ароматические вещества, меха и зеркала были самыми безобидными и распространенными из всего арсенала средств, которые употреблял Ибрагим с целью стимуляции своей сублимированной сексуальности. Бразды правления империей в очередной раз взяла в свои руки его мать, знаменитая Кёсем, о которой уже упоминалось выше. Однако она оказалась не в силах помешать своему умственно отсталому сыну поручать высшим должностным лицам империи добывать для него соболей, серую амбру и девственниц и вынуждать их тратить на эти дела большую часть своего времени.

Сэр Пол Райкот, который написал историю Турции в конце XVII в., приводит два случая, являющиеся характерными для хаотичного правления Ибрагима. В первой истории рассказывается о том, как его начальник черных евнухов купил у персидского торговца невольницу, которая якобы была девственницей. Весьма примечательно, что он приобрел ее не для султана, а для своего собственного гарема. Практика была такова, что эти важные вельможи обзаводились такими заведениями по традиции и ради поддержания своей репутации, несмотря на то что они были для них совершенно бесполезны. И в этом они старались походить на своих хозяев.

Однако девушка оказалась беременной и потому впала в немилость. Несмотря на это, начальник черных евнухов не стал изгонять ее из гарема и даже из жалости усыновил ее ребенка. Приблизительно в тот же период у султана Ибрагима родился сын. Мать мальчика, усыновленного главным евнухом, стала кормилицей маленького принца и каждый раз, отправляясь к нему, брала с собой своего собственного сына. Последний рос здоровым и красивым мальчиком, отличаясь в этом отношении от сына султана в лучшую сторону. Ибрагим, который сам страдал недостатками в умственном развитии, проникся симпатией к сыну кормилицы. Когда мать принца стала упрекать султана в том, что он отдает предпочтение чужому ребенку, безумец пришел в ярость и, схватив своего сына, бросил его в соседний пруд. К счастью, для мальчика вспышка отцовского гнева не имела фатальных последствий[68].

Тем временем начальник черных евнухов, предвидя неприятности для своего приемного сына, которых по причине ревнивого характера матери принца было не миновать, получил разрешение оставить свой пост и уехать с мальчиком в Египет. Однако полоса несчастий на этом не закончилась. Три корабля, на одном из которых находился начальник черных евнухов, у острова Родос подверглись нападению мальтийских пиратов. В завязавшейся схватке верх одержали морские разбойники. Бывший главный евнух погиб с оружием в руках. Весь его гарем, а также мальчик попали в плен к пиратам, которыми оказались рыцари ордена Св. Иоанна[69]. Великодушные победители приняли мальчика за сына султана, который возвращался в свою школу в Александрии. Они отнеслись к нему с большим почтением и в конце концов обратили его в христианскую веру. Он окончил свою жизнь монахом, получив многозначительное имя отца Оттомана.

Узнав о гибели своего фаворита, Ибрагим пришел в ярость и объявил войну мальтийским рыцарям. Его войска высадились на Крите и осадили столицу этого острова Кандию. В отличие от греков Гомера, сделавших это по случаю, который можно назвать в некоторой степени аналогичным, турки осаждали Кандию в течение двадцати лет и никак не могли добиться успеха.

Жизнь Ибрагима закончилась так же бесславно, как и его матери Кёсем. Его удавили мятежники. Если верить архивным данным, никто не сожалел о его смерти, даже его могущественная мать. И после свержения Ибрагима она продолжала руководить империей, поскольку новому султану было всего лишь семь лет.

Райкот продолжает: «В то время жила некая султанша, которая прославилась своим распутством, а после смерти султана Ибрагима ее выдали замуж за пашу, и она покинула гарем в Старом Серале. Затем она опять овдовела, потому что этот муж также скончался. Ей было позволено поселиться на берегу Босфора или в любом другом месте по ее усмотрению.

Эта леди была не кем иным, как содержательницей публичного дома, если не сказать хуже. Своим основным занятием она сделала покупку молодых девушек, которых затем обучала пению, танцам и всем прочим хитростям, без которых куртизанке никак не обойтись. Среди этого потока учениц ей однажды попалась одна более проворная и смышленая, чем другие; девушка могла замечательно петь и танцевать, а также без умолку тараторить. У нее на все всегда имелся остроумный ответ, что приводило в восторг пашей и вельмож, которых она развлекала. Эта куртизанка привозила от них роскошные подарки, которые служили обогащению ее и хозяйки. Вскоре о ней стали говорить при дворе, и в конце концов слухи дошли до ушей самого великого султана, который послал за ней одного из своих слуг. Не осмелившись ослушаться монаршего повеления, она отдалась в руки его посланца, однако поставила условие, чтобы султан не покушался на ее целомудрие, ибо она была как девственницей, так и свободной женщиной».

После разговора с ней султан поступил странным образом, отослав ее назад к владелице. Правда, он не преминул спросить, не желает ли эта девушка перейти жить к нему в сераль. В ответ та начала запинаться и бормотать что-то нечленораздельное, и монарх решил оставить этот вопрос без ответа. Очевидно, в то время она пришлась ему не по вкусу.

Капитан стражи, охранявший великого визиря и происходивший родом из Боснии, затем попросил у султанши руки этой девушки. Однако алчная старая сводня отказала ему, так как девушка приносила немалый доход. И все же последней удалось бежать из ее заведения с помощью капитана, который стал ее любовником. Султанша долго выжидала, пока не смогла в конце концов схватить эту парочку, после чего обратилась к монарху с жалобой. Последний приказал казнить капитана, а девушку силой взял в султанский гарем.

IV

Совершив эти довольно краткие и разрозненные экскурсы в жизнь турецких гаремов довольно отдаленного прошлого, мы можем обратиться к гораздо лучше документированному XIX в., и прежде всего к очень подробным и основывающимся на фактах воспоминаниям мисс Эммелин Лотт, которая в начале 60-х гг. была назначена гувернанткой детей египетского паши. Мисс Лотт, молодая женщина, типичная представительница высших слоев английского общества, едва ли не в первые же дни своего пребывания в Египте услышала самые разнообразные истории, темой которых был Константинополь, город, где ей и самой суждено было затем побывать и многое увидеть и узнать.

Начальник евнухов паши, как и подобает доброму мусульманину, находящему в хорошем расположении духа, поведал мисс Лотт занимательную историю о двух состоятельных английских аристократах, которыми якобы оказались тогдашний герцог Портлендский и некий сэр Роберт Коттон. Этим двум влиятельным магнатам, после того как их яхта бросила якорь в бухте Золотой Рог, удалось установить контакт с евнухом, отвечавшим в ту пору за охрану султанского гарема. Англичанам было известно об отсутствии монарха, который в то время, а дело происходило летом, отдыхал в другом месте, и они поведали начальнику черных евнухов о том, что главной целью их посещения Константинополя являлось желание увидеть султанских одалисок. Англичане не знали, что его величество забрал с собой своих тысячу двести жен и наложниц. Начальником черных евнухов в то время был негр из Абиссинии, ранее исповедовавший христианскую религию. Гости пояснили, что хотят не только посмотреть на одалисок, но и показать себя прелестным затворницам, очевидно полагая, что разоблачение их инкогнито, а главное – пышные титулы произведут соответствующее впечатление и в результате обе стороны проведут время к обоюдной пользе и удовольствию.

Разумеется, евнух с торжественным и серьезным выражением лица отрицательно покачал головой в ответ на просьбу посодействовать англичанам в достижении их цели. В тот момент, когда он собирался сообщить «милордам» о том, что гарем пуст, была упомянута сумма в полмиллиона пиастров. Она настолько поразила воображение высокопоставленного евнуха, что тот инстинктивно воздержался от дальнейших объяснений. Вместо этого он потупил глаза и нахмурил брови. Следовало срочно принимать решение. Заметив, что абиссинец заколебался, герцог и баронет предложили выплатить ему эти деньги авансом. Против этого устоять было невозможно. Негр поднял взгляд, повращал глазами и молча протянул руку. Сделка состоялась. Главный евнух предупредил англичан, что вечером под покровом темноты к яхте подойдет ялик, который и доставит их на берег для этого беспрецедентного опыта.

Вернувшись во дворец, евнух собрал всех своих подчиненных. Он раздал им немного денег, подробно обрисовал задание и пообещал приличное вознаграждение в случае, если все пройдет хорошо. Затем большая часть собравшихся проследовала в большой зал на женской половине дворца. Несмотря на то что одалиски младших возрастов отправились, разумеется, вместе с султаном, те, что в летах, остались в гареме. Так как грозный повелитель находился в тот момент далеко, эти перезрелые матроны решили утешить себя старой доброй турецкой забавой.

Игра, в которую они играли, имела весьма простые правила. Все ее участницы надевали на головы высокие разноцветные головные уборы из картона, похожие на цилиндры и увешанные золотыми и серебряными колокольчиками. Затем они становились в круг и гонялись друг за дружкой. Суть игры состояла в том, что каждый игрок изо всех сил старался сбить цилиндр с головы того, кто бежал впереди, и затем поймать сбитый головной убор. Само собой разумеется, стоило этой игре начаться, как через несколько секунд она превращалась в шумную, веселую свалку. Придерживая одной рукой просторные халаты на полных бедрах так, что даже четко просматривались очертания мощных, мясистых ягодиц, упитанные бывшие наложницы с визгом и хохотом ринулись вперед. Они расталкивали друг друга, спотыкались и со всего размаха шлепались на пол, ставили друг другу подножки. Некоторые были так чудовищно толсты, особенно ниже пояса, что после падения им приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы встать, а при этом им еще и приходилось принимать еще более неприличные позы, обнажая самые интимные части тела.

Это зрелище, должно быть, доставило немалое удовольствие евнухам, так как зал неоднократно оглашался взрывами их смеха. Затем их начальник жестом подозвал к себе «мать» немолодых одалисок, то есть старшую по возрасту из присутствовавших там женщин, которой исполнилось не более сорока пяти – пятидесяти лет от силы.

Он многозначно позвенел зажатыми в кулаке пиастрами герцога. «Мы, евнухи, собираемся немного повеселиться, – сказал он, весело подмигнув женщине. – И нам пришло в голову, что было бы очень забавно, если бы мои ребята переоделись в наложниц. Мы все будем молить Аллаха, чтобы он пустил вас, уважаемые, в рай, если вы будете столь добры, что одолжите нам ваши лучшие одежды. За вознаграждение в разумных пределах, естественно».

Он еще раз позвенел пиастрами. «Мать», вся раскрасневшаяся и запыхавшаяся с непривычки после всей этой беготни, пришла в приподнятое настроение и охотно согласилась на его предложение. Она захлопала в ладоши и обратилась к своим подружкам с краткой речью, которая была встречена бурными возгласами восхищения.

И тотчас во всех направлениях стремглав полетели служанки-невольницы, которым было приказано принести самые роскошные наряды, драгоценности, цветы, духи и косметические средства, какие только находились в их распоряжении.

Вскоре евнухи, стоявшие посреди жужжащего, словно рой пчел, скопища женщин, стали вызывать у последних смех. Поскольку все они были черными как ночь, первым делом женщины вымазали их лица, руки и ноги в розовый цвет. С этой трансформацией бывшие наложницы, поднаторевшие по части гримировки внешности, справились без особого труда при помощи соответствующих мастик. Затем требовалось правильно надеть платья, и евнухам показали, как следует подражать ковыляющей походке, типичной для одалисок. Неуклюжие попытки негров натянуть на себя женские одежды и, шаркая ногами, пройтись туда-сюда в более или менее убедительной манере, опять вызвали бурное веселье их помощниц. Не прошло и часа, как в большом зале собрались все женщины, какие только оставались во дворце, включая старых, сморщенных греховодниц, которые уже настолько одряхлели, что были не в состоянии принимать участие в предыдущей потехе. Теперь они наслаждались зрелищем, которого здесь доселе еще не видывали.

Наконец все метаморфозы совершились. Негры, за исключением их начальника, который сохранил свой статус-кво, теперь щеголяли блестящей кожей, расхаживали в шелках, атласе и бархате, а их головы украшали розовые, желтые, голубые и малиновые прически и бриллиантовые диадемы. На шеях у них висели жемчужные ожерелья. Их плечи покрывали узорчатые шали из кашемира, из-под которых виднелись жакеты из голубого, розового и красного бархата, окаймленного белым атласом, на которых были нашиты золотые пуговицы. Из-под платьев, усыпанных драгоценностями, выглядывали ноги в розовых шелковых чулках и туфлях из желтой марокканской кожи.

Под аккомпанемент из подбадривающих напутствий, аплодисментов и женского смеха процессия преображенных евнухов выступила из зала. Возглавляемые начальником черных евнухов, они направились к киоску, расположенному в отдаленной части одичавших садов сераля рядом с рощей из высоких кипарисов и раскидистых платанов. Необходимо пояснить, что термин «киоск» (или кёшк по-турецки) использовался для обозначения открытого павильона или летнего дома.

Внутреннее убранство киоска состояло из диванов, которые стояли вдоль стен, располагаясь под многочисленными решетчатыми окнами, увитыми декоративными растениями. Диваны обивались дорогим малиновым атласом, усеянным золотыми звездами и серебряными полумесяцами. Между ними висели овальные зеркала, доходившие до пола. Потолок был копией интерьера купола мавзолея Тадж-Махал[70], находящегося в Агре в Индии. Он был орнаментирован красивыми узорами в виде плодов, цветов и листьев, выложенных яшмой, агатом, лазуритом, сердоликом и многими другими самоцветами. Пол, за исключением большого квадратного пространства в центре помещения, устилали великолепные ковры из Смирны. Посередине лежал сравнительно простой персидский ковер. На него два евнуха поставили пару элегантных позолоченных стульев, сделанных на европейский манер.

Все пришедшие, за исключением начальника черных евнухов и двух его помощников, теперь уселись на диваны напротив входа в павильон, поджав под себя ноги. Входную дверь закрывали портьеры из малиновой камчатной ткани с золотой бахромой. Главный евнух сделал несколько последних распоряжений и, посидев пару минут на диване, вышел из киоска встречать гостей, ради которых и затевался весь этот маскарад.

Затем в киоск явились еще два евнуха, самые высокие, какие только находились в распоряжении начальника черных евнухов. Они были одеты в свою традиционную одежду, а в руках держали обнаженные мечи из голубой дамасской стали, на лезвиях которых золотыми буквами были выгравированы изречения из Корана. Эти евнухи встали с оружием наготове за позолоченными стульями.

Тем временем герцог и баронет находились в ялике, который, приводимый в движение веслами лишь одного гребца, миновал прибрежный утес. Гребец не упустил случая рассказать своим пассажирам о страшной судьбе, ожидавшей неверных одалисок. Последних завязывали в мешок, куда также бросали змею и кошку, которые символизировали предательство и прелюбодеяние, а затем скатывали вниз по этому склону в воду. Однако лодочник не высадил «туристов» на берег в этом зловещем месте, а доставил к одному из дворцовых причалов и пообещал дожидаться их возвращения из гарема. На причале англичан уже ожидали проводники с фонарями, которые отвели гостей к главным воротам сераля.

Здесь именитых посетителей встретили два младших евнуха. В их сопровождении герцог и баронет прошли по запущенному, залитому лунным светом саду. По краям сада росли высокие, стройные кипарисы, отбрасывавшие огромные тени, а за ними виднелись башни и стены с бойницами. У подножия широкой деревянной лестницы англичане, в соответствии с принятым на Востоке обычаем, сняли свою обувь. Затем они поднялись по лестнице в огромный зал, где их радушно приветствовал их старый знакомый, абиссинец. После обычного ритуала, когда гостям предлагали выпить чашку-другую крепкого черного кофе и выкурить трубку ароматного турецкого табака, начальник черных евнухов показал англичанам библиотеку султана и тронный зал, а затем торжественно повел их в киоск, где, по его словам, европейским мужчинам впервые предстояло увидеть одалисок собственными глазами, чего в мирное время еще никогда не происходило.

Когда они вошли, в помещении никого не оказалось. Англичане, подчиняясь жесту абиссинца, уселись на двух позолоченных стульях. Затем начальник черных евнухов опять занял место на диване справа от входа и хлопнул в ладоши. В зале появились лжеодалиски. Вразвалку, переваливаясь с ноги на ногу, они подходили к диванам и садились на них, поджав под себя ноги. Затем вошли два евнуха гигантского роста с обнаженными мечами и застыли позади стульев, на которых сидели герцог и баронет.

После этого невольницы, которым не исполнилось еще и двенадцати, – единственные настоящие представительницы женского пола в этой комедии – стали разносить гостям и «женщинам гарема» сладости, пирожные, кофе и раскуренные трубки. В тишине, продолжавшейся несколько минут, и те и другие наслаждались предложенными удовольствиями. Затем две «одалиски», с которых не сводили пристальных взглядов английские джентльмены, неуклюже сползли с диванов и, ковыляя, приблизились к гостям, изо всех сил стараясь выглядеть благопристойными и изящными, обе держали в руках розу, седой левкой и гвоздику, испускавшую самый приятный аромат. Подойдя к англичанам, переодетые евнухи запели типичным для них фальцетом, который гости, не обладая музыкальным слухом, приняли за очаровательный дискант, монотонный напев, с которым в то время константинопольские цветочницы рекламировали свой товар на улицах:

Когда-то роза тернием была,

Однако политая потом Пророка

Она зацвела.

Затем они поклонились и подали восхищенным гостям розы и левкои. Однако когда те с улыбками наклонились вперед за этими символическими дарами, которые вселяли надежду на более существенные знаки внимания в ближайшем будущем, случилось нечто, заставившее их внезапно отшатнуться назад и остолбенеть.

Громоздкие и неудобные парики, к которым евнухи никак не могли привыкнуть, но которые они уже научились снимать, соскользнули, и глазам изумленных англичан предстали бритые макушки «очаровательных одалисок».

После минутного замешательства оба гостя одновременно вскочили на ноги. Однако в тот же миг под ними провалился пол. Под персидским ковром скрывался люк, на пружины которого наступили евнухи, стоявшие с обнаженными мечами. Герцога и баронета, очутившихся в кромешной тьме, обуял животный страх. Крышка люка возвратилась на место, и им показалось, что они падают в бездонную пропасть. Однако в действительности опасаться им было нечего, так как через пару мгновений искатели приключений уже копошились на дне ялика, ожидавшего их внизу прямо под этим жутким механизмом.

Главный евнух египетского паши не мог передать мисс Лотт то, что сказали англичане. Однако лодочник сообщил, что, судя по их поведению, они, должно быть, только обрадовались, что им удалось унести ноги целыми и невредимыми. Как бы то ни было, но их яхта снялась с якоря ранним утром и отплыла восвояси.

Выслушав эту историю, мисс Лотт долго и заразительно смеялась. Однако в целом гаремная жизнь, похоже, не вызывала у нее особого восторга, хотя она была преисполнена решимости, настолько, насколько это можно ожидать от англичанки, жившей в XIX в., сделать свою работу как можно лучше. О некоторых причинах ее недовольства мы поговорим в следующей главе, а пока вниманию читателя предлагается еще одна история, местом действия которой также является Константинополь. Ее мисс Лотт рассказал один итальянец. Она проливает определенный свет на то, что позволялось делать в султанском турецком гареме и чего нельзя.

Рассказчик, который родился в Валлетте на Мальте, работал приказчиком у ювелира, державшего свою лавку в тогдашней турецкой столице. Однажды к ним зашла компания одалисок, обитавших в одном из многочисленных султанских гаремов. Их предводительница попросила молодого бухгалтера доставить отобранные одалисками драгоценности в гарем на берегу Босфора. Как только он прибыл туда, ему завязали глаза и угостили сладостями и напитками, а затем гостеприимные хозяйки сняли повязку и предложили ему посмотреть танец. Под аккомпанемент тамбуринов, свирелей и барабанов, на которых играли сидевшие на высокой галерке музыканты с повязками на глазах, шесть темнокожих девушек совершали неук люжие движения, которые показались итальянцу очень смешными. За этим нелепым зрелищем, однако, последовал более или менее приличный балет в исполнении женщин, которых итальянец принял за грузинок.

Внезапно все всполошились. Гостю объяснили, что в помещение, где происходила вышеописанная сцена, вот-вот должны войти евнухи. Ему и предводителю музыкантов, присутствие которого там также не допускалось правилами, пришлось срочно уходить. Женщины повели их по разного рода коридорам, проходам и лестницам, составившим настоящий лабиринт. Однако на этом пути их все же настигли евнухи, прорвавшиеся через защитный кордон девушек. Они схватили пришельцев и бросили их через потайной люк в воды Босфора.

Этот люк представлял собой механизм, первоначально предназначенный для гораздо более безобидных целей, а вовсе не для того, чтобы ставить людей в положение, подобное тому, в каком оказались герцог Портлендский и сэр Роберт Коттон. Раньше одалиски пользовались этим устройством для того, чтобы купаться в просторном мраморном бассейне, находившемся прямо под люком. Италь янец и музыкант оказались в этом глубоком резервуаре, где вода доходила до самого подбородка. В его конце они увидели решетку, за которой находилось открытое море. Так как уже начинался прилив и вода в резервуаре поднималась, времени на раздумья не оставалось. Ценой нечеловеческих усилий злосчастным посетителям гарема все же удалось выломать решетку и выбраться наружу, где их подобрал проплывавший мимо каик.

Похоже, мисс Лотт не поставила под сомнение достоверность истории, изложенной итальянским джентльменом, несмотря на то что она производит не столь у бедительное впечатление по сравнению с рассказом главного евнуха паши. Ее наиболее сомнительным элементом являются музыканты. Почему, если у них всех глаза были завязаны, опасность со стороны евнухов грозила лишь их предводителю? Однако не стоит впадать в крайний критицизм. Если сам молодой итальянец и не принимал участия в этом приключении, нечто подобное вполне могло произойти с кем-то еще, хотя, возможно, и с меньшим драматизмом. Такие места, как резервуар в погребе или подполье, часто использовались для того, чтобы без лишнего шума избавиться от людей, ставших неугодными. Эти несчастные никак не могли подозревать, что внешне гостеприимный хозяин, светясь любезностью, вдруг в следующую секунду нажмет скрытый рычаг и пол под ними уйдет из-под ног. Главный вывод, который следует сделать из этой истории, состоит в том, что, вопреки распространенному мнению, доступ в турецкий гарем для мужчин вовсе не был сопряжен со значительными трудностями, если те получали соответствующее приглашение.

Когда мисс Лотт впервые увидела Босфор, оказавшись на его берегах в обществе нескольких членов семьи египетского паши, прибывших в Стамбул, чтобы засвидетельствовать свое почтение турецкому султану, она обнаружила, что всемирно известный своей красотой вид пролива портили покачивавшиеся на его водах корзины, в которых находились головы или даже целые тела женщин, уличенных в прелюбодеянии или же просто ставших жертвами мнительной мужской ревности. Когда она поинтересовалась у египетских евнухов, каким же образом, по их мнению, казнят несчастных женщин, ей с улыбкой ответили, что в большинстве случаев для этого применяется удавка, а исполнителями приговоров являются члены братства, к которому имеют честь принадлежать и ее собеседники. Затем среди этих виртуозов по части душегубства возникла жаркая дискуссия технического характера относительно наилучших методов осуществления этого вида казни. При этом не обошлось и без определенной доли хвастовства и противоречий, как это бывает у английских игроков в гольф и заядлых рыболовов.

Жизнь турецких женщин, хоть и таила в себе определенный риск, все же показалась мисс Лотт гораздо более интересной и цивилизованной, нежели скучное и нудное существование, которое влачили их египетские сестры. Обитательницы турецких гаремов очень мило пели, умели прекрасно вышивать и играли в карты. Кроме того, они справлялись и с обычными домашними обязанностями. Мисс Лотт нашла качество их одежды, устройство зданий, в которых они жили, а также мебели, которой были обставлены жилые комнаты, «несравненными» относительно подобных условий жизни египетских одалисок, с которыми она уже ознакомилась.

В иерархии султанского гарема, взятого в целом, существовало в тот период пять категорий. Первыми по старшинству шли любовницы его величества, которыми были по большей части женщины греческого и кавказского происхождения. Ко второй категории принадлежало около семидесяти одалисок из личного штата монарха. Из их числа он время от времени отбирал кандидаток для пополнения первой категории. Затем следовали старшие служанки, детские няни и, наконец, те, кто выполнял самую грязную и тяжелую работу по хозяйству. Разумеется, все эти категории комплектовались из невольниц. В общей сложности персонал гарема насчитывал около трех сотен женщин. Это были в основном черкешенки, гречанки, египтянки и эфиопки. Очень немногие помнили своих родителей или место, где родились, так как почти все они попали в плен к туркам в раннем детстве.

Из любовниц, принадлежавших к первой категории, избиралась «султанша года», или временная фаворитка султана. Ее сразу же подстерегала опасность быть отравленной своими разочарованными соперницами, которые теперь должны были ей повиноваться. Однако, если эти козни терпели крах и «султанша года» не только оставалась в живых, но и рожала сына, все ее волнения заканчивались, так как любое покушение на жизнь матери вероятного султана могло стоить жизни покушавшимся. Ее насильственная смерть могла привести к массовой казни всех обитательниц гарема.

Своей зловещей репутацией старый сераль обязан подлинным фактам. Однако эти же факты дали пищу бессчетному количеству вымыслов и легенд. Автором одной из самых занимательных историй является не только женщина, но еще и турчанка, поэтесса Лейла Ханум. В 1833 г. она опубликовала книгу на французском языке, дав ей интригующее название «Трагедия в Константинополе». Ее действие начинается в 1851 г. и заканчивается восшествием на трон Абдул-Гамида II в 1876 г. Сюжет отличается некоторой сложностью, так как типичная мелодрама развивается на фоне реальных событий, имевших место в истории Турции того периода. Однако некоторые эпизоды, непосредственно касающиеся гаремных нравов, заслуживают упоминания.

Пожилая супружеская пара бедняков получает на Пасху подарок от неизвестного благодетеля. Этим подарком оказываются новорожденный младенец женского пола и деньги – сумма, эквивалентная ста английским фунтам стерлингов. Сразу же после того, как сверток с вышеописанным содержимым был подброшен через открытое окно, муж выходит на улицу посмотреть, не удастся ли опознать дарителя. Он сталкивается с рассерженным евнухом из султанского двора, который, очевидно, ищет что-то или кого-то, и сразу же делает вывод, что предметом поисков евнуха, скорее всего, является подкидыш, только что оказавшийся у него в доме. В действительности такие случаи тогда были не редкостью. Если у слишком впечатлительной одалиски рождалась девочка, роженица иногда пыталась отдать ребенка в более надежные руки, чем те, которые удавалось найти в серале. В этом случае власти могли пожелать установить местонахождение такого ребенка во избежание возникновения в будущем претензий определенного рода.

Жена старика Фатима работает уборщицей в общественной бане. Она вспоминает, как за несколько месяцев до этого события к ней обратилась черкешенка, наложница султана, с просьбой дать снадобье для прерывания беременности. Уборщица отказалась помочь ей. Следует пояснить, что в то время в Турции служительницы общественных бань пользовались репутацией женщин, сведущих в деле искусственного прерывания беременности. Поскольку разговор в бане продолжался довольно долго и носил сугубо конфиденциальный характер, а кроме того, Фатима по просьбе девушки дала ей свой адрес, старуха приходит к выводу, что подкидыш, должно быть, является ребенком, от которого тщетно пыталась избавиться черкешенка, и желала она этого, поскольку отцом его был не султан.

Старики отдают девочку, которую они называют Айша, на воспитание в отдаленную деревню и заботятся о ней. Тем временем они узнают, что отцом девочки является влиятельный вельможа, муж одной из многочисленных тетей султана, и что эта дама испытывает к черкешенке бешеную ревность. В конце концов она приказывает своему любимому евнуху убить наложницу. Евнух вынужден покориться воле госпожи, несмотря на то что он питал к своей жертве самые теплые чувства, пока паша не сделал ее своей фавориткой.

Когда Айша становится взрослой, тетя султана, у которой нет своих детей, разыскивает ее и забирает в султанский дворец в качестве служанки-невольницы. Султан «замечает» ее так, как это описывается в предыдущем разделе данной главы, и «султанша года» применяет средство под названием «алмазный порошок». В результате лицо Айши оказывается обезображенным. Намерения султана меняются, и тогда на Айше женится молодой солдат, который был влюблен в нее, хотя никогда не видел лица девушки, скрытого накидкой. Когда же в свадебную ночь он в ужасе отшатывается, увидев ее обезображенное лицо, Айша приходит в отчаяние и выбрасывается из окна дома в Босфор и тонет.

Таков печальный конец этого душещипательного повествования. Однако книга имеет интересный эпилог. В обстановке политического брожения, которая предшествовала свержению султана[71] «молодыми оттоманами»[72] в 1876 г., экстремист[73] черкесской национальности убил военного министра Османской империи. После этого убийства кабинет министров в полном составе укрылся в султанском гареме.

Что касается Хасана, «черкеса», то это персонаж вполне реальный, а не вымышленный, и автор включила его в состав действующих лиц своего произведения в качестве брата «султанши года», которая испортила лицо Айши. В конце книги писательница излагает подлинную историю о том, как Хасан, преследуя членов кабинета, произвел несколько выстрелов в дверь гарема, а затем повернулся и стал отстреливаться от вооруженных евнухов, которые прибежали спасать политиков. После кровавой стычки евнухам все же удалось скрутить Хасана, и вскоре его казнили.

Это повествование, выдержанное в основном в суровых, грустных тонах, имеет немало светлых и красочных моментов. Основанное исключительно на турецком материале, оно дает лучшее представление о быте и нравах султанского гарема в Стамбуле во второй половине XIX в., чем многие отчеты и доклады на любом языке. В нем опять оживает дух «Тысячи и одной ночи», которому нисколько не повредили европейское образование и симпатии одаренной турецкой писательницы.

Никакие заметки общего плана о турецких гаремах, какой бы неформальный характер ни носили, не могут себе позволить игнорировать книгу Пьера Лоти «Les Desenchantees»[74] («Разочарованные»), которая вышла в свет в 1906 г.

Подобно многим мас терам очаровательной прозы, ем у было суждено стать жертвой обманов и розыгрышей. По этой причине только что упомянутая книга, несмотря на то что она приобрела огромную популярность и оказывала влияние на представления европейцев о гаремах вплоть до наших дней, имеет такое же сходство с действительностью, как, скажем, луна с уличным фонарем.

Корабль «Вотур», на котором служил Лоти, стоял на рейде Константинополя в течение нескольких месяцев в 1904–1905 гг., за несколько лет до свержения «больного человека Европы» – султана Абдул-Гамида II. В апреле 1904 г. он получил письмо со стамбульским штемпелем и тремя подписями – Лейла, Неир и Зейнаб, типично турецкими женскими именами. Эти леди писали на французском. Они лестно отозвались о его произведениях и сообщили, что хотели передать ему очень важную информацию. Письмо заканчивалось тем, что они умоляли его встретиться с ними в определенном месте и в определенное время.

Ни один француз и уж, конечно, ни в коем случае не Лоти, хотя ему тогда исполнилось уже пятьдесят четыре года, не мог бы отказаться от столь интригующего предложения. Он явился на это свидание, которое оказалось не единственным, так как за ним последовало еще несколько подобных встреч. Как и большинство морских офицеров того времени независимо от их национальной принадлежности, Лоти прекрасно понимал все особенности восточного флирта. В этой связи необходимо упомянуть, что у Лоти имелся уже опыт подобных отношений. В течение довольно длительного периода он встречался с одной турецкой дамой, получившей образование во Франции, и эта связь носили самый серьезный характер. Однако непохоже, что ему удалось достичь интимной близости с какой-либо из трех вышеупомянутых турчанок – с Лейлой, Неир или Зейнаб, – хотя в беседах они высказывались вполне откровенно. Впрочем, утонченный вкус литератора, являвшегося представителем французской беллетристики, славившейся эфемерностью своего стиля, не мог позволить ему адаптировать атмосферу этих встреч к сугубо практическим целям удовлетворения полового влечения.

Три молодых, или довольно молодых, дамы рассказали Лоти, что их жизнь в гареме – следует отметить, что они принадлежали к разным гаремам, – превратилась в сущий кошмар, от которого до самоубийства один шаг. Описания бед и несчастий, составлявших суть их гаремного бытия, во всех аспектах, за исключением одного, совпадают с наиболее мрачными и сентиментальными картинами, нарисованными самыми наивными миссионерками. Они заявили, что их мужья обращались с ними хуже, чем с животными. Их изводили придирками другие жены и евнухи, обманывали служанки. Им не только не давали возможности приносить пользу обществу в целом, но и отказывали в праве на элементарный отдых, достойный цивилизованных существ. Ибо – и в этом состояло главное отличие от описаний миссионеров во времена Лоти – эти дамы действительно могли считаться цивилизованными. Они хорошо знали французскую и германскую литературу, разбирались в философии и искусстве и даже интересовались наукой. Однако все эти достижения и положительные качества делали их положение еще более затруднительным, утверждали они. У них оставалась лишь одна надежда. Нет, они вовсе не пытались убедить Пьера Лоти спасти их, например, тайно вывезти из Турции. Они отдавали себе отчет в том, что такой замысел практически неосуществим, и поэтому хотели, чтобы писатель при помощи своего несравненного таланта изложил их трагические судьбы таким образом, чтобы это потрясло непобедимый и симпатизирующий эмансипации западный мир и побудило европейские державы к таким действиям, которые освободили бы следующее поколение турецких женщин от страданий.

Истории, рассказанные из первых уст этими дамами, начинались почти сразу же. Лейла решила уйти от своего мужа, который хотел, чтобы она примирилась с его намерением взять еще одну жену. Неир уже начала бракоразводный процесс со своим чудовищем. Больше всего повезло Зейнаб, которая, по ее словам, была вдовой. Однако именно по этой причине ее жизнь была гораздо более безнадежной, чем у любой европейской вдовы. Никто не желал жениться на ней просто потому, что она – вдова.

Дальнейшие дополнения ко всем трем историям, которые делались в ходе последующих встреч и в письмах, создали у Лоти впечатление, будто он оказался в центре действия одного из его собственных романтических романов. Однажды он получил от Лейлы душераздирающее послание, в котором сообщалось, что бедная Неир скончалась от тоски, несмотря на близкий конец бракоразводного процесса. Она была уже не в силах переносить жизнь в турецком гареме.

Прошло несколько недель, и «Вотур» получил приказ перебазироваться на другую стоянку. Тронутый до глубины души всем тем, с чем ему пришлось соприкоснуться, капитан третьего ранга Лоти принялся за работу. Из-под его пера вышел бестселлер, написанный в живой, увлекательной манере, несмотря на то что по своему содержанию он являлся обычной мелодрамой. Ему об этом так часто говорили люди, разбиравшиеся в специфике турецких семейных отношений, что он и сам начал сомневаться, а вдруг его прекрасные поклонницы ввели его в заблуждение, по крайней мере до некоторой степени. Однако только спустя некоторое время после смерти писателя, последовавшей в 1923 г., вся правда вышла наружу.

Мадам Лера, «соломенная вдова», турчанка по рождению, вышла замуж за француза и провела много лет своей жизни в Париже. После исчезновения мужа она, будучи женщиной средних лет, стала зарабатывать себе на жизнь в качестве независимой журналистки. Она помещала свои статьи в различных изданиях под мужским псевдонимом Марк Хелис. Занимаясь журналистикой, она познакомилась с произведениями Пьера Лоти. Подобно другим одиноким дамам не первой молодости, мадам по уши влюбилась в автора, который отличался почти от всех своих коллег тем, что пел дифирамбы платонической любви. Она решила во что бы то ни стало познакомиться с мсье Лоти. И не только познакомиться с ним, но и сделать так, чтобы он написал книгу на самую интересную тему, какую только можно было представить, – о самой мадам Лера.

У нее было много подружек в Константинополе, где тогда находился и Лоти, о чем стало известно Лера. Некоторых из этих женщин воспитывали французские гувернантки, а другим доводилось вместе с мужьями бывать в Европе. Мадам Лера тут же поспешила в свой родной город и подобрала себе двух подходящих подруг, так как сама она давно уже не бывала в Турции и ее знания тамошних реалий в значительной степени устарели. Ей не составило труда найти парочку умиравших от скуки романтичных молодых женщин, которых идея мадам Лера привела в восторг. Ведь они надеялись, что ее предложение установить контакт с известным писателем, возможно, приведет к радикальным изменениям в быте гаремов.

Бойкое перо и красноречие мадам Лера вместе с вуалями и атмосферой таинственности сделали остальное. Одну из девушек уговорили пригласить Лоти к себе в гарем, где многое было устроено на европейский манер, и поэтому ей пришлось перед приходом гостя украсить свою комнату в восточном стиле. Разумеется, она сделала это в отсутствие своего мужа. Визит Лоти, во время которого в гареме находились и две другие женщины, протекал в надлежащих рамках, включая накидки или вуали, которые так и остались на лицах очаровательных собеседниц писателя, несмотря на все его уговоры снять их.

Далее можно сказать, что не было бы счастья, да несчастье помогло. Бедняжка Зейнаб, представившаяся в качестве вдовы, как в реальной жизни, так и в своих письмах, и романе «Les Desenchantes» («Разочарованные») также носившая это имя, совершила самоубийство. Это трагическое событие оказалось «подарком судьбы» для мадам Лера. В действительности Зейнаб чрезвычайно неудачно вышла замуж и вдовой назвалась только в целях конспирации. Похоже, что из этой троицы она могла считаться самой привлекательной. Мадам Лера отличалась непомерным самомнением, а Неир, которую Лоти вывел в своей книге под именем Мелек, производила впечатление испорченной девчонки, если не шлюхи, и вряд ли кто поверил бы, что она способна совершить самоубийство. Естественно, писатель идеализировал ее образ, как и образы других женщин, чтобы ее смерть выглядела более трагично. Все дело в том, что именно она и была изображена мадам Лера в качестве самоубийцы. «Зейнаб» по замыслу журналистки должна была остаться в живых.

Никогда еще сюжет дешевой мелодрамы не оформлялся в прозе столь изящно. Рядовой читатель не находил в ней изъянов и читал ее взахлеб. Однако у людей, знавших Восток, эта книга вызывала улыбку или возмущение. Один турецкий литературный обозреватель в своих догадках очень приблизился к истине, когда выразил мнение, что «разочарованные» были вовсе не турчанками, а переодетыми француженками. Он указал на несколько фактических ошибок, допущенных автором в тексте. Так, например, Лоти написал, что все окна в гареме забраны решеткой или прутьями. На самом деле решетки устанавливаются не на всех окнах и делается это только для защиты от грабителей, а не для того, чтобы держать женщин взаперти. Обитательницам гарема, отметил данный обозреватель, ни в коей мере не запрещается выходить на прогулки в любое время по их желанию, будь то до захода солнца или после. Они довольно часто выходят из дома вечером, причем не сопровождаемые своими мужьями, которые в любом случае, мы можем добавить, никогда и никуда не выезжали с ними во времена, описываемые в романе, за исключением поездок за границу. Они могли сутками гостить у своих подруг и встречаться в «городе» с кем угодно. Однако, в отличие от персонажей из книги Лоти, в жизни турецкие женщины совсем не стремились посещать публичные зрелища. Такого рода развлечения устраивались для них приватным образом, и уровень исполнительского мастерства в таких случаях оказывался, как правило, выше. Что же до неприятностей с мужьями, добавляет этот турецкий критик, их единственная обоснованная претензия заключается в том, что они видят этих господ чрезвычайно редко, так как в тех случаях, когда у главы семейства не возникает необходимости удовлетворять половое влечение, он предпочитает мужскую компанию женской.

Помимо этого, продолжает турецкий автор, турецкие женщины, как правило, не обладают столь глубокими познаниями в сфере европейских обычаев и культуры, какие проявляют персонажи «Les Desenchantes». Следовательно, совершенно невозможно представить, чтобы женщина, родившаяся и воспитанная в Турции, могла опуститься – или подняться – до уровня такого изощренного декаданса, каким французский писатель наделяет своих трех разочарованных обитательниц гарема. Персонажи в книге, приходит к саркастическому выводу этот «ужасный турок», не что иное, как бутафория, которая годится только на экспорт.

Сторонники Лоти ответили на такие нападки довольно оригинальным способом. Они обвинили критиков в том, что те являются не турками, а армянами, евреями или даже христианами. В действительности они были не совсем правы, так как один-два литературных обозревателя, откликнувшиеся на появление «Les Desenchantes» негативными рецензиями, все же являлись настоящими, стопроцентными турками, хотя последние в своем большинстве с презрением проигнорировали роман Лоти. Что же касается турецких женщин, то те из них, кому довелось прочитать этот знаменитый бестселлер, с негодованием утверждали, что в реальной турецкой жизни гарема героини Лоти никогда не могли существовать.

Обеспокоенный писатель – ибо подобная реакция в Турции и других местах последовала практически незамедлительно – обратился к «Лейле» и «Зейнаб», жившим в Стамбуле, с которыми он все еще переписывался. Лоти просил прокомментировать критику в его адрес, появившуюся в прессе. Однако и та и другая – причем, как уже объяснялось выше, «Зейнаб» в действительности носила имя Неир – с поразительным цинизмом заверили автора, что критики являются критиканами, которым по тем или иным причинам выгодно очернить реалистичное произведение. Лоти, которого, конечно же, никак нельзя назвать полным идиотом, не удовлетворился подобным объяснением. Он продолжил поиски истины, но так и не нашел ее.

Не приходится сомневаться, что некоторые европейские женщины вне зависимости от того, стали они наложницами гаремов по принуждению или добровольно, действительно испытывали страдания и вели себя как «desenchantees». Нет сомнения и в том, что некоторые женщины смешанного европейско-турецкого происхождения и, возможно, даже те, в чьих жилах текла лишь одна турецкая кровь, возражали против того, что их лишали мужского общества, и переносили затворничество со значительно большим ущербом для своей психики, чем другие. Однако такие дамы, как правило, принадлежали к богатым семьям. Одной из них, некоей принцессе Шереф Охроусофф, удалось в 1902 г. сбежать из гарема, что вызвало немалый скандал. Однако женщины, принадлежавшие к низшим классам, пользовались большей свободой и в тот период были совершенно незнакомы с достижениями европейской цивилизации.

Тем не менее никак нельзя отрицать тот факт, что «женское движение» в Турции того времени все же существовало. Оно не ставило перед собой целей добиться равных избирательных прав для женщин, как, скажем, в тогдашней Англии, или даже большей свободы, не говоря уже о возможности заниматься той или иной профессией, доступной только мужчинам. Оно требовало немного больше любви и уважения со стороны противоположного пола, то есть, другими словами, активистки этого движения выступали за возврат к тому положению, в котором находились азиатские и североафриканские женщины в доисламские времена. В наши дни европейцу трудно судить о том, насколько обоснованны были претензии этого движения. Однако даже в доисламские времена и даже в Турции было достаточно фактов, свидетельствовавших о том, что как мужья, так и неофициальные любовники проявляли к своим женщинам и возлюбленным любовь и почитание. Ну а в Северной Африке и странах Аравийского полуострова таких фактов набирается гораздо больше.

Однако несмотря на то что цели движения турецких женщин могли быть вполне обоснованны, основную роль в нем играли скорее представительницы средних классов, а не аристократки. Последние, отличавшиеся глубоко консервативными настроениями, презирали политическую суету, которая казалась им бесцеремонной, фривольной и эгоистичной, другими словами, несвойственной характеру настоящей турецкой женщины. Вместе с тем книга Лоти все же оказала воздействие, на которое рассчитывали по меньшей мере две его «прекрасных обманщицы». С ее появлением увеличилось количество тех, кто внезапно, подобно мольеровскому философу, осознал, что они много лет были несчастливы и даже не подозревали об этом.

После 1909 г. турецкие женщины могли получить профессии медсестер, учительниц и телефонисток. К 1934 г. они добились права голоса и могли быть избранными в национальное собрание. Но вот удалось ли им в то же самое время получить любовь и уважение, которые когда-то были их первоначальной целью, или же какие-то дополнительные привилегии и льготы, помимо тех, что они уже имели до этого, не совсем ясно. Однако по этому поводу следует сказать следующее: турки, в отличие от других восточных народов, например в отличие от арабов, также исповедующих ислам, ценят в своих женщинах мужские черты характера. Многие героини турецких народных сказок, имевшие авантюрный склад характера и даже совершавшие убийства, пусть даже и оправданные с моральной точки зрения, вполне подтверждают эту точку зрения. И поэтому теперь турецкие мужчины проявляют гораздо большую заботу о своих супругах и любовницах, занятых социально значимым трудом, чем раньше.

Нельзя сказать со всей определенностью, что Пьер Лоти одобрил бы эмансипацию турецких женщин, которая началась через несколько лет после выхода в свет его книги. Он считал очень важным элемент тайны в женщине. Приключения, которые возможны в современном Константинополе, вряд ли вызвали бы интерес у писателя, который, подобно истинному художнику, каким он и являлся, всегда предпочитал, чтобы как в жизни, так и в искусстве его фантазия бродила в царстве теней. И все же его душа может утешить себя сознанием, что его книга в конечном счете сыграла очень незначительную роль в тех великих исторических и социальных событиях, которые произошли в Турции такскоро после того, как он написал ее. Они были вызваны совершенно иными причинами, к которым женщины, по крайней мере поначалу, не имели никакого отношения.

Тем не менее, поскольку роман «Les Desenchantees» в действительности стал источником, откуда средний европеец черпал свои представления о турецких гаремах до 1909 г. и который до сих пор дает пищу к ложному пониманию Востока в целом, каждый, кто его читает, должен принимать во внимание странные обстоятельства, при которых он был написан. Читатели, интерес которых к этой теме носит серьезный характер, безусловно, так и поступят.

Насколько ошибались Пьер Лоти и большая часть миссионеров относительно свободы, которой располагали турецкие женщины на протяжении многих веков их существования в гаремах, и как эти дамы ухитрялись заводить любовные связи на стороне, не идя на риск, связанный с разговорами с мужчинами вне стен гарема или с написанием любовных записок, явствует из таких достаточно известных историй, как те, что цитировались выше. Из того же источника совершенно очевидно, что женам и не полагалось роптать, если их мужья увлеклись другими женщинами, однако на деле они часто возражали против этого. На основании этих данных мы приходим к выводу, что в те дни официальные турецкие нормы сексуального поведения были более суровы по отношению к мужчинам, чем в тогдашней Европе, поскольку за адюльтер мужья могли угодить в тюрьму.

Что же до мусульманской концепции половой любви, которую так хулят столь многие европейцы, то ее заслуга заключается хотя бы в том, что она послужила вдохновением для поэтов, создавших самые бесценные шедевры мировой литературы. Не будем цитировать самые известные из них, но приведем лишь отрывок из боснийской песни, очень распространенной там, где проживает большая часть югославских мусульман. Он неплохо иллюстрирует как глубокое уважение последователей Магомета к традициям гарема, так и частые тайные отлучки их жен, вольно толкующих принципы затворничества. Высоким качеством перевода на английский язык мы обязаны мистеру Ловетту Эдвардсу, автору недавно вышедшей книги «Знакомство с Югославией», который бережно сохранил особенности стиля боснийского фольклора.

Словно ярким солнцем озаренное,

Загорелось его лицо, залитое краской стыда,

Как Омер-бег корит свою любовь.

Она прошла босая по двору

С распущенными волосами, минуя Омер-бега,

Без фонаря и без слуги

И без разрешения своего господина.

Глава 4. Преимущества Египта

Египтяне отличаются от турок примерно настолько, насколько, с точки зрения европейца, одна восточная нация может отличаться от другой. Турецкие добродетели и пороки лежат в военной сфере, египетские – в социальной. В то время как турок исполнен достоинства, молчалив, решителен, надежен и безжалостен, египтянин подвижен, разговорчив, неустойчив, ненадежен и почти всегда излучает личное обаяние. Такие психологические отличия часто существуют между севером и югом любого достаточно обширного региона. Ближний Восток не является исключением из этого общего правила.

Всем известно, что египетская цивилизация имеет гораздо более глубокие корни, чем турецкая или даже цивилизация любой другой более или менее крупной политической единицы на карте планеты, за исключением Китая. Поэтому особенности социально-экономического развития Египта оказали в прошлом огромное влияние на жизнь всего человечества. Эта страна до сих пор находится в числе мест, обязательных для посещения теми, кто желает обладать более полными знаниями о планете, на которой он живет.

Древние египтяне, подобно всем другим античным цивилизованным народам, о которых у нас имеются определенные представления, в отличие от первобытных дикарей, придерживались полигамных отношений тогда, когда они могли себе это позволить. Их родина несколько раз подвергалась нашествию иноземцев. Сначала это были арабы-мусульмане[75], завоевавшие Египет в VII в. н. э. Им на смену в XVI в. пришли турки, которые владели Египтом вплоть до интервенции англичан, которая имела место в 1882 г.

Египетский гарем был, разумеется, известен европейцам задолго до турецкого. Со времен Геродота и на протяжении римской оккупации представители Запада постоянно посещали Египет. Однако в классические времена они были слишком хорошо знакомы с гаремной системой в других местах и потому не считали эту тему заслуживающей особого внимания. Греки, например, увидев помещения, предназначенные для проживания женщин, легко могли их распознать, потому что сами использовали нечто похожее. А римляне, к которым перешел в свое время контроль над Египтом, еще до этого переняли многие восточные обычаи. Когда Рим отступил, теснимый Арабским Полумесяцем, более строгая изоляция, которую предусматривал ислам, помешала европейцам познакомиться со многими деталями гаремного быта в этом регионе.

Однако в целом в организации гарема на вооружение была взята турецкая модель, которую, как уже отмечалось выше, османы в свою очередь заимствовали у византийцев, а те переняли ее у персов. Первые контакты египтян с этой нацией относятся еще к 1400 г. до н. э. Таким образом, египетский гарем является старейшим в мире, поскольку китайцы, которые могли бы соперничать с египтянами, не имели заведений, которые в полном смысле этого слова можно было бы назвать гаремами. Отличие состояло в том, что китайские наложницы не находились в условиях полной изоляции.

Об этом первом из гаремов, египетском, мы почти ничего не знаем. Относительно его особенностей можно строить лишь догадки, которые основываются на отличиях египетского и турецкого национальных характеров, о чем упоминалось выше. Безусловно, трагическая история египтянки Хаджар[76], которая считается прародительницей арабского народа, напоминает схожие эпизоды из жизни гаремов многих народов мира. Возьмем на себя труд напомнить читателю, что жена Ибрагима Сарра, будучи бездетной, подарила Хаджар – египетскую невольницу – своему мужу в качестве второй жены. Для полигамного общества это было вполне нормальное явление. В положенное время Хаджар забеременела от Ибрагима и, пользуясь своим положением плодовитой супруги, не могла отказать себе в удовольствии поиздеваться над Саррой. И опять-таки в обществе, где способность производить детей стоит на первом месте в числе человеческих достоинств, такое поведение считается достаточно обычным, несмотря на присутствующий в нем элемент непорядочности. Тогда Сарра с согласия патриарха выгнала девушку из своего дома. Дурной нрав сослужил последней плохую службу, и теперь Хаджар пришлось отправиться восвояси и зарабатывать на жизнь тяжелым трудом.

В египетском гареме. Худ. Э.Л. Лонг

Тем не менее после ободряющей встречи с ангелом, или, другими словами, после того, как к Хаджар вернулось самообладание и ей стало ясно, в чем заключаются ее подлинные интересы, она вернулась и в положенное время родила Измаила, ее сына от Ибрагима. Потом Сарре явилось видение, согласно которому у нее должен был родиться свой ребенок. Другими словами, огромное внутреннее желание реабилитировать себя в качестве плодовитой жены привело к тому, что Сарра получила помощь сверхъестественной силы. И разумеется, такой ребенок должен был получить преимущество над Измаилом в наследовании всех табунов и стад Ибрагима.

После того как у Сарры родился Исаак – что явилось для нее невероятной удачей, – юный Измаил стал, как когда-то его мать, насмехаться над первой законной женой отца. Возможно, его подзуживала Хаджар, которая, должно быть, пришла в ярость оттого, что ее престарелой сопернице все же удалось возвратить себе соответствующий авторитет, и тогда по настоянию Сарры Ибрагим изгнал Хаджар с Измаилом. Хаджар привела Измаилу жену-египтянку, которая и обитала с ним в пустыне. От этой связи, утверждает легенда, и пошли арабы.

Слыша все это, кажется, будто перечитываешь традиционную сказку[77] любой восточной страны. Повторяются одни и те же элементы: бездетная фаворитка – первая жена, плодовитая вторая жена, ревность законной супруги, и после того как та опять становится полновластной хозяйкой гарема, фаворитка номер два теряет все свои позиции. В данном конкретном случае сыновья Измаила[78] добиваются позднее гораздо более высокого статуса в мире. Они делают это в основном за счет своих «кузенов» – египтян, когда в VII в. хлынула волна мусульманских завоеваний.

Несмотря на то что после арабского завоевания египетский гарем в своих организационных принципах следовал модели, предложенной завоевателями, а после нашествия турок заимствовал их структуру, хотя и та и другая модели мало чем отличались друг от друга, все же египтянам удалось сохранить некоторые чисто национальные особенности, присущие этому институту. Например, имеются определенные основания полагать, что обитатели этой страны женились и разводились куда чаще, чем более серьезные турки, и почти так же часто, как современные богатые американцы. Более фривольный и живой темперамент народа в некоторой степени компенсировал более низкий, нежели в других странах, уровень сексуальной культуры и нравственности.

Теме половой распущенности и оргий, происходивших в египетских гаремах, посвящено гораздо больше рассказов, чем подобным вещам, имевшим место в персидских, арабских или турецких заведениях.

Относительно свободные и легкие манеры, разумеется, привели к гораздо более строгой изоляции обитательниц североафриканских гаремов, чем азиатских. И соответственно, чем строже и бдительнее следили за египетскими дамами, тем большую находчивость и изобретательность они проявляли для того, чтобы обойти все запреты, замыкая тем самым пресловутый «порочный» круг. Однако поскольку сами мужья также не могли похвастаться высокими моральными устоями, жалобы египетских женщин на суровость наказаний и жестокое обращение слышались не слишком часто.

В первой книге мисс Эммелин Лотт, вышедшей в 1867 г., дается подробная картина жизни в египетском гареме XIX в. Это взгляд изнутри. Похоже, нет никаких оснований сомневаться в достоверности ее описаний, поскольку совершенно очевидно, что она была очень сознательной и добросовестной молодой женщиной, значительно более свободной от разного рода предрассудков и предубеждений, чем можно было ожидать в Викторианскую эпоху, особенно если судить об этом времени по выступлениям недовольных тогдашними нравами современников. Не будет слишком опрометчивой мысль, что внучка мисс Лотт могла бы, живя уже в XX в., проявить куда большую нетерпимость, столкнувшись со схожими обстоятельствами. Во всяком случае, душевного равновесия она лишилась бы гораздо быстрее.

Каир начала ХХ в.

Гарем паши не вызывал особых симпатий у английской гувернантки. Однако в соответствии с традициями ее класса и страны она дает весьма объективную оценку всем явлениям, которые могла наблюдать. Она не разражается гневными тирадами против язычников и редко занимает снисходительно-высокомерную позицию, хотя горячности и страстности ей не занимать. Тем не менее вполне очевидно, что мисс Лотт сохраняла неизменную тактичность по отношению к своим хозяевам, в противном случае ей вряд ли удалось бы так долго продержаться при дворе египетского паши.

Дворец правителя Египта, где мисс Лотт состояла в качестве гувернантки его наследника Ибрагима, пятилетнего мальчика, располагался напротив Каира на противоположном берегу Нила, в Эль-Гизе. Когда мисс Лотт увидела гаремлик – так называли в Египте часть дома или дворца, где жили женщины, – впервые снаружи, он произвел на нее благоприятное впечатление своим элегантным архитектурным стилем. В частности, ей сразу же бросились в глаза красивые резные деревянные ставни, которыми были забраны окна. Затем она услышала невнятное щебетание женских голосов, в котором иногда различались отдельные турецкие, арабские, греческие, итальянские и французские слова, и увидела роскошные ковры и портьеры из дорогой узорчатой камчатной ткани, украшенные золотой бахромой. К ее радости, диваны оказались не жесткими, как ей о том рассказывали некоторые подруги, а мягкими и были обиты дорогим гобеленом.

В зале, куда ее привели, настолько отдавало застоявшимся табачным духом, что мисс Лотт едва не стало дурно. На свою беду, она, как и большинство английских дам ее времени и социального положения, не предавалась страсти табакокурения. Этот аскетизм поначалу оказался серьезной помехой на пути к установлению дружеских отношений с обитательницами гарема, так как последние, не успев как следует разглядеть свою новую сожительницу, тут же предложили ей трубку, инкрустированную драгоценностями, с мундштуком из янтаря. Они не могли понять, почему англичанка отказалась от такого безобидного и утонченного удовольствия. Сами же женщины гарема курили весь день напролет, дымя «как трубы». Мисс Лотт посчитала нетактичным со своей стороны говорить, что в тогдашней Англии эта привычка ассоциировалась скорее с конюшней, чем с будуаром. Она отказалась даже от такого пустяка, как сигарета, хотя в то время увидеть западную женщину с сигаретой было не такой уж большой редкостью, о чем обитательницы гарема наверняка слышали и знали. Это еще более озадачило их.

Однако не только вездесущий табачный запах удручал мисс Лотт. К ее огорчению, она не увидела цветов, что являлось обязательной принадлежностью гостиных в Англии. Что же касается знаменитых восточных духов и благовоний, то их держали в оплетенных бутылях и пользовались ими только по праздникам или когда «обитель блаженства» посещал сам паша. И все же запах табака был не единственным, так как к нему примешивались еще сильные ароматы кофе и спиртных напитков. Из последних преобладал данцигский бренди, который любили потягивать дамы. К радости мисс Лотт, они пили не стаканами, а наперстками. Англичанке объяснили, что некоторые невольницы не отличались бы подобной воздержанностью, представься им удобный случай. Удержать их от злоупотребления алкоголем удавалось, лишь убедив их, что это «европейское лекарство». Считалось, что оно оказывало сильное слабительное действие. Что касается других запахов, то время от времени гувернантка могла различить ароматы опиума и гашиша, причем чаще всего это случалось после еды.

Мисс Лотт упоминает и о неизбежных евнухах, и делает это, называя их «призраками» или «привидениями», хотя некоторые из них, в особенности негры, наверняка обладали довольно внушительным телосложением. По мнению гувернантки, они относились к своим подопечным не слишком сурово, в целом обладали благовоспитанными манерами и, похоже, были вполне довольны своей участью. Ей ни разу не пришлось стать свидетельницей жестокого обращения с наложницами с их стороны, как не слышала она и об интригах или каких-либо сексуальных домогательствах, хотя у нее, как и у многих других европейцев, вызывало тайное отвращение типично восточное безразличие к страданиям других людей.

С одним евнухом ей пришлось сталкиваться чаще, чем с другими его собратьями. Это был высокий, тощий человек с очень худыми руками и ногами. На вид ему было лет семьдесят. Подобно большинству остальных евнухов он родился в Абиссинии, в то же время черты его наружности не были лишены приятности. Он отличался благожелательностью и в беседах с мисс Лотт проявлял искренность, он постоянно жевал опиум или курил гашиш. Одевался он просто. Как правило, на нем был открытый зеленый сюртук, свидетельствовавший, что его обладатель совершил паломничество в Мекку. Его талию опоясывал широкий пояс из зеленой парчи, а не кашемировая шаль, как у других евнухов. На этом поясе золотыми и серебряными буквами был вышит главный девиз мусульманской веры. Обувь он не любил, предпочитая ходить босым.

Этот евнух считал, что наилучшим развлечением для новой гувернантки его повелителя были различные истории и сказки, которые иногда носили скабрезный характер. Впрочем, отдавая должное этому старому джентльмену, необходимо заметить, что он неизменно рассказывал их с величайшей серьезностью и уважением. Так, из его рассказов мисс Лотт узнала, что одно время в Каире проживала итальянка, которую знали под кличкой Лилия Арно[79].

Эта Лилия Арно держала приличный, но весьма дорогой бордель, укомплектованный девушками из европейских стран, которых вербовали на работу в качестве гувернанток, как и мисс Лотт. Однако по прибытии в Египет они оказывались в положении любовниц местных египетских магнатов. Когда паши уставали от их общества, девушек передавали, точнее, продавали в обычные бордели, предназначенные для непривилегированной публики. Владельцы борделей давали за них очень хорошую цену.

«Это была карьера, как и всякие другие, – задумчиво продолжал старый евнух, заметив, что мисс Лотт поморщилась, словно от боли. – Девушкам нередко удавалось выйти замуж за принцев или пашей, причем некоторые делали это, уже имея сравнительно солидный стаж пребывания в должности «гувернантки». Тогда они получали хорошее обращение и становились недоступными для других любовников. Вскоре они привыкали к монотонности гаремного быта, хотя поначалу им, привыкшим к шумным улицам европейских городов, приходилось нелегко, – несколько туманно выразился евнух. – Как правило, они быстро усваивали все восточные обычаи и привычки и забывали христианские. Проходило не так уж много времени, и становилось невозможно заметить разницу между девушкой, скажем, с французским именем и гречанкой или черкешенкой».

Мисс Лотт пришла к выводу, что если брать гарем паши в целом, то не более двух процентов наложниц могло считаться более или менее привлекательными по меркам европейских гостиных. Эта оценка кажется слишком заниженной. Очевидно, следует сделать скидку на неизбежное предубеждение или даже зависть, которую могла испытывать иностранка к местным красавицам. С другой стороны, наш автор показывает умение оценить настоящую восточную красоту в представительницах ее пола, если те соответствовали довольно высоким стандартам нашей знакомой. Она с неподдельным восторгом описывает красоту одной-двух фавориток. Не исключено, что критик мужского пола оказался бы гораздо менее придирчив и увидел привлекательные черты там, где привередливая гувернантка заметила лишь грубость и бесстыдство.

Особое восхищение мисс Лотт вызвали глаза египтянок, миндалевидные, с длинным разрезом, обрамленные густыми ресницами и со слегка вздернутыми уголками. Вуаль, вне сомнения, в значительной степени усиливала этот эффект застенчивой недоступности, и, выходя из гарема за покупками, женщины обязательно надевали ее. Уличная толкотня их нисколько не смущала, однако они пользовались своими глазами точно так же, как и европейские женщины, желающие пофлиртовать с мужчинами. Впрочем, эти молчаливые послания ни к чему не приводили, так как евнухи бдительно стояли на страже интересов своего повелителя.

Посторонним мужчинам не позволялось появляться на территории дворца и тем более приближаться к стенам гарема. Исключение составляли те случаи, когда по приказу паши туда приходили мастеровые, чтобы отремонтировать ту или иную часть здания. Перед тем как они входили в ворота, им завязывали глаза. Впереди мастеровых шли евнухи, издававшие предостерегающие крики. Женщины, рассказывает мисс Лотт, бросались стремглав, «как сумасшедшие», из главного зала в боковые комнаты. Двери запирались, и перед ними наподобие часовых становились младшие евнухи.

Рядом с гаремом находился сад, и когда в нем работали мужчины, те из наложниц, что были помоложе, – «развеселая девчоночья ватага», как их характеризует мисс Лотт, – строили им гримасы через решетчатые окна, громко смеялись над ними или пели пару строчек из какой-нибудь популярной народной песни и тут же исчезали. Они вели себя в точности как капризные английские девочки-подростки лет двенадцати – тринадцати, и чтобы призвать их к порядку, мисс Лотт применяла те же самые методы. Если она грозила им указательным пальцем или делала вид, что собирается сесть за письменный стол и написать паше письмо обо всех их проказах, они подбегали к ней, целовали подол ее платья и обещали не делать больше ничего подобного.

Однако развлечения случались редко. Большую часть времени они проводили за вышивкой носовых платков или головных накидок, используя пяльца с канвой из серебряных и золотых нитей или цветной шелковой тканью. Готовое изделие передавалось евнуху, который отдавал его какой-нибудь уличной торговке из тех, что часто посещали гарем. Этими торговками обычно бывали еврейки, которые продавали данный товар на базаре или же в каком-либо другом гареме.

Когда мисс Лотт стала выражать свое восхищение шелками, ей рассказали, что сок шелковицы, или тутового дерева, часто используется для искусственного прерывания беременности. Кстати, на Востоке аборт не считается преступлением, несмотря на всеобщее стремление к большим семьям. Однако, если в течение нескольких лет у женщины рождались младенцы только женского пола, считается, что она вправе принять свои собственные меры для предотвращения подобных фиаско, и закон не возражает против этого. Мисс Лотт показалось, что восточные женщины не проявляли особой заботы о детях, как это принято в Европе. Их главной целью было произвести на свет как можно больше сыновей и забыть о них, светясь праведной материнской гордостью. Воспитание мальчиков рассматривалось как второстепенное дело, которое можно было доверить кому-то еще. Как правило, мать не проявляла особого интереса к их дальнейшей судьбе.

Наш автор привыкла к тем разговорам, которые вели между собой женщины гарема, и не считала их предосудительными, скорее даже вполне невинными, хотя они явно резанули бы слух любого европейца. Физиологические подробности половых отношений обсуждались с полной откровенностью и весельем как угодно долго. Вероятно, это объяснялось тем, что собеседницам никогда не приходилось общаться с представителями другого пола на обычном социальном уровне. Впрочем, такого общения они и не ожидали. Поэтому у них не было повода привыкнуть к скромности или сдержанности в речи. Разумеется, они вели себя так с незапамятных времен. Если сравнить обитательниц гаремов всего мира, живших несколько веков назад, иными словами, большинство молодых женщин, населявших эту планету, с самыми эмансипированными современными девушками Европы, то на ум придет курьезная мысль, что первые далеко превосходят последних по такому показателю, как грубые и циничные обороты речи, употребляемые только в женском обществе.

Фон, на котором протекали работа, отдых и вечная суета гарема, критическому взору английской гувернантки казался в высшей степени беспорядочным и небрежным. Это была путаница странных декораций и архитектурной эклектики, находившаяся в полной противоположности «функциональности». В этом месте существовало огромное множество темных углов, скромных альковов и комнат, которые было непросто отыскать. В этих глухих закоулках происходили такие вещи, насчет которых гувернантка предпочитала оставаться в полном неведении. Имея в виду особенности египетского характера, нетрудно догадаться, что именно там творилось. Здесь евнухи и их подопечные наказывали нарушительниц заведенного порядка, предавались порокам и, возможно, замышляли и совершали преступления. В последнем случае о результатах становилось известно даже соучастникам. Следует упомянуть, что болезни, в том числе и психические, были частыми гостями в этом заведении, отличавшемся в целом неплохой организацией быта. Однако английская гувернантка с уверенностью приписала это обстоятельство несовершенству восточной медицины, экстравагантности восточного темперамента, недостатку времени пребывания на свежем воздухе и малоподвижному образу жизни.

Дефицит последних если и восполнялся в какой-то степени, то в основном за счет посещения кладбищ. Каирский «город мертвых» нисколько не походил на Кенсал-Грин в Стамбуле. Это бы ло из любленное место проведени я пикников. Там же предлагали свои услуги проститутки, которых можно было отличить от респектабельных женщин по особому признаку: над переносицей у них имелась заметная черная дуга, сделанная тушью, которая соединяла брови. Кроме того, дамы легкого поведения надевали кричащие, безвкусные платья. Женщины из гарема, их подружки и родственницы, бравшие детей на прогулку, свободно общались с этими легкомысленными особами. Любимой игрой детей были похороны. Они рыли в земле ямы, символизировавшие могилы, и укладывались в них под хохот окружающих.

Погребения настоящих покойников, однако, окружались аурой торжественного траура. На могилу в качестве угощения для усопшего ставились тарелки с едой, которую приносили в тех же корзинах для пикников. На некоторых надгробных памятниках вырезались символы пиршеств – лотос и виноградная лоза. Нередко такие памятники можно было встретить на могилах одалисок. Однако, как узнала мисс Лотт, такой обычай по отношению к невольницам из гаремов появился совсем недавно.

Могила обычно состояла из колонны, у подножия которой лежал плоский камень с отверстием, через которое можно было взглянуть на гниющие внизу останки. Все родственники и друзья покойного, особенно дети, как правило, не упускали случая воспользоваться этой возможностью, придя на кладбище. Но евнухи по той или иной причине редко участвовали в кладбищенских экскурсиях. Сопроводив наложниц до ворот, за которыми начиналась территория кладбища, они возвращались домой и слушали нечто вроде проповеди. Главный евнух читал им Коран и растолковывал суть прочитанного. За этим занятием они проводили несколько часов, пока не наступало время отправляться за своими подопечными.

Однако в жутких историях, которые рассказывались английской гувернантке, ссылок на Коран не встречалось. Вне всякого сомнения, эти истории сильно приукрашивались, дабы поразить воображение иностранки. В некоторых содержались почти неправдоподобные подробности. Однако весьма вероятно, что все они основывались на фактах.

В наиболее типичной истории подобного рода рассказывалось о некоем графе Луиджи, молодом знатном итальянце, который предложил одной левантийке, жене сановника, находившегося на службе паши Мухаммеда-Али (ум. в 1849 г.), солидную сумму денег, если та устроит ему свидание с одной турецкой принцессой, проживавшей в Каире. Эта принцесса являлась женой военачальника, известного своим свирепым нравом, но уступавшего супруге по своему социальному происхождению. Левантийка, которая позже сама стала любовницей упомянутого молодого человека, ответила согласием. Прикарманив взятку, она переодела графа итальянской дамой. Его наряд составляли просторное платье из бархата, отделанное брабантскими кружевами, и белая плетеная шляпка. К счастью для итальянца, он обладал стройной, изящной фигурой и выглядел женственным даже в своей обычной одежде.

Когда переодетый граф вошел в вестибюль гарема, его встретили шесть изысканно одетых молодых белых невольниц. Их красивые темные волосы были заплетены в длинные косы, доходившие чуть ли не до самых пят. Они повели его вверх по лестнице, в конце которой его приняли десять других белых девушек, одетых схожим образом. Они сняли с него туфли и закутали его в огромную кашемировую шаль, дабы его европейское платье не бросилось в глаза евнухам.

Миновав три-четыре просторных и роскошно отделанных гостиных, где итальянец заметил французские зеркала и портьеры, а также персидские ковры на стенах и на полах, он оказался в небольшой комнате. Там ему приказали сесть и ждать принцессу. Эта комната, которую можно назвать приемной, плохо освещенная и убогая, была битком набита женщинами всех возрастов, любого цвета кожи и разной степени привлекательности, и все они не отрывали от графа глаз.

Через непродолжительное время появилась принцесса. Не слишком высокого роста, она обладала великолепной фигурой и была одета в роскошное бело-золотое платье с шлейфом длиной в полтора ярда. Ее груди были наполовину обнажены. Принесли традиционные трубки и кофе, после чего завязалась беседа, которая велась на турецком языке. Принцесса показала итальянцу свою великолепную коллекцию драгоценностей, а затем провела его по гарему. Гостя с утонченным вкусом и чувством гармонии поразила весьма специфическая смесь роскоши и нищеты, от которой веяло запустением. После экскурсии по гарему состоялось нечто вроде концерта. Три белых невольницы играли на гитаре, флейте и тамбурине, ужасно фальшивя. Следующим пунктом программы значилось выступление певицы. Однако эта девушка с плачем бросилась в ноги к принцессе. Оказалось, что она простудилась и потеряла голос. Придя в бешенство, повелительница изо всей силы ударила несчастную ногой в мягкое место, а затем приказала паре евнухов выволочь ее из комнаты и примерно выпороть. Под аккомпанемент душераздирающих воплей провинившейся четыре девушки исполнили танец с кастаньетами. Это представление длилось около часа, и все это время никто не произнес ни слова, однако принцесса не сводила глаз со своего гостя. Граф чувствовал себя не слишком уютно под ее пронизывающим взглядом. Он никак не мог определить причину столь пристального внимания: то ли его хозяйка заподозрила неладное в этом маскараде, то ли ей просто хотелось знать, нравится ли ему этот концерт.

Когда танец закончился, к графу Луиджи подошли две невольницы, которые опрыскали его розовой водой и окурили благовониями из ладана. Довольно скоро он, к своей немалой досаде, сообразил, что эта процедура вовсе не является сигналом к началу всеобщей оргии, но означает, что ему пора уходить. Затем принцесса повела его в сад. Их сопровождала вся ее свита евнухов и невольниц, следовавшая за ними на некотором удалении.

Внезапно принцесса отпустила его руку, которую она держала, согласно принятому на Востоке обычаю. Так поступали, когда гуляли с чужестранцем того же пола. Она воскликнула:

– Надеюсь, вы не вообразили ни на миг, что вам удалось одурачить меня? Если бы о вашем визите узнал мой муж, он тут же приказал бы посадить вас на кол!

Услышав эти страшные слова, итальянец чуть было не упал в обморок. Однако огромным усилием воли он все же выдавил из себя:

– Я не трус, мадам.

– Отлично, – ответила она. – Я умею ценить мужество. Завтра приходите к воротам Элфи. Высокий негр, одетый в красное, тронет вас за левое плечо. Следуйте за ним.

Она опять взяла его за руку и подвела к лестнице, где и состоялась официальная церемония их прощания на глазах у всей свиты. Принцесса вела себя так, будто она ни на минуту не сомневалась, что граф является женщиной.

На следующий день граф пришел в указанное ему место. Однако он принял меры предосторожности, прихватив с собой пистолет и кинжал, которые спрятал под плащом. В сумерках появился негр и дотронулся до левого плеча итальянца. Тот последовал за провожатым, который привел его к маленькой низкой двери в высокой стене. Войдя в нее, граф оказался в саду, где увидел павильон, стоящий под деревьями. Не отвечая на вопросы, негр буквально впихнул графа в этот дом, где царила почти полная темнота. Когда глаза итальянца адаптировались, он смог различить обычную обстановку: диваны, стоявшие вдоль стен, подушки, ковры и шелковые портьеры.

Внезапно шею графа обвили две нежных руки. Принцесса! Он откликнулся со всей пылкостью. Последовало несколько незабываемых часов любовных утех. Затем она прошептала:

– Прощай. Приходи завтра в тот же час.

И через мгновение исчезла, растворившись в темноте.

Перед графом опять появился негр, который схватил его за плечо и повлек по тропинке явно совершенно иной. Забрезжил рассвет, и через несколько минут наш любитель любовных приключений различил очертания калитки, за которой уже виднелись необъятные просторы Нила. Калитку охраняли три высоких негра. Они намеревались утопить его! Граф тут же вытащил ятаган из ножен и, выбрав место, скрытое от глаз трех стражей, нанес меткий удар в сердце своему провожатому. Тот упал бездыханным, не издав ни звука. Граф обыскал тело и, найдя ключ от второй калитки, через которую можно было вый ти на улицу, тотчас же ринулся назад по знакомой тропинке. Пока он возился с замком, к нему с разных сторон подбежали три негра, не дождавшиеся графа у калитки, ведущей к реке. Итальянец обернулся и разрядил пистолет в одного из них, ранив его в руку. Остальные двое отпрянули. Воспользовавшись их кратковременным замешательством, граф Луиджи смог все же вставить ключ в замочную скважину и открыл калитку. Выскочив на улицу, он захлопнул ее за собой и побежал что было мочи.

За ним никто не погнался. Поразмыслив дома над этим происшествием, граф счел за лучшее немедленно уехать из Каира, что и сделал рано утром. Много позднее до графа дошли слухи, что через несколько дней после случившегося принцесса послала за левантийкой и ласково поинтересовалась, куда же подевалась та очаровательная итальянка, которая нанесла ей визит. Услышав, что интересующая ее персона оставила Каир, принцесса выразила сожаление столь формальным образом, что любой посторонний человек не заподозрил бы ничего странного. Поведение, типичное для турецких женщин, – таков был вывод, который рассказчик исподволь пытался внушить мисс Лотт. Отношение египтян в ту пору к турчанкам во многом напоминает отношение англичан в эпоху Елизаветы к соотечественникам Макиавелли[80].

Египетские охотники за живым товаром также не чурались жестокости и коварства. В драматической истории о пленении одной абиссинской девушки поразительной красоты, которую затем продали за огромные деньги вице-королю, рассказывается о том, как работорговец впервые увидел ее, когда она вместе с маленьким братом вышла из хижины за водой. С хладнокровием, достойным лучшего применения, бессердечный злодей подъехал на коне прямо к этой хижине, подпер кольями двери и запалил ее. Тем самым он обезопасил себя от нападения со стороны родителей девушки, которые, заслышав ее крики, безусловно, прибежали бы выручать ее. Затем работорговец возвратился к колодцу, где ни о чем не подозревавшая девушка продолжала набирать воду. Когда он попытался схватить девушку, ее маленький брат стал путаться у него под ногами и мешать. Тогда злодей схватил мальчика и бросил в колодец. В этот момент появился юноша, который, возможно, был возлюбленным этой девушки. Он попытался защитить ее, но похититель ударил его кинжалом прямо в сердце. Увидев, что путь свободен, работорговец схватил девушку за волосы и, подтащив к коню, кинул ее поперек седла и ускакал. Ему удалось благополучно добраться до египетской границы, после чего он мог ни о чем больше не беспокоиться. Если верить источнику, этот дикий случай имел место в начале XIX в.

Излюбленным местом охоты работорговцев, поставлявших невольниц в гаремы Каира и Константинополя, была также Нубия, находившаяся между Абиссинией и Египтом. Очень хорошенькую шестнадцатилетнюю нубийку, захваченную во время одного из таких страшных набегов, продали жене видного египетского паши, который тут же положил на нее глаз. Обычно в таких случаях приглянувшуюся девушку возвышали, и остальные женщины гарема наперебой старались услужить ей. Однако в данном случае старшая жена по своему социальному положению стояла выше мужа. Она не могла помешать паше сделать нубийку своей наложницей. Однако она позаботилась о том, чтобы жизнь этой девушки из-за постоянных придирок и наказаний всякого рода, за исключением тех, что могли нанести серьезные увечья, превратилась в сущий ад.

В должное время девушка забеременела. Жена паши окончательно распоясалась и чуть не погубила несчастное создание своим жестоким обращением. Однако в конечном счете после своевременного вмешательства лекарей нубийка выздоровела и родила здорового ребенка му жского пола, чем чрезвычайно обрадовала пашу. С этого момента ход событий резко ускорился, и дело приняло совсем уж страшный оборот. Жена пробралась к младенцу и умертвила его. Нубийка отравила ее, но затем, вопреки своим ожиданиям, столкнулась с холодно-безразличным отношением паши, который, хоть это может показаться странным, обожал свою жену-фурию, очевидно по снобистским причинам. Психика нубийки не выдержала таких потрясений, и она призналась в совершении преступления. Ее приговорили к смерти. Евнухи посадили девушку в кожаный мешок и утопили в Ниле.

Так же как и в Константинополе, в Египте гаремы сильных мира сего почти всегда возводились у больших водоемов. Самым же крупным водоемом являлся великий Нил, который нес свои воды мимо всех больших египетских городов. Из решетчатых окон открывался великолепный вид на бескрайние водные пространства, которые к тому же смягчали воздействие жары. Однако эта река, как и Босфор, представляла собой место вечного успокоения для всякой обитательницы гарема, навлекшей на себя гнев хозяина беспокойным характером или каким-либо серьезным проступком. Сам наместник турецкого султана Исмаил-паша в то время, когда у него служила мисс Лотт, являлся владельцем нескольких гаремов на берегах Нила. Помимо них, у него были гаремы на Босфоре и даже один гарем на скалистом побережье греческого острова Хиос. Мисс Лотт сообщает, что он каждый день посещал какой-либо из этих «особняков блаженства» и всякий раз, когда отправлялся в поездку по служебной надобности, брал с собой пару наложниц, чтобы скрасить скуку и монотонность дороги. В том, что он время от времени выносил приговоры в вышеупомянутом духе, едва ли приходится сомневаться, хотя английская гувернантка всегда находила своего работодателя воплощением добродушия и учтивости.

Гарем в Эль-Гизе состоял из пяти зданий, составленных в форме буквы «Е». Во внутренний двор вела небольшая дверь, висевшая на огромных ржавых петлях. Когда мисс Лотт впервые прибыла туда, в этом дворе копошились десятки работников, которые упаковывали в тюки различные товары: одежду, бархатные, шелковые, атласные и муслиновые ткани. В эти же тюки упаковывалось огромное количество джина – новшество, которым Египет был обязан предприимчивости армейских поставщиков, последовавших за британскими войсками в Крым, а после войны обосновавшихся в Египте, ставшем, хоть это и противоречило заветам пророка, неплохим рынком сбыта для алкогольных изделий наряду с традиционными товарами – сладостями и табаком.

Здесь же, в этом дворе, ее встретили два молодых евнуха в фесках и простой униформе. На одном она была красного цвета, на другом – коричневого. Они провели англичанку к следующей двери, которую охраняли евнухи постарше, в одежде, украшенной вышивкой. Эти стражи отличались «уродливыми с надменным выражением лицами и толстыми брюхами». Они приветствовали подошедших прикосновениями к их собственным губам, сердцам и лбам. Дорожка, выложенная мраморными плитами, вела в просторный каменный холл с массивными гранитными колоннами. Затем мисс Лотт поднялась по широкой лестнице, наверху которой стоял начальник евнухов, «очень высокий, любезный и симпатичный мужчина, однако с очень маленькой головой». Эту последнюю особенность мисс Лотт, вспомнившая, что такая же голова была и у де Квинси, «английского пожирателя опиума», приписала воздействию этого пагубного наркотика. Начальник евнухов отвел англичанку в мраморный зал гарема с порфировыми колоннами и полом, устланным циновками.

Здесь она познакомилась с начальницей невольниц. Это была девушка на вид лет двадцати четырех, с приятным лицом. Позднее гувернантка узнала, что начальница обладала немалым состоянием. На ней были платье и шаровары из цветного муслина. Ее волосы украшала большая красная роза, нависавшая над самым лбом. В ушах у нее были золотые серьги с бриллиантами, а на пальцах кольца, также с бриллиантами. Кроме того, на ногах у нее были белые хлопчатобумажные чулки и черные лакированные туфли. С этой леди мисс Лотт поднялась еще на два пролета по лестнице, устланной брюссельским ковром. Затем они миновали несколько смежных помещений, в которых стояли длинные диваны, обитые белым, желтым или малиновым атласом. На дверных проемах висели камчатные портьеры, а у стен стояло много серебряных канделябров, в каждом из которых было по шесть восковых свечей, вставленных в подсвечники в форме тюльпана из матового и цветного стекла. Помимо этого, в каждой комнате с обеих сторон стояли большие зеркала на мраморных столиках с позолоченными ножками. Эту претенциозную обстановку дополняла дюжина простых английских плетеных кресел.

На веревках, протянутых в одной из комнат, висели куртки маленьких принцесс, дочерей наместника. В следующей комнате не находилось ничего, кроме стоп постельного белья. В последней комнате восседала старшая жена Исмаила, «крошечная блондинка с довольно неприятным резким голосом и двумя длинными косами, вся увешанная драгоценностями. Ее одеяние состояло из грязного, помятого муслинового платья и таких же шаровар. Во рту у нее торчала сигарета, которой она усердно попыхивала». Рядом с ней сидел будущий воспитанник гувернантки, которому исполнилось пять лет. Он был одет в египетскую военную форму. При виде мисс Лотт – которая, судя по ее фотографиям, была довольно-таки недурна собой – ребенок громко взвизгнул и зарылся лицом в колени матери.

Женщины этого гарема были «бледные, жирные и поблекшие», в экстравагантных платьях с обилием драгоценностей. Все ложились спать в десять часов вечера, когда евнухи, подобно тому как это делали в Европе отцы семейств, совершали обход и запирали все двери. Обратный процесс происходил в пять часов утра. Являлись те же великодушные служители и отпирали двери. В гареме не существовало никакого твердого расписания принятия пищи и поэтому процветало мелкое воровство. Наложницы таскали с кухни все, что попадалось под руку. Официальные обязанности «матери гарема», женщины лет пятидесяти, заключались главным образом в оказании медицинских услуг. Однако основное внимание уделялось совсем иным делам, которыми она занималась с величайшим энтузиазмом. Эта женщина выступала в роли консультанта, помогавшего разобраться в сложных хитросплетениях домашних политических интриг. Тела почти всех черных невольниц, выполнявших наиболее тяжелую и грязную работу по дому, носили следы пыток раскаленным железом. Этой жестокой участи не избежали даже самые юные рабыни. Таково было обычное наказание даже за самые незначительные проступки. Любимой игрой наложниц внутри гарема было домино. Однако в хорошую погоду девушки-негритянки выходили в сад и там устраивали бесконечные пляски и песнопения. Их зрителями становились евнухи и солдаты, охранявшие гарем. Столкнувшись поближе с первыми, мисс Лотт в конце концов пришла к выводу, что половина этих хитрецов была вовсе не евнухами. Как мы уже имели случай убедиться, техническая кастрация не всегда влекла за собой потерю всех сексуальных ощущений и способности производить детей.

В общей сложности в гареме насчитывалось около двухсот невольниц и евнухов. Они производили неимоверный шум, «бесконечно издавая различные вопли, крики, уханье, громкие приветствия и болтая о разных бессмысленных пустяках, причем эта болтовня по большей части носила неприличный характер. В ее суть посвящались все окружающие, потому что собеседники горланили во всю глотку». Непослушание встречалось сплошь и рядом и зачастую сходило с рук. Нередко соперницы пускали в ход яд, однако желаемые результаты достигались весьма редко. Все наложницы ходили в грязных и мятых платьях, сшитых из дорогих тканей. Зубы у них были гнилые, и потому изо рта очень дурно пахло. В волосах у многих женщин водились вши. Частенько любительницы опиума перебирали лишку и балансировали между жизнью и смертью. Случаи отравления вином бывали реже. Услышав дурные вести, обитательницы гарема выли, как дикие звери, вне зависимости от того, в каком состоянии они находились, в пьяном или трезвом. При этом стоит упомянуть, что многие наложницы были родом из Европы.

Возможно, собственный неприятный опыт мисс Лотт привел к тому, что она несколько сгустила краски, нарисовав слишком мрачную картину. Члены семьи наместника в обращении с ней неизменно проявляли большую тактичность и уважение. Однако остальные обитательницы недолюбливали англичанку и ревновали к ней, что было вполне естественно с их стороны. Она так и не подружилась ни с одной из них.

В египетских гаремах, владельцы которых уступали по своему социальному статусу наместнику турецкого султана, подавляющее большинство наложниц составляли абиссинки с темно-коричневым или бронзовым цветом кожи. И дело вовсе не в том, что их предпочитали белым наложницам. Просто-напросто они обходились гораздо дешевле. В середине XIX в. цена абиссинской девушки составляла от 10 до 15 фунтов стерлингов, а белые женщины стоили от 50 до 100 фунтов. Негритянок же приобретали главным образом для использования в качестве служанок и горничных в домах египтян с достатком выше среднего. Их цена колебалась от 5 до 10 фунтов. Наложницами черные девушки становились крайне редко. Однако складывалась такая практика, что торговцы насиловали их прежде, чем выставить на продажу, потому что покупатели обычно не обращали внимания, сохранили эти девушки свою девственность или нет. Нижняя граница возраста продававшихся негритянок составляла всего лишь восемь лет.

Египетские мужья, которые, в отличие от турок, не проявляли излишней сентиментальности, обычно лучше обращались как со своими женами, так и с невольницами. Тем не менее, будучи уличенной в адюльтере, жена или даже невольница обычно приговаривалась к смертной казни. Единственным смягчающим обстоятельством признавалось ненадлежащее исполнение мужьями или хозяевами своих обязанностей в постели, то есть пренебрежение к жене. Заслуживает упоминания редкий случай, когда смертный приговор не был вынесен. Дело в том, что в нем проявляются и некоторые другие интересные особенности, помогающие нам дополнить традиционную картину жизни в гареме определенными существенными штрихами.

Некий паша, которому наскучило общество фаворитки-невольницы, подарил ее в качестве жены одному работорговцу, с которым поддерживал хорошие деловые отношения. Этому «бизнесмену» не очень-то хотелось брать в жены женщину, ставшую не нужной паше. Он, наверное, рассуждал, что все равно как если бы вместо новой одежды вы получили в подарок обноски. Однако работорговцу не хотелось обижать выгодного клиента, и он сочетался формальными узами брака с той женщиной. Точно таким же формальным и нерадивым оказалось его отношение к своим супружеским обязанностям. Его новая жена, обиженная этим равнодушием, приняла ухаживания некоего купца, однако допустила непростительную оплошность, пригласив его в гарем работорговца. Время от времени любовники пробирались в самое «логово зверя», если можно так выразиться. Они использовали для этой цели разные способы: подкупали евнухов, переодевались работниками или принимали обличье женщины – подруги наложницы. Иногда они проникали в гарем в ящиках с товарами или внутри рулонов ткани. В данном случае любовник явно не прибег к первому из перечисленных способов, поскольку, когда один из евнухов-негров увидел через окно любовника в комнате новой жены, он ворвался туда с намерением разоблачить и пресечь акт преступного прелюбодеяния. Жена успела спрятать своего любовника в шкафу и заперла дверь. Негр заметил, как она делала это, и, будучи парнем не робкого десятка, выломал дверь. Любовнику ничего не оставалось делать, как броситься на противника с кинжалом. Евнух схватил нарушителя за руку и, выкручивая ее, добился того, что кинжал выпал из руки на пол. Однако прелюбодейка своими действиями все же помешала евнуху задержать любовника, и тот с ее помощью вырвался и скрылся через окно.

Когда же негру удалось наконец высвободиться из цепких объятий женщины, та кинулась ему в ноги и, целуя его руки, стала молить не выдавать ее мужу. Евнух дал уклончивый ответ и поспешил оставить ее комнату. Возможно, он все еще надеялся поймать любовника. Обнаружив, что тот исчез бесследно, евнух сразу же отправился к работорговцу и все ему доложил.

Объятый праведным гневом, обманутый муж ринулся в апартаменты жены. Однако та, не доверяя евнуху, решила так же бежать, и поэтому супруг и евнух, последовавший за ним, застали лишь пустое помещение. Беглянка вернулась в свой бывший гарем к паше и положилась на его милосердие. Выслушав рассказ женщины о том, как работорговец манкировал своими супружескими обязанностями, этот видный сановник пришел в ярость. Такое поведение коммерсанта, которому он оказал большую честь, подарив одну из своих женщин, паша расценил как серьезное личное оскорбление. Когда торговец явился к паше и потребовал вернуть ему его жену, дабы сурово наказать ее за преступление, паша плюнул ему в лицо и заявил, что девушка останется в своем прежнем гареме, где ей не грозит дурное обращение. Торговцу ничего не оставалось, как примириться с этим решением и сделать вид, будто ничего не произошло.

В этой ситуации жене чрезвычайно повезло, поскольку она поступила крайне безрассудно, приняв любовника в «комнате с видом». Как правило, большинство обитательниц гаремов проявляло гораздо большую осторожность. Типичный рассказ из сборника «Тысяча и одна ночь», действие которого происходит в Каире, не только, подобно многим другим сказкам из этого же источника, подтверждает, что мусульманские женщины могли довольно свободно покидать свой гарем и возвращаться в него, но и иллюстрирует хитрость и коварство, с которыми они обделывали свои любовные делишки.

Один молодой купец, который был чрезвычайно высокого мнения о своих деловых способностях, поместил над дверью своей лавки следующее напыщенное объявление: «Нет такой хитрости, которая сравнилась бы с хитростью мужчин. Она превосходит хитрость женщин». Вскоре после этого его приятно удивил визит некоей молодой особы, настолько игривой, насколько и привлекательной. Об этом свидетельствовал тот факт, что она позволила ему мельком взглянуть на свою грудь. На Востоке это все равно что в Европе подмигивание. Затем она обнажила свои руки, что было уже слишком. В Европе в таких случаях девушки показывают колени. Однако, когда гостья сняла накидку, купец чуть было не рухнул без чувств, тем более что ее лицо просто поражало своей красотой.

Переведя дух, молодой коммерсант постарался, насколько это было возможно, скрыть свое возбуждение и поинтересовался, почему именно ему оказана такая честь.

«Видите ли, – сказала девушка, – мой отец, ужасный скряга, хотя денег у него куры не клюют, всегда говорит, что я безобразна. Однако дело в том, что он просто не хочет принимать на себя расходы на мою свадьбу. Я подумала, что неплохо бы узнать мнение о моей внешности у третьего лица, потому что, сдается мне, я вовсе не такая уж уродина, какой меня пытается представить мой отец. Что вы об этом думаете?»

Купец не замедлил ответить ей. Его ответ был очень долгим и изобиловал цветастыми комплиментами. Однако на этом он не остановился и пошел дальше. Красота женщины настолько очаровала его, что он решил узнать у нее имя ее отца и адрес, преследуя намерение попросить руки его дочери для заключения законного брака. Девушка с готовностью сообщила ему нужные сведения, и молодые люди расстались чрезвычайно довольные друг другом.

Старик отец, как и ожидалось, предупредил искателя руки его дочери, что та сущая уродина. Однако купец, уверенный в обратном, продолжал с улыбкой настаивать на своем. Тут же подписали свадебный контракт, и купец заплатил должный выкуп за невесту. Он спешил покончить с формальностями как можно быстрее. В соответствии с магометанскими обычаями помолвленным разрешается увидеться только в ночь после свадьбы. Наконец молодожены остались наедине. С гулко бьющимся сердцем купец подошел к своей жене и откинул с ее лица головную накидку. Тут же он отпрянул в ужасе и воззвал к Аллаху. Девушка оказалась невероятно страшна и ни в коей мере не походила на ослепительную и бойкую красавицу, которая заходила в его лавку.

Прошло несколько дней, и красавица, все такая же очаровательная, опять пожаловала в лавку купца. Она была хладнокровна и невозмутима, словно ничего и не случилось.

– Как ты могла меня так обмануть?! – вскричал несчастный молодой человек. – Ты солгала мне! Тот глупый старик вовсе не твой отец! И теперь я связан брачными узами с этим недоноском и его дочерью! Ты погубила всю мою жизнь!

Девушка весело расхохоталась.

– Всю жизнь? Это слишком громко сказано, – ответила она. – Я знаю, что я сделала бы, будь я на твоем месте.

Купец уставился, потрясенный, в огромные черные глаза, лукаво смотревшие на него поверх вуали, и почувствовал, как им вновь овладевает страстное влечение.

– И что бы ты сделала на моем месте? – на одном дыхании произнес он.

– Просто ты должен переделать вывеску над твоей дверью, – сказала она. – Ее смысл должен быть противоположным. И тогда все опять встанет на свое место. Вот увидишь.

Молодой человек тут же выскочил наружу с горшком краски и изменил содержание вывески. Теперь она читалась следующим образом: «Нет такой хитрости, которая сравнилась бы с хитростью женщин».

– Ну вот так-то лучше, – произнесла гостья. – А теперь отправляйся к отцу твоей новой жены и скажи ему, что твой отец вовсе не процветающий купец, каким, я уверена, ты его представил, а уличный шарлатан, причем самого низкого пошиба. Я знаю, что это не так, но ты должен сказать это. Этот старик настолько же самолюбив, насколько безобразна его дочь. Конечно, он обрушится на тебя с нападками за то, что ты обманул его, однако не обращай внимания. Он не успокоится, пока не заберет свою дочь у такого низкого человека. Как только ты разведешься, я скажу тебе, кто мой настоящий отец, и ты сможешь жениться на мне. Я достойна двойного выкупа по сравнению с тем, что ты заплатил за жену-дурнушку, не так ли? И кроме того, скажи, какая надпись более соответствует истине: та, что над твоей дверью сейчас, или та, что была прежде?

Нет нужды говорить, что купец согласился выполнить все, что сказала ему его возлюбленная. И все вышло так, как та предсказывала.

Таковы были истории, которые рассказывали на улицах египетских городов о хитрых проделках египетских женщин. Неудивительно, что они были более чем под стать своим мужьям, чтобы там ни утверждала теория гарема.

Глава 5. Африканские лилии

Несмотря на то что египетские паши не уступали никому в честолюбии, с каким они относились к своим гаремам, и, как никто, умели извлекать удовольствие, связанное с обладанием этими заведениями, все же нельзя не признать, что они испытывали определенное влияние европейских моделей сексуального поведения. Их гаремы, будучи компактными, более походили на семьи. Поэтому паши чаще прибегали к услугам проституток. Кроме того, такие черты национального египетского характера, как экспансивность, терпимость и интеллектуальный подход к различным проблемам межличностных отношений, способствовали тому, что в целом изоляция в египетских гаремах была менее жесткой, нежели в турецких, тем более что женщины были так же неугомонны и изобретательны, как и их мужья. Однако по мере продвижения вверх по Нилу влияние Европы постепенно ослабевало, и нормы сексуального поведения становились все более жесткими, вплоть до возврата к принципам, существовавшим в древности.

В Центральном Судане даже в первой половине XX в. гаремы, принадлежавшие представителям правящего египетского класса, который осуществлял контроль над народностью хауса, составлявшей большинство населения, были многочисленными и охранялись очень тщательно. Следствием этого стало то, что даже широкие массы начали подражать аристократии настолько, насколько им позволяли средства. Они стремились к увеличению количества наложниц и созданию таких условий их содержания, при которых другие мужчины не могли бы к ним проникнуть. Когда полигамия принимает эту менее цивилизованную форму, обычно дело идет к тому (и так случилось в Судане), что замужней женщине, особенно из слоев общества со средними и низкими доходами, становится легче получить развод в случае, если причиной последнего является жестокое обращение мужа.

До брака женщины хауса пользовались довольно широкой свободой. Они даже имели право отвергнуть кандидатуру супруга, предложенную их родителями. И после вступления в брак, если они приходили к выводу, что совершили ошибку, законы позволяли им без особого труда перейти к более подходящему партнеру. В этой связи чрезвычайно интересно видеть пример того, как человеческая природа всегда сможет изловчиться и обойти абсурдный запретительный обычай и в то же время не нарушить его форму. Таким образом, в то время как бескомпромиссная полигамия превозносит до небес свои почтенные традиции и зачастую кажется стороннику моногамных отношений, который изучает ее на расстоянии, невероятно чудовищным устройством, на практике она довольно неплохо обеспечивает интересы тех «несчастных, униженных женщин», которые якобы страдают от нее же. Их красноречивые описания своих мук, которые выслушивают заезжие миссионеры, вряд ли имеют своей целью изменение столь древней системы. Скорее они рассчитаны на то, чтобы вышибить слезу жалости и вместе с ней сочувствие, выраженное в какой-то осязаемой материальной форме в виде подарка или денег. Кроме того, страсть к драматическим повествованиям просто в крови практически у каждого азиата или африканца, которых хлебом не корми, но дай доверчивого слушателя, а еще лучше – целую аудиторию, и они расскажут то, чему и сами потом будут удивляться.

На этих континентах очень распространен обычай, который христианам кажется ужасно аморальным. Он заключается в том, что юных девушек, достигших половой зрелости или даже еще на подходе к ней, учат, как именно привлекать мужчин и находить наивыгоднейшую партию или же в крайнем случае начать карьеру куртизанки. И хотя эти поучения не представляют собой ничего особенного, разве что отличаются откровенностью и схватывают самую суть, в принципе нет разницы между ними и объяснениями в завуалированной форме, касающимися той линии поведения, которую должна избрать девушка, вступая в контакт с представителем противоположного пола, – объяснениями, или, если хотите, инструкциями, каких полно в женских журналах, выходящих в Европе и Америке. Язычники, не стесненные условностями цивилизации, особое внимание уделяют очень важным моментам, которые эти журналы вынуждены опускать, дабы не вступить в конфликт с цензурой. Однако теории, стоящие за различными практиками, идентичны. «Завоюй мужчину!» – вот лозунг как полигамисток, так и моногамисток.

Чем ближе к экватору, тем более невообразимого размаха достигает полигамия. Говорят, что лишь в редких случаях количество жен у старых королей Уганды опускалось ниже семи тысяч. Скорее всего, мы имеем дело с преувеличением, причиной которого является ложно понимаемая национальная гордость. Тем не менее даже с поправкой на этот фактор можно быть уверенными, что число обитательниц угандийских гаремов определялось четырехзначными цифрами. Разумеется, далеко не всем женщинам приходилось ублажать аппетиты короля. В Библии, например, приводятся такие же экстравагантные подробности из жизни Соломона[81] и Дави да[82], которые являются очевидной литературной гиперболой.

Сэр Ричард Бертон, одним из многочисленных хобби которого было исследование сексуального поведения всюду, куда бы его ни закинула судьба, пишет: «Жаркие, влажные джунгли Центральной Африки возбуждают женскую сексуальность еще более, чем мужскую». Исследования современных антропологов в целом подтверждают его заключение. Мы можем простить Бертону его утверждение, что «африканские лилии» принадлежали к разновидности тигриц и вдобавок были людоедками. Те, кто пытается приобщить их к цивилизации даже в наши дни, не должны проявлять излишнюю чувствительность или привередливость, рассматривая сексуальный фактор. Эта ситуация заставила нескольких авторов более позднего периода сделать вывод, что негроидная раса более склонна ко всяческим излишествам в этой области, нежели коричневая, желтая или белая, и именно отсутствием такой сдержанности и объясняется наличие огромных гаремов на Черном континенте.

Однако факты, собранные в Китае и Индии, свидетельствуют о том, что такой взгляд является более чем сомнительным. Все, что можно с уверенностью утверждать по данному поводу, сводится к общей точке зрения Ричард Бертон многих европейских путешественников и путешественниц, которая заключается в том, что сексуальность как мужчин, так и женщин имеет тенденцию обостряться в странах, где палящее солнце создает дискомфортные условия существования, в результате чего нервная система людей подвергается стрессу. Бертон, несмотря на всю свою необъятную эрудицию и проницательный ум, никогда не отличался последовательностью в научном отношении. Своей известностью центральноафриканские гаремы – хотя в принципе употребление этого термина правомерно только для стран, где исповедуется ислам, – обязаны скорее тому, что в обществах менее цивилизованных, чем азиатские, причины полигамии, о которых упоминалось выше, прослеживаются более отчетливо. И все же каково бы ни было объяснение этого феномена, но огромное количество жен, пусть даже проживавших не в такой строгой изоляции, как в мусульманских регионах, со времен незапамятных для этой части мира гораздо более типично, чем даже для севера и юга Африканского континента, не говоря уже об остальных частях планеты.

В таком «рассаднике полигамии» даже приверженцы христианства могут иногда с одобрением воспринять идею гарема. Однако, как уже предполагалось, причины возникновения полигамных отношений и соответствующих учреждений определяются не только климатом или более интенсивными сексуальными чувствами черной расы. Кроме того, они базируются на религиозных взглядах и стереотипах общественного поведения, освященных сверхъестественным откровением и приобретших форму безусловной традиции, которая подвергалась проверке практикой в течение очень длительного периода времени. Факты, добытые антропологами, подтверждают эту точку зрения. Ибо в немусульманских частях Африки эту систему можно изучать в ее простейшей форме, не осложненной влиянием изощренной идеологии и установок Корана.

В Британском Камеруне, например, царьки племен, которых называют фонами, прекрасно обходятся при помощи джина или виски и жен. Однако что касается гаремов, королевских или каких-либо еще, то этот институт в своей общепринятой форме едва ли здесь существует. Состоятельный сородич держит своих женщин в нескольких хижинах, а фон – во многих. Считается, что жены не должны творить все, что им вздумается. Однако они частенько своевольничают, если муж вызывает их недовольство, даже если он фон. Главная причина того, что у негров-язычников не появлялись настоящие гаремы, заключается в их обычае возлагать все полевые работы на плечи слабого пола. Поскольку женам приходится, выражаясь языком наших дней, «ходить на работу», подлинную изоляцию обеспечить невозможно, хотя, как обычно, существует множество условностей у всех народов, вне зависимости от того, на какой ступени развития они находятся – варварской полуцивилизованной или цивилизованной.

В Камеруне, так же как и на Пикадилли, не принято, чтобы женщина разговаривала с мужчиной, который ей незнаком. На Бродвее принято, чтобы мужчина отвернулся в сторону, если женщина совершает какое-то интимное действие в публичном месте, например красит губы. И в Камеруне существует обычай, согласно которому мужчина должен повернуться спиной, если мимо него проходит процессия жен, принадлежащих другому мужчине, направляющихся за водой или дровами. Однако ни на Пикадилли, ни на Бродвее, ни в Центральной Африке эти условия не соблюдаются абсолютно. Причем те, кто не соблюдает их, как правило, не подвергаются каким-либо серьезным наказаниям.

Американский социолог миссис Рейхер с разрешения британских властей посетила женское заведение, принадлежащее фону Бикома. Считалось, что этот фон обладает огромным количеством жен, однако миссис Рейхер обнаружила, что в действительности их число не превышает ста, хотя сам он представления не имел, сколько же жен у него в действительности. Он благоволил нескольким фавориткам и проявлял интерес к рекрутированию новых жен, из которых половина убегала от него через некоторое время. Судя по всему, он страдал импотенцией, что, впрочем, неудивительно для восьмидесятилетнего старика. В прежние времена этих беглянок непременно изловили бы и казнили или по меньшей мере посадили бы в помещение типа карцера и избили бы до полусмерти за прелюбодеяния. Однако, с тех пор как власть над этой колонией перешла от немцев к англичанам, ни фон, ни кто-либо другой не делали активных попыток к преследованию сбежавших.

Женщины жили на огороженной территории, каждая в отдельной хижине. Фаворитки обитали во внутреннем круге, а жены старших возрастов и остальные – во внешнем. Молодых жен призывали в спальные покои царька по очереди, несмотря на его дряхлость. Старшие жены, похоже, вполне довольствовались своей участью. Еды у них было вдоволь, и вдобавок они на законных основаниях тиранили девушек. Главная жена, как это часто случалось в полигамных заведениях, не пользовалась популярностью по той простой причине, что ее власть считалась абсолютной. Она при поддержке пожилых жен поощряла постоянную ротацию, так как свежие молодые кадры выполняли большую часть тяжелой физической работы и тем самым укрепляли привилегированное положение главной жены и ее соратниц. Такие отношения широко распространены среди пожилых или не слишком молодых женщин как в Центральной, так и в Южной Африке. Кроме того, в случае, если мужья – владельцы гаремов обладают мощной потенцией, приток новых жен позволяет старым женам отдохнуть от бесконечных беременностей.

Согласно данным миссис Рейхер, адюльтер среди молодых жен был довольно частым явлением, даже в том случае, если они не убегали. Помешать им покинуть огороженную территорию резиденции фона под тем или иным предлогом было невозможно. Для менее предприимчивых и боязливых жен выходом являлась лесбийская любовь. Ревность и взаимные антагонизмы встречались так же часто, как и в более ортодоксальных гаремах. В общем и целом картину сексуальной жизни в этом языческом обществе можно описать как безудержную разнузданность нравов, проявляющуюся как явно, так и скрыто под эгидой системы, которая после отмены при европейском колониальном режиме более суровых наказаний за нарушения табу совершенно не способна контролировать избыток африканской сексуальности.

Среди той части народа хауса, которая исповедует ислам и проживает в Северной Нигерии, ситуация более благопристойная. Естественно, изоляция является общепринятой, официальной практикой. Мужчины не должны входить на территорию, где расположены жилища жен. Причины такой строгости правил скрываются не только в религиозном своеобразии, но и в том факте, который сам по себе являлся естественным следствием приверженности исламу, – женщины хауса обычно не выполняли работы за пределами своего дома, если только муж не был слишком беден и не мог нанять людей для переноски дров и воды, каковое занятие мужчины хауса всегда считали чисто женским занятием. Жены хауса занимались главным образом приготовлением пищи и традиционными ремеслами, такими как ткачество и прядение. К числу их занятий принадлежала также торговля, которой можно было заниматься, не выходя из дома.

Страж гарема. Худ. Франк Дювенек

Покинуть территорию эти женщины имели право только официально, и поводом к этому могли служить различные общественно значимые и ритуальные события. Обычно это происходило ночью в сопровождении специально назначенных лиц. Как и в языческой Африке, у каждой жены имелась своя хижина. Согласно исламскому законодательству, разрешилась иметь не более четырех жен, хотя, разумеется, ограничений в отношении числа наложниц не существовало. Последние имели статус невольниц. Каждая жена посещала хижину своего мужа по очереди, но каждый раз проводила с ним две ночи подряд. В этот период она несла ответственность за приготовление пищи для всех обитательниц гарема. Поэтому чем больше жен находилось в гареме, тем большим временем каждая жена располагала для себя лично.

Это обстоятельство в значительной степени препятствовало развитию ее естественной ревности к другим законным соперницам и удерживало ее в определенных пределах. Никогда не следует упускать из виду, что в полуварварских обществах домашние обязанности, как правило, очень утомительны и со стороны женщины романтическая любовь в том смысле, в каком ее понимают на Западе, практически отсутствует. Поэтому переживания роковой красавицы с зелеными глазами, влекущие за собой опасные последствия в моногамных обществах, для полигамного общества явление редкое.

В беседе с британским антропологом мисс Э. С. Бауэн женщина хауса высказалась в пользу полигамии. Она заявила следующее: «Когда у жены, которая является у мужа единственной, появляется ребенок, кто помогает ей так, чтобы она могла отдохнуть? Кто покормит мужа и ее других детей? Кто будет ухаживать за ее животными и принесет ей дрова, чтобы ей было тепло? Кто утешит ее в родовых муках?

Никогда не позволяйте своему мужу удовлетвориться одной женой. Мужчины – ленивые создания. Если у них есть одна женщина, которая готовит для них, они довольствуются этим. Если вы предоставите все своему мужу, у вас никогда не будет другой жены, которая помогала бы вам носить дрова и воду или заботилась о вас, если вы заболеете. А если вы его допечете, он подцепит первую же попавшуюся смазливую девчонку. В том, что касается женского характера и трудолюбия, мужчине никак нельзя доверять. Пусть мужчина сам выбирает себе любовниц. Он знает, что ему от них нужно. Но когда дело доходит до выбора жен, все они непроходимые тупицы».

Эта женщина придерживалась мнения, которое идет вразрез с общей тенденцией, выраженной на страницах настоящей книги. Она считала, что бедность не является препятствием для здоровой полигамии. По ее словам, занятие торговлей – это верный способ разбогатеть, чтобы позволить себе иметь более чем одну жену. Однако это не более чем оптимистический взгляд энергичной женщины, которая, безусловно, оставила бы свой след в бизнесе, живи она в иной стране и в иное время. Среди других сторонников полигамии от Китая до Перу вряд ли нашлись бы многие лица, которые разделяли бы подобные взгляды. Кстати, эта жена из народа хауса могла объяснить моногамию лишь тем предположением, что христианский мир испытывает серьезный недостаток в женщинах, подходящих для роли жен, что в свою очередь приводит, дескать, к запредельным размерам выкупов за невест.

Более строгие условности и мораль в странах Африки, где господствует мусульманская религия, ограничивают свободы, которыми пользуются женщины, по сравнению с остальной частью этого континента. И все же едва ли можно утверждать, что африканская жена-язычница живет лучше, нежели ее магометанская сестра, не говоря уже о женщинах-христианках. Похоже, что структура цивилизации в этой связи действует схожим образом по всему миру. Примитивное язычество порождает быстро укореняющиеся предрассудки и предубеждения, с которыми затем борются рациональная религия и этика. После этого моральный императив постепенно начинает уступать место поведению, основанному скорее на экономике здравого смысла и принципах предприимчивости, а не на институционной догме. Хотим мы этого или нет, но этот взгляд явно становится общепринятой философией поведения в современных западных обществах. Еще раньше он победил в Советской России и странах, ставших ее сателлитами.

Человек с Запада, только что попавший в субтропическую Африку или Азию, легко может прийти к логическому выводу, который заключается в том, что местные жители якобы считают своих женщин существами низшего порядка. Этот вывод делается в результате наблюдений. Представители западной цивилизации видят, что женщины здесь выполняют всю тяжелую работу, в то время как их мужья бездельничают. Новопришелец может подумать, что это так же плохо, как и «отвратительная практика запирания женщин в гаремах», которая встречается в других частях континента. Однако, конечно же, как один обычай, так и другой ничего подобного не доказывают. Как в Азии, так и в Африке отношения между полами основываются главным образом на либеральной христианской идее разделения труда, здравой в моральном и экономическом отношениях. В Южной Африке эта концепция реализуется таким образом в том, что мужчина добывает деньги и кров для семьи, а женщина выполняет работы по дому. Женщин такое распределение обязанностей вполне устраивает, но, хотя формально они выказывают все признаки покорности, в действительности они задают тон в семейных отношениях так же эффективно, как, например, во Франции и Соединенных Штатах, где тамошние социологи, возможно, и читали Адама Смита, однако в повседневной жизни ведут себя так, что их поведение полностью расходится с его знаменитым принципом, поскольку они обращаются со своими женами и подружками как с простыми украшениями или безделушками. В Азии, как мы будем иметь случай убедиться в этом, последняя идея не осталась неизвестной. Однако концепция разделения труда признается во всех случаях, когда от обитательницы гарема ожидается участие во многих аспектах трудовой деятельности этого заведения, а не только уход за своей наружностью.

Стандарты добрачной целомудренности женщин в Африке отличаются разнообразием и определяются обычаями того или иного племени. В одних ее частях девушки поступают как им вздумается, что приведет в ужас добропорядочного мусульманина, если тому вдруг доведется побывать там. В других он придет в восторг, видя, в какой строгости они содержатся и каким суровым наказаниям подвергаются в случае нарушений моральных табу племени. Уличенную в половой распущенности девушку племени зулу[83] связывают и сажают в муравейник, подобно миссионеру из рассказа «Вечеринка с коктейлями». Потревоженные насекомые медленно пожирают несчастную. Нельзя сказать, чтобы у африканских мужчин напрочь отсутствовали высокопарные представления о «добродетели».

Девственницы являются предметом коммерции в районах, где такие наказания широко распространены. Дело в том, что в таких местах невесту обычно покупают у родителей и ее мнение относительно кандидатуры мужа никого не интересует в противоположность обычаям, заведенным в Европе – континенте, где и появилось такое абстрактное понятие, как «целомудрие». С другой стороны, в тех частях Африки, где принято испрашивать согласие невесты на брак, то обстоятельство, является ли она девственницей или нет, не имеет никакого значения. В этой связи можно заметить, что в Северной Европе и Северной Америке, где браки в настоящее время также редко заключаются без предварительного согласия невесты, девственность, похоже, начинает падать в цене.

Коммерческое понятие, заключающееся в том, что купленная вещь должна быть идеально новой, а не бывшей в употреблении, которое объясняет огромное значение, придающееся девственности в Азии, гораздо менее распространено в немусульманской Африке. Точно так же обстоит дело и с параллельно возникающим чувством собственника, обладающего исключительным правом собственности, не говоря уже о сладострастном возбуждении, которое появляется у развратников, предчувствующих наслаждение едва ли не детской невинностью. На Черном континенте эти явления встречаются гораздо реже, чем в Азии.

В той же связи интересно отметить, что фактор физической красоты, играющий такую важную роль во всех остальных частях мира, в Южной и Центральной Африке практически отсутствует. Некоторые женщины и мужчины (причем последних в количественном отношении больше), проживающие в тех местах, исключительно привлекательны, даже с точки зрения белого наблюдателя. Однако ни один туземец не принимает хотя бы на миг такие соображения во внимание. По этому поводу мы заметили в главе 1, что в словарном составе языка суахили, например, нет слова, которое обозначало бы «красивый» без примеси какого-либо иного значения. И вместе с тем у всех южноафриканских племен существуют понятия красоты применительно к животным, цветам, рисункам, ландшафту и музыке. Многие тамошние жители – прирожденные художники. Более того, они обладают острым чувством юмора (таким же острым, как и у любого европейца) и умеют подметить забавное в выражении лица или внешности человека. Философ граф Кайзерлинг[84] приписывает это странное безразличие к человеческой красоте определенной нехватке творческого воображения, которым даже самые недалекие представители англосаксонской расы обладают в виде сентиментальности. Это объяснение можно принять, если рассматривать отрицание красоты как чисто сексуального символа, однако оно не годится для объяснения причин отсутствия созерцательной оценки красивого мужчины или женщины. На Земле нет другого столь крупного региона – и уж тем более речь не идет о регионах, в которых гаремы являются одним из обязательных элементов образа жизни, – где хорошенькое личико или соблазнительная фигура в такой степени не играют особо стимулирующей роли в сексуальном отборе.

В Марокко, например, этот фактор играет очень большую роль. И все же, если в разговоре с марокканцем у вас возникнет необходимость упомянуть о женщине (или о поросенке, или еврее), вы должны начать свое предложение с извинительной формы речи «Хашак!» («С вашего позволения!»). Женщинам не разрешается называть своих мужей по имени или брать какой-либо предмет из их рук. Если муж желает дать своей жене подарок, он должен положить его на пол, а та – его подобрать. Эти женщины, которые никогда не едят за одним столом со своими мужьями, но, напротив, должны прислуживать им, когда те принимают пищу, и никогда не садятся в их присутствии без разрешения, тем не менее, являясь рабынями днем, ночью превращаются в королев.

Марокканцы – непревзойденные любовники, и не только в том смысле, что обладают чрезвычайно высоким сексуальным потенциалом. Они самые галантные из всех современных восточных мужчин, и эта галантность проявляется еще в ходе эротической прелюдии, предшествующей непосредственному переходу к активной стадии любовного процесса. Тогда женщина может потребовать почти все, что угодно, услугу или какой-то материальный предмет, и быть уверенной, что она это получит. Разумеется, если она перестанет пользоваться благосклонностью хозяина и повелителя гарема в качестве его постельной партнерши, вряд ли она сможет ожидать от него каких-либо милостей. Ей повезет, если ее будут просто терпеть.

В гареме. Худ. В.Г. Шлезингер, 1846 г. По преданию самым плодовитым султаном Марокко был Мулай Исмаил ибн Шериф (1645-1727). За годы своей жизни он зачал 1371 ребенка, а в его гареме находилось более 500 наложниц в возрасте до 30 лет

Уровень грамотности в марокканских гаремах ниже, чем в турецких или египетских. Однако если брать соотношение времени, проведенного в стенах гарема и вне его, то пребывание в комнатах без окон, прогулки в определенное время во внутреннем дворе и бесконечные ссоры и интриги в большей степени характеризуют быт именно марокканских гаремов в начале XX в., нежели подобных заведений Турции и Египта. Здесь празднование трех основных ежегодных праздников мусульманского мира и церемонии, сопровождающие рождение детей, обрезания, свадьбы и смерти, также отнимают у марокканских женщин немало времени. Помимо этого, они ходят в гости к подругам и родственницам, посещают увеселительные мероприятия, слушают музыку и прихорашиваются перед зеркалом. Моды и правила этикета являются предметами бесконечных пересудов в марокканских гаремах точно так же, как когда-то в придворных кругах Европы. Некоторые марокканские женщины обращаются к религии как форме самовыражения и становятся фанатичными мусульманками, даже дервишами. Но такие случаи являются исключением.

«Гарем, находящийся в каком-либо городе Северо-Западной Африки, обычно обращен к улице длинной, почти глухой стеной, в которой лишь кое-где видны зарешеченные прорези вместо окон и сводчатый навес над входом со стропилами, окрашенными в красный и зеленый цвета. Сразу же за дверью находится вестибюль с каменными сиденьями, в котором царит прохладная полутьма. Следом идет другая дверь, переступать порог которой каждый мужчина старше десяти лет может, лишь предварительно покашляв. Услышав этот кашель, все женщины бросают свои занятия и разбегаются по комнатам.

За этой дверью находится выложенный мраморными плитами внутренний дворик, окаймленный со всех сторон арками, покоящимися на витых колоннах. По нему могут разгуливать в одиночестве или группами женщины с тонкими чертами лица, в халатах светло-голубого, светло-зеленого, абрикосового и серебряного цвета. Не исключено, что они будут выполнять различные работы по дому, смеяться, обмениваться сплетнями».

Таково общее мнение о гареме, которое вынес из посещения этого заведения один миссионер, побывавший в Марокко в самом начале XX в. Однако дальше к востоку, в Алжире, полигамия клонилась к упадку вот уже шестьдесят лет. Внедрение технических новинок, инициатором которого явилось французское правительство, позволило выполнять обычную женскую работу меньшим количеством рабочих рук. Это повлекло за собой очень важные последствия. Если раньше для выполнения определенного объема услуг в гареме среднего алжирца требовались четыре женщины, то теперь их успешно заменяет всего одна. Похожие изменения происходят в наше время довольно стремительно во всем восточном мире. Веками считалось, что многочисленный гарем облегчал труд женщин. Однако с распространением западной техники этот довод в пользу полигамии потерял силу.

Жители сегодняшнего Алжира придерживаются преимущественно моногамных отношений. Полигамия же в нынешней ее форме не может не вызвать серьезных трений между соперничающими женами, как это часто бывало и в прошлом. Исключение составляют лишь отдаленные сельские местности, где еще имеют силу суровые старые обычаи. Однако ни в одной мусульманской стране с добропорядочной женщиной не будут обращаться как с рабыней и подвергать ее унижениям хотя бы потому, что, как правило, она владеет собственностью в виде своего приданого или другого имущества, приобретенного позднее, и, следовательно, обладает определенным весом. Обычно она также и сама является волевой личностью.

Женщины Северо-Западной Африки объединяют в себе застенчивость и кокетство, причем проявляется это у них в стиле, совершенно не отличающемся от европейского. Они безжалостно дразнят своих мужей. Характерной иллюстрацией этого аспекта гаремной жизни является письмо, написанное одним из таких мужей, находившимся под башмаком у жены. Хронологически оно относится к концу XIX в. В нем этот алжирец униженно умоляет свою жену вернуться к нему и употребляет для этого самые пылкие и страстные выражения. Оно начинается следующим образом:

«Великодушной и прекрасной госпоже Зиде, и да поможет ей Аллах!

Шлю тебе свой сердечный поклон, и пусть Аллах не обделит тебя своими милостями и благословением! Как ты поживаешь и как идет все, что тебя касается? Должен сказать тебе, Зида, что мое сердце сжигает беспокойство за тебя и что я не могу сомкнуть глаз и проглотить даже каплю воды, не думая о великой любви, которая существовала между нами.

Надеюсь, что и тебе так же мое отс у тствие невыносимо!

А теперь, непревзойденная и высокочтимая госпожа, сообщи мне свое решение насчет моей дальнейшей судьбы. Пожалуйста, ставь мне любые условия и не принимай во внимание ничьи советы, ибо они умеют лишь разрушать, но никогда ничего не созидают.

Я никогда не найду такую женщину, как ты, и ты не найдешь мужчину, равного мне.

И наконец, досточтимая госпожа, позволь напомнить, что ты дала мне обещание. Ты сказала мне: «Когда ты раскаешься в своих недостойных поступках, я вернусь к тебе».

И вот я раскаиваюсь в том, что сотворил, а потому сжалься надо мной, чтобы не бродил я больше печальным и неприкаянным на глазах у всех.

Поклон тебе от того, кто безумно любит тебя!

Обещай вернуться ко мне и назначь время для этого, чтобы я мог набраться терпения. Если же ты этого не сделаешь, я уеду за границу. Потому что страдания, которые ты причинила мне своим уходом, невыносимы для меня. Однако самое главное – не следуй ничьим советам!»

Перед нами – душевное излияние влюбленного, который, вне всякого сомнения, если судить по его собственному признанию, вел себя несправедливо по отношению к любимой жене, но который своим раскаянием заслуживал прощения. Как видим, письмо выдержано в патетическом тоне. Однако финал этой истории был печальным, так как Зида все же не вняла мольбам своего бывшего мужа и не вернулась к нему.

Он действительно был ее мужем. Известно, что он принадлежал к приличной, уважаемой семье, располагал неплохим состоянием и имел довольно привлекательную внешность. Тираном его нельзя было назвать. Однако Зида, красивая и для своего времени вполне образованная женщина, обладала непомерным тщеславием и доставляла мужу немало хлопот. Она не проявляла по отношению к нему никаких знаков уважения, и однажды он потерял терпение и произнес при свидетелях роковую формулу развода. Зида поймала его на слове и тут же оставила гарем. Тщетно простодушный алжирец таскался по судам и клялся Аллахом, что он подразумевал совершенно иное. И тщетно он забрасывал ее такими патетическими письмами, как то, что мы процитировали выше. Зида перешла в другой гарем и назад уже не вернулась.

После этого документального свидетельства становится труднее, чем раньше, доверять миссионерам, которые повествовали о крайне тяжелых условиях жизни женщин в странах ислама. Однако еще более убедительным аргументом, опровергающим их утверждения, является тот факт, что сами обитательницы гаремов в тот период не делали ни малейшей попытки «улучшить свою участь», как выражаются европейцы. Совсем наоборот. Французские власти предоставили им возможность обращаться в суд с жалобами на притеснения мужей. Эти женщины наотрез отказались воспользоваться ею. Они знали, что их права и без того надежно защищены.

Миссионеры нехотя признавали, что обитательницы гаремов, которые они посещали, обычно выглядели «беззаботными и веселыми». Однако проповедники объясняли это обстоятельство тем, что «бедные создания» никогда не знавали ничего лучшего. Весьма сомнительно, впрочем, чтобы Зида с охотой согласилась жить жизнью француженки. Напрашивается вывод, что она получила бы целый ворох незнакомых и сложных проблем. Несмотря на все свои недостатки, гаремная система имела по меньшей мере одно огромное преимущество над христианской моногамной семьей. Мужья и жены довольно редко видели друг друга по сравнению с тем огромным количеством времени, которое вынуждены проводить вместе супруги в Европе и Америке, в результате чего у последних накапливается потенциал взаимной усталости, приводящий к психологическим срывам в супружеской жизни.

Глава 6. Песни арабов

У арабов имеется довольно длинный перечень низших существ, упоминанию которых должно предшествовать извинение. Помимо прочих предметов, считающихся неприятными, оно включает свинью, собаку, корову, еврея, христианина, женщину, дочь и девственницу. Если учесть, что последний «товар» пользуется огромным спросом в арабских странах, тот факт, что он подвергается такому унижению, на первый взгляд кажется весьма странным. Однако причина, скорее всего, заключается в том, что в представлении араба все, что связано с девственницами, носит оттенок неприличия. В качестве не слишком отдаленного примера можно привести табу Викторианской эпохи на упоминание о мужских брюках в смешанной компании, то есть при дамах. Несмотря на то что говорить об этом предмете одежды считалось дурным вкусом, обладатель брюк ценил их, а если еще они имели модный покрой, то другие мужчины даже завидовали ему.

Как мы уже упоминали выше, арабская литература изобилует возвышенными и красочными выражениями глубоких личных привязанностей, то ли к временно недоступным девственницам, то ли к женщинам из гаремов, принадлежавших другим лицам, или обитавшим в гареме автора, то ли даже к мужчинам и мальчикам. Вполне очевидно, что как до, так и после утверждения ислама слабый пол, представительницы которого обладали хоть какой-то привлекательностью, пользовался популярностью, которой могли бы позавидовать современные западные кинозвезды.

Арабы принадлежат к расе, стремящейся к быстрому размножению и более всего ценящей способность к детопроизводству. Обладая повышенной чувствительностью в этом вопросе, они всегда придавали большое значение хорошо укомплектованному гарему, хотя по обычным экономическим причинам немногие арабы могли надеяться обзавестись таковым даже в отдаленном будущем. И все же почти все наблюдатели сходятся во мнении, что их половая мораль стоит выше, чем половая мораль большинства христиан. Они с презрением отвергают любые обвинения в этом плане, которым уделяется столько места в европейских газетах и частных беседах. Эта возвышенная концепция сексуальных отношений сочетается с экстравагантно поэтичным и романтичным характером, наиболее ценимой чертой которого является щедрость.

Таким образом, обитательницы арабского гарема, пусть им даже приходилось мыть свои волосы в верблюжьей моче, в целом находились в гораздо лучших условиях, чем женщины турецких гаремов. Они играли очень важную роль в жизни своих мужчин, будучи как работницами, так и теми, кто доставлял наслаждение. Однако их деятельность по большей части проходила за кулисами, и потому почти не нашла отражения в официальной истории или хрониках. Правда, если европеец, знавший арабский язык, вступал в неофициальный контакт, то из сведений, полученных таким путем, составлялась совершенно иная картина.

Лучше всего дух этой эпохи передает, пожалуй, бессмертное произведение арабского фольклора «Тысяча и одна ночь». В одной из сказок этого сборника, озаглавленной «Наложница Эль-Мамуна», повествуется о приключениях, которые выпали на долю фаворитки владельца гарема, после того как она завела себе любовника на стороне.

Героем данной сказки является молодой купец, лавку которого посещает женщина, укутанная в просторные одежды из плотной ткани. Лицо ее надежно укрыто головной накидкой. Такое начало типично едва ли не для половины всех восточных сказок. У посетительницы очаровательный голос и соблазнительные манеры. Ее сопровождает, как обычно в таких случаях, служанка-невольница. Сделав покупки, женщина, ковыляя с ноги на ногу, покидает лавку. Купец, ужасно заинтригованный и потерявший голову от нахлынувших чувств, хватает служанку за руку: «Кто она?» «Наложница великого правителя», – следует довольно расплывчатый ответ.

Несколько дней спустя эта женщина опять появляется в той же лавке. Она просит купца взять у нее в рост сравнительно крупную сумму денег. Купец соглашается и честно соблюдает условия сделки, возвратив инвестированный капитал в двукратном размере. Поскольку ничто так не укрепляет взаимное уважение, как подобные деловые операции, между купцом и незнакомкой устанавливаются очень хорошие доверительные отношения, хотя встречи их происходят пока только за прилавком магазина удачливого торговца. В конце концов эта женщина поручает молодому человеку построить за ее счет павильон на окраине города, куда они могли бы удалиться, чтобы получше узнать друг друга, и где никто не мог бы им в этом помешать.

Наконец строительство павильона закончено. Будущие любовники договорились встретиться у городских ворот, чтобы нанести первый визит в обитель блаженства. Однако, явившись в условленное место, купец остолбенел от изумления, увидев свою богиню в обществе неизвестного молодого человека.

Судя по роскошной одеж де, последний смахивал на щеголя и к тому же отличался ухарскими повадками. Вся троица проследовала в павильон. Купец, исполняя роль хозяина, стал угощать свою любимую и сопровождавшего ее незнакомца едой и напитками. Ему стоило немало сил держать себя в руках, видя, как веселится и флиртует эта парочка, позволяя себе неприличные слова и даже жесты. Не прошло и часа, как таинственный молодой человек совершенно опьянел. Затем женщина пригласила его удалиться с ней в ее личные покои, что они и сделали, к изумлению и бессильной ярости купца.

Однако через несколько минут женщина вышла из покоев. Подобно Юдифи она держала в руке отсеченную голову своего недавнего спутника.

По приказу этой амазонки насмерть перепуганный купец, к которому, однако, вернулся любовный пыл, помог ей расчленить труп молодого человека и выбросить в близлежащую реку. Когда они занимались этим, женщина рассказала купцу, что жертвой ее мести стал сосед ее семьи, который изнасиловал ее, когда она, будучи юной девственницей, на какое-то время оказалась вне присмотра своих опекунов. После этого несчастья девушка не пала духом, и ей повезло. Вскоре она стала любимой наложницей самого халифа.

После того как любовники избавились от трупа, они наконец-то заключили друг друга в объятия. Казалось, что их тревогам пришел конец. Однако настал день, когда возлюбленная купца не явилась на свидание. Позднее ей удалось окольными путями прислать своему любимому весточку, что халиф вынес смертный приговор ей и остальным невольницам, коих насчитывалось двадцать шесть девушек. Поводом к столь суровой расправе послужили взаимные обвинения в «похотливости и распутстве». Несчастных должны были утопить в реке.

Такое известие могло выбить из колеи кого угодно. Однако купец не зря был купцом. Вскоре он узнал, где должна была происходить казнь приговоренных женщин. Жертвы были закованы в кандалы, и у каждой на шее был повязан сосуд с песком. Их поодиночке усаживали в лодку и вывозили на глубокое место, где лодочник сталкивал их за борт. Кроме лодочника и очередной смертницы, в лодке никого не было. Купец дал первому солидную взятку, и тот согласился взять его с собой в качестве помощника. Двадцать пять девушек, которых доставили на место казни евнухи, были утоплены должным образом. Затем настал черед любовницы нашего героя. Ее также посадили в лодку, и гребец заработал веслами. Когда лодка удалилась от берега на значительное расстояние, с женщины сняли кувшин с песком и кандалы, после чего ее столкнули за борт. Однако с противоположной стороны лодки, невидимой с берега, находился плотик, сделанный из связанных вместе пустых тыквенных бутылей. Женщина осталась на плаву, держась за этот спасительный плотик, а лодка вернулась к берегу, где ее поджидали евнухи, у которых на руках оставалась двадцать шестая жертва. После того как пошла на дно и она, лодочник доставил счастливых любовников в их павильон, где они устроили пиршество в честь избавления любимой купца от смерти. Разумеется, на этот праздник был приглашен и лодочник.

Эту сказку, которая по восточным меркам кажется забавной, любой европеец посчитает безжалостной и бессердечной. Ведь в ней автор обыденным тоном повествует о массовой расправе над несчастными невольницами, не выражая своего отношения к этому отвратительному преступлению. Тем не менее она дает неплохое представление о жизни обитательниц гарема. Прежде всего, они, очевидно, часто бывали за его пределами. Евнухи и невольницы, сопровождавшие их, не отличались сообразительностью, и их было нетрудно ввести в заблуждение. Вдобавок эти служители были не прочь поделиться полезной информацией, то ли за бакшиш, то ли вовсе бескорыстно. Далее следует вывод, что сами наложницы были ужасными кокетками, что подтверждает опыт европейцев, которые вступали с ними в любовные интрижки. Случай с таинственным незнакомцем, которого постигла такая страшная смерть, не только является аргументом в пользу этой точки зрения, но и доказывает, что эти «несчастные, униженные создания» обладали мстительным и кровожадным темпераментом и, когда им подворачивался удобный случай, они не останавливались ни перед чем.

Наконец, следует упомянуть о безразличии, с которым были умерщвлены невольницы, просто потому, что такой поворот сюжета более удобен. Это подтверждается наличием многих историй с не столь замысловатой фабулой, которые в арабском мире рассказывают на каждом углу.

Из всех азиатов араб наиболее соответствует типу романтического любовника, описанному в западной литературе. Однако это не означает, что он является чуть ли не самым подходящим партнером для тех юных европейских леди, которые с таким энтузиазмом поглощают романы о шейхе. Мусульмане обычно относятся к христианским женщинам несколько сдержанно, так как в душе они презирают их. Типичный бедуин не является исключением из этого правила. Он также почти совсем не знаком с мылом и водой и потому, несмотря на свой якобы «огненный» темперамент и красноречие, далеко не соответствует своему художественному прототипу, когда вдруг появляется возможность узнать его вблизи. Следует признать, однако, что западные женщины с более сложной психологией и авантюрной жилкой иногда находили с ним общий язык и неплохо уживались.

Из последних наибольшую известность, пожалуй, приобрела достопочтенная Джейн Дигби, родившаяся в 1807 г. Она была дочерью британского адмирала, который женился на вдове лорда Андовера. В шестнадцать лет Джейн уже обладала сильным, сформировавшимся характером и прекрасными внешними данными. Подобно многим девушкам из аристократических семей – их сверстницы, принадлежавшие к средним и низшим классам, обычно бывали более удачливы, – ее быстро выдали замуж за лорда Элленборо, циничного, но доброго и благожелательного человека, которому вскоре наскучил результат своего участия в матримониальной лотерее. Ибо по велению судьбы ему досталась grande amoureuse (великая любовница). Наличие в любовнице такого темперамента могло бы забавлять великого английского джентльмена того периода. Однако склонность жены к нимфомании вызывает у мужа скуку и пресыщенность. Элленборо начал зевать. И леди Элленборо исчезла в направлении Парижа.

Джейн Дигби, леди Элленборо

Она последовала за любовником, австрийским князем Феликсом Шварценбергом, который был далеко не первым в ее чудовищно длинном списке. Последующие похождения этой международной куртизанки вплоть до ее прибытия в Сирию в возрасте сорока шести лет не имели ничего общего с гаремами.

Однако немалую роль в них сыграли баварский барон, за которого Джейн даже вышла замуж, греческий граф, два короля, знаменитый французский писатель Бальзак и главарь шайки албанских разбойников. Причем мы упомянули только самых выдающихся личностей из всех тех, кто с успехом посягал на добродетель этой необыкновенной женщины. Несмотря на свой возраст, бывшая леди Элленборо сохранила свои прекрасные внешние данные и была все той же полной жизнерадостной энергии и неистовой в постели англичанкой, которая умела доводить своих партнеров до безумия.

Своей неувядаемой красотой, которая до сих сражала наповал всех, кто встречался на жизненном пути Джейн, она была обязана как своему богатейшему сексуальному опыту, так и своему пристрастию к спорту, в частности верховой езде. Она обладала способностью возбуждать желание в мужчинах не только сейчас, в зрелом возрасте, когда от полувекового юбилея ее отделяли еще четыре года, но и потом, когда ей перевалило за шестьдесят. Арабы не терпят увядшей красоты. Они с орлиной зоркостью распознают первые же, едва заметные мимолетные признаки блекнущей юности. И все же не успела эта британская Нинон де Ланкло прибыть на берега Иордана, как симпатичный бедуин, вдвое ее младше, увлек ее в пустыню, где стояли черные шатры его кочующего воинственного племени.

Однако Джейн обнаружила, что у ее новоявленного любовника имелся гарем, который уже состоял из трех жен, сочетавшихся с бедуином законным браком. Каждая из этих трех жен пользовалась благорасположением мужа и обладала своевольным и резким характером. Несмотря на свою бурную карьеру космополитки, Джейн в глубине души все же оставалась английской леди и потому потребовала немедленного удаления своих соперниц. Это требование привело арабского джентльмена в состояние шока. Французский романист Эдмон Абу, который в то время встречался с бывшей леди Элленборо в Дамаске, утверждает, что в конце концов между любовниками было достигнуто соглашение. Бедуинский шейх отказывался от своих арабских жен на три года. В течение всего этого периода леди Джейн должна была оставаться полновластной хозяйкой мобильного очага шейха. По окончании вышеуказанного периода арабские жены должны были вернуться в гарем, если этого пожелает их повелитель. Весьма маловероятно, чтобы бедуин, как бы сильно ни был он очарован англичанкой, пошел на такой абсурдный шаг. Возможно, юный вождь племени, придя в себя после первоначального шока, просто согласился на любые условия, предложенные его ослепительной партнершей, хотя и не имел ни малейшего намерения реализовать этот контракт, то есть он избрал линию поведения, типичную для любого восточного мужчины в подобной ситуации. История, рассказанная французским романистом, скорее всего, основывалась на слухах, гулявших в то время по европейским столицам, весь высший свет которых, давно уже затаив дыхание, следил за похождениями Джейн. И он не обманулся в своих ожиданиях чего-либо экстравагантного. События получили неожиданный поворот, так как на сцене появился другой шейх.

Это был Абдул Меджуэль Эль-Мезраб, знатный и образованный принц, чей брат управлял пустынным регионом вокруг Пальмиры[85]. Он был старше своего непосредственного предшественника, почти ровесник Джейн. Его особенностью был крайне темный цвет кожи, слишком темный даже для араба. Кроме того, его финансовое положение оставляло желать лучшего. Знаменитую куртизанку оба этих обстоятельства нисколько не смутили. Она была блондинкой и располагала состоянием, которого должно было хватить им обоим.

Оказалось, что у нового воздыхателя леди Джейн есть хобби. Он среди прочего увлекался археологией. Именно в качестве археолога он и был ей представлен. Во время их первой же встречи принц робко предложил показать ей знаменитые руины Пальмиры. Англичанка приняла это предложение с обычным для нее бурным энтузиазмом. Они отправились на экскурсию верхом на лошадях. В ходе этой поездки они уделяли гораздо больше внимания охоте на антилоп, волков и куропаток и занятию любовью у костра на бивуаке, чем осмотру величественных развалин столицы королевы Зенобии[86].

В нескольких стычках с разбойниками Абдул проявил себя с самой лучшей стороны. В конце концов любовники расстались, причем дело обошлось без обычной в таких случаях ссоры. Между ними сохранились ровные, даже в какой-то степени дружеские отношения. Джейн уехала в Афины, где ей нужно было уладить кое-какие дела.

Возвратившись в Сирию, она не сделала попыток к возобновлению интимной связи с кем-либо из своих недавних арабских любовников, но с характерной для нее беспечностью опять отправилась в путешествие, на этот раз в Багдад. Теперь ее сопровождал другой шейх, Эль-Баррак. Однако по сравнению с двумя предыдущими любовниками он оказался не на высоте. Беда была в том, что он вел себя так, как и должен был вести себя обычный шейх в реальной жизни. Он плохо обращался с верблюдами, смеялся над акварельными рисунками Джейн и приглашал своих неотесанных друзей в их шатер. Все это приводило к частым ссорам между Эль-Барраком и его высокомерной британской любовницей. Судя по всему, у него все же хватило здравого смысла не прибегнуть в ее отношении к физическому насилию, что он непременно сделал бы, будь на ее месте другая женщина.

На обратном пути из Багдада в Дамаск в жизнь Джейн опять вторгся Абдул, и сделал это совершенно неожиданно. Вне всякого сомнения, он как истинный стратег пустыни ждал своего времени. Он избавился от Эль-Баррака, предположительно дав тому денег. Однако, вероятнее всего, Абдул не давал последнему любовнику Джейн никаких денег, поскольку его карманы никак не топорщились от их избытка. Эль-Баррак и сам был, наверное, рад избавиться от спутницы, чье богатство и эротическое искусство едва ли компенсировали ее строптивый нрав. Как бы там ни было на самом деле, но достоверно известно лишь одно – остаток пути до «Священного города садов», который сам Мухаммед назвал раем, Джейн проделала в компании одного Абдула.

Археолог-любитель поведал англичанке о том, что он развелся со своей единственной женой – больше одной жены он не мог себе позволить, – назначив ей пожизненную пенсию, и сделал это ради несравненной Джейн. Далее принц предложил ей вступить с ним в брак по-европейски, то есть моногамию. Его предложение было тут же принято. Они бросились друг другу в объятия, поженились и зажили вполне счастливой и благополучной жизнью. Невероятно, но факт. Джейн с энтузиазмом восприняла гаремную систему, поскольку ни тогда, ни когда-либо Абдул не стал обзаводиться другими женами. Во всяком случае, если таковые у него и имелись, то у него хватало хитрости скрывать этот факт от Джейн.

Джейн Дигби Эль-Мизраб встретилась с Бертонами в Дамаске. Она рассказала Ричарду все, что знала об арабских гаремах, и, должно быть, эти сведения представляли для него немалую ценность, так как это было больше, чем знал он сам в то время, а Ричард Бертон знал об этом больше, чем любой англичанин. Бертон отметил арабские особенности. Он писал, что ему и самому часто доводилось бывать «внутри» под личиной персидского коробейника. Однажды ему даже не пришлось притворяться, так как владелец одного гарема предоставил это заведение в его полное распоряжение в знак благодарности за то, что англичанин вылечил обитательницу гарема от отвратительной привычки храпеть во сне.

Эта история, впрочем, не очень убедительна и более похожа на плод воображения ее автора. Вероятнее всего, точная информация об арабских гаремах, а таковая у Бертона тоже имелась, поступала к нему в основном от его жены, которая посещала эти места в качестве гостьи, и от достопочтенной леди Джейн. Следует заметить, что эта информация не содержит ничего нового для читателя этих страниц.

Это продолжительное супружеское блаженство английской амазонки и бедуинского шейха, который познакомился с ней, когда ей было уже далеко за сорок, является беспрецедентным эпизодом в истории арабских племен. Искренняя взаимная страсть этих двух необычных людей не угасала до самого конца, несмотря на «сцены» ревности, которые они время от времени устраивали друг другу. Когда Джейн в возрасте семидесяти четырех лет скончалась в 1881 г. от холеры, ее похоронили на протестантском кладбище Дамаска – потому что Абдулу никогда и в голову не приходило пытаться обратить ее в единственно верную для жены шейха религию, – ее престарелый муж оставил похоронную процессию еще до того, как она прибыла к месту своего назначения. Другие участники этой печальной церемонии подумали, что он не в силах перенести сцену последнего прощания. Однако они ошиблись. Когда священник произносил последние слова надгробной молитвы, раздался оглушительный топот копыт – арабский принц подскакал к могиле на любимой черной кобыле Джейн. Он сидел в седле недвижим, как статуя, все то время, пока гроб опускали в могилу и забрасывали сирийской землей.

Пятьдесят лет спустя, в начале 1930-х гг., мадам Перро-Гарри, немецкая феминистка еврейского происхождения, посетила королевский гарем в Трансиордании[87], принадлежавший восьмидесятилетнему монарху. Там она увидела пять-шесть молодых бедуинок, подбородки которых были покрыты зелеными татуировками, а руки – синими. Они сидели прямые, как телеграфные столбы, на стопках подушек и, несмотря на свой юный возраст, выглядели вполне величественно в своих черных тюрбанах и просторных халатах.

Самая надменная из них – та, которой остальные девушки выказывали знаки почтения, – сообщила иностранной гостье, что она – старшая жена короля. Это, разумеется, не означало, что до нее он никогда не брал в жены других женщин. Просто это звание подразумевало ведущее положение в гареме на тот момент. По словам старшей жены, ее выдали замуж за короля, когда ей не было еще и одиннадцати лет, и первоначально супружеская жизнь пришлась ей не по вкусу. Это послужило причиной ее бегства из гарема, добавила молодая женщина с невозмутимым видом. Ее пожилой муж пришел в отчаяние.

Последовали продолжительные переговоры. В конце концов капризное дитя и ее почтенный любовник пришли к соглашению. Король согласился сделать ее старшей женой, хозяйкой гарема, при условии, что она не будет возражать против эпизодического пополнения гарема девушками, которые могут оказаться еще моложе, чем она. После этого она вернулась, и теперь пребывание здесь доставляет ей немалое удовольствие. Последним приобретением данного заведения, сделанным согласно вышеупомянутой договоренности, стала девочка, которой на вид было не больше девяти лет.

В этом гареме уже шли жаркие дебаты о возможности принятия королем указа, предписывающего женщинам отказаться от ношения чадры. Большинство девушек не видело в этом ничего страшного. Даже наоборот, они усматривали здесь определенную выгоду для себя, рассчитывая на прямое воздействие своих чар. Однако все соглашались с тем, что выставление напоказ татуировок будет производить скорее отрицательное впечатление.

Затем мадам Перро-Гарри прибыла в Дамаск, который она по праву назвала «сердцем и садом ислама». Здесь царила атмосфера ярого неприятия реформ Мустафы Кемаля[88], правителя Турции, северного соседа Сирии. Гаремы продолжали существовать, и жизнь в них текла своим чередом, со всеми своими достоинствами и пороками – от усердия в труде и нежной простоты нравов до интриг, вызванных ревностью, – и женской любовью, которая расцвела там пышным цветом. Но все это открывалось лишь взору тех, кто имел туда доступ.

В гареме одного патриотически настроенного драматурга, который считал себя вполне современным человеком, была своими силами поставлена одна из его драм. Мадам Перро-Гарри оказалась в числе немногих зрителей, приглашенных на этот домашний спектакль. В драме повествовалось о злоключениях одного немолодого турка ортодоксальных убеждений, который бежал в Дамаск, спасаясь от шокировавших его нововведений правительства диктатора Кемаля. Однако довольно скоро он обнаружил, что, несмотря на присутствие внешних атрибутов ортодоксальности, таких как чадры и гаремы, на деле все было уже проникнуто духом стяжательства и коррупции. Лукавые обитатели этого древнего города использовали эти атрибуты, чтобы одурачить его до такой степени, что в конце концов он даже не заметил, как оказался связанным узами законного брака со скандально известной куртизанкой, которая цинично обманывала его на каждом шагу.

Несмотря на изощренную и витиеватую манеру, с какой этот драматург выражал свои взгляды на жизнь, европейская гостья нашла его гарем мрачным и старомодным, практически лишенным обстановки, с окнами, забранными массивными решетками. Его обитательницы сидели недвижно, поджав под себя ноги, на своих диванах и молча курили вечный нартилей. Со стороны казалось, будто они погрузились в летаргический сон. К числу этих женщин принадлежали мать драматурга, мачеха и тетя, а также его старшая жена, традиционалистка до мозга костей, которая, впрочем, благосклонно-безучастно взирала на эскапады своего непоседливого мужа в Париже и других неверных городах. Из всего этого следовал вывод, что в Сирии либеральные взгляды не получили столь широкого распространения, как в Турции. Например, некоему эмиру из Дамаска обычно приписывали очень радикальные мнения. Однако, когда его однажды спросили, может ли десятилетний мальчик сопровождать посетительниц своего гарема, пришедших навестить живущих там женщин, он с негодованием отмел даже самую возможность такого вопроса.

Серьезные преимущества, которые имела женщина-мусульманка по сравнению со своими христианскими сестрами, опять со всей очевидностью проявились в Дамаске. Вступая в брак, девушка-мусульманка сохраняла свою собственную фамилию и деньги, за ней не давалось никакого приданого, и она могла настоять под угрозой развода, чтобы ее муж не брал других жен, и оказывала на него огромное влияние благодаря «тайне», которой она могла себя окружить. Это влияние в огромной степени усиливалось по причине отсутствия в гаремах евнухов, которые осуществляли всю власть в таких заведениях с незапамятных времен во всех прочих странах и обычно бывали в состоянии нанести поражение любой фаворитке в борьбе за решающее влияние на хозяина гарема. В Сирии, однако, института евнухов не существовало.

Положительных отзывов об арабских гаремах со стороны миссионеров, посещавших их в начале XX в., было немного. Один из таких отзывов касается гаремов, которые находились в Палестине. Его обитательницы находились в лучших условиях по сравнению с теми, кто жил в индийских зенанах. Малоимущие палестинцы, как правило, имели двух жен, пожилую и молодую. Первая выступала в роль экономки и давала последней поручения, которые неукоснительно выполнялись. В более состоятельных семьях жены пользовались значительными свободами и с ними «хорошо обращались». Гаремы были большими, с садами и внутренними дворами. Их обитательницы часто ходили в гости или общественные бани. По меньшей мере два раза в неделю они посещали кладбища, «чтобы общаться с душами почивших друзей». Мы уже знаем, что в мусульманских странах эти экскурсии зачастую были лишь предлогом для того, чтобы повеселиться на природе.

Автор же этого отчета с сожалением констатирует, что случаи обращения в христианскую веру чрезвычайно редки, и далее высказывает предположение, что причина, по которой мужчина-мусульманин оказывает предпочтение своей собственной религии, заключается в том, что она позволяет ему иметь столько жен и наложниц, сколько он посчитает нужным!

Арабский автор биографии Ибн-Сауда[89], нынешнего короля Саудовской Аравии, написавший ее специально для западного читателя, приводит кое-какие подробности, касающиеся гарема имама, человека, являющегося в этой стране своего рода политическим епископом.

Этот крепкий, старый джентльмен, которому уже исполнилось восемьдесят лет, красил свою бороду хной в рыжий цвет и жил с двумя молодыми грузинками христианского вероисповедания. Одна из них родила ему сына. Как утверждает биограф, грузинки пользовались в Аравии особым спросом – впрочем, мы знаем, что не меньший спрос на них был и в Турции, – из-за своей кожи, белой, как алебастр. Арабские торговцы, промышлявшие этим товаром, обычно покупали их на рынке в Дамаске с целью последующей перепродажи арабским шейхам. Наряду с грузинками там были и армянские девушки, семьи которых были высланы из Турции во время беспорядков, имевших место в середине 1920-х гг. Грузинки приносили бешеную прибыль и попадали исключительно в гаремы богатых людей, в том числе и самого короля. Всех их затем, естественно, обращали в ислам и обучали Корану.

В то время (1927–1928) король регулярно посещал какую-либо из своих жен. Обычно это происходило каждый вечер, часов в девять. У каждой из этих леди была своя собственная квартира в здании гарема. Такая квартира состояла из гостиной, откуда шла лестница на крышу, спальни, оборудованной сеткой от комаров, гардеробной и ванной. Само здание состояло из пяти массивных блоков с колоннами и амбразурами. Король, как правило, не возражал, если кто-то из его высоких гостей выражал желание осмотреть гарем.

Биограф описывает случай, когда ему довелось сопровождать одну из таких делегаций. Внезапно ее члены повстречали на своем пути группу женщин, которые, завидев мужчин, бросились врассыпную по коридорам. Одна из них, одетая в красный халат с черной вуалью, замешкалась и, отстав от остальных товарок, оказалась всего в нескольких шагах от короля, который шел впереди. Она поспешно накинула вуаль на лицо, однако страх, овладевший ею, был настолько силен, что девушка не могла сдвинуться с места, «подобно заблудившейся овце, не зная, куда свернуть». Король сразу же оценил ситуацию и показал рукой на дверь, которая была прямо перед ней, и она, не помня себя от радости, ринулась туда. Монарх снисходительно улыбнулся. «Глупые девчонки! – заметил он, обращаясь к своим гостям. – Представьте, они не видят даже того, что у них перед самым носом!»

Делегация проследовала через помещение, где размещался обслуживающий персонал. Оно примыкало к одной из квартир, в прихожую которой первым вошел король, посмотреть, «свободен ли путь». Услышав шум внутри покоев, он сделал знак черному рабу, чтобы тот вошел первым. Взорам гостей предстали разбросанные по разным местам флаконы с духами, ковры, диваны, решетчатые окна и закрытая дверь. Разумеется, им не позволили взглянуть на прекрасную хозяйку этих покоев, которая, вероятно, пряталась за дверью. Гости обратили внимание на одну особенность в декоре помещения. Его потолок был обит красной тканью в тон обивке диванов. В этой комнате, которая, судя по всему, использовалась для приема гостей, то есть выполняла функцию гостиной, к потолку было подвешено опахало для прохлады. В смежной с ней спальне имелся соблазнительно выглядевший альков, предназначенный для отдыха и развлечений определенного рода. Однако король объяснил гостям, что эти покои принадлежали одной из его законных жен, брак с которой он заключил из политических соображений. До этого она была замужем за другим арабским правителем.

Гарем эмира Абдуллы, брата короля, находился в его летней резиденции и имел примечательную форму. Он состоял из дюжины или около того киосков, сооруженных из стволов пальм и соединенных сетью тропинок, представлявших собой настоящий лабиринт, в котором легко мог заблудиться любой человек, оказавшийся там впервые. Биограф вместе с гостями проследовал по кольцевой дорожке, с обеих сторон которой высились приземистые каменные стены, и вышел к каменному водоему, находившемуся под открытым небом. Он наполнялся водой из протекавшего рядом ручья и использовался в качестве плавательного бассейна. Рядом с ним стояла беседка, в которой эмир имел обыкновение пить кофе. Из посещения этого места гости вынесли впечатление примитивной, но сладострастной роскоши. Схожее ощущение возникает после посещения ранчо для отдыхающих где-нибудь на Среднем Западе Соединенных Штатов. Перед входом в здание струился ручей, от которого исходил приятный аромат прохлады. Суровая пустыня изменила свой лик, повинуясь прихоти личности, чьи вкусы сформировались под влиянием факторов, возникших далеко за пределами Аравии. Бодлер[90] чувствовал бы себя там как дома, да и Матисс[91], пожалуй, тоже. В этом не приходится сомневаться.

В целом можно сказать, что именно арабы, сохранившие в своей памяти воспоминания о доисламских временах, придали гарему высшую степень эстетичности, выражение свежести, спокойного, неторопливого досуга и подлинной культуры и изысканности и, разумеется, особый, неповторимый колорит пустыни с ее недремлющей чувственностью.

Глава 7. Персидский аппарат

Гораций[92] ненавидел его. Во всяком случае, на словах. Persicos odi, puer, apparatus. Однако при этом он думал не столько о зенане (так персы называли гарем), сколько о той помпезности, с какой правители Персии устраивали различные пиры и церемонии, помпезности, которой, насколько нам известно из Библии, и прославилась эта страна.

Во времена Горация римляне уже давно были знакомы с привычками персов к роскошным пирам и застольям в компании друзей. Что касается зенаны, то заведения, очень похожие на нее, пользовались большой популярностью у состоятельных потомков Катона[93] сто лет спустя после смерти Горация.

«Почему же, – вопрошает знаменитый автор эпиграмм Марципал[94], – твоя жена, мой дорогой Панникий, держит столь много евнухов в твоем заведении? Уж не потому ли, что она желает наслаждаться удовольствиями совокупления, не сопровождаемого болями деторождения?»

А Ювенал пишет, что у богатых женщин завелся обычай держать при себе невольников с хорошо развитыми половыми органами, лишенными яичек, ампутированных после наступления половой зрелости. Поэтому римлянки могли пользоваться их услугами без риска забеременеть.

Существуют определенные основания для того, чтобы рассматривать персидский дворец с точки зрения необъятной истории мировой цивилизации и матриархальных традиций этой страны как прототип всех гаремов на Востоке, за исключением китайских, которые, если быть точным, вовсе не являются гаремами. В Персии затворничество всегда было гораздо более строгим, нежели в Турции или даже в Египте, во всяком случае до конца XIX в. Когда женщины выходят подышать свежим воздухом, рассказывает французский путешественник, побывавший в то время в Персии, что случается обычно с наступлением сумерек, их в обязательном порядке сопровождают евнухи, вооруженные мечами и длинными дубинками. Они орут во всю мочь, требуя очистить дорогу. Через несколько секунд улица, по которой они идут, становится совершенно безлюдной. Даже дома выглядят так, как будто в них никто не живет.

Если же кто-то из прохожих замешкается, евнухи убьют его на месте, если, конечно, успеют догнать. Если в каком-то окне покажется лицо, все жильцы этого дома рискуют разделить ту же судьбу. Эта свирепость является в такой же степени свидетельством глубокого, даже гипертрофированного публичного уважения, которое оказывается женщинам на Востоке в целом и в Персии в частности, в какой ее можно приписать излишне ревнивому отношению со стороны мужей, которых можно в данном случае сравнить с собакой на сене. В действительности же консервативный персидский муж, начиная с шаха и кончая последним бедняком, традиционно гордился своими женами и любил показывать их достойным зрителям, доказательством чему может служить интересная Книга Эсфири[95] из Библии.

Однако жены, подобно духам, призванным Оуэном Глендауром[96] из исторической драмы Шекспира Генрих IV, иногда отказывались являться на смотр.

И в наши дни они остаются более гордыми, непредсказуемыми в своей ярости и в целом более независимыми в своих взглядах, нежели большинство восточных женщин. Кое-кто не без причины склонен видеть в этом результат крайней строгости системы гаремов.

Когда, например, Артаксеркс (вероятно, это был Ксеркс, которому греки нанесли поражение в битве у Саламина[97]) приказал своей царице Вашти явиться на званый царский пир, намереваясь похвалиться ее красотой перед своими сановниками и вельможами, та отказалась это сделать.

Такое поведение было бы немыслимо для турчанки или египтянки, хотя столь же категоричное утверждение по отношению к женщинам доисламского арабского мира не совсем справедливо. Царь развелся с ней и приказал собрать прекрасных девиц со всего царства. Его выбор пал на Эсфирь, которая и стала царицей. Она была двоюродной сестрой еврея Мордехая, любимца Ксеркса. Через нее Мордехай извещает царя о готовящемся против него заговоре и тем самым спасает ему жизнь, о чем царь приказывает записать в памятной книге. Будучи ортодоксальным иудеем, Мордехай отказывается кланяться другому царскому любимцу, Аману. Тот оскорбляется этим настолько, что решает погубить весь иудейский народ и добивается от царя рассылки по всем подвластным ему территориям приказа о поголовном его истреблении. Мордехай взывает о помощи к Эсфири, и та после трехдневного поста и молитвы незваной является к царю (за что ей грозит смертная казнь). Однако Артаксеркс проявляет к ней милость и обещает исполнить любое ее желание, но Эсфирь ограничивается приглашением его вместе с Аманом к себе на пир. Царь повторяет свое обещание, но она лишь снова зовет их к себе. Аман, исполненный гордости, решает просить царя повесить Мордехая и готовит виселицу в пятьдесят локтей. В эту ночь царю не спится, и он приказывает читать ему памятную книгу. Прочитав о разоблачении заговора Мордехаем, царь решает почтить его и наутро приказывает Аману провезти его по городу в царском облачении верхом на царском коне.

Вечером на пиру Эсфирь открывает свое желание, прося царя пощадить ее вместе с ее народом, и объявляет Амана своим врагом. Царь в гневе выходит в сад, а Аман припадает к ложу Эсфири, моля ее о заступничестве; увидев это, вернувшийся Артаксеркс полагает, что тот насилует царицу. Амана вешают на виселице, уготованной им Мордехаю, который занимает его место при дворе и рассылает письма, отменяющие уничтожение иудеев. Дни, когда это произошло, объявляются праздником Пурим[98], «днем празднества и веселья».

Эта библейская история еще более усиливает впечатление об огромном уважении, которое персы оказывали женщинам, даже если те принадлежали другой национальности. Таково было «благородство», которое унаследовали арабы, передав его затем трубадурам и рыцарям средневековой Европы, для коих подобное отношение к женщине было неслыханной вещью, пока их этому не научили «сарацины».

После всего вышесказанного совершенно не удивляет, что персидские жены могли оставаться всю ночь вне дома всякий раз, когда у них в этом возникала необходимость. Зачастую они так и поступали, в качестве предлога избрав желание навестить подругу. Муж, чье согласие было пустой формальностью, обычно не задавал никаких вопросов, не интересовался даже именами подруг. Строгое затворничество (или полная изоляция), о чем всегда упоминается, когда речь заходит о персидских гаремах, существовала главным образом в теории. Практика же свидетельствовала об обратном. Требовалось лишь соблюдать внешние приличия. Справедливости ради стоит признать, что за нарушения сурового официального кодекса, при наличии серьезных улик, следовали крутые, безжалостные наказания, причем никакие смягчающие обстоятельства или попытки оправдаться не принимались во внимание.

Подобно арабским женщинам в доисламские и даже частично в постисламские времена, персиянки любили дразнить своих мужчин и пользовались значительной свободой в реализации этой привилегии. Это поведение доставляло удовольствие мужчинам. Персам не нравилось, когда женщины проявляли излишнюю покорность. Турки тоже восхищались определенной мужественностью и даже мужеподобностью своих женщин. Этим качеством отличаются многие турецкие литературные героини. Однако турки обычно проводили границу между дразнящим поведением и непослушанием или раздражительностью, в то время как персы были в этом отношении еще более услужливы и обходительны, чем египтяне. Немаловажной особенностью персидского бракосочетания является то, что невеста кладет свою правую руку поверх правой руки своего будущего мужа в знак того, что она будет диктовать свои правила, если ей этого захочется.

Влияние и могущество женщин на Древнем Востоке, о которых упоминалось в главе 1 этой книги, в Персии сохранялись дольше, чем где-либо на Ближнем или Среднем Востоке. Точно так же долго существовал и их взрывной, ваштианский темперамент, о котором они сами достаточно часто упоминают в наши дни. Современные иранцы, полусмеясь, употребляют старое персидское слово для описания женщины, пришедшей в ярость, которое означает «кипение от негодования».

Двум английским миссионеркам в 1905–1906 гг. удалось побывать в нескольких персидских гаремах, и они описывают свои впечатления следующим образом: гость видит перед собой прежде всего двери за портьерами, перед которыми стоит «часовой». Последний по просьбе пришедшего или пришедшей вызывает старого евнуха, который ведет гостя по темному узкому коридору во внутренний двор, вовсе не поражающий своей роскошью по сравнению с мужской половиной дома. Обычно гаремы были маленькими и тесными, с низкими потолками. В них полностью отсутствовала вентиляция, и они больше смахивали на крытый задний двор загородной виллы среднего англичанина, жившего в то время. Исключением из этого правила являлись гаремы местного духовенства. Свои покои эти клирики обставляли таким образом, чтобы прихожане удивлялись их суровой простоте и аскетичности, но зато женская половина, где бывали немногие, отличалась бьющей в глаза помпезной роскошью.

Подобно современным американцам, персидские женщины, принадлежавшие к высшим слоям общества, никогда не ходили пешком, если, конечно, у них не было иного выхода. Походка персиянок была такой же, как и у всех восточных женщин: они при ходьбе переваливались с ноги на ногу. Царившие повсеместно необразованность и невежество привели в ужас миссионерок. Те, кого они должны были обратить в христианство, были почти поголовно неграмотными. Как правило, в Персии того времени грамотность являлась привилегией мужчин. Язвительная персидская поговорка, имевшая хождение в то время, гласила, что «ум женщины настолько же короток, насколько длинны ее волосы»; возможно, она относится скорее к этому несовершенному знакомству с обычными школьными предметами, чем к низкому уровню умственного развития. Даже в самом начале XX в. женщины в Персии выступали с требованиями права на образование, хоть и не совсем успешно. Однако в этот период большая часть из них выдавалась замуж в тринадцать лет – общепринятый возраст для замужества в Персии тех лет, – и после этого они бывали по горло загружены домашними обязанностями и удовлетворением различных прихотей своих мужей.

По тогдашним европейским понятиям, которые, как ни странно, не совпадали с понятиями тамошних жителей, одежды, которые женщины Северной Персии носили внутри дома, были чрезвычайно соблазнительны: короткая белая юбочка балетного типа оставляла бедра обнаженными почти полностью, а чулки лишь едва прикрывали колени. Эта скудость одеяния ниже пояса компенсировалась изобилием одеяний выше его, что создавало впечатление пышной груди и полных, мясистых плеч. В целом европейцу, попавшему в гарем впервые, могло показаться, что перед ним находится танцовщица канкана из парижского кабаре 1890-х гг.

Миссионерки рисуют мрачную картину половой распущенности, процветавшей тогда в Персии. Помимо гаремов, которые они, подобно большинству тогдашних европейцев, считали официальным прикрытием неразборчивости в половых связях, в этой стране была широко распространена публичная проституция. Состоятельные люди нанимали проституток на несколько суток. Услугами последних пользовались даже зеленые юнцы, державшие проституток под видом горничных и служанок. Такая практика, как уже упоминалось выше, объяснялась желанием восточных отцов убедиться в способности своих сыновей к детопроизводству, что повышало авторитет семьи. Однако наши миссионерки увидели в этом только причину достойного сожаления презрения, которое, по их наблюдениям, персидские сыновья питали к своим матерям. Возможно, это утверждение основывается на ложном понимании восточных обычаев, так как другие авторы его не разделяют.

И наконец, на этих миссионерок, как и на мисс Лотт в Египте, произвел тягостное впечатление повседневный гаремный быт, создававший особую атмосферу, которая англичанкам показалась удушающей, и прежде всего крайняя непристойность, присутствовавшая в частных беседах и увеселениях. Однако самое странное было то, что все это происходило также в домах местных священников, которые на людях старались всячески подчеркнуть суровый, аскетичный стиль своей жизни. И все же, если мы возьмем официальное христианское отношение к сексу как единственно достойное цивилизованного существа, то, к нашему великому сожалению, придется признать, что точно такие же откровенно циничные разговоры не были редкостью и для Европы, особенно в тот период, о котором идет речь, и особенно в тех местах, где молодые женщины жили вместе большой компанией в течение продолжительного времени и не имели возможности общаться с мужчинами.

Однако, несмотря на все обстоятельства, которые мы только что рассмотрели, с достаточной ясностью вырисовывается следующая картина: в консервативной Персии европеизация еще только начала делать свои первые шаги, в то время как в Египте и Турции этот процесс уже шел полным ходом. Две последние страны поддерживали с Европой гораздо более тесные и давние контакты.

Нашим основным источником сведений о жизни и быте персидских гаремов в конце XIX в. и в предшествующий период является доктор Исаак Адамс, по происхождению перс, изучавший медицину на Западе и взявший себе английское имя. Этот человек европеизировался настолько, что не только перешел в христианство, но и стал христианским миссионером. В его манере проповедовать Евангелие слегка чувствуется влияние его главной профессии, и лишь изредка он скатывается к обычным разглагольствованиям. Всякий раз, когда ему приходится иметь дело с фактами, он пишет живым и образным языком, исходя из позиции здравого смысла, что делает все, выходящее из-под его пера, не только читабельным, но и убедительным.

Он начинает с того, что упоминает об институте, типичном только для Персии и вызывающем неприятие у мусульман других стран. Речь идет о временном браке на четко оговоренный период – от половины суток до девяноста девяти лет. Это контракт вполне серьезного характера, оформленный должным образом с юридической точки зрения. Он предусматривает строгие наказания за нарушения его условий. Сексуальные преступления, совершенные любой из сторон, влекут за собой особо тяжкие последствия для провинившегося. Следуя освященному временем обычаю, его могли забить камнями до смерти. В отношении женщин иногда применяли и другой способ казни: приговоренную сажали в мешок, полный голодных кошек.

Что касается выходной одежды, той, в которой женщина появлялась на людях вне дома, то она скрывала все тело настолько, что одна сестра вряд ли бы узнала другую. Со стороны казалось, что вся женская фигура завернута в огромный кусок голубой ткани. Лицо закрывалось льняной накидкой, в которой имелись две маленькие прорези для глаз, которые, однако, одним-единственным взглядом в течение секунды могли выразить больше, чем европейская девушка очень привлекательной наружности за полчаса. Для девичников лицо сильно румянили, а глаза, ресницы и брови чернили. Ногти на пальцах рук и ног, как принято повсеместно на Востоке, красили в красный цвет хной. Точно такой же процедуре подвергали и волосы, которые обычно заплетали в несколько длинных кос. Эти девичники с большим количеством гостей устраивались очень часто и, как правило, за закрытыми дверями. Никто и никогда не мог услышать или увидеть, как персиянка разговаривает с кем-либо или ест что-либо, кроме как в зенане, то ли своей собственной, то ли еще чьей-либо. Если она не ходила на девичник, то занималась какой-либо работой: ткала знаменитые персидские ковры и шали, пряла пряжу, красила ткани, курила или примеряла на себе свои драгоценности.

Разъезжала она обычно в своего рода паланкине, который, однако, приводился в движение не мужчинами, понятное дело, а лошадьми. Персиянки могли передвигаться также в устройстве, по форме напоминавшем ящик или коробку и размещавшемся на спине лошади или мула. На осликах ездили женщины из беднейших семей.

Веселая, общительная и учтивая персиянка почти так же, как и ее более серьезная турецкая сестра, любит посещать публичные бани. Эти места обычно располагаются ниже уровня улицы, дабы вода поступала туда самотеком. Их легко распознать подлинным рядам цветастых полотенец, висящих вдоль наружной стены бани. Если бы не эта особенность, то можно было бы легко пройти мимо этого заведения и не заметить его. Однако в Персии посещение бани не является столь изощренным ритуалом, как в Турции, где баня представляет собой настоящий национальный институт. Девичники, о которых говорилось выше, можно рассматривать как женский клуб.

Персидские женщины иногда выезжают в свет, если так можно выразиться, вместе со своими мужьями, однако никогда не едят в их присутствии. На улице, где благодаря всеобщей бдительности женщине трудно совершить какое-либо нарушение общественной морали, она обычно шествует позади своего повелителя и хозяина. В зданиях, где за ней уследить гораздо труднее, она должна идти впереди мужа. В таких случаях она надевает очень широкие шаровары, стянутые на лодыжках и полностью накрывающие стопу сверху. Кусок ткани размером в два квадратных ярда[99] скрывает ее голову и торс, а поверх этого надевается еще и головная накидка из муслина или льна, отверстия которой иногда закрывают кружевами. Этот костюм может быть синего или черного цвета или в полоску. Его носят даже престарелые банные служительницы и маленькие девочки.

Внутри гарема в Центральной и Южной Персии носят шаровары, доходящие только до колен, или подштанники белого или черного цвета такой же длины. Плечи прикрывают кофтой свободного покроя, которая висит как мешок, открытая на груди и с очень длинными рукавами, стянутыми на запястье шнурками. Манжеты рукавов отличаются искусной отделкой. Головной платок завязывается под подбородком, он закрывает уши и ниспадает на плечи. Обувь у персиянок принято надевать только перед выходом из дома. Это чаще всего сандалии из красной или желтой бараньей кожи с заостренными и загнутыми кверху мысками и железными подковками на каблуках. При ходьбе каблуки создают очень сильное цоканье, и потому персиянки изобрели шаркающую походку благодаря которой производится меньше шума и туфли не слетают с ног. Все это кажется очень непрактичным, однако европейские моды того времени тоже не очень-то воплощали в себе идею функциональности одежды.

Юная наложница шаха Ирана Насер ад-Адина

Персидские дамы стремились к тому чтобы было видно все, что на них надето. Даже нижнее белье должно было каким-то образом заявлять о своем присутствии. Сорочка длиной до середины бедра, которая надевалась непосредственно на тело, демонстрировала свой верх, застегнутый на пуговицы. Чем выше социальное положение женщины, тем короче ряд пуговиц. Что касается шаровар, то они вошли в моду около 1900 г. До того времени ноги прикрывало несколько юбок – так же, как это было принято у крестьян континентальной Европы. Дома женщины зенаны ходили босиком. Бюстгальтеры и корсеты были в Персии неизвестны, и потому фигуры женщин довольно быстро теряли свою стройность.

Волосы у персиянок обычно черные, очень длинные и заплетены во множество маленьких косичек. Они используют также накладные волосы, которые сразу же бросаются в глаза, потому что их красят хной. В то время в моде было делать пробор посредине головы. Брови искусственно расширялись и подводились таким образом, чтобы они соединялись на переносице, как у египетских проституток. Большой популярностью пользовались мушки вроде тех, что носили в Европе в XVIII в. Голубоглазые женщины были в зенане редким исключением.

Изумляло изобилие драгоценных украшений. Персиянки носили ожерелья и браслеты, бусы и монеты, браслеты на ногах и кольца на пальцах, в ушах и даже в носу. Концы ленточек, которыми переплетались косы, украшались драгоценными камнями и золотыми, серебряными или бронзовыми монетами.

В целом характер персиянки несколько более изменчив и приемлем для европейцев, чем характер турчанки или египтянки. Типичная обитательница зенаны, как правило, привередлива, деловита и вдобавок обладает артистическим темпераментом, в частности, у нее хорошо развиты чувство юмора и музыкальный слух. Великолепное литературное наследие Персии также часто является источником, откуда женщины черпают вдохновение как для своей речи, так и для поведения, несмотря на суровую критику, которой миссионеры подвергают наиболее игривые из этих бессмертных страниц. С позволения читателя, нам хотелось бы отметить, что у европейских проповедников чувство юмора редко распространяется на шутки о половых сношениях, какими бы остроумными они ни были.

И все же, как это ни странно, если учесть, что персы обожают своих женщин, которые действительно заслуживают всяческого внимания с их стороны, в силе сохранялся старый восточный обычай радоваться рождению мальчика и оплакивать рождение девочки. В Персии он так же распространен, как и в прочих восточных странах. Еще сравнительно недавно девочку заставляли выполнять различные домашние работы, едва лишь ей исполнялось шесть лет, и выдавали замуж в самом раннем возрасте. Хорошо еще, если она знала о жизни хоть что-то, помимо сплетен и слухов об альковных делах и нескольких строчек из Корана, которые нараспев произносил старый слепой мулла.

Архитектура зенаны слегка отличается от архитектуры турецкого или египетского гарема. Апартаменты ее обитательниц, разумеется, имеют выход во внутренний двор, закрытый от посторонних глаз. Однако жилые помещения располагаются на несколько ступеней выше уровня внутреннего дворика. Фасад здания, в котором нет верхних комнат, украшен рядом колонн. Крыша зенаны плоская. Задняя и боковые стены совершенно глухие. В них нет не то что окон, но даже и каких-либо вентиляционных отверстий. Воздух поступает лишь спереди, проходя между колоннами, и идет из внутреннего дворика. Здание разделено на ряд длинных холлов, в самых дальних углах которых находятся небольшие помещения или темные чуланы, где хранятся различные ценные вещи, постельные принадлежности и т. д. Двери имеются лишь в этих чуланах. Все прочие комнаты снабжены лишь занавесками или портьерами. Полы могут быть глиняные, кирпичные или каменные. Доски для устройства полов не применяются. Тепло и уединенность обеспечивают вышеупомянутые занавески из плотной ткани, подбитые ватой. Такие занавески можно протянуть в любом месте между колоннами. В некоторых зенанах в главном зале имеется два ряда колонн или столбов, и в каждом из них протянуты такие занавески, образуя две отдельные комнаты. В них можно одновременно заниматься разными делами, и тепло сохраняется, таким образом, в обоих пространствах.

Иногда занавески изготавливаются из шерстяной ткани, но чаще всего это двуцветный миткаль, пестрый, в полоску или же узорчатый, в зависимости от вкуса. Пространства между колоннами могут быть снабжены также шторами из стеблей бамбука, расщепленных продольно на несколько частей и сотканных вместе цветными шнурками. Обычно их красят в зеленый цвет. Однако иногда встречаются слишком яркие и безвкусные шторы как по сочетанию цветов, так и по узору. В опущенном положении они пропускают воздух, но предохраняют от попадания насекомых и солнечных лучей.

Все эти особенности персидской зенаны и многие другие, о которых мы расскажем в свое время, сохранились с глубокой древности и встречаются также в странах, расположенных к востоку от Персии, – в Афганистане и Индии, где гаремы организованы по персидскому образцу, по крайней мере среди мусульманского населения, которое принесло в Индию Коран, который утверждает, что гаремы существуют даже в раю. Как говорил Мухаммед, в каждой небесной обители имеется свой гарем. В каждом гареме стоит семьдесят кроватей разных цветов. В каждой кровати лежит гурия, или райская дева (цвет не указан). Каждый владелец такой обители будет иметь двух жен, пятьсот гурий, четыре тысячи девственниц, восемь тысяч разведенных женщин и двух гурий, которые не делают ничего, кроме как поют ему. Таким образом, даже самые взыскательные вкусы оказываются удовлетворенными, в том числе и тех, кто девственнице предпочитает опытную партнершу, поскольку не может не обращать на себя внимание тот факт, что последних в два раза больше, чем первых.

Комментаторы указывают, что гурии[100] предоставляются в качестве супруг обитающим в раю праведникам на сроки, зависящие от числа благочестивых поступков последних, причем гурии всегда остаются девственницами. Земные супруги, если они вели праведную жизнь, также живут в раю со своими мужьями. При этом супруги небесные имеют тот же возраст, что и праведники. Согласно комментарию ал-Байдави, им всем по 33 года. Позднее предание описывает гурий как существ, сделанных из шафрана, мускуса, амбры и камфары. Они почти прозрачны и благоуханны, живут во дворцах, украшены драгоценностями. На груди у каждой написаны имя Аллаха и имя ее супруга.

Всю эту наивную экстравагантность, разумеется, не следует воспринимать буквально, во всяком случае, не больше, чем «золотые врата» в христианской мифологии, даже если читатель окажется самым ортодоксальным верующим. Это просто поэтическое описание, безусловно, таинственного блаженства, которое ожидает умирающего мужчину, соблюдавшего все религиозные заповеди. Однако образность этой поэзии имеет огромное значение для мусульманского менталитета.

Конституционные изменения, произошедшие в Персии в первые годы XX в., коснулись образования, одежды и общественных традиций, но не религии. Официальным вероисповеданием там до сих пор считается шиизм[101].

Усовершенствования, введенные тогда, стали причиной некоторых забавных, но не всегда назидательных историй. В сообщении одного из миссионеров, составленном в 1911 г., говорилось, что на одном из первых публичных собраний, куда пригласили также и женщин, их попросили снять паранджу. Женщины повиновались, но с некоторой неохотой. И не зря. Как оказалось, их опасения были не лишены оснований. Ибо хотя первоначально присутствовавшие там менее эмансипированные мужчины проявили признаки смущения, но затем открытые женские лица побудили их к более активным действиям. Однако мы не можем не учитывать то обстоятельство, что для восточного человека эта ситуация была аналогична той, что возникла в Европе, когда, исходя из патриотических соображений и интересов социального прогресса, женщин попросили предстать перед смешанной компанией с обнаженными ногами и грудью.

Мужская аудитория, или скорее зрители в данном конкретном случае, была приведена этим непривычным раздеванием на публике – именно так, с их точки зрения, выглядел этот акт – в состояние такого возбуждения, что очень скоро дамы, отбиваясь от своих слишком ретивых поклонников, которые совершенно забыли, зачем именно они пришли на это собрание, носившее, кстати, политический характер, были вынуждены в полном беспорядке, с визгами и криками оставить помещение.

Реформы, однако, не затронули зенану, которая продолжала существовать наряду с совместными собраниями мужчин и женщин, на которых обсуждались темы, волновавшие иранское общество в то время. Таким образом, это обстоятельство, по словам тогдашнего европейского наблюдателя, «препятствовало прогрессу, тормозившемуся вездесущей стагнацией». И все же веселый нрав, ум и очарование, которые позднее путешественники с более непредвзятым суждением обнаружили у персидских женщин, служат лучшей характеристикой, нежели «стагнация», не говоря уже о более мрачных аспектах жизни в зенане, на которые, в частности, нередко намекали, хотя так и не описали их конкретно британские миссионерки. Быт и нравы гаремной жизни в Персии имели гораздо более приятные черты, в чем не приходится сомневаться. Мы имеем в виду шумные, веселые вечеринки, игру на музыкальных инструментах, а также серьезные занятия, такие как ткачество и ковроделие, которые прославили имя Персии во всем мире, и относительное отсутствие тех напряженных и зачастую смертельных интриг, имевших целью высокое положение и власть, которые омрачают историю турецких и египетских гаремов. Со времен Артаксеркса и до Резы-шаха[102] и Мосаддыка[103] персидские женщины в целом вели гораздо лучшее существование (и в целом похоже, что они заслужили свои привилегии), нежели большинство других женщин на Востоке и очень многие женщины на Западе.

Меланхолию, тупость ума и грубость нравов, которые обличали миссионеры, можно обнаружить в немалых количествах и в эмансипированных Европе и Америке, однако там все вышеперечисленные качества были бы усилены десятикратно, если бы европейским и американским женщинам пришлось жить в таких условиях, как и их сестрам на Востоке.

Однако мы не можем не учитывать того обстоятельства, что на всех отчетах и сообщениях миссионеров лежит печать их субъективного восприятия. Кроме того, они должны были оставаться в заданных рамках.

Цель, преследуя которую они отправлялись в Персию и другие восточные страны, оказалась бы совершенно бессмысленной с самого начала, если бы они были вынуждены признать, что обитательницы гаремов выглядят такими же беззаботными, сметливыми и скромными, как большинство европеек. Ведь тогда всякие попытки обратить их в религию, настолько чуждую их традициям и привычному образу жизни, что это не могло не ввергнуть их в конфликт с их мужьями, были бы не оправданы ничем и даже носили бы в какой-то степени аморальный характер. Именно поэтому почти все дамы из Европы не жалеют черной краски, чтобы нарисовать как можно более неприглядную картину и оправдать тем самым свое присутствие. Себя же они видят в роли благородных спасительниц. Но даже в этом случае их выдает их наивность, так как законченные лицемерки и фарисейки среди миссионерок все же встречаются довольно редко. Конкретные факты, которые они приводят, в большинстве своем опровергают их же ужасающие инсинуации. Кроме того, их незнание и полное игнорирование, особенно на первой стадии пребывания в Персии, восточного менталитета приводит к тому, что явный обман они принимают за чистую правд у.

Персидский юмор, являясь разновидностью мусульманского, более склонен к мистификациям и розыгрышам, причем персы стараются играть на тех чертах гостей с Запада, которые восточным людям кажутся маниакальными предрассудками. Одна персидская дама в беседе с британской проповедницей из промышленного города на севере Англии с типичной для персиянок простодушной откровенностью случайно упомянула о своих менструальных циклах и, заметив на лице своей собеседницы неприкрытый ужас и отвращение, решила помучить ее. Все то время, пока миссионерка оставалась у нее в доме, то есть до конца дня, персиянка то и дело возвращалась к этой теме. В другом аналогичном случае другая персиянка, дав такое же откровенное и равно достойное порицания описание особенностей поведения своего мужа в интимные моменты, пошла дальше и обогатила свое повествование такими экстравагантными деталями подобного же характера (которые, разумеется, являлись чистейшей выдумкой, однако лукавая хозяйка уверяла, что видела все собственными глазами), что миссионерка поспешно оставила гостеприимный дом и больше не возвращалась, каковую цель персиянка, возможно, и преследовала.

Помимо этого неискоренимого пристрастия к шуткам, обитательницы персидских гаремов отличались склонностью к богемному стилю в одежде, что приводило к разного рода непристойностям, которые часто ставили в неловкое положение даже наиболее покладистых и терпимых гостей из Европы.

Свои родительские и родственнические чувства эти женщины могли порой выражать с экспансивностью, которая по западным меркам выходила за рамки приличий. Как и в Европе, здесь любили показывать младенцев подругам, пришедшим в гости. При этом по кругу пускалась трубка длиной фута в два и подавался чай в крошечных стаканах. Однако в Европе тетушка не стала бы задирать рубашонку пухлому младенцу, чтобы запечатлеть поцелуй на тех частях его тела, которые обычно не выставляются на всеобщее обозрение. Однажды подобная сцена – о, ужас! – разыгралась в присутствии почтенных дам из Англии, которым стоило немалого труда скрыть свою смешанную реакцию шока и веселья от их очаровательных хозяек.

Глава 8. Компании в восточной Индии

До того как в Индию пришли мусульмане, ее жители, как и во всех цивилизованных странах в тот период, брали себе столько жен, сколько могли прокормить. Соответственно, те, кто в материальном отношении был хорошо обеспечен, обзаводились гаремами и потому, когда они увидели, что мусульманские захватчики практикуют то же самое, это не удивило их ни в малейшей степени. Однако во многих частях Индии отношение мужчины к женщине было гораздо менее уважительным, чем в Персии или у арабов. Даже в наши дни индуизм[104], в отличие от ислама, не во всех случаях признает право женщины наследовать имущество.

Несмотря на это, женщина, исповедующая индуизм, в целом более грамотна, умна и инициативна, чем мусульманка. Возможно, причина в том, что религия, которую она исповедует, сковывает ее в меньшей степени. В любом случае она менее консервативна, более непостоянна и готова к переменам, чем мусульманка. Поэтому индийская зенана в районах с преобладающим индуистским населением никогда не отличалась слишком строгой дисциплиной, поскольку мужчины-индусы также восприимчивы к новым идеям.

В общем аспекте индийские гаремы сильно напоминали персидские зенаны, описанные в предыдущей главе. В холлах на полу сначала укладывались грубые циновки из листьев финиковой пальмы, поверх которых стелили уже плотные ковры из хлопка, сотканные таким образом, что белые полосы чередовались с голубыми либо все полосы были голубыми, различаясь в оттенках. Верхнее покрытие состояло из миткалевых ковров белого цвета, на которых обычно сидели обитательницы зенаны.

На день деревянные каркасы кроватей с веревочными тюфяками убирались в заднюю часть холла, где стояли ровными рядами. С наступлением темноты, когда индийцы обычно ложатся спать, эти кровати расставлялись в холле так, как было угодно их владельцам. Иногда, когда ночи выдавались особенно жарками, их выносили во внутренний дворик, где воздух был чище и прохладнее. Эти остовы кроватей отличались по размеру и качеству, однако форма у всех была одинаковая. Их высота составляла примерно половину ярда над уровнем пола. Остовы покоились на круглых внизу ножках, которые кверху сужались. Рама кровати была оплетена в обоих направлениях толстой хлопчатобумажной тесьмой, которая переплеталась, образуя сетку эластичную и мягкую, на которую клали матрас. Ножки покрывали золотой или серебряной краской или же изготавливали из чистого серебра. Кровати попроще покрывали краской, поверх которой наносили лак. Для слуг предназначались кровати из дерева манго, без каких-либо украшений, причем сетка в данном случае сплеталась из эластичной веревки, сделанной из волокон кокосового ореха.

Матрасы других типов встречались гораздо реже. Чаще всего на сетку стелилось белое стеганое одеяло, поверх которого раскладывали ситцевую простыню. Ее привязывали шнурками к каждому углу остова кровати. В изголовье клали несколько плоских невзрачных подушек, наполнителем которых служил взбитый хлопок. Женщины ложились спать в той же одежде, в которой ходили днем. В теплую погоду они накрывались муслиновой простыней, а зимой – толстым стеганым ватным одеялом. Одеялами, кстати, пользовались только в очень скромных гаремах, где днем их носили в качестве верхней одежды. В холодную погоду их не снимали с себя и ночью, так как такие гаремы плохо отапливались.

Среди индийцев полигамия пользовалась меньшей популярностью, нежели среди мусульман. Поэтому зенаны первых редко достигали такого же масштаба, разумеется, если не брать в расчет очень богатые дома. В семье, принадлежавшей к высокой касте, в той части дома, которая предназначалась исключительно для женщин, зачастую жила только одна жена. У нее как у хозяйки дома имелось свое почетное место в гостиной: особый коврик, стелившийся, если это было возможно, рядом со столом посреди помещения, на котором лежала огромная подушка размером с двадцать английских подушек. Приглашение гостье, которая занимает такое же или более низкое социальное положение, сесть рядом на эту подушку считается особым знаком уважения. Если подобное приглашение делается гостье, которая занимает более высокое положение в социальной иерархии, то хозяйка покидает подушку и садится на край ковра.

Женщина из гарема махараджи Рам Синга II

В отличие от турецких и египетских гаремов, обстановка ин дийской зенаны отличаетс я едва ли не спартанской простотой. Там почти не бывает зеркал, столиков или даже украшений. Все сидят на ковре, постеленном на полу; там же и едят. В старых зенанах стаканы, столовые приборы и салфетки никогда не употреблялись и, конечно, женщины ели отдельно от мужчин. Это правило, которое до сих пор действует на всем Востоке и раньше наиболее строго соблюдалось именно в Индии, возможно, не следует целиком приписывать универсальной восточной концепции превосходства достоинства мужского пола. В равной степени его можно отнести на счет представления, довольно распространенного и в Европе, суть которого заключается в том, что основное занятие женщин – выглядеть обворожительной и фривольной, в то время как еда – дело исключительно серьезное. Для индийцев, принадлежащих к высшей касте, оно может быть настолько серьезным, что вся их нервная система приходит в состояние повышенного возбуждения. В Индии насчитывается от двух до трех тысяч каст. Каждый индиец принадлежит к определенной касте. Теоретически он может есть только в компании своих собратьев по касте и только ту еду, которая предписана правилами его касты и приготовлена человеком, которому эти правила разрешают готовить пищу.

Эти традиции приводят к бесконечным проблемам, которые временами даже угрожают душевному равновесию человека в такой степени, что европейцу весьма трудно представить. Даже если на пищу упадет хотя бы тень человека, принадлежащего к чужой касте, она уже будет считаться загрязненной и негодной к употреблению. В частности, члены касты браминов находятся в наиболее жутком положении, так как для них принятие пищи обставлено таким количеством условий и оговорок, что можно лишь удивляться, каким образом им удается есть вообще.

При таких обстоятельствах женщины зенаны, предоставленные сами себе во всем, что касается еды и питья, могли соперничать с персиянками по размаху девичников, которые они устраивали. На шестах, вкопанных во внутреннем дворике, натягивались тенты или навесы из белого ситца с муслиновыми оборками. Путь из гостиной сюда был выложен деревянными щитами, которыми выкладывался и внутренний дворик. На них расстилались ковры с густым ворсом, на которых полулежа располагались гостьи и хозяйки, и начиналась вечеринка, продолжавшаяся всю ночь.

С гостиной, имевшей унылый, пустынный вид, происходили удивительные метаморфозы. Пышные наряды из блестящего разноцветного шелка, которыми щеголяли дамы, ослепительный блеск драгоценностей, которыми они были увешаны, радостные, предвкушающие выражения их лиц; изящные фигуры, способные вызвать восхищение самого взыскательного ценителя женской красоты; толпы служанок и невольниц, детей всех возрастов в живописнейших костюмах – все это, сконцентрированное вместе, рисовало такую картину гаремной жизни, которая могла бы вдохновить любого европейского поэта на создание шедевра.

Однако у нас не должно складываться мнение, что такие сцены, имевшие место то ли в Индии, то ли в какой-либо другой стране, могли бы соперничать с грандиозными концепциями, например декорациями Леона Бакста[105] к балету Дягилева[106] «Шехеразада»[107].

К счастью, воображение западных художников, когда они думают о Востоке, намного превосходит реальность.

Радостная и сложная по звучанию полифония, состоящая из многих десятков голосов, которые на этих индийских праздниках не только разговаривают, но и поют, и шумное веселье играющих ребятишек усиливают впечатление счастья в изоляции, которое не знало бы, что делать со свободой, если бы вдруг получило таковую. Старые индийские писатели часто с огромным энтузиазмом отзываются об этих ярких интерьерах, которые они сравнивают с клетками довольных своей жизнью певчих птиц. Эти птички обладают человеческими добродетелями долга, искренней привязанности и милосердия. Они дают понять, что затворничество, которое в Европе принимает форму «гордости своим домом», только идет на пользу женскому характеру.

Невероятно общительная, причем эта общительность часто доходит до экстравагантности, гостеприимная и легко возбуждающаяся типичная обитательница зенаны среди множества своих обязанностей и увеселений просто не успевает соскучиться. В своем стремлении к общению она не впадает в зависимость от своих подруг и тех родственниц и товарок, которые постоянно живут в гареме. Количество невольниц и служанок, с которыми их хозяйки часто находятся в чрезвычайно доверительных отношениях, в Индии было очень высоким. При этом женщина, у которой они находились в услужении, могла занимать весьма высокую ступеньку в невероятно разветвленной социальной иерархии. Такая близость редко встречается в так называемых демократических странах. Дама, принадлежавшая к дому правителя того или иного княжества, могла иметь до трех сотен преданных ей слуг, каждому из которых она могла доверить интимные поручения. У жены мелкого торговца имелось не больше дюжины. Таковы преимущества социальной структуры, в которой служение другим людям, пусть даже очень скромное, воспринимается как нечто само собой разумеющееся.

Неудивительно, что девичники, на которые каждая гостья являлась в сопровождении нескольких слуг, продолжались иной раз по нескольку дней кряду.

Одну сторону внутреннего дворика, представлявшего собой квадрат правильной формы, занимали кухня и различные службы.

Они располагались напротив центрального холла или гостиной. Такая схема была вызвана желанием избежать попадания дыма, так как печные трубы не относились к числу архитектурных достоинств. Пищу готовили на печах, сложенных на земле. Каждая печь была такого размера, что на ней помещалась только одна сковорода. Этого совершенно хватало для приготовления азиатских блюд, разнообразие которых было бесконечно велико.

Женщины располагались в огромном зале на полу, устланном коврами. Они сидели группами по десять – пятнадцать, а то и более человек. За спиной у каждой стояли ее собственные служанки. Одни отгоняли мух большими опахалами, другие подносили тарелки с едой и прохладительные напитки. Обслуживающий персонал также не оставался голодным. Его кормили во внутреннем дворе после того, как наедались гостьи. Индийские женщины славились своей опрятностью и аккуратностью. Случись какой-либо из них уронить на пол хоть единое зернышко риса, посадить на свое платье хоть маленькое пятнышко или плохо ополоснуть пальцы в чаше с водой при очередной смене блюд – так, чтобы на них осталась едва заметная крошка, – все это было бы неслыханным нарушением этикета. Что касается горячительных напитков, то любому европейцу сразу бросалось в глаза полное их отсутствие.

В индийском гареме

Знаменитый во всем мире индийский чай употребляли обычно не в качестве бодрящего напитка, а как лекарство, особенно при простудах. В отличие от практики восточных стран, находящихся к западу от Индии, таких как Турция или Египет, здесь в приеме пищи соблюдалась регулярность. Завтрак, причем весьма плотный, подавали не раньше десяти часов утра. После него дамы курили и предавались сиесте. Обеда не было, и до десяти часов вечера они ничего не ели. Затем подавался ужин, опять-таки обильный.

Во многих княжествах Индии так же, как и в некоторых восточных странах, не считалось зазорным, если жена выходила к гостям мужа. Даже если в их числе были европейцы. Она могла даже одарить их улыбкой и рассмеяться в ответ на шутку. Однако, выражая свое удовольствие любым из этих двух способов, она ни в коем случае не должна была показывать свои зубы. Это считалось еще более неприличным, чем демонстрация обнаженных ног. То, что зубы провоцируют сексуальное возбуждение не только в Индии, но также и на Западе, можно принять за доказанный факт. Ведь в Европе, и в особенности в Америке, строго следят за тем, чтобы на фотографиях, сделанных как для личных целей, так и для публикации в прессе, хорошенькие девушки улыбались так, чтобы были видны все зубы у нее во рту, разевая его наподобие голодного крокодила. Мужчины, которых демонстрация этих женских прелестей устрашает, похоже, составляют меньшинство, хотя есть признаки, в частности во Франции, указывающие на рост их численности.

Индийская жена не должна была так же упоминать имя своего мужа. Называть его в присутствии чужого человека было бы таким же святотатством, каким этот поступок считается и в наши дни в отдаленных уголках Эйре[108].

Супруга индуса скажет «он», так же как ирландка отзовется о своем муже «сам».

Как и во всех странах, где гаремная система была распространена в течение многих веков, женщина зенаны не ощущала необходимости в сексуальных отношениях, кроме как в чисто физическом плане, что, конечно, не исключало проявления самоотверженной страсти и подлинной нежности, так же как и яростной ревности, при этом не было и намека на какую-либо интеллектуальную составляющую. По сравнению даже с турками или арабами, не говоря уже о западных мужчинах, индусы в своих отношениях с женщинами далеки от сентиментальности и редко поднимаются до экзальтированного проявления рыцарства или полумистического обоготворения женского пола, которому «сарацины» научили крестоносцев с далеко идущими последствиями, проявившимися не только в отношении западных мужчин к женщинам в социальном плане, но и в западном искусстве и религии.

Индуизм не признает разводов, и поэтому ортодоксальные приверженцы этой религии не знакомы с подобным явлением. Вдова, как и везде на Востоке, например в Турции в стародавнее время, влачит жалкую судьбу парии, потому что ей не разрешается выходить замуж вторично. Нередко она еще сущий ребенок, так как индийских девушек выдают замуж в очень юном возрасте, до достижения половой зрелости. Местный климат обостряет сексуальные ощущения у представителей обоих полов на очень ранней стадии их развития, куда раньше, чем это обычно происходит за пределами Азии. Европейцы, живущие здесь, познали это на своем собственном опыте. Религия не только не борется с этой практикой, но и потворствует ей. Большинство индийцев – мужчины, женщины и даже дети – с точки зрения британского приходского священника, мало чем отличается от эротических маньяков при том условии, разумеется, если они находятся у домашнего очага, поскольку, став изгнанниками и живя вдали от родины, они могут вести себя совершенно иначе. Сдержанность в таких делах кажется им, если они являются ортодоксами старой закваски, не только смехотворной и вредной для здоровья, но и нечестивой.

При таких обстоятельствах любовные отношения европейцев с индийскими женщинами, пропитанными духом зенаны, которые, с точки зрения тех же европейцев, являлись всего-навсего неуклюжими детьми, пусть даже страстными и преданными, как правило, складывались неудачно. Другое дело – профессиональные куртизанки. Их долгий и богатый опыт интимных связей с мужчинами стал для них настоящей школой в полном смысле этого слова, так что они могли выступать в роли воспитанных и интересных компаньонок как в постели, так и вне ее. В этом отношении с ними могли соперничать лишь древнегреческие гетеры и современные японские гейши или, возможно, великосветские кокотки старого Парижа.

Персидский посол, служивший в Индии в XV в., выражает мнение, что необычно большое количество (семьсот) наложниц и принцесс в зенане монарха, при дворе которого он был аккредитован и который, с точки зрения перса, обладал неуемным сексуальным аппетитом, объяснялось привычкой этой высокой особы жевать бетель[109].

Лист этого кустарника семейства перечных, который выращивают по всей Индии вплоть до сегодняшних дней, используется как жвачка. Полагают, что она усиливает половое чувство.

Каждый, кому довелось бывать в Индии и странах, расположенных к востоку от этого субконтинента, знает, что привычка жевать бетель широко распространена в данном регионе и присуща всем классам общества. Напрашивается вывод, что персидский дипломат был, очевидно, новичком в этой стране, если думал, что привычка раджи, о которой он упоминал, является исключением.

Совсем недавно были проведены статистические исследования, которые позволяют утверждать, что пристрастие к бетелю питает примерно десять процентов населения нашей планеты. Это, в свою очередь, означает, что на Востоке с его огромным населением бетель жуют едва ли не все. Однако говорить о том, что свойство листа бетеля усиливать половое влечение оказывает какое-то влияние на рост населения или является причиной того, что европейцы воспринимают как сексуальную одержимость, которая свойственна многим восточным нациям и таким образом способствует сохранению полигамии и гаремов, было бы совершенно некорректно, прежде всего с научной точки зрения.

Что касается численности обитательниц гаремов в современной Индии, то рекорд по этому показателю до недавнего времени принадлежал пожилому махарадже[110] Патиалы[111].

До того как на его княжество было распространено действие конституции Индии, его зенана, которая постоянно пополнялась новыми девушками, насчитывала как минимум семьдесят две наложницы в качестве его личных фавориток, не считая их родственниц и прислуги. Однако этот удивительный осколок старины был, разумеется, записным противником модернизации страны и социальных реформ, причем до такой степени, что он даже никогда не обрезал ни свои волосы, ни бороду и, должно быть, выглядел еще более грозным варваром-самцом, чем муж леди Годивы из поэмы Теннисона[112], который носил бороду, расстилавшуюся на фут перед ним, и волосы, устилавшие на целый ярд дорогу позади.

В 1890-х годах в Индии побывала мисс М. Ф. Боллинг, молодая энергичная англичанка, во многом похожая на Эммелин Лотт, однако, в отличие от последней, являвшаяся профессиональной журналисткой, а не гувернанткой. Основное место в ее репортажах занимала жизнь обитательниц зенан, которую она нашла «довольно скучной и прозаичной» и почти полностью лишенной «романтики, преодоления трудностей и героизма». В то же время, по мнению мисс Боллинг, женщины зенан вовсе не влачили «жалкое существование». «Индийская девочка, – пишет она, – появляется на свет в душных потемках, и делается это для того, чтобы уберечься от злых духов на тот случай, если младенец вдруг, к всеобщей радости, окажется мальчиком».

Если же паче чаяния рождается презренный женский пол, то этой девочке суждено расти в самой убогой части любого индийского дома, в зенане. Второй женой индиец, как утверждает мисс Боллинг, обзаводится только тогда, когда становится очевидным, что первая жена страдает бесплодием. Последнее на Востоке встречается редко. Если же такое явление имеет место, то его обычно приписывают слишком раннему опыту половых сношений.

В Индии процент детской смертности очень высок, но если ребенку все же удается выжить, то воспитанием девочки занимается в большинстве случаев ее бабушка, а не мать. Объясняется это очень просто. Лучше доверить ребенка женщине лет тридцати, ведь именно таков средний возраст бабушек в стране ранних браков, нежели другому ребенку, которому, возможно, не исполнилось еще и пятнадцати лет. Что касается воспитания и образования, то все сводится к постижению основ ведения домашнего хозяйства и начал сексологии. Последняя дисциплина, которую во многих европейских кругах называли бы «лишением ребенка его невинности», индийцу кажется самой естественной в мире предосторожностью, поскольку самым главным занятием в жизни девочки, как только она физически будет к этому готова, а чаще всего еще и до достижения ею половой зрелости, является производство детей.

Обычно девочку обручают с ее будущим женихом задолго до того, как она достигает половой зрелости. Однако часто ее выдают замуж только после того, как у нее начинается менструация, что происходит в возрасте двенадцати – тринадцати лет. В период помолвки ей не разрешают встречаться с ее будущим мужем, однако ее очень хорошо просветят насчет того, что подразумевается под «супружескими правами». Если ее муж – молодой человек, то сначала девушка будет жить в зенане его отца, где женщины постарше будут осуществлять за ней строгий надзор. После того как она родит своего первого младенца (при этом нужно, чтобы он был мужского пола), ее муж сможет обзавестись своей собственной зенаной, где она будет сама задавать тон. Когда ей исполнится тридцать лет или около того, ее официальная половая жизнь будет считаться завершенной. После этого она будет заниматься главным образом административными делами, сплетничать и плести интриги неамурного характера.

Если брак по каким-то причинам сложится неудачно для индийской женщины, то она попадает в большинстве случаев в безвыходную ситуацию, так как развод для нее невозможен. Аналогичная ситуация возникает, если умирает ее муж, так как вторичное замужество так же противоречит канонам индуизма.

В прежние времена они охотно давали сжигать себя на погребальном костре вместе с телом умершего мужа, поскольку у вдов не оставалось никаких перспектив возвращения к нормальной жизни, в которой они были бы респектабельными женщинами.

Британские колониальные власти покончили с этой бесчеловечной практикой, получившей название «сатти», что является несомненным положительным результатом их административных реформ. Супружеская измена при жизни мужа считалась, как и везде на Востоке, тягчайшим преступлением и каралась жестокой смертью.

Несмотря на всю свою суровость, традиции зенаны не мешали женщинам, принадлежавшим к низшим кастам, работать на полях и на фабриках с открытым лицом. Однако они трудились отдельно от рабочих-мужчин. Исключение составляли шахты, где такое разделение несло бы ущерб трудовому процессу. Что касается женщин, материально обеспеченных вполне достаточно, чтобы не работать, то, по мнению мисс Боллинг, их жизнь в помещениях, которые были обставлены чрезвычайно скудно и поэтому выглядели очень неуютно, была «ужасно скучной». Свой вывод журналистка подтверждает описанием зенаны калькуттского раджи, которую она посетила.

Справа от двери, которая не знала краски уже много лет, стояла широкая двойная кровать, изголовье и подножия которой были украшены резьбой, изображавшей мужские и женские фигуры в исключительно откровенных позах. На этой кровати лежали покрытый простыней тюфяк, набитый грубой шерстью, валики под подушку, большой и маленький, и стеганое одеяло, набитое шерстью. Еще там были два шкафа – один большой, с полками, встроенный в стену, который напоминал старомодный английский буфет для посуды, и другой, поменьше, со стеклянными дверцами, где хранилась всякая всячина: от дешевых фарфоровых собачек до изящных, маленьких серебряных чашек с чеканкой и от кукол из натурального каучука в вязаных платьицах до мадрасских слюдяных щитков от солнца с гравировкой. На стенах висели: портрет работы местного художника, изображавший свекра рани[113], тюрбан которого был украшен плюмажем с бриллиантом, а на поясе висела кривая турецкая сабля с рукояткой, отделанной драгоценностями; немецкая олеография с кающейся Магдалиной; фотогравюра лорда Рипона и цветной эстамп на рождественскую тему. Нас усадили на стулья, стоявшие вокруг маленького столика, на котором посредине коврика, вышитого бусами, стоял флакон с ароматической жидкостью. Согласно индийскому обычаю, ею опрыскивали тех, кто покидал дом.

Дома здесь устроены таким образом, что, переступив порог, гость оказывается на каменной дорожке, пройдя по которой он попадает в крошечный, выложенный кирпичами дворик, где его взору предстанут две-три служанки, деятельно занятые процессом приготовления пищи и стоящие по колено в овощных очистках. Затем гостю придется подняться по лестнице, ведущей на антресоли, куда выходят двери маленьких комнатушек, где господствует вечный полумрак и единственным предметом обстановки является кровать. Добравшись наконец до покоев хозяйки зенаны, гость обнаруживает, что на них лежит та же печать бедности и оскудения.

Такое убожество, подчеркивает автор, резко контрастирует с роскошью помещений, в которых принимают гостей мужского пола. Как выяснила мисс Боллинг, единственным развлечением этой индийской женщины были публичные праздники, религиозные и мирские. Очевидно, она никогда не посещала вечеринки, устраивавшиеся в других зенанах.

Другой источник, менее прозаичный, чем мисс Боллинг, рассыпается в похвалах зенане за ту очаровательную притягательность, которую ее затворничество имеет для индийского мужа. Утверждают, что, как и его британскому аналогу в Викторианскую эпоху, ему нравилось думать о своих супругах как о драгоценных игрушках, слишком хрупких и изящных, чтобы выносить тяготы этого сурового мира. Тем не менее этот автор проводит четкую границу между индийской зенаной и мусульманским гаремом, полагая, что первая имеет гораздо меньше сходства с тюрьмой, нежели последний. Существующие же там строгие порядки он относит на счет мусульманского влияния, хотя в целом он приходит к выводу, что скорее мусульманское меньшинство испытывало на себе влияние индуистского большинства, чем наоборот. С его точки зрения, вся эта система возникла из катастрофически гипертрофированной предрасположенности аристократии к обезьянничанью, из стремления слепо копировать чужие обычаи, и, как мы уже убедились, это мнение имеет под собой определенные основания. Для мужчины со скромным достатком, которому приходится тяжелым, кропотливым трудом добывать себе средства к существованию, полигамия с финансовой точки зрения бессмысленна. Она противоречит его психологии и менталитету и таит в себе привлекательность лишь для тех, кто относится к хорошо обеспеченным, более или менее образованным слоям общества.

В Индии, как и повсюду на Востоке, нередко случается так, что мужчина в летах женится на очень молоденькой девушке, по сути дела подростке, и это обстоятельство приводит многих европейцев в настоящий ужас. Автор находит этому довольно простое объяснение. Причины, побуждающие пожилого мужчину стремиться вступить в брак, могут быть самыми различными: смерть жены, одиночество, ответственность перед родственниками, которую он не в состоянии нести один. В таких случаях у него нет иного выбора, кроме как жениться на ребенке, потому что других подходящих кандидатур у него нет. Универсальная практика ранних браков приводит к тому, что респектабельных старых дев в возрасте старше двадцати лет, готовых выйти замуж вторично, просто не существует. Обычно пожилой мужчина выбирает себе жену из женщин, которые годятся ему в дочери. Вдова подошла бы ему гораздо лучше, чем девочка лет двенадцати. Однако в Индии вдовам, как правило, не разрешается выходить замуж вторично.

Самыми строгими правилами не только среди индийских зенан, но и всех гаремов мира славятся заведения, принадлежащие раджпутам[114], воинственной касте, обитающей в Северной Индии.

Они не исповедовали ни индуизм, ни ислам, но придерживались своей собственной религии. У этой аристократичной и консервативной касты женщины до сих пор пользуются тем почетом и уважением, а также значительным политическим влиянием, которыми они когда-то пользовались во многих странах Востока. Зенаны радж путов насчитывают обычно не более двух-трех жен, и каждая из них располагает своим собственным штатом прислуги. Так как этим женщинам нередко приходится управлять своими собственными поместьями, в числе прислуги имеются также и мужчины – управители и другие посредники, с которыми они ведут дела, общаясь через курдах – занавеску. За пределами этой занавески они никогда не показываются. Помимо административных забот, самым важным занятием обитательниц раджпутской зенаны является уход за своей внешностью и туалет. Самые элегантные и самые красивые женщины Индии живут именно в этих бдительно охраняемых апартаментах. Со своими невольницами они обращаются как с преданными и любящими компаньонками. Третьим пунктом в распорядке дня раджпутской леди значится всевозможное шитье.

Несмотря на беспримерную строгость, с которой соблюдается раджпутский обычай пурдаха в других отношениях, ей не возбраняется встречаться с большим количеством своих родственников-мужчин и даже с близкими друзьями своего мужа и семьи без головной накидки.

Насколько жестким был режим затворничества в зенанах раджпутов, настолько же мягким он был в зенанах среднего класса Бенгалии, которые в своей относительной свободе от каких-либо реальных ограничений походили на гинайкейоны античных Афин. Примечательно, что женщины Бенгалии были самыми образованными во всей Индии. Кстати, это был, пожалуй, единственный регион в Индии, где можно было обнаружить довольно много молодых и не слишком молодых незамужних женщин. Причина заключалась в слишком невыгодных условиях брачного контракта, которые обычно выдвигали хитрые бизнесмены в этой части Индии.

Похоже на то, что широкомасштабное внедрение зенан в Индии началось в конце IV в. н. э. и, скорее всего, обычай этот был позаимствован из Персии, где, как мы уже узнали, употреблялось почти то же самое название для обозначения женской половины дома. И хотя в странах Востока с невысоким уровнем жизни действует неписаное правило, согласно которому полигамия имеет право на существование, однако уделом простых людей обычно является моногамия. Это не означает, что в Индии меньше зенан, чем гаремов в других странах. Но это означает, что в зенане живет всего лишь одна жена, которая, кстати говоря, должна принадлежать к той же касте, что и муж.

Конкубинат[115] был, однако, распространен довольно широко, следствием чего было гораздо меньшее количество разводов, чем в некоторых мусульманских и даже в современных христианских странах. В первых моногамия была неофициальным, но допустимым нормальным явлением, а в последних как нормальным, так и официальным.

На практике же, как мы уже убедились, там, где дело касалось среднего гражданина любой страны, официальное узаконивание полигамии или моногамии почти не влияет на сексуальные пристрастия мужчины или женщины.

В обществе, где полигамия является официальным институтом, всегда найдется почти столько же мужчин, которые предпочитают жить с одной женой, сколько и в официально моногамном обществе. И последнее вряд ли будет так сильно отставать от первого по количеству случайных половых связей. Для любого трезвомыслящего студента, изучающего антропологию, моральный ужас, который полигамия обычно внушала людям почтенным и застенчивым, и игривые комментарии по этому поводу со стороны людей не столь почтенных в равной степени неприемлемы. Этот институт является не «лицензией на безграничное злоупотребление сексуальным наслаждением», но вполне разумным признанием того факта, что значительная часть мужского населения планеты, особенно в странах с жарким климатом, предпочитает разнообразие среди объектов, с помощью которых она удовлетворяет свой инстинкт продолжения рода, и будет добиваться своего, какие бы запреты ни накладывались свыше и какого бы происхождения ни была инстанция, откуда они исходили бы: небесного или же чисто земного. Не существует абсолютно никакой разницы между сексуальными излишествами, доступными для богатого человека в Нью-Йорке, и подобными же услугами, которые он может получить в Калькутте. То обстоятельство, что американец одновременно женится на одной жене, а индиец, если он пожелает, может одновременно сочетаться браком с несколькими женщинами, ни в малейшей степени не влияет на возможности каждого.

Турецкая поэтесса Халиде Эдиб, о которой говорилось выше, в середине 1930-х гг. посетила Индию. В Бомбее, где она сошла на берег, ей не удалось обнаружить какого-либо затворничества, достойного упоминания. Женщины-мусульманки старшего поколения жили в отдельной части дома, за пурдахом, и не виделись с мужчинами, за исключением своих родственников. Зато их дочери поступали так, как считали нужным, и извлекали пользу из обоих миров: испытывали возбуждение, вызванное новизной общения с внешним миром, контрастировавшим с привычной для них атмосферой, и, устав от него, возвращались к спокойствию и уюту зенаны. В то время начало набирать силу женское движение за полную отмену пурдаха по всей стране, однако оно не носило воинствующий характер. Тех, кто хотел по той или иной причине остаться за занавесом, а таких женщин тоже было немало, как молодых, так и пожилых, не собирались силой заставлять выходить оттуда. На турецкую гостью произвели огромное впечатление необыкновенная солидарность и взаимные симпатии, которые она обнаружила среди женщин, придерживающихся разных взглядов и исповедовавших разные религии. Это был явственный переходный период, когда многие индийские женщины отказались от пурдаха, но многие еще хранили верность этому освященному вековой давностью обычаю.

Однако за тридцать лет до этого в Южной Индии такая древняя система, как сообщала одна миссионерка, функционировала еще в полную силу со всеми своими характерными особенностями. Обитательницы зенан гордились своим затворничеством, которое, как они считали, делало им честь. «Ведь сокровища всегда держат взаперти, в надежном месте, не так ли?» – говорили они обычно любому проповеднику, у которого хватало смелости поинтересоваться, «как они терпят это». В зенану некоего наваба[116], где содержалось не менее двухсот женщин всех возрастов, можно было попасть, только войдя через «маленькую дверь, находившуюся посреди огромных, массивных чугунных ворот».

Она вела в узкий внутренний двор. Сада в этой зенане не было. Интерьер здания не был украшен цветами, и, что может показаться самым странным тем, кто читал романы европейских писателей на эту тему, там не было никаких диванных подушек.

В более скромное заведение можно было войти через «забавное маленькое отверстие, завешенное куском грязной мешковины». Внутри находилась «масса» женщин. Однако это место выглядело «мрачным, и все в нем наводило уныние».

Естественно, миссионеры ограничивались лишь очень смутными намеками на «порок», то есть лесбийскую любовь, которая, по мнению других авторов, была распространена в индийской зенане во всех ее формах, хотя, возможно, и не в таких масштабах, как в мусульманских гаремах.

Сведения о том, как обитательницы зенан предавались этой противоестественной страсти, поступали, скорее всего, от евнухов или проституток, а потому не могут считаться достоверными на сто процентов. Однако в то же время мы не можем отрицать существование этих привычек, которые неизбежно возникают в любом закрытом обществе женщин, особенно если таковое отличается своей многочисленностью. Впрочем, усиленное внимание к проблеме женского гомосексуализма, который нынче вошел в моду практически повсеместно, и к чрезвычайно хитроумным, дорогостоящим и изощренным методам, с помощью которых он практикуется, не может не восприниматься с известной долей скептицизма.

Двинувшись из Индии дальше на Восток, мы попадаем в Сиам[117].

Соответствующее заведение короля этой страны носило весьма специфический характер.

В середине прошлого века там в течение продолжительного периода времени жила мисс Анна Леоновенс, принадлежавшая ко все той же породе неустрашимых английских гувернанток. Ее мемуары, опубликованные в 1873 г. и изданные повторно в 1952 г., содержат немало интересного материала. В отличие от своих подданных, которым разрешалось иметь только одну жену, король по закону мог иметь двух супруг. Однако, разумеется, и в том и в другом случае закон никак не ограничивал количество наложниц. Нет нужды пояснять, что в гареме монарха были собраны почти все молодые женщины Сиама, обладавшие наилучшими внешними данными.

Для их проживания в Бангкоке, столице Сиама, была отведена большая территория. Это был, по сути дела, целый город, окруженный высокий стеной и носивший довольно невыразительное название Города женщин под вуалями (или со скрытыми лицами). Взрослые мужчины туда не допускались. Даже судьями, полицейскими, тюремными надзирателями и палачами были женщины. Торговлей, как оптовой, так и розничной, так же занимались только женщины, которые являлись невольницами наложниц короля и его родственников. В городе действовали свои собственные законы и существовала своя система образования. Экономика также имела определенные отличия. Невольницы могли покидать этот район, если это было связано с выполнением каких-то поручений или же они хотели навестить своих мужей, при наличии таковых, естественно. Однако свободным женщинам было запрещено оставлять священные пределы, если только они не занимали самые высокие должности. Общая численность населения Города женщин под вуалями достигала 9000 человек – настоящее восточное изобилие женственности.

Повествование мисс Леоновенс о жизни и быте сиамского гарема, местами принимающее трагический оттенок, образно и живо передает как ум, так и спокойное, мягкое очарование обычной сиамской женщины и ужасную абсурдность законов, по которым ей приходится жить. В одной из самых интересных историй английская гувернантка рассказывает о том, как король заметил молодую девушку, которая работала на строительстве храма в городе. Ее родственницы тут же, как и полагалось в таких случаях, передали ее придворным чиновникам. Пока король питал к этой девушке симпатию, ей жилось привольно и весело. Она получила от него много ценных подарков. Однако вскоре у нее испортились отношения со старшей женой короля, которая начала ее всячески третировать. Около года бедная девушка терпела эти издевательства, но затем ее терпению пришел конец, и она сбежала из гарема и укрылась в монастыре.

Однако королевские сыщики все же выследили ее и доставили назад, ко двору, где ее посадили в тюрьму.

Английская гувернантка отправилась повидать ее в Город женщин под вуалями, однако начальница тюремной стражи, которая получила прозвище Великая мать войны, отказала ей в свидании. Несмотря на это, мисс Леоновенс все же удалось получить разрешение присутствовать на судебном процессе. В состав суда входили как мужчины, так и женщины. Обвиняемая предстала перед судом в компании с двумя другими девушками того же возраста, которых арестовали в то же время, что и ее. Ее голова была обрита наголо. Волосы отсутствовали даже на бровях. Впалые щеки свидетельствовали о ее страданиях. Ее ноги и руки были закованы в кандалы.

На процессе выяснилось, что девушка совершила побег, переодевшись буддистским священником. Соответствующее одеяние ей принес мужчина, который был помолвлен с ней до того, как ее заметил король. Этот мужчина, будучи священником, сделал ее своей «ученицей». Его так же арестовали и подвергли пыткам, чтобы заставить признаться в совершенном им преступлении. Однако он отказался что-либо сказать. Его привели на заседание суда, чтобы он увидел, как пытают его бывшую возлюбленную. Пытки имели место прямо в помещении суда.

Девушку раздели догола, привязали к столбу и стали бить кнутом. Это было уже слишком для англичанки, чей авторитет к этому времени стоял уже так высоко, что она смогла остановить это бесчеловечное судилище, а затем обратилась к королю. Его величество милостиво согласился проявить милосердие. Он сказал, что прикажет освободить девушку и послать ее работать на рисовую мельницу.

Однако король оказался бесстыдным лжецом. Впоследствии мисс Леоновенс выяснила, что, как только она покинула кабинет монарха, в тот же день несчастную девушку и ее возлюбленного опять подвергли пыткам, а затем сожгли заживо на глазах у толпы. Кстати, казнь происходила неподалеку от дома, в котором жила гувернантка. Европейцы часто думают, что изменить модель поведения любого человека – дело достаточно легкое, и при этом совершенно не учитывают, что иррациональность, которую они намереваются скорректировать, уходит в дремучую глубину веков. Это все равно что пытаться выкопать секвойю детской лопаточкой, тем более если дело касается Востока. Какое бы обещание ни давал житель Востока, как бы торжественно ни клялся сдержать его, он никогда не будет чувствовать себя связанным им.

Восточный человек, да и великое множество других людей, как христиан, так и нехристиан, очень часто будет обещать все что угодно, лишь бы те люди, которые вмешиваются в его дела, пытаясь заставить его отказаться от своих намерений, оставили его в покое.

В то время побеги из Города женщин под вуалью случались довольно часто. Однако, как правило, в каждом случае проводились самые тщательные разыскные мероприятия, которые неизбежно оказывались результативными, и причем весьма скоро. Мисс Леоновенс приводит еще один интересный случай. С разрешения своей хозяйки невольница-мусульманка посещала магазин одного купца, находившийся за пределами Города. Торговец влюбился в нее и известил ее хозяйку о своем желании купить эту невольницу. Хозяйка даже и слышать не захотела о такой сделке. Тогда невольница сбежала и вышла замуж за торговца. Однако в конце концов хозяйке все же удалось вернуть себе рабыню, и ее муж ничего не смог с этим поделать.

Гарем сиамского вельможи отличался такой же продуманностью организации и строгостью порядков, как и гаремы турецкой знати. Однако, несмотря на меньшее количество женщин старших возрастов, что было, разумеется, преимуществом, он имел и недостаток. Молодые обитательницы гарема показались мисс Леоновенс очень недалекими. Впрочем, причиной тому были особенности национального темперамента, которые предписывали девушкам внешне всегда казаться веселыми и беззаботными. Говоря словами Ноэла Коуарда[118], это были «бедные маленькие богатые девочки».

Все менялось, когда они становились матерями. Тогда их поведение казалось англичанке положительно «благородным».

Город насчитывал около пятисот домов. Все это были прочные сооружения из камня. Поражало изобилие садов, озер, фонтанов и вольеров. То здесь, то там взору гостя представал деревянный театр. Улицы были узкими, и сверху над проходами были натянуты тенты базарного типа. Среди торговых заведений преобладали ювелирные лавки. У одного герцога, родственника короля, в этом районе был летний дом – высокое четырехэтажное здание с аркадами со всех сторон. Оно было построено целиком из дерева и украшено позолоченной резьбой. Воспитание и образование женщин осуществлялось через систему колледжей, в которых не было недостатка. Все профессии, требовавшие глубоких знаний, такие как медицина, правоведение, искусство и богословие, были уделом женщин. Можно было брать уроки актерского мастерства, танцев, музыки и пения. Обучение велось чисто на практическом уровне. Преподаватели не пользовались учебниками или какими-либо другими печатными пособиями, зато не гнушались прибегать к палке, наказывая своих учениц за лень и нерадивость.

Учительница показывала пример, а девочки подражали ей, как множество маленьких обезьян.

Некоторые ученицы, находясь еще в очень нежном возрасте, впитывали в себя столь много знаний, что положительно становились ходячими энциклопедиями. В то же время, однако, не упускалась из виду и главная причина их существования. В должное время им устраивали медицинский осмотр, их мыли, натирали благовонными мазями, массажировали, одевали в новые платья, причесывали, опрыскивали ароматической водой, украшали гирляндами цветов и торжественно отводили в «летний дом» того или иного вельможи.

Некоторые истории из жизни в сиамских гаремах буквально потрясают своей жгучей мелодраматичностью и могут соперничать в этом смысле с тем, что творилось в турецких аналогичных заведениях. Приключения Чой, в случае их экранизации в цвете с помощью стереофонии и всех прочих последних голливудских ухищрений, дали бы неслыханный кассовый сбор боссам американской кинопромышленности.

Когда Чой исполнилось десять лет, мать подарила ее королю в качестве танцовщицы. Девочку передали в руки развратной старой карги, занимавшей пост начальницы драматического департамента, которая научила ее сценической технике и, несомненно, еще кое-каким вещам, не значившимся в учебном плане. Класс, в котором училась Чой, состоял из семидесяти девочек, которых за малейшую ошибку подвергали жестоким физическим наказаниям. Из этого количества достойными выступать перед королем было признано не более полдюжины. Затем монарх узнал имена и возраст тех, кто его интересовал.

В шестнадцать лет Чой влюбилась в вельможу, который присутствовал на грандиозном празднестве, устроенном по случаю первой стрижки внука короля. В числе прочих актеров, развлекавших высоких гостей, выступала и Чой. Однако теперь король обратил на нее внимание и приказал ей явиться к нему для совместного ужина. Последствия этой встречи были немедленными и ошеломительными. Девушке предоставили покои в королевском дворце, и все те, кто ее раньше унижал и тиранил, стали ползать перед ней на коленях.

Однако Чой сохранила в себе человеческое достоинство и не стала опускаться до личной мести.

Она послала одну из своих невольниц к вельможе, в которого она влюбилась. Между ними началась переписка. Возлюбленные составили хитроумный план, согласно которому Чой должна была бежать, переодевшись мужчиной. Однако письмо, в котором она выражала свое согласие с окончательным вариантом плана побега, попало не в те руки и было передано властям. Чой арестовали и бросили в темницу.

Оказалось, что невольница, которая доставляла письма обоим адресатам, в действительности была женой вельможи, которой этот господин совершенно непостижимым для любого европейца образом, но не представлявшим ничего удивительного для человека с восточным менталитетом, поведал о своей любви к Чой. Узнав об этом, самоотверженная супруга продала себя в рабство для того, чтобы способствовать единению своего мужа с его новой возлюбленной. Такой поступок опять-таки совершенно непостижим для людей с белым цветом кожи, но вполне естествен для тех, у кого иной цвет кожи.

Чтобы узнать имя вельможи, обеих женщин подвергли пыткам. Их били палками по пяткам и зажимали большие пальцы рук в тиски. Женщина выдержала, а Чой не смогла вынести адской боли в полуразмозженном пальце и в бредовом состоянии произнесла имя своего возлюбленного. Вельможу и его благородную жену казнили. Им был назначен один из самых изуверских способов казни – четвертование. Жизнь Чой была спасена благодаря вмешательству британского консула, которому повезло гораздо больше, чем мисс Леоновенс в предыдущем случае. Поскольку с точки зрения закона главной виновницей всех этих драматических событий была Чой, ведь именно она отправила первые письма и в конце концов предала своего возлюбленного, было бы нелогично и несправедливо, если бы она отделалась легким испугом или всего-навсего размозженными суставами больших пальцев. Однако, вне всякого сомнения, профессиональный сценарист смог бы найти причину, по которой консулу не удалось спасти достопочтенных мужа и жену.

Между прочим, для нарушителей гаремного кодекса в Сиаме существовали специальные тюрьмы. Преступники, уличенные в азартных играх, воровстве, богохульстве и прочих прегрешениях, помещались в камеры верхнего яруса. Тех же, кто отбывал наказания за более серьезные преступления, держали в подземных темницах, куда можно было попасть только через люк. Приговоренные к смерти содержались в крошечных каморках, расположенных отдельной секцией.

Гарем в том смысле, в каком мы до сих пор его рассматривали, на Дальнем Востоке не существовал, хотя представители обоих полов вели раздельную жизнь как до вступления в брак, так и после него. Женская часть семьи китайца с умеренными доходами, но не бедняка, обычно состояла из его матери, жены, нескольких родственниц и одной-двух наложниц. Последних, именовавшихся в Китае «зелеными юбками», отбирала сама жена, если по той или иной причине, например беременности, она не могла сожительствовать с мужем в течение определенного периода. Однако примечательно, что это действие со стороны китайской жены в полушутку называлось «отведать уксуса».

Казнь в гареме

Таков был двор среднего класса, в котором не было ни гарема, ни евнухов. Однако богатые китайцы всегда придерживались полигамии, и это приводило к тому, что они обзаводились и тем и другим, хотя оба этих института не могут считаться типичными для китайского общества в целом, если провести масштабное сравнение со всеми другими регионами Востока. От первой до последней страницы «Золотого лотоса», знаменитого романа, описывающего сексуальную жизнь китайцев и великолепно переведенного на английский язык Клементом Эгертоном, нет ни одного упоминания ни о гаремах, ни о евнухах. Зато в странах, о которых говорилось в предыдущих главах настоящей книги, эта тема получила соответствующее отражение во всех видах литературного творчества. В «Золотом лотосе» все любовные игры и забавы совершаются лично с участием свободных куртизанок, класс которых в Китае был очень многочисленным. Этих женщин, так же как и их японских коллег – гейш, отличало очень квалифицированное умение развлекать клиентов и в духовном отношении, являвшееся, по сути дела, искусством; какие-либо домашние интриги полностью отсутствовали.

Женщины в Японии никогда не подвергались изоляции, даже в той мизерной степени, в какой это практиковалось в Китае. Они главенствовали за столом и в общественных банях, не испытывая при этом ни малейшего смущения. До прихода европейцев они без труда ставили мужчин на место так же часто, как и женщин. Такой порядок вещей до сих пор сохранился в отдаленных сельских районах. При таких обстоятельствах книга о гаремах не может иметь никакого отношения к Японии, где женщины всегда доступны для общения и с ними можно весело поболтать о том о сем, хотя в первые минуты контакта в них ощущается некоторая скованность. И все же идея затворничества или изоляции в Японии существует. Однако она применима только к респектабельным женщинам, принадлежащим к высшим слоям общества, которые редко показываются на людях, пока им не исполнилось сорока лет. Дома гейш не имеют ничего общего с гаремами, являясь всего-навсего местами публичного отдыха и развлечений.

Эпилог

Временами бесконечный поток аргументов за и против существования какого-либо социального института, например гарема или национальной службы здравоохранения, утомляет и сбивает с толку. Так много есть что сказать обеим сторонам. Причем наиболее убедительные аргументы обычно оказываются самыми пресными и сухими. Еще хуже то, что, как показывает практика, решения по проблемам большой общественной значимости принимаются не в результате внимательного изучения таких резюме и логического хода мысли. Они принимаются под влиянием эмоций, как это бывает с объявлением войны. Когда напрочь устаешь от учебников и статистических выкладок, откровенная пропаганда производит впечатление освежающего, приятного душа, особенно если она отличается вполне терпимым качеством в литературном отношении, что, к сожалению, бывает нечасто.

Самое красноречивое и обворожительное, а также несносное и шаткое по части логики, но в то же время безгранично соблазнительное выступление в защиту гаремов, какое мне когда-либо доводилось читать, принадлежит перу синьора Луиджи Оливеро, автора книги «Турция без гаремов», вышедшей в свет в 1952 г. и переведенной мисс Айви Уоррен:

«Возьмем гарем. Это был самый суггестивный[119] институт, созданный византийским гением для утверждения в повседневной жизни физического и духовного превосходства мужчины над женщиной, – говорил он.

Эмансипация женщин – самая чудовищная, бессмысленная и мазохистская концепция мужского разума, которую когда-либо видела социология. Это отречение от абсолютного превосходства мужчины над женщиной, превосходства, сотворенного природой, которое наши предки, находившиеся ближе, чем мы, к природе, почитавшейся ими, уважали и бережно хранили в течение веков.

Гарем мусульманина был языческим святилищем этой изумительной мудрости, сохранившимся в неприкосновенности многие века. Это был институт, который позволял мужчине не только сохранять свое превосходство над женщиной, существом низшего порядка в интеллектуальном и биологическом смысле, человеческим субпродуктом с любой точки зрения, но и ограничивать сферу деятельности женщины ее главной обязанностью, состоявшей в том, чтобы улучшать демографическую ситуацию.

Когда каждый мужчина имел по меньшей мере дюжину жен, он мог в течение своей жизни стать отцом как минимум десяти сыновей. Максимальный же показатель, который при желании можно было и превзойти, составил в случае Мурада III сто двадцать сыновей. А если, что еще лучше, мужчина имел право обладать неограниченным количеством жен, он мог стать отцом трехсот сыновей, подобно геркулесовым патриархам с их длиннейшими бородами, о которых повествует Священное Писание, и индийскому царю-воину Кришне[120], который, как говорится в «Махабхарате»[121], имел шестнадцать тысяч жен и 64 000 сыновей, население целого города.

Кроме того, гаремная система почти полностью исключала адюльтер. Вы наверняка согласитесь, что мужчина, в распоряжении которого находится дюжина жен, вряд ли будет посматривать на других женщин с вожделением. И сам он тоже никогда не мог оказаться в положении обманутого мужа, так как жены его собственного гарема жили под надежной охраной. Они находились за массивной дверью, золотой ключ от которой хранился согласно традиции у старшей жены, ни на секунду не ослаблявшей бдительность. Существовало и еще одно сдерживающее средство, то ли символическое, то ли реальное, – плетка, которой был вооружен страж-евнух. Посему гарем способствовал поддержанию нравственности на должном уровне, и ни одной женщине даже в голову не могло прийти устроить сцену ревности, если дело касалось ее мужа, ибо уважение к нему со стороны его жен лишь возрастало с увеличением их количества.

Помимо прочих благ, гарем уничтожает такие достойные сожаления явления, как «одиночное блаженство» старых дев и безбрачие холостяков, кроме того, – добавляет «американский художник», от лица которого ведется повествование, – он ликвидирует незаслуженное ограничение мужчины «в его правах и обязанностях относительно своего естества.

И не воображайте, – продолжает он, – что содержание гарема ляжет на плечи мужчины невыносимым финансовым бременем. Легче содержать семь порабощенных женщин, у которых нет совершенно никаких амбиций, чем одну современную женщину, которая утверждает, что она сама себя содержит!

Если бы все народы мира внедрили у себя гаремную систему, каждый мужчина мог посвятить себя работе, которая более соответствовала его природным способностям и достоинству, в то время как жены под его руководством не имели бы причин для ревности и не стремились бы к материальной независимости, но посвящали бы себя целиком своим обязанностям в домашней сфере, окруженные детьми и своими молодыми горничными и нянями.

Я был бы самым ярым сторонником современного прогресса, если бы он держал женщин замурованными в пределах приятных стен гарема и поощрял их трудиться там с энтузиазмом, доходящим до безумного, самоотверженного экстаза. Такой экстаз в конкретных пределах был бы достижим в каждом доме, ибо именно так следует интерпретировать слово «гарем»: фабрика, работа которой посвящена подлинным интересам му жчины и цивилизации.

Если бы у Ататюрка был гарем – как всем известно, он развелся с женой, а затем стал гомосексуалистом, – многие женщины оросили бы его подушки жемчужинами своих слез, окружив его на смертном одре ореолом сентиментального величия. Однако он умер в одиночестве».

Читатели настоящей работы, которая уже подходит к концу, к этому времени сами смогут определить ложные утверждения, заблуждения и прочие очаровательные нелепости, содержащиеся в этом блестящем пустозвонстве «американского художника». И вряд ли следует подозревать синьора Оливеро в том, что он устами последнего серьезно выражает свои собственные взгляды. Разумеется, мимо их внимания не пройдут и те высказывания «художника», в которых содержатся истина и здравый смысл, а также эпиграммы и риторика. Мягко говоря, он нарочито допускает преувеличения при аргументации своей точки зрения. Однако было время, когда во всем мире существовала подобная ситуация, и даже в наши дни она продолжает существовать в некоторых его частях.

Тем не менее в Азии и Африке так же, как и на Западе, положение изменилось к лучшему. И эти перемены отрицательно сказались на сохранении обычая в области отношений между полами, который способствовал сохранению физического здоровья, обретению душевного покоя и даже имел такие моральные преимущества, как культивирование мужской гордости и независимости, глубокое уважение и почитание женщинами своих мужчин, множество детей и серьезные домашние заботы.

Многие политики и социологи утверждают, что полигамные отношения способствуют высокой рождаемости – фактор, имеющий огромное и в некоторых случаях жизненно важное значение для многих государств, особенно для высокоорганизованных и самодостаточных. Гарем также обеспечивал развитие у представителей обоих полов тех приятных черт характера, которые часто отсутствуют или находятся в зачаточном состоянии в тех случаях, когда мужчины и женщины общаются между собой свободно, без каких-либо ограничений, например естественного уважения мужчины к тайнам женского очарования и естественного уважения женщины к таинственной коммерческой или интеллектуальной деятельности мужчины.

Кроме того, те античные общества, в которых полы если и общались, то исключительно с целью воспроизводства себе подобных, например греческое или китайское, являлись очень благоприятной средой не только для развития более уравновешенных и гармоничных характеров как у мужчин, так и у женщин – как умиляют образы тех языческих жен и матерей, которые оживают перед нами при чтении литературы, посвященной тому времени, – но и для существования философской и художественной литературы на очень высоком уровне, причем некоторые авторитетные западные ученые считают, что эти творения, безусловно, превосходят аналогичные достижения христианского мира.

Однако все эти аргументы в пользу гарема во многом теряют свою силу, когда мы вспомним (с милостивого разрешения «американского художника»), что лишь совсем крошечное меньшинство в любом государстве в любой период истории нашей планеты могло позволить себе владеть ими и содержать их в должном порядке. Подавляющее же большинство населения никогда не могло внедрить полигамные отношения в том масштабе, когда начинают проявляться их разносторонние преимущества и достоинства. Весьма маловероятно, что даже с наступлением золотого века, которое давно уже пророчат ученые, это же большинство получит возможность на практике проверить истинность аргументов за и против этого института с точки зрения индивидуума и общества и каждый мужчина обзаведется своим личным гаремом.

Это кажется невозможным ни в теоретическом, ни в материальном плане, несмотря на эмоциональное утверждение нашего «американского художника». Каждый год в мире рождается больше младенцев мужского пола, чем женского. Однако средняя продолжительность жизни мужчин явно ниже, чем женщин. Поэтому в любой данный момент в любом обществе количественное соотношение между мужской и женской частями населения примерно равное. В любом случае ярко выраженного перекоса в сторону женщин, что могло бы послужить логическим основанием для установления полигамных отношений, не наблюдается. Уже одного этого факта хватает, чтобы признать моногамные отношения наиболее рациональными в сложившейся ситуации при условии, что уровень материальной обеспеченности каждого члена общества приблизительно одинаков, чего, разумеется, не бывает и быть никогда не может, пусть даже политические идеалисты исходят пеной изо рта до помутнения разума, пытаясь доказать обратное. Даже если исключить из подсчета довольно многочисленное меньшинство людей обоего пола с отталкивающей внешностью, сексуально холодных или с гомосексуальными наклонностями, большинство мужчин, даже если у них всех будут одинаковые доходы, сочтет невозможным для себя содержать более одной партнерши. Конечно, ситуация сразу же меняется, если учесть, что доходы у всех разные. Полигамия вполне реальна в экономическом отношении для небольшого меньшинства состоятельных мужчин как в христианских, так и нехристианских странах.

Все эти соображения подводят к заключению, что гаремы, чье происхождение теряется в далекой древности, своим возникновением и долгим существованием были обязаны причине, которая, по мнению большинства психологов и биологов, кроется в неискоренимом умственном и физическом неравенстве рода людского. Эти различия становились все более глубокими по мере того, как человечество отдалялось от стадии человекообразной обезьяны, на которой они были едва заметны. Своего пика они достигают в сложных, развитых цивилизациях, где контраст между миллионером, добившимся успеха своими собственными силами, и слабоумным бездельником, атлетом и инвалидом, ученым и гангстером может быть разительным, несмотря на лихорадочные попытки, предпринимаемые в течение последних пятидесяти лет, вернуться к обезьяньей одинаковости для всех.

Миллионер, неважно, какого цвета – черный, коричневый, желтый или белый, мог бы позволить себе содержать огромный гарем, если бы захотел. В прошлом он часто так и поступал. Теперь же он редко так поступает, даже в крайне изолированных частях мира, где в любом случае не так-то уж много миллионеров захотело бы жить. Такое изменение вкусов у состоятельных людей объясняется сложными причинами. Наиболее распространенной среди них является постоянно увеличивающаяся сублимация полового инстинкта в других, главным образом коммерческих, сферах по мере того, как научный прогресс ускоряет развитие техники и стремительно меняет лицо промышленности. Следствием процесса всеобщей индустриализации является усиление политической и социальной напряженности, волна которой захлестывает и те немногие «райские уголки», которые еще остались на планете и где гедонизм[122] все еще правит бал.

Рука об руку с этим важным психологическим развитием идет быстро растущая экономическая независимость женщин. Она неизбежно приводит к тождественности их сексуальных влечений с общей схемой сексуальных влечений мужчины. Другими словами, женские сексуальные импульсы в этих условиях приобретают скорее активный преследующий характер, чем пассивно-рецептивный; они становятся скорее эксцентричными и динамичными, теряя податливость и статичность. Эти изменения уже начали происходить в конце XIX в. в Европе и немного раньше в Северной Америке, во всяком случае, если иметь в виду прелиминарные сексуальные приемы. Хищные героини Бернарда Шоу, несмотря на то что эдвардианская[123] аудитория приняла их достаточно благосклонно, показались бы совершенно немыслимыми за пятьдесят лет до того, как был написан «Человек и супермен».

Невозможно представить Энн Уайтфилд в гареме, даже если последний принадлежал бы миллионеру. Однако она – первая женщина в западной литературе, a fortiori[124] в восточной, о которой можно сказать это.

Что касается героинь Ибсена[125], то они своими характерами обнаруживают сходство скорее с мятежными Зулейками и Айше.

Таким образом, эра, в которой женщин регулярно так или иначе покупали и продавали как неодушевленную вещь (что, собственно, происходит с ними до сих пор), очевидно, подходит к концу. Соответственно, можно было бы предположить, что на подходе эра сексуального промискуитета, учитывая широкое распространение противозачаточных средств и падение всех старых табу. Такого мнения придерживались некоторые философы, включая покойного профессора Жоада.

Однако промискуитет в настоящем, значимом смысле этого слова, обозначавшем то, что пуританские моралисты называют оголтелой половой невоздержанностью, занимал очень непродолжительный период времени в цивилизованных обществах, особенно если они, подобно нашему обществу, отличались высокой степенью индустриализации. Изобилие профессиональных проституток[126], как тех, чья деятельность была освящена религией и государством, так и обычных, низменных нечестивиц, ничего не доказывает.

Говоря о таком изобилии, мы не должны принимать в учет последние несколько лет на Западе и сцены за «железным занавесом». Во всех этих более или менее рафинированных обществах средние мужчина или женщина, испытывавшие острую потребность в половом общении, не могли открыто вступить в интимную связь, то есть предаваться «оголтелой половой невоздержанности», с лицами, не имевшими никакого отношения к древнейшей в мире профессии. Вероятно, теперь для них такие возможности открылись. Однако существуют убедительные причины, по которым они вряд ли ими воспользуются.

Как уже говорилось, в борьбу с похотливостью вступают и многие другие человеческие интересы, но при отсутствии всех традиционных сдерживающих факторов очень быстро наступает пресыщенность. Половой инстинкт достаточно силен, чтобы выполнять задачу, отведенную ему природой, – приумножать население этой планеты. Однако его потенциал не столь могуч, чтобы вый ти за рамки определенного, относительно ограниченного сектора человеческой деятельности.

При таких обстоятельствах сомнительно, чтобы гаремы могло ожидать даже то сравнительно скромное будущее, которое горстка богатых гедонистов могла бы им обеспечить, живут ли эти джентльмены в Тимбукту или, подобно покойному Хэйли Моррису, в английском графстве. Наличие огромного количества женщин в штате этого ушедшего на покой англо-китайского коммерсанта стало поводом для судебно-полицейского расследования, предпринятого в 1920-х гг. Моррису удалось привлечь многих молодых женщин, принадлежавших к беднейшим слоям населения, регулярной выплатой жалованья, немного превышавшего то, что получали в то время кухарки. В наши дни этот трюк вряд ли бы у него получился, так как любая британская девушка, пусть даже невероятно глупая и неграмотная, может заработать совершенно респектабельным образом больше, чем большинство викариев или же школьных учителей. В любом случае даже самые ленивые и примитивные современные молодые женщины, будь то на Западе или на Востоке, вряд ли предпочли бы проводить жизнь в роскошной неге, покуривая трубку с гашишем или опиумом, прихорашиваясь часами перед зеркалом и сплетничая, и взамен отказаться от таких соблазнов, как «романтическая любовь», по определению некоторых СМИ, и посещения различных публичных зрелищ и увеселительных заведений, которых развелось теперь превеликое множество и которые вполне им по карману. Ибо они точно так же могут предаваться мечтам, обновлять свой гардероб, превращая каждую покупку в праздник, и обмениваться последними слухами и сплетнями по телефону с подружками, не говоря уже о прелестях флирта и кинематографа.

С у четом всего вышесказанного можно заявить, что дни гаремов сочтены. С их отмиранием в прошлое уходит образ жизни, прелести которого были явно преувеличены.

Тем не менее, несмотря на все естественные недостатки этого общественного института и на все связанные с ним, как и с любым другим институтом, изобретенным человеком, злоупотребления, полигамия в определенные периоды и в определенных местах способствовала созданию ряда духовных ценностей цивилизованной жизни.

Она окружила удовольствия и радости полового общения соответствующим ритуалом, таинственностью, придав им эстетическую красоту. Физиологический акт, который сам по себе способствует развитию низменных чувств и в современных условиях сводится к удовлетворению полового влечения на животном уровне, становился творением поэзии, осуществлявшимся обдуманно и взвешенно. Это была тщательно разработанная церемония. Кроме того, эта система позволяла как мужчинам, так и женщинам развивать свои природные задатки и наклонности в других направлениях, не испытывая помех со стороны другого пола, и поэтому чувство достоинства, юмор и эрудиция паши, а также красота и жизнерадостная энергия его наложниц часто ставили в тупик людей с Запада, которые приезжали туда, чтобы поучать их. В делах секса они мешали развиваться абсурдной вульгарности, лицемерию, слащавой сентиментальности, тайному фетишизму, нетерпеливости, мрачной меланхолии и хитрым уловкам и трюкам, которые процветают при моногамной системе, харак теризу ющейся паг убными условностями и даже еще более катастрофическим невежеством.

Этот институт вдохновил арабских и персидских поэтов на создание таких замечательных шедевров любовной поэзии, с которыми не может сравниться ни одна поэма или стихотворение, написанные на других языках. Он щедро удовлетворял естественную женскую потребность в производстве многочисленного потомства от партнера, к которому другие женщины были обязаны относиться чуть ли не с религиозным почтением. В целом он сохранял здоровый дух в здоровом теле у своих ревностных поклонников, несмотря на трудности медицинского характера, о которых уже упоминалось на этих страницах, и такому здоровью могут лишь позавидовать приверженцы моногамных отношений, к услугам которых все достижения современной медицины, причем практически бесплатно. Он служил стабилизации и укреплению естественной иерархии общества, которая теперь оказалась серьезно подорванной силами, берущими свое начало в мире его соперника, там, где господствуют моногамные отношения. Возможно, здесь нет прямой связи, однако нельзя оспорить того факта, что именно моногамия подготовила почву для полной эмансипации женщин, для их выхода из-под абсолютной диктатуры мужчин и эта эмансипация сыграла свою роль в высвобождении и распространении подрывных идей, заставив женщин включиться в экономическое соревнование с мужчинами.

И наконец, гарем в течение тысячелетий служил кладезем той логики, которую природа, похоже, имела в виду, когда изобретала механизмы продолжения рода и сохранения видов. Эту логику искажает и ломает теперь сам человек, стимулируемый новыми интеллектуальными горизонтами, которые открылись перед ним с приходом моногамного христианства. Результаты этого процесса могут быть весьма плачевными, если хитрая старушка природа не придержала в рукаве еще одного туза. Человечество ожидает вырождение наиболее высокоорганизованных типов данного вида, и тогда оно окажется во власти более рудиментарных существ, которые, и в этом не приходится сомневаться, в конце концов уничтожат друг друга.

Однако пути Господни неисповедимы, и вопрос этот останется без ответа ввиду перманентной непостижимости судьбы человечества, а пока как величие, так и позор гарема быстро блекнут. Хорошо это или плохо, но они не вернутся. Они принадлежат истории, хотя их историю никто и никогда не сможет написать. На основании имеющихся у нас немногих разрозненных фактов мы можем строить лишь догадки и предположения, объединяя их в гипотетические версии. Но даже в этом случае мы можем извлечь определенное удовольствие – такое же, как от разглядывания старых фотографий, настолько пожелтевших, что изображения на них стали почти неузнаваемыми, – и, возможно, некий толчок к размышлению от созерцания почтенных и смутных черт этого часто порицаемого и все же излучающего гипнотическое очарование предка наших современных сексуальных институтов.

Избранная библиография

Адамс Исаак. Персия глазами перса. 1906.

Амин Ринани. Ибн-Сауд. 1928.

Андерсон Н. Святые в пустыне. 1942.

Бертон Р. Ф. Увлекательные Арабские ночи: Перевод. 1885.

Биллингтон М.Ф. Женщина в Индии. 1895.

Бланш Л. Неизведанные берега любви. 1954.

Бон Оттавиано. Описание сераля Великого синьора. 1866.

Бриффолт Роберт. Матери. 1927.

Ван Зоммер А. Дневной свет в гареме. 1911.

Ван Зоммер А. и Цвемер С.М. Наши мусульманские сестры. 1907.

Гарнетт Л.М.Дж. Женщины Турции. 1890.

Джолли Дж. Э. Закон и традиции индусов. 1928.

Келли К. и Бирни X. Святое убийство. 1934.

Лейла-Ханум (м-ль Адриана Пьяцци). Драма в Константинополе. 1879.

Лейн Э.В. Описание современных египтян. Пятое издание. 1871.

Леоновенс А. Жизнь в сиамском гареме. 1952.

Лефевр Р. Разочарованные Пьера Лоти. 1939.

Лоти Пьер (Л.М. Вио). Разочарованные. 1906.

Лотт Эммелин. Английская гувернантка в Египте. 1899; Ночи в гареме. 1867.

Макклаф Ф. Сказки Турции (перевод); Падение Абдул-Гамида. 1910.

Массе. Ислам. 1939.

Мерсье Эрнест. Быт мусульманских женщин Северной Африки. 1895.

Монтегю Мэри Уорт ли. Письма и работы / Под ред. лорда Уорнк лиффа. 1893.

Монтескье. Персидские письма. 1946.

Мотт Дж. Р. Мусульманский мир сегодня. 1925.

Нибли П. Бригэм Янг. 1936.

Оливеро Л. Турция без гаремов. 1952.

Парриндер Г. Библия и полигамия. 1950.

Пардоу Дж. С. Н. Красоты Босфора. 1838; Романтика гарема. 1839.

Пенцер Н.М. Океан рассказов. 1924; Гарем. 1936.

Перро-Гарри. Гаремы прошлого. 1933.

Райкот Пол. История Турецкой империи (1623–1677). 1680; История турков (1679 –169 9). 16 87.

Ротфельд О. Женщины Индии. 1920.

Смит М. Ф. Баба Каро. 1954.

Стерн Б. Душистый сад: Перевод. 1934.

Уэстермарк Э.А. История брачных отношений. 1891; Три эссе о сексе и браке. 1934; Краткая история брака, 1926.

Фишер В. Дети Бога. 1939.

Халида Адиб. Мемуары. 1926; Час испытаний Турции. 1928; Турция лицом к Западу. 1930; Внутри Индии. 1937.

Шропшир Д. В.Т. Примитивный брак и европейское законодательство. 1946.

Эгертон Клемент. Золотой лотос (перевод). 1939.

Эдгертон В. Ф. Заметки о египетском браке. 1931.

Сноски

1

Саргон – герой шумерской и аккадской легенд. В основе образа – реальный царь (XXIV в. до н. э.), основатель обширной державы в Двуречье с центром в Аккаде. Согласно аккадской легенде мать Саргона была жрицей, которой не разрешалось иметь детей. Она родила его тайно и, положив младенца в просмоленную тростниковую корзину, пустила ее по реке Евфрат. Корзину выловил водонос Акки, который и воспитал ребенка, ставшего затем садовником. Саргона полюбила богиня Иштар, которая помогла ему сделаться царем. Шумерский эпос повествует о чудесном возвышении Саргона и его спасении от ловушек, подстроенных царем Кишша Урзабабой, которому было дано знамение о гибели его царства от Саргона. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Первоначально Зороастр выступил с проповедями на родине, но не был признан своей общиной. Согласно пехлевийским источникам, он подвергся преследованиям со стороны местного правителя чародея Дурашрава и был вынужден покинуть родину. Главным в проповедях Зороастра является учение о зависимости миропорядка и торжества справедливости в мировой борьбе добра и зла от свободного выбора человека, его активного участия в этой борьбе на стороне добра. Зороастр проповедовал свою мораль – этическую триаду благих мыслей, благих слов и благих дел – и идеализировал «праведную» хозяйственную деятельность, противопоставляя ее неправедному кочевому образу жизни. Он считался посредником между богом и людьми. Через посредство греческих ученых образ Зороастра стал достоянием европейской культуры.

3

Аристофан (ок. 446–385 до н. э.) – древнегреческий драматург, «отец комедии». Ему приписывается 44 комедии, однако 4 из них подложные. Полностью сохранилось 11 произведений, среди которых наиболее известны «Лисистрата», «Женщины на празднике Фесмофорий» и «Женщины в народном собрании». Аристофан резко критикует политику войны, социальное неравенство и идейные течения, подрывающие традиционные моральные устои афинской демократии.

4

Платон (ок. 427–347 до н. э.) – древнегреческий философ и писатель, создатель первого учения объективного идеализма. Особенно прославился как мастер диалога, в форме которого написаны все его философские сочинения, кроме «Апологии Сократа». Ученик Сократа, основал в Афинах школу.

5

Перикл (490–429 до н. э.) – крупный политический и военный деятель Древней Греции. Законодательные меры Перикла: отмена имущественного ценза, замена голосования жеребьевкой при предоставлении должностей, введение оплаты должностным лицам – способствовали расцвету афинской демократии. Благодаря ему были выдвинуты знаменитые памятники древнегреческой архитектуры: Парфенон, Пропилеи, Одеон. Умер от чумы.

6

Аристотель (384–322 до н. э.) – древнегреческий философ, ученик Платона. В 335 г. он основал Ликей, или перипатетическую школу. Воспитатель Александра Македонского. Сочинения Аристотеля охватывают все отрасли тогдашнего знания.

7

Брунгильда (правильнее Брюнхильд, или Брюнхильда) – героиня германо-скандинавского эпоса, богатырша. В немецкой «Песни о нибелунгах» Брунгильда – дева-воительница, правительница сказочной страны Исландии, где проходят героические испытания, предшествующие ее браку с Гунтером. После раскрытия обмана и убийства ее возлюбленного Зигфрида она исчезает из повествования. В скандинавской «Саге о Вёльсунгах» Брунгильда покончила с собой, приказав положить ее на погребальный костер рядом с костром, на котором лежит ее возлюбленный.

8

Ювенал Децим Юний (60–127) – римский поэт, автор сатир, в которых обличал пороки своего времени, правдиво и резко изображал теневые стороны жизни большого города. В Средние века Ювенал благодаря своей моралистической строгости был одним из самых читаемых авторов. Многие из его четко сформулированных стихов стали ныне часто употребляемыми сентенциями: «В здоровом теле здоровый дух».

9

Ксенофонт Афинский (род. 430–425, ум. после 355 до н. э.) – историк и писатель, ученик Сократа, не проявивший глубокого интереса к философии. Симпатизировал Спарте, враждовавшей с Афинами, и даже участвовал в боевых действиях против союзных Афинам Фив на стороне спартанского царя Агесилая, за что был приговорен в Афинах к изгнанию. Основные исторические труды – «Анабасис» и «Греческая история».

10

Кир II Великий царствовал с 558 по 529 г. до н. э., основал персидскую державу, захватил Мидию, Лидию и Вавилонию. Согласно античной традиции Кир II был смел, добр и терпим к покоренным народам. Он освободил иудеев из вавилонского плена, восстановил Иерусалим. В сочинении «Воспитание Кира» Ксенофонт представил его идеальным правителем.

11

Монтескье Шарль Луи (1689–1755) – французский писатель, публицист, философ. Являясь одним из ранних просветителей, он опирался на гуманистическое наследие Ренессанса. Славу Монтескье принес роман «Персидские письма» («Lettres persanes», 1721), написанный в форме переписки друзей-персов Узбека и Рики, приехавших во Францию. Полная иронии и тонкого остроумия сатира Монтескье разворотила все пласты французской абсолютной монархии, ее политическую жизнь, культуру, обычаи и нравы ее подданных. Писатель являлся убежденным сторонником конституционной монархии.

12

Константин I Великий (272–337) – римский император с 25.07.306. Он вновь сконцентрировал всю полноту власти в руках своего семейства, провозгласив сыновей Констанция и Константа цезарями и соправителями. При нем империя превратилась в военно-бюрократическое государство. В 326 г. Константин I окончательно избрал столицей империи Византий, который в 330 г. переименовал в Константинополь. В 313 г. н. э. Миланским эдиктом Константина I христианство признавалось равноправной религией. Умер в Никомедии, выступив в поход против персов. Перед смертью он принял крещение от Евсевия Кесарийского. Его прах погребен в Апостольской церкви в Константинополе.

13

Констанций II Флавий Юлий (317–361) – римский император, сын Константина I. После гибели братьев – Константина II в 340 г. и Константа в 350 г. – и победы над узурпатором Магненцием в 352 г. стал единовластным правителем империи (353). Активно вмешивался в деятельность церкви, поддерживая арианство. В 359 г. Констанций II официально приравнял Константинополь к Риму, что позволяет назвать его первым «византийским» императором. В его правление начали праздновать Рождество (354).

14

Август (63 до н. э. – 14 н. э.) – внучатый племянник Гая Юлия Цезаря. С 27 г. до н. э. – император Цезарь Август. Являлся трибуном, проконсулом, верховным жрецом и носил титул «отца отечества». Во внешней политике Август в основном отказался от новых завоеваний и стремился к укреплению римского могущества. Во внутренней политике он провел всеобъемлющие реформы, которые улучшили финансовое положение государства. При нем была создана постоянная наемная армия. Умер 19.08.14 в Ноле, и месяц его смерти был назван августом. Как «сын причисленного к лику богов Цезаря» Август обожествлялся в народе, что затем привело к возникновению культа императора.

15

Домициан Тит Флавий (51–96) – римский император с 14.09.81. Проводил самодержавную политику и систематически ограничивал влияние сената. Впервые велел называть себя «господином и богом». Для его правления характерны роскошные постройки и праздничные игры, обременявшие государственную казну. Домициан проводил политику физического уничтожения своих политических противников. Он был убит заговорщиками и проклят сенатом.

16

Нерва Марк Кокцей (30–98) – римский император с 18.09.96. Восстановил в правах сенат и привел в порядок государственную казну. При Нерве была начата раздача земли безземельным гражданам. В 97 г. под нажимом военачальников он усыновил Траяна и сделал его соправителем и наследником трона.

17

Диоклетин (правильнее Диоклетиан) Гай Аврелий Валерий (245–316) – римский император с 284 по 305 г. н. э. Сын вольноотпущенника. Успешно защищал границы империи от алеманнов и сарматов. В целях идеологического укрепления бюрократического государства поощрял культ Юпитера и сам назвался Иовом. С 303 г. Диоклетиан начал всеобщее преследование христиан. В 305 г. отрекся от престола. Отсчет эры, названной его именем, начался с 29.08.284 и по сей день сохранился у коптов и эфиопских христиан.

18

Клавдиан Клавдий (360–404). С 395 г. жил в Италии при дворе императора Гонория. Писал стихи на случай: панегирики покровителям, сатиры на их врагов. Примером последних является «Инвектива против Евтропия». Стиль Клавдиана риторичен, с множеством мифологических образов, аллегорий, гипербол и пр.

19

Аркадий Флавий (378–408) – сын римского императора Феодосия I, с 363 г. – август и соправитель. В 395 г. после смерти отца получил восточную половину государства и стал первым императором Восточной Римской империи. Будучи слабым и малоспособным человеком, он находился в постоянной зависимости от придворных советников, прежде всего от Руфина, евнуха Евтропия, а позднее от супруги Евдоксии.

20

Семирамида (конец IX в. до н. э.), правильнее Шаммурамат, – жена царя Ассирии Шамшиадада V – родом из Вавилонии. После его смерти была регентшей при своем несовершеннолетнем сыне Адиднерари III. Греческие историки (Геродот и Ктесий) связывают ее имя с созданием висячих садов, одним из семи чудес света. В действительности эти сады появились только при вавилонском царе Навуходоносоре II в начале VI в. до н. э.

21

Ересь (греч. hairesis – особое вероучение) – в поздней Античности учение вероотступников, христианских обособленных групп во время схизм (греч., раскол), отделение от главной церкви без изменения основополагающих принципов и догм в учении. Углубление раскола вызывалось переплетением идеологических аспектов с социально-экономическими или этническими факторами, вмешательством государства, а также различиями церковно-политических программ епископов ортодоксальной церкви или еретических сект. Современное католическое церковное право понимает под ересью противоречия церковным догмам, а под схизмой – отказ от повиновения папе римскому.

22

Цезарь, кесарь. В 44 г. до н. э. Гай Юлий Цезарь усыновил своего внучатого племянника Гая Октавия, и тот стал именоваться Гай Юлий Цезарь Октавиан, позднее – император Цезарь, а после того как сенат в 27 г. до н. э. присвоил ему титул август – император Цезарь Август. С тех пор эти три имени составляли основу титулатуры верховных правителей Римского государства. Начиная с Нервы и кончая Марком Аврелием, преемниками императора становились через усыновление, при этом титул цезаря переходил от правящего императора к предполагаемому преемнику.

23

Корнелия – имя представительниц римского рода Корнелиев. Наиболее знаменитой являлась дочь П. Корнелия Сципиона Африканского Старшего, завоевателя Карфагена, супруга Семпрония Гракха, мать Тиберия и Гая Гракхов. После смерти мужа она всецело посвятила себя воспитанию детей, о чем свидетельствуют дошедшие до нас два фрагмента ее писем к Г. Гракху. Римская литература создала вокруг нее ореол образцовой римлянки.

24

Кориолан Гней Марций – легендарный полководец и герой древнеримской истории, согласно преданиям завоевавший в 493 г. до н. э. город вольсков Кориолы, за что получил прозвище Кориолана. В 491 г. до н. э. боролся против плебеев, которые добились затем его изгнания. Подобно бегству Фемистокла к персам, Кориолан бежал к вольскам, с которыми он в 489–488 гг. до н. э. выступил против Рима. Лишь уговоры матери Кориолана Вентурии и его жены Волумнии склонили Кориолана отступить от города. Когда Кориолан попытался оправдать свое решение перед вольсками в народном собрании, те набросились на него с камнями в руках и убили. Легенде о Кориолане посвящены драма Шекспира и увертюра Бетховена.

25

Стоицизм – направление античной философии. Stoa (греч.) – портик, где учил философ Зенон, основатель этого направления. В этическом плане стоики близки киникам, но не разделяют их презрительного отношения к культуре. Жизненным идеалом стоика являются невозмутимость и спокойствие. Стоик не должен реагировать на внешние и внутренние раздражающие факторы. Этика стоицизма пользовалась большим влиянием в Средние века и эпоху Возрождения.

26

Павел – иудейский ученый и писатель, родившийся в Тарсе, первоначально именовавшийся Савлом, а после обращения в христианство ок. 30 г. н. э. известный как апостол Павел. Действовал преимущественно в Малой Азии, Македонии и Греции. Он выступил за то, чтобы обращенные в христианство неевреи не следовали законам Моисея (обрезание, пищевые ограничения), и являлся предтечей языческого христианства в противовес иудейскому христианству. Учение Павла о спасении не через подчинение закону, а только посредством веры сильно повлияло на последующее христианство. По церковному преданию, Павел после многолетнего тюремного заключения был осужден и казнен в Риме ок. 63–65 гг. н. э. За чрезвычайные миссионерско-богословские заслуги перед христианством в становлении его как мировой религии Павел, не входивший в число двенадцати апостолов, почитается как первопрестольный апостол.

27

Карл Великий (768-814) – король франков. В 800 г. н. э. папа Лев III короновал его императорской короной в Риме, что служило признаком его власти над всем Западом. Карл Великий – основатель так называемого Каролингского Возрождения, сущность которого составляло стремление к возрождению культуры и образования в антично-христианском духе.

28

Лютер (1483-1546) – видный деятель Реформации и богослов, основатель протестантизма. Он с крайним недоверием относился к греческой философии и ее рационализму считая ее «язычеством».

29

Авраам – в Библии родоначальник евреев, отец Исаака. По велению Яхве Авраам собирался принести сына в жертву, но в момент жертвоприношения был остановлен ангелом.

30

Анабаптисты (от греч. anabaptizo – вновь погружаю, то есть крещу вторично) – последователи радикального сектантского движения эпохи Реформации XVI в., главным образом в Германии, Швейцарии, Нидерландах. Требовали вторичного крещения в сознательном возрасте, отрицали церковную иерархию, осуждали богатство, призывали к общности имущества. Участвовали в Крестьянской войне 1524–1526 гг., образовали Мюнстерскую коммуну в 1534–1535 гг., разгромлены. Отдельные элементы их учения перешли в догматы некоторых протестантских сект.

31

Мормоны (Святые последнего дня) – члены религиозной секты, основанной в США в первой половине XIX в. Дж. Смитом, который опубликовал в 1830 г. «Книгу Мормона», якобы запись таинственных письмен израильского пророка Мормона, переселившегося в Америку, – главный источник вероучения, включающего положения иудаизма, христианства и других религий. В 1848 г. община мормонов основала в штате Юта государство мормонов – теократическое государство по типу Древнего Израиля, где проповедовалось и практиковалось многоженство.

32

Тертуллиан Квинт Септилий Флоренс (160–220) – писатель, сын центуриона, получил разностороннее образование, выступал как иудейский оратор в Риме, а с 195 г. – в Карфагене. После 200 г. отошел от церкви и сблизился с сектой монтанистов, проповедовавших конец света и строгий аскетизм. Тертуллиан пользовался большим авторитетом у теологов, философов и политиков, понимал религию как правоотношения между Богом и человеком. В своих литературных трудах Тертуллиан выступает воинственной, непримиримой личностью. Его стиль отличается независимостью и краткостью. В философии Тертуллиан признавал только те положения, которые отвечали христианской вере; обогатил латинскую лексику христианства, ввел новые юридические понятия.

33

Нубия – историческая область в долине между первым и пятым порогами Нила, на территории современных Египта и Судана, а также существовавшее здесь в VII–XIV вв. христианское государство нубийцев со столицей в г. Донгола Старая. К концу XIV в. заселена арабскими племенами и исламизирована.

34

Абиссиния – неофициальное название Эфиопии, употреблявшееся в прошлом и иногда использующееся в западной литературе.

35

Елизавета I Тюдор (1533–1603) – английская королева с 1558 г., дочь Генриха VIII и Анны Болейн. При Елизавете I укрепил свои позиции абсолютизм, была восстановлена английская церковь, разгромлена испанская Непобедимая армада (1588), широко осуществлялась колонизация Ирландии.

36

Турецкий султан Мехмед III (1566–1603) правил с 1595 по 1603 г. В его царствование Османская империя, несмотря на тяжелое внутреннее положение, достигла определенных успехов на внешнеполитической арене и взяла реванш за разгром в морской битве при Лепанто в 1571 г., когда был полностью уничтожен турецкий флот. В 1596 г. турецкие войска нанесли Австрии чувствительное поражение в Молдавии и Валахии и взяли Эрвау, а турецкий флот вытеснил венецианцев с берегов Мореи. Венеция уступила Турции Кипр и выплатила контрибуцию в 300 000 дукатов.

37

Автор, очевидно, имеет в виду дворец Топкапы, который служил резиденцией турецким султанам почти 400 лет. Он находится на мысе Сарай, отделяющем Мраморное море от Босфорского пролива.

38

Мехмед II по прозвищу Фатих (в переводе с араб. – завоеватель) правил Османской империей с 1451 по 1481 г. Он получил прекрасное образование, знал несколько европейских и восточных языков. Покровительствовал наукам и искусствам. Прославился как непобедимый полководец, взявший в 1453 г. Константинополь.

39

Высокая Порта (фр. porte, ит. horta, букв. – дверь, врата), Оттоманская Порта, Блистательная Порта – принятые в европейской литературе и документах названия правительства Османской империи.

40

Сарацины (греч. sarakenoi) – в древности арабское бедуинское племя, обитавшее в пустыне Северо-Западной Аравии и Синайского полуострова (ныне между Суэцким каналом и Газой живет маленькое бедуинское племя саварке). Сарацины имели контакты с римскими наместниками провинции Аравия. Византийцы и христианские авторы Средневековья называют сарацинами всех арабов или же всех мусульман, а иногда даже всех нехристиан.

41

Леметр Жюль Франсуа Эли (1853–1914) – французский критик и писатель. Член Французской академии с 1896 г. Леметр – мастер субъективно-импрессионистской критики, тонкий стилист, родоначальник той линии эссеизма, которая нашла развитие в критической деятельности А. Сюареса и П. Валери.

42

Делакруа Эжен (1798–1863) – французский живописец и график. Глава французского романтизма. Творческая фантазия, страстный темперамент художника выразились в исторических композициях, в произведениях на темы Востока «Алжирские женщины», «Взятие крестоносцами Константинополя».

43

Богемия (л ат. Bohemia, от Boiohaemum – страна боев) – первоначальное название территории, на которой образовалось государство Чехия и официальное название в 1526–1918 гг. Чехии (без Моравии) в составе Габсбургской империи.

44

Далмация – историческая область на островах и побережье Адриатического моря. Древнее население – далматы (отсюда название) и др. В VI–VII вв. заселена славянами. В 1420–1797 гг. находилась под властью Венеции, за исключением внутренних районов, захваченных Турцией. В 1797–1918 гг. – в составе Австрии. С 1945 г. Далмация входит в состав Черногории (южная часть) и Хорватии.

45

1 фут равен 30,48 см.

46

Абдул-Гамид II занимал трон с 1876 по 1909 г. Отличался подозрительным и жестоким характером. В 1878 г. он распустил парламент и установил самодержавный режим. При нем Турция потерпела поражение в войне с Россией и значительно ускорился процесс ее экономического и политического подчинения западным державам. Еще более ухудшилось положение немусульманских народов империи, в частности армян, в отношении которых правительство Абдул-Гамида инспирировало массовые погромы и резню в 1894, 1895 и 1896 гг.

47

Ворота Блаженства (Баб-ус-Саадет) находятся в дальнем конце второго двора Топкапы в Стамбуле. За ними начинается третий двор, где расположены жилые покои Дома Блаженства (Дар-ус-Саадет). Во времена Османской империи в дни праздников-байрамов перед Воротами Блаженства устанавливался трон с балдахином, восседая на котором султан принимал поздравления своих высокопоставленных чиновников.

48

Елдыз Сарай, или Звездный дворец, располагался на холмах выше дворца Чираган и не являлся дворцом в обычном смысле, но представлял собой конгломерат киосков и павильонов, разбросанных в близлежащих лесах и садах. В правление Абдул-Гамида II он подвергся коренной реконструкции. На его территории существовали керамические мастерские, мебельная фабрика, швейный цех, театр, библиотека, обсерватория, музей фауны, картинная галерея, госпиталь, клиники, аптека, лесопилка, ветлечебница и даже зверинец. Для детей султана были построены также ясли и школа.

49

Автор имеет в виду Джузеппе Доницетти, которого султан Махмуд II пригласил в 1828 г. в Стамбул в качестве дирижера и присвоил ему титул паши. Доницетти-паша написал национальный гимн тогдашней Османской империи и построил первый оперный театр в турецкой столице. Джузеппе Доницетти был старшим братом композитора Гаэтано Доницетти (1797–1848), с творчеством которого связан расцвет искусства бельканто. Г. Доницетти писал для театров Италии, Парижа, Вены. Оперы: «Любовный напиток», «Дочь полка», «Фаворитка», «Дон Паскуале» и др.

50

Левант (от фр. Levant или ит. Levante – Восток) – общее название стран, прилегающих к восточной части Средиземного моря (Сирия, Ливан, Израиль, Египет, Турция, Греция, Кипр; в узком смысле – Сирия и Ливан).

51

Мильтон Джон (1608–1674) – английский поэт и политический деятель. В период Английской революции XVII в. – сторонник индепендентов. В двух памфлетах «Защита английского народа» (1650, 1654) выступил как поборник республики, противник реакции. В библейских образах поэм «Потерянный рай» (1667) и «Возвращенный рай» (1671) отразил революционные события, поставил вопрос о праве человека преступать освященную мораль. Автор лирических поэм, сонетов, переводов, псалмов.

52

Тициан (Тициано Вечеллио) (между 1476–1490–1576) – итальянский живописец. Глава венецианской школы Высокого и Позднего Возрождения. Ранним произведениям присущи жизнерадостность колорита и многогранность восприятия жизни. Он создавал образы, полные обостренного ощущения красоты жизни, трепетной чувственности: «Даная» (1534) и «Венера и Адонис» (1554).

53

Грации в римской мифологии – богини красоты, изящества, радости. Соответствуют греческим харитам.

54

Поп Александр (1688–1744) – английский поэт. Стихотворный трактат «Опыт о критике» (1711) – манифест английского просветительского классицизма. Переводил поэмы Гомера.

55

Диван (перс. канцелярия, присутственное место) – в мусульманских странах в Средние века налогово-финансовое ведомство. В Османской империи и некоторых других государствах – совет высших сановников – визирей – при монархе.

56

Пруст Марсель (1871–1922) – французский писатель. В цикле романов «В поисках утраченного времени» усилием воспоминания, с особым вниманием к причудливым ассоциациям и явлениям непроизвольной памяти воссоздает ушедшее время – людей, тончайшие переливы чувств и настроений, мир вещей. Опыт Пруста – изображение внутренней жизни человека как «потока сознания» – имел большое значение для многих писателей XX в.

57

Сатурналии – праздник Сатурна у римлян. Они напоминали о Saturnia regin – власти Сатурна, «золотом веке», когда правил Сатурн, когда не было ни классов, ни частной собственности. Во время сатурналий как бы исчезала разница между рабом и господином, рабы наслаждались свободой, господа пировали вместе с рабами или даже прислуживали им. Своим раскованным и радостным характером сатурналии напоминали карнавалы. Этот популярный праздник существовал до конца периода Античности.

58

Эпиталама (от греч. epithalamos – свадебный) – стихотворение или песня в честь молодоженов, получившая литературное оформление в античной поэзии в VIII–VI вв. до н. э. Эпиталамы сочинялись композиторами XIX–XX вв.

59

Жерар де Нерваль (1808–1855) – французский писатель. Темы романтического двоемирия, демонстративно антибуржуазной поэзии (сборник «Маленькие оды», 1850–1835) сменяются в поздней лирике Нерваля крайними формами ухода от реальности в мир поэтических потусторонних видений и галлюцинаций, причудливых мифологических ассоциаций (сборник сонетов «Химеры»). Писатель также проявлял интерес к восточной мифологии в книге «Путешествие на Восток» (1851).

60

Мазарини Джулио – кардинал с 1641 г., первый министр Франции с 1643 г. По происхождению итальянец. Вел борьбу с Фрондой. Добился политической гегемонии Франции в Европе.

61

Как утверждает известный историк конца XVII – начала XVIII в. Кантемир, султан Ибрагим I, носивший кличку Дели (Безумный), был чрезвычайно похотлив и все свое время проводил в плотских удовольствиях, что и стало причиной его падения. По его приказу была похищена дочь муфтия, которую Ибрагим изнасиловал. Видные сановники, в том числе командир янычар и один из министров Дивана, решили воспользоваться этим случаем для смещения султана. Примечательно, что к заговорщикам примкнула и мать Ибрагима Кёсем. В фетве, выпущенной 8 августа 1648 г., говорилось, что султан лишается трона за то, что он является «дураком, тираном и негодным к правлению». 17 августа того же года бывшего султана задушили удавкой по приказу нового монарха.

62

Как сообщил английскому послу раввин Соломон, живший тогда в Стамбуле, самому старшему из братьев на тот момент исполнилось одиннадцать лет. Перед казнью мальчикам сделали обрезание, а затем задушили платками. Кроме того, Мехмед III распорядился также утопить в море десять беременных жен и наложниц своего покойного отца и двух детей мужского пола, родившихся после смерти Мурада III, о чем повествует англичанин Ноулс.

63

В данном случае речь идет о правлении сына Кёсем, Мурада IV, который занял трон 10 сентября 1623 г. в возрасте четырнадцати лет, а также о правлении Мехмеда IV, вступившего на престол в шесть с половиной лет. В последнем случае султанский совет официально назначил Кёсем регентшей с присвоением ей титула буйюк-валиде-султан.

64

Как утверждают другие источники, в частности англичанин Пол Райкот, Кёсем задушили у ворот, которые вели из гарема в Третий двор дворца Топкапы, причем в первый раз заговорщики сделали свою работу недостаточно хорошо, и Кёсем пришла в себя и попыталась скрыться, однако ее заметили. Вернувшиеся палачи исправили свою недоработку. Это произошло 2 сентября 1651 г.

65

Дей – титул пожизненного правителя Туниса в конце XVI – начале XVIII в., Триполи в 1609–1711 гг. и Алжира в 1711–1830 гг.

66

В действительности Селим III, взошедший на трон в апреле 1789 г., был энергичным, волевым и трезвомыслящим государственным деятелем. Его попытка преобразовать вооруженные силы вызвала недовольство янычар и сипахов, которые увидели в этом угрозу своим привилегиям и 28 мая 1807 г. подняли мятеж, увенчавшийся успехом. Однако уже через год и два месяца, 27 июля 1808 г., верные свергнутому Селиму III войска овладели Стамбулом. В момент штурма дворца Топкапы Селим был умерщвлен черными евнухами по приказу султана Мустафы IV, который через пару часов был арестован.

67

Матерью Махмуда II, родившегося 20 августа 1785 г., была наложница Накшидиль. Легенда о том, что она ранее жила на Мартинике и до того, как попасть в султанский гарем, носила имя Мари Марта Айме Дюбук де Ривери, пока не нашла подтверждения фактами.

68

В данном случае речь идет о наложнице Хадидже Турхан и ее сыне принце Мехмеде. Следует пояснить, что из водоема мальчика вытащили подоспевшие евнухи. Во время падения Мехмед рассек себе лоб и до конца жизни носил шрам как напоминание об этом неприятном происшествии. Начальником черных евнухов, усыновившим сына кормилицы, был некий Сумбул-ага.

69

Духовно-рыцарский орден Св. Иоанна был основан в Палестине крестоносцами в начале XII в. Первоначальной резиденцией его членов был иерусалимский госпиталь (дом для паломников) Св. Иоанна. В конце XIII в. иоанниты ушли с Востока. В 1530–1798 гг. резиденцией ордена был о. Мальта (Мальтийский орден). С 1834 г. она находится в Риме.

70

Тадж-Махал – памятник индийской архитектуры, мавзолей султана ШахДжахана и его жены Мумтаз-Махал (ок. 1630–1652). Расположен на берегу р. Джамны в городе Агре и представляет собой пятикупольное сооружение высотой 74 м на платформе, с четырьмя минаретами по углам. Стены выложены белым мрамором с инкрустацией из самоцветов. К Тадж-Махалу примыкает сад с фонтанами и бассейном.

71

Имеется в виду султан Абдул-Азиз, низложенный 29 мая 1876 г. в результате военного заговора.

72

«Молодые оттоманы», или «новые османы», – политическое движение, возникшее в Турции во второй половине XIX в. в обстановке всеобщего недовольства, вызванного глубоким социально-экономическим кризисом. Это движение стремилось превратить Турцию в конституционную монархию. Его лидером являлся Мидхат-паша, крупный государственный деятель, бывший губернатор Болгарии и Багдада.

73

Через неделю после смерти низложенного Абдул-Азиза скончалась его любимая наложница Несрин. Хасан, молодой офицер, вовсе не был революционером-экстремистом, а, наоборот, отличался преданностью покойному султану. Он был известен крайне неуравновешенным характером. Военный министр перевел его на новое место службы, в Багдад, что окончательно расстроило психику Хасана, который 15 июня 1876 г., вооружившись четырьмя пистолетами, ворвался на заседание кабинета министров и убил военного министра и министра иностранных дел. Он также застрелил семерых охранников. 18 июня по приговору суда Хасан был казнен.

74

Лоти Пьер (настоящее имя – Луи Мари Жюльен Вио) (1850–1923) – французский писатель. Около 40 лет прослужил на флоте, участвовал во Франко-прусской и Первой мировой войнах, в колониальных экспедициях. Знакомство с заморскими странами позволило Лоти создать новый литературный жанр – так называемый колониальный роман, овеянный романтикой моря и восточной экзотикой. Изображая быт, нравы и природу Востока, писатель тонко передает красочность и причудливость увиденного, подчеркивая загадочность чуждой европейцам восточной культуры.

75

Автор допускает некоторую неточность. Первыми завоевателями Египта были не арабы, а персы, под властью которых Древний Египет находился в VI–IV вв. до н. э. Затем, в 312 г. до н. э., Александр Македонский отвоевал Египет у персов, и наступил эллинистический период в его истории (IV–I вв. до н. э.). В 30 г. до н. э. после победы Октавиана над Антонием и Клеопатрой Египет стал римской провинцией и оставался таковой до 395 г., когда перешел под власть Византии. С 639 по 1517 г. Египтом владели арабы. Затем он вошел в состав Османской империи. Фактически с XVIII в. Египтом правили мамлюкские эмиры (1711–1798), затем паши, а с 1867 г. – хедивы. С 1882 по 1922 г. Египет был оккупирован Великобританией. В 1922 г. он был провозглашен независимым королевством. С 1953 г. является республикой.

76

В ветхозаветных преданиях Хаджар носит имя Агарь. Это египтянка, рабыня Сарры и наложница Авраама. Первой было девяносто лет, а второму сто лет. Бездетная Сарра, поступая в соответствии с обычаем (известен из северомесопотамских документов середины 2-го тыс. до н. э., ср. также поведение Рахили и Лии, Быт. 30), сама предлагает, чтобы ее муж «вошел» к Агари с намерением усыновить зачатое дитя. Однако еще во время беременности Агари между ней и госпожой начинаются конфликты, и Агарь бежит (этимология ее имени связана со словом «бегство») в пустыню, где ангел Яхве велит ей вернуться, обещая, что у нее родится воинственный сын Измаил; пророчество сбывается. После рождения у Сарры и Авраама сына Исаака старая рознь между госпожой и служанкой, осложненная правовой коллизией между первородством Измаила и законнорожденностью Исаака, вспыхивает с новой силой. Агарь с Измаилом на руках вынуждена уйти в изгнание, предвосхищая удел номадов. Когда изгнанникам угрожала в пустыне смерть от жажды, бог указал Агари путь к колодцу и спас ее с сыном.

77

Скорее этот сюжет выявляет общие черты для всех восточных мифов – схему рождения от бесплодной матери или от престарелых родителей, встречающуюся и в Ветхом Завете (история рождения Самуила, 1 Цар. 1), но занимающую особенно важное место в христианских преданиях (рождение Девы Марии от Иоакима и Анны, рождение Иоанна Крестителя от Захарии и Елисаветы).

78

Согласно ветхозаветным преданиям, у Измаила родилось двенадцать сыновей: Наваиоф, Кедар, Адбеел, Мивсам, Мишма, Дума, Масса, Хадад, Фема, Иетур, Иафиш и Кедма, которые стали князьями двенадцати племен (ср. рассказ о двенадцати сыновьях Иакова). Умер Измаил в возрасте ста тридцати семи лет (25: 17). В мусульманской традиции потомок Измаила Аднан стал родоначальником всех «северных» арабов, с которыми отождествляли ветхозаветных израильтян, славившихся своим богатством (Суд. 8:24). По мусульманскому преданию, могила Измаила находится в Каабе в Мекке.

79

Арно – река в Северной Италии. Впадает в Лигурийское море. На ее берегах расположены такие известные города, как Пиза и Флоренция.

80

Макиавелли Никколо (1469–1527) – итальянский политический мыслитель, историк и писатель, который видел главную причину бедствий Италии в ее политической раздробленности, преодолеть которую способна лишь сильная государственная власть. Ради упрочения государства считал допустимыми любые средства. Отсюда термин «макиавеллизм» для определения политики, пренебрегающей нормами морали.

81

Соломон, Шеломо («мирный», «благодатный») – третий царь Израильско-Иудейского государства (965–928 до н. э.), изображенный в ветхозаветных книгах величайшим мудрецом всех времен. Его отец – царь Давид, мать – Вирсавия. Соломон изрек три тысячи притчей и сочинил тысячу пять песен, в которых описал свойства всех растений, зверей и птиц. Ему также приписывается авторство двух библейских псалмов, а также Книги Притчей Соломоновых, Екклесиаста, Песни Песней, девтеро-канонической книги «Премудрость Соломона», апокрифических «Завета Соломона» и «Псалмов Соломона». В наказание за то, что Соломон взял множество чужестранных жен, разрешил им отправлять языческие культы и даже сам в старости склонялся «к иным богам», царство Соломона, после того как он умер, разделили между собой его сын Ровоам и раб Иеровоам.

82

Давид – царь Израильско-Иудейского государства (X в. до н. э.). Иудаистская и христианская традиции связали с ним (и его родом) мессианские чаяния. Согласно Ветхому Завету, Давид – выходец из иудейского города Вифлеема, младший сын Иессея, пастух, победивший филистимлянина Голиафа. Он изображается как патриарх, отец множества детей, рожденных его многочисленными женами и наложницами.

83

Зулу (зулусы, самоназвание – амазулу) – народ в ЮАР. Живут также в Лесото, Мозамбике и Свазиленде. 8,22 млн чел., в том числе в ЮАР 7,9 млн чел. Язык – зулу. Придерживаются традиционных верований, есть приверженцы синкретических культов.

84

Кайзерлинг Герман (1880–1946) – немецкий писатель и философ-иррационалист, который проповедовал возвращение к целостности бытия через обращение к восточной мудрости («Путевой дневник философа», 1919).

85

Пальмира (арамейск. – пальмовый город) близ современного Тадмора – крупный центр караванной торговли и ремесла в Северо-Восточной Сирии, который развился благодаря посредничеству в торговле между Востоком и Западом. С I в. Пальмира находилась в сфере римского владычества, получив от Каракаллы статус римской колонии. Оденат расширил ее владения, захватив месопотамские земли. После убийства Одената его жена Зенобия захватила Египет и большую часть римских владений на Востоке. В 272 г. Пальмира была вновь завоевана императором Аврелианом, а в 634 г. захвачена арабами. Из великолепных архитектурных памятников римского времени сохранились остатки храма Бела, храма Ваала Шалима, «лица колонн» с триумфальной аркой, агора и театр.

86

Зенобия Септилия – вторая жена правителя Пальмиры Одената, после убийства которого в 267 г. объявила Пальмирское царство независимым. Она была регентшей при своем сыне Вабаллате и расширила пределы своего царства вплоть до Малой Азии, Аравии и Египта. В 271 г. приняла титул августы. При ней Пальмира украсилась роскошными зданиями, к ее двору были приглашены греческие художники и ученые. Зенобия потерпела поражение от Аврелиана над Антиохией и Эмесой. В 272 г. она попала в плен. Остаток жизни провела в поместье в Тибуре (ныне итал. Тиволи). Ее биография послужила сюжетом драм XVII и XIX вв.

87

Трансиордания – официальное название Иордании до 1946 г.

88

Автор имеет в виду Мустафу Кемаля Ататюрка (1881–1938), руководителя национально-освободительной революции в Турции в 1918–1923 гг., который стал первым президентом Турецкой республики и инициатором радикальных буржуазно-демократических реформ.

89

Ибн Сауд (1880–1953) – король Саудовской Аравии в 1932–1953 гг. Вел войны за объединение Аравии. В 1902–1927 гг. – эмир Неджда, в 1927–1932 гг. – король государств Хиджаз, Неджд и присоединенных областей.

90

Бодлер Шарль (1821–1867) – французский поэт, участник революции 1848 г., предшественник французского символизма. В сборнике «Цветы зла» анархическое бунтарство, тоска по гармонии сочетаются с признанием неодолимости зла, эстетизацией пороков большого города.

91

Матисс Анри (1869–1954) – французский живописец, график, мастер декоративного искусства. Один из лидеров фовизма. Выразил праздничную красочность мира в ясных по композиции, выразительных и чистых по цвету картинах, утверждающих красоту и радость бытия («Танец» (1910), «Красные рабы» (1911), в витражах, гравюрах, литографиях.

92

Квинт Гораций Флакк (65–8 до н. э.) – римский поэт. В сатирах, лирических одах, посланиях содержатся философские рассуждения и наставления житейско-философского характера в духе эпикуреизма и стоицизма. Трактат «Наука поэзии» стал теоретической основой классицизма. Знаменитый «Памятник» Горация породил множество подражаний (Г.Р. Державин, А.С. Пушкин и др.).

93

Автор, очевидно, имеет в виду Марка Порция Катона Старшего (234-149 до н. э.), консервативного римского политического деятеля, занимавшего высокие государственные посты. Известность Катон Старший приобрел благодаря своей деятельности на посту цензора. Он очистил сенат и всадничество от коррумпированных членов и провел в жизнь закон о налоге на роскошь. Был ярым сторонником разрушения Карфагена. В литературе его считают основоположником латинской прозы. Для своего сына написал учебники по медицине, риторике, праву, сельскому хозяйству и военному искусству.

94

Марципал Марк Валерий (40–102) – классик римской эпиграммы. Его эпиграммы отличались тонким юмором, совершенством языка, отточенностью слога, большой фантазией, меткостью и блистательной игрой слов. В них он беспощадно клеймит человеческие слабости, глупость, лицемерие, скупость и моральную распущенность знати Римской империи. При этом он сохраняет чувство такта, не называя подлинных имен своих персонажей. Еще при жизни Марципал снискал славу во всех частях империи.

95

Эсфирь – главный персонаж Книги Эсфири (Есфири), вошедшей в иудейский (ветхозаветный) канон, которая читается в праздник Пурим; героиня, спасшая свой народ в эпоху владычества персидского царя Ксеркса.

96

Автор имеет в виду слова, сказанные Глендауром в споре с Хотспером: «Я духов вызывать могу из бездны», на что последний отвечает: «И я могу, и каждый это может, / Вопрос лишь, явятся ль они на зов». Драма «Генрих IV», часть I, акт III, сцена 1.

97

В морском сражении у острова Саламин греческий флот, которым фактически командовал талантливый афинский стратег Фемистокл (формально командующим был спартанец Еврибиад), разгромил численно превосходящий флот персов. Четыремстам греческим триерам противостояло свыше тысячи персидских кораблей, а персов – двести. После этого поражения Ксеркс вынужден был вернуться в Азию. Сражение состоялось в 480 г. до н. э.

98

Приурочение указанных событий к празднику Пурим объясняется тем, что Аман, выбирая день для истребления иудеев, бросал жребий – пур.

99

1 кв. ярд = 0,836 кв. м.

100

Гурии, хурии (от араб. хур – «черноокие»), в мусульманской мифологии – девы, вместе с праведниками населяющие джанну (рай). В Коране гурии называются также «супругами чистыми», то есть лишенными как телесных, так и духовных недостатков. Их не коснулся ни человек, ни джинн. Сравнимые красотой с яхонтами и жемчугами, они сокрыты в шатрах; «и сделал их (Аллах) девственницами, мужелюбящими».

101

Шиизм (от араб. ши’а – группа приверженцев) – одно из двух (наряду с суннизмом) основных направлений в исламе. Возник в VII в. На почве споров о числе имамов и личности последнего из них шиизм раскололся на несколько сект. Шииты не признают суннитских халифов, считая законными преемниками Мухаммеда лишь имамов – Алидов. Шиизм распространен также в Йемене, Ираке, Ливане, Бахрейне и др.

102

Реза-Шах Пехлеви (1878–1944) – шах Ирана в 1925–1941 гг., основатель династии Пехлеви. Отрекся от престола в сентябре 1941 г.

103

Мосаддык Мохаммед (1881–1967) – премьер-министр Ирана в 1951-1953 гг. (с перерывом). Выступал за проведение Ираном независимой внешней политики. Сыграл важную роль в движении за национализацию нефтяной промышленности Ирана (1951–1952 гг.).

104

Индуизм – религия, одна из наиболее крупных по числу последователей религий мира, причем около 95 % всех индуистов проживает в Индии. Она сформировалась в 1-м тысячелетии н. э. и является результатом развития ведической религии и брахманизма и процесса дальнейшей ассимиляции народных верований. Основа индуизма – учение о перевоплощении душ (сансара), происходящем в соответствии с законом воздаяния (карма) за добродетельное или дурное поведение, определяемое почитанием верховных богов (Вишну или Шивы) или их воплощений и соблюдением кастовых бытовых правил. Культовые обряды совершаются в храмах, у местных и домашних алтарей, в священных местах. В качестве священных почитаются животные (корова, змея), реки (Ганг), растения (лотос) и др. Для индуизма характерно представление об универсальности и всеобщности верховного божества, что особенно проявилось в учении бхакти. Современный индуизм существует в виде двух течений: вишнуизма и шиваизма.

105

Бакст (настоящая фамилия Розенберг) Лев Самуилович (1866–1924) – российский живописец, график, театральный художник. С 1909 г. жил главным образом в Париже. Как декоратор «Русских сезонов» стилизовал античные и восточные мотивы, создавая утонченно-декоративное фантастическое зрелище.

106

Дягилев Сергей Павлович (1872–1929) – российский театральный и художественный деятель. Вместе с А. Н. Бенуа создал художественное объединение «Мир искусства», соредактор одноименного журнала. Организатор выставок русского искусства, исторических русских концертов «Русских сезонов» (с 1907 г.) за границей. Создал труппу «Русские балеты Дягилева».

107

Шехеразада – персонаж, от лица которого ведется повествование в «Тысяче и одной ночи».

108

Эйре – национальное название Ирландии, ее официальное название в 1937–1949 гг.

109

Автор допускает некоторую неточность. То, что он имеет в виду, – смесь пряных листьев перца бетель (кустарника семейства перечных, разводимого в тропической Азии) с кусочками семян пальмы арека и небольшим количеством извести. Эта жвачка возбуждает нервную систему.

110

Махараджа (на санскрите буквально значит – великий правитель) – титул князей в Индии.

111

Патиала – город в Северной Индии, штат Пенджаб.

112

Теннисон Альфред (1809–1892) – лорд, английский поэт. Прославился циклом поэм «Королевские идиллии» (1859), основанных на артуровских легендах. Драмы «Королева Мария» (1875), «Бекет» (1879). В сентиментальной поэзии Теннисона, отличающейся музыкальностью и живописностью, сильны консервативные тенденции.

113

Рани – жена раджи.

114

Раджпуты – военная каста, сословие в средневековой Индии, каста в современной Северной Индии. Предки раджпутов населяли главным образом территорию Раджастхана.

115

Конкубинат (лат. concubinatus, от con – вместе и cubo – лежу, сожительствую) – в римском праве фактическое сожительство мужчины и женщины с намерением установить брачные отношения. Вопросы конкубината регулировались законом. Например, дети, рожденные в конкубинате, имели ограниченное право наследования.

116

Наваб – в Индии в XVII в. наместник провинции Монгольской империи. С началом распада империи в XVIII в. многие навабы стали независимыми князьями.

117

Сиам – официальное название Таиланда до 1939 г. и в 1945–1948 гг.

118

Коуард Ноэл Пирс (1899–1973) – английский драматург. Салонные комедии нравов: «Водоворот» (1924), «Сенная лихорадка» (1925) и др.; остросатирическая комедия «Обнаженная со скрипкой» (1956).

119

Суггестивность (от лат. suggestio – внушение, намек) – в поэзии активное воздействие на воображение, эмоции, подсознание читателя посредством отдаленных тематических, образных, ритмических, звуковых ассоциаций.

120

Кришна («черный», «темный», «темно-синий») – в индуистской мифологии сын Васудевы и Девани, аватара Вишну. Кришна прежде всего защитник, избавитель. В «Махабхарате» он действует как воитель и политик, союзник пандавов. Кришна избавляет землю от неправедного царя-тирана Кансы, правившего в Матхуре. Этим деянием завершается юность Кришны. Из пастуха он превращается в воина, восстанавливает справедливую власть в Матхуре и защищает город от демонов, мстящих за Кансу. При этом Кришна переводит всех жителей Матхуры – ядавов – в Двараху, новый город, который по его приказу строится за одну ночь. Совершая дальнейшие подвиги, Кришна обретает сначала восьмерых жен, а затем еще 16 100 жен. Обладая чудесной способностью пребывать одновременно со всеми женами, Кришна производит многочисленное потомство. После битвы на Курукшетре, которая завершает круг земных дел Кришны, он, решив вернуться в божественные сферы, сначала уничтожает весь город ядавов, а затем и сам погибает от стрелы охотника, принявшего его за оленя.

121

«Махабхарата» – эпос народов Индии. Современный вид приобрел к середине 1-го тысячелетия н. э. Авторство приписывается Вьясе. Состоит из 18 книг, вводных эпических сказаний, главным образом фольклорного характера («Сказание о Нале», «Повесть о Савитри»). «Махабхарата» – источник многих сюжетов и образов, получивших развитие в литературах стран Азии.

122

Гедонизм (от греч. hedone – удовольствие) – направление в этике, утверждающее наслаждение, удовольствие как высшую цель и основной мотив человеческого поведения. В Античности развит Аристиппом и киренской школой; у Эпикура и его последователей сближается с эвдемонизмом. В Новое время характерен для утилитаризма.

123

В данном случае имеется в виду период правления английского короля Эдуарда VII (1841–1910) из Саксен-Кобург-Готской династии, находившегося на престоле с 1901 по 1910 г.

124

Afortiori (лат.) – тем более, особенно.

125

Ибсен Генрик (1828–1906) – норвежский драматург. Один из создателей национального норвежского театра. Романтические драмы на сюжеты скандинавских саг, исторические пьесы. Философско-символические драматические поэмы «Бранд» (1866) и «Пер Гюнт» (1867). В драмах «Дикая утка» (1884), «Гедда Габлер» (1890) и «Строитель Сольнес» (1892) усилились черты психологизма и символизма, сближающие их с неоромантическим искусством конца века. Обнаруживая глубокое несоответствие между благопристойной видимостью и внутренней порочностью изображаемой действительности, Ибсен выразил протест против всей системы современных общественных установлений, требуя максимальной эмансипации человека.

126

Проституция (от лат. prostitutio – плата за разврат, за лишение чести). Как женская, так и мужская проституция была широко распространена в Греции, Риме и во всех древневосточных культурах. В отличие от Востока, храмовая проституция имела место только в храме Афродиты в Коринфе. В Афинах учреждение домов разврата произошло при Солоне. Государством были установлены твердые цены, а разрешение заниматься этим ремеслом было поставлено в зависимость от уплаты налога. От обычных проституток следует отличать гетер, которые были высокообразованны и нередко имели большое влияние в обществе.

Content

Джеймс Клуг
История гарема

История гарема в культурах народов мира

Глава 1. Логика пола и традиция

Глава 2. Европейская ересь

Глава 3. Турецкое наслаждение

I

II

III

IV

Глава 4. Преимущества Египта

Глава 5. Африканские лилии

Глава 6. Песни арабов

Глава 7. Персидский аппарат

Глава 8. Компании в восточной Индии

Эпилог

Избранная библиография

Сноски