Марина Клейн

Хроники Птицелова

© Марина Клейн, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Следует знать, что наш ум обладает способностью думать, благодаря чему он видит мыслимое, и превосходящим природу ума единством, благодаря которому он прикасается к тому, что выше его.

Дионисий Ареопагит

Птицелов

Когда мы встретились, то пообещали друг другу, что у нас будет все, кроме самого главного.

Мы оба были жестоко изранены. Только твои раны успели зарубцеваться, а мои все еще кровоточили. Ты показался мне героем войны, окончившейся годы назад. Неважно, что тебе досталось – победа или поражение, на войне горько и то и другое, ведь побед без потерь, как известно, не бывает… От твоих ран остались шрамы, на которые все поглядывали с уважением, но спрашивать о подробностях боялись, зная, как легко разбередить душу. Поэтому в нашу первую встречу тебя окружал ореол отчужденности – ты сам возвел вокруг себя стену, хода через которую не было никому. Окружающие тебя люди кивали герою войны в знак почтения и отступали, не пытаясь штурмовать преграду. Что могло за ней скрываться? Возможно, пустота. А возможно, ярость – это куда опаснее. Ведь никто не пускается на жестокости так легко, как тот, кому нанесли столько ран.

Из моих временами все еще сочилась кровь, как часто бывает с зудящими ссадинами: их отчаянно трешь, стараясь успокоить, а вместо этого бередишь и вызываешь новые кровотечения. И я бередила их усиленно – что мне еще было делать? Долгая битва закончилась моим полным поражением, не оставив после себя ничего, кроме боли и зияющей пустоты. Пустота, к слову сказать, граничила с обрывом, с которого меня так и тянуло спрыгнуть. От таких гибельных идей необходимо отвлекаться, но мне было особенно не на что и приходилось раз за разом прокручивать в уме детали сражения. Это причиняло еще бóльшую боль, однако боль – дело такое. Со временем она превращается в жесткую корку, а потом становится строительным материалом для стены, которую возводишь вокруг себя. Так что когда мы встретились, не только ты мог похвастаться внушительной оградой. У меня была точь-в-точь такая же, и именно это заставило нас заговорить друг с другом.

Хотя нет. Не только это.

Каков шанс, что две истерзанные жертвы, при встрече сразу опознав друг друга, остановятся поболтать? Почти нулевой. Кроме того, мы, как и положено людям в нашем положении, уже дали себе клятву, что никогда и никому больше не позволим причинить нам страдание и сами причинять не будем; нет, мы погрузимся в одиночество и станем упиваться собственной апатией, так и завершим свою жизнь. Это самый верный путь. Есть, конечно, еще два. Делать больно всем направо и налево или попытаться вновь пройти той же дорогой. Но первый вариант самый лучший. Насилие – путь саморазрушения, в нем нет никакого смысла, а что касается второго пути… Тех, кто наступает дважды на одни и те же грабли, мы называем дураками. И правильно делаем. Природа наградила нас способностью чувствовать боль, чтобы мы держались подальше от опасных вещей. В этом смысле душевная боль ничем не отличается от физической. Больно? Ну, так и не лезь куда не следует.

И вот мы с тобой попадаем в поле зрения друг друга. Видим прежде всего стены. С любопытством кидаем взгляд за них – замечаем шрамы, а ты еще и капли крови. Что должно произойти дальше? Сочувственный взгляд, может, кивок, мы проходим мимо и вскоре забываем друг о друге навсегда. Мы справедливы к себе и знаем: не одни мы такие на свете, так что не из-за чего поднимать шум. Даже сочувственных взглядов не нужно. Для чего? Просто прошел мимо, подумал: «Такой же, как я…» Вернулся домой, налил чашечку кофе и забыл. А если не помогло, то взял какой-нибудь роман Достоевского и тогда уж забыл вообще все на свете, включая собственное имя.

Имя… Частенько я задаюсь вопросом, было ли у тебя имя? Мейстер Экхарт[1] говорит, что душа не может иметь имени, и погружает нас в безымянный мир – безымянный Бог, безымянные ангелы и люди. Звучит жутко, но ведь мы с тобой так редко называли друг друга по именам как раз по этой причине. Мы чувствовали, что имена, пропечатанные в наших паспортах и оставившие след в сознании родителей и знакомых – фальшивые. В небесной обители томились бесчисленные души, которым предстояло стать людьми, и тут вошел безымянный Бог и вытряхнул на всех горсть имен. Кому что досталось – чистая случайность. Забирай и иди с этим в мир живых. Но, по сути, мы все – безымянные сущности, созданные безымянным Богом и принесенные на землю безымянными ангелами…

Безымянный – не значит безличностный. Меня привлекла твоя душа. А тебя – моя. Пусть они обе и не имеют имени, мы бы не променяли эти души ни на какие другие.

И все же, как так случилось? Мы не должны были подойти друг к другу и заговорить. Однако между нами вклинилась часть той силы, что «вечно хочет зла и вечно совершает благо»[2]. Выглядела эта часть как прыткий молодой человек с хитро сверкающими глазами и коварной ухмылкой. С таким видом, словно поставил целью своей жизни любой ценой навредить мне, он схватил меня за руку и подтащил к тебе. «Позволь вас познакомить!» – громогласно сказал он и представил нас друг другу, после чего исчез. Мы так и не смогли потом вспомнить, чей же это был знакомый, и понять, что это вдруг на него нашло. И я, и ты пресекали все возможные попытки сблизиться с кем-нибудь или хотя бы завести поверхностное знакомство. Причем пресекали настолько решительно, что в конце концов наше окружение усвоило – лучше не надо, не то быть скандалу.

Но вот мы стоим рядом, одни. Повернуться и уйти как-то невежливо, тем более что мы видим раны друг друга и понимаем, что претерпели одни и те же потери, а это, как-никак, сближает. Но и говорить вроде не о чем. Не прошлое же бередить, в самом деле. Хотя очень хотелось дать понять – я вижу, понимаю, ты не один такой…

И тогда я сказала:

– Какая у вас впечатляющая ограда!

Ты моргнул, чуть улыбнулся и ответил:

– Ваша ничем не хуже.

Подумал немного и добавил:

– Спиртного хотите? Полезно для ран. Обеззараживает.

– Спасибо, – ответила я. – Хочу.

– Пойдем ко мне в машину. – Ты резко перешел на «ты».

От таких откровенных предложений спустя пару минут после знакомства следует нестись прочь со всех ног. Вокруг тебя была стена, я понятия не имела, что за ней находится. Но мои раны оказались свежее твоих, и одиночество с непривычки терзало душу. Поэтому я спокойно сказала «пошли!», и мы, прихватив бутылку бренди, направились на улицу.

Твоя машина стояла у самого входа. Мы забрались на передние сиденья и более или менее надежно спрятались от мира за тонированными стеклами. Ты открыл бутылку; едва пробка отворила горлышко, из него причудливой загогулиной вырвалась струя синеватого дыма. Зависла на мгновение в воздухе и растворилась без остатка.

– Сигма, – сказал ты, имея в виду форму исчезнувшей фигуры.

– Дзета, – возразила я.

Мы задумались. Ты не моргая взирал в горлышко бутылки, словно ждал, что оттуда вырвется еще что-то – какая-нибудь там кси или даже ипсилон. Но ничего такого не произошло, и ты, то ли сочтя поданный знак достаточным для выводов, то ли приняв за указку равнодушие бутылки, то ли просто найдя что-то в собственных мыслях, медленно перевел взгляд на меня и проговорил:

– Мы бы могли договориться. Правда?

– Почему нет? – Я пожала плечами. – После всего, что случилось.

– После всего, что случилось, – повторил ты.

Никто из нас не знал, что произошло с другим, но раны и стены говорили сами за себя и намекали, откуда дует ветер. Не однозначно, но достаточно для того, чтобы начертать розу ветров и определить преобладающие потоки, затем выбрать господствующий над всеми остальными и потом уже уверенно заявить, что понял, в чем дело. Только вот мы не стали так поступать. Нам не хотелось знать подробностей. По-настоящему пострадавшие люди понимают, что в перетирании пережитых трагедий нет никакого толка. Ты увидел товарища по несчастью, выхватил его среди десятков или даже сотен людей – этого более чем достаточно. Теперь можно помолчать и насладиться ощущением того, что вы не одни в этом мире.

Вот мы и молчали. И смотрели друг на друга. Ты сразу показался мне славным, даже глубокие шрамы не портили твое милое лицо, и в этом тесном пространстве, ограниченном тонированными стеклами и залитом тусклым теплым светом, я откровенно залюбовалась тобой. Тонкие черты, бледная кожа, мягкие каштановые волосы и потухший взгляд темных глаз делали тебя похожим на Марию Магдалину с картины Матео Сересо – с той, где она держит в руке череп и, глядя на распятие, явно вопрошает у Христа, что ей делать с этой вещицей.

Обдумав это сравнение, я нашла, что ты красив. И хотя у тебя не было черепа в руках, зато была бутылка бренди, делавшая образ менее завораживающим, но более реальным. В противном случае я могла бы принять тебя за видение, вызванное частью той силы, которая свела нас вместе.

Интересно, что и ты сравнил меня с Марией, только с другой картины, автора которой ты так и не смог вспомнить. Я узнала об этом, когда ты протянул мне бутылку.

– Держи. Тебе не хватает черепа, – добавил ты бестолково и, поймав мой подозрительный взгляд, поспешил объяснить: – Ты напомнила мне Магдалину с одной картины. У нее там длинные темные волосы – прямые, как у тебя. Она смотрит точно как ты на меня, только на пламя свечи. А на коленях у нее – череп.

– На огонь можно смотреть бесконечно, – сказала я. – На тебя, наверное, тоже. – Я взяла бутылку и добавила: – Теперь тебе не хватает черепа. Ты мне тоже напомнил Марию.

– Плохи наши дела, – решил ты.

– Нехороши, – согласилась я. – Но череп символизирует бренность бытия – так, может, если у нас нет хотя бы одного, то нет и ее, бренности? У кого-то есть, только не у нас.

– Я всегда думал наоборот.

– Я тоже.

Мы помолчали еще немного. Но последние нити сомнений были разорваны глупыми ассоциациями. Мы уже знали, что следует сказать, мялись только, не зная, кому именно нужно первым произнести эти слова.

На крыльце здания, откуда мы недавно сбежали, появились разодетые люди в небрежно накинутых на плечи пальто и куртках. Они говорили и смеялись так громко, что до нас долетали отзвуки их пронзительных голосов. Табачный дым вырывался из их ртов, висел сизыми облаками в воздухе и неспешно рассеивался, но никаких сигм и дзет не вырисовывал. Скука! Несмотря на радостный смех. Совсем другое дело здесь, в тепле, рядом с тобой и все еще нетронутой бутылкой, способной смутить разум внезапно вырвавшейся из горлышка греческой загогулиной.

– Слушай, – наконец сказал ты. – А давай у нас с тобой будет все… Все, кроме…

– Кроме самого главного, – закончила я за тебя.

– Да. Все, кроме самого главного, – улыбнулся ты.

– Давай! – энергично кивнула я и попробовала бренди. Потом отдала бутылку тебе. Ты тоже сделал глоток.

Так мы, болтая и весело смеясь над выходящими на крыльцо людьми, довольно долго передавали друг другу не то сигматичную, не то дзетовую бутылку с золотисто-коричневым напитком. В какой-то момент я пролила немного, и выяснилось, что, оказывается, золотисто-коричневой была только тара, а напиток – прозрачным с явным оттенком синевы, еще и будто светящимся в полутьме.

– Так, наверное, выглядит питье из букв греческого алфавита, – серьезно проговорил ты.

Я согласилась. Из чего бы ни был сделан бренди, вскоре он плавно стер и людей на крыльце, и само крыльцо вместе с внушительным зданием, и стекло автомобиля, и даже тебя. Хотя, быть может, я просто отворила дверцу и вышла на улицу – не помню.

Но помню улицу, которая называлась, кажется, улицей Архангела Разиэля, полную искристого снега, больно режущего глаза. Здешние деревья в немой мольбе умирающего протянули свои голые ветви к небу, я видела гроздья рябины, прячущиеся под снежными шапками, слышала щебетание птиц. Ярко-красные ягоды и черно-желтые перышки свиристелей красиво контрастировали с ослепительно-белым снегом. И с кровью, которой были залит снежный ковер под моими ногами. В воздухе непрестанно разносилось досаждающее «свири-ри-ри-ри»…

«Тебе не хватает черепа», – прозвучал у меня в голове твой голос.

Свиристели – птицы необычные. С дымчато-розовым окрасом, перьями, подведенными желтыми полосками, крыльями, украшенными бело-красным клеймом, они тем не менее имеют недобрый взгляд маленьких блестящих глазок, едва выглядывающих из-под хохолка на голове. Может, поэтому появление свиристелей, разражающихся своей дьявольской трелью, издавна считалось дурным предзнаменованием. А быть может, из-за их неожиданных пришествий: они всегда появляются внезапно, словно выпрыгивают из разверзнувшейся земли, прямиком из адской пучины, а потом уходят туда же. Только лилось под окном злосчастное «свири-ри-ри»… И вдруг в мгновение ока воцарилась тишина. Живите и здравствуйте, люди – они улетели! Но они вернутся.

Свири-ри…

Этот звук резал уши и мешал сосредоточиться. Несколько птиц сидели на деревьях, но время от времени какая-нибудь из них пикировала вниз, туда, где заканчивался кровавый след. Там что-то лежало – с такого расстояния я не могла разглядеть, что именно. Будто бы невыразительный ком ткани разных цветов, вывалянный в снегу. Свиристели сидели прямо на нем, то и дело опускали свои головки.

Их свист и стрекот становились все невыносимее. Как же хотелось, чтобы они замолчали! Я готова была собственноручно раскидать сугробы, расколоть землю и отправить их обратно в ад. Но такие сложности были мне недоступны… Зато доступно кое-что другое.

Я тихонько, на пробу, просвистела песню свиристелей. Птицы меня сразу услышали и все как одна резко повернулись и посмотрели прямо на меня. У тех, что сидели внизу, с окровавленных клювов тянулись длинные вязкие нити. От их пристальных взглядов становилось жутко, но я повторила свист, на этот раз громче.

Один из свиристелей спорхнул с мутного свертка и полетел ко мне. Я вытянула руку, и он вцепился лапками в мой палец, тут же испачкав его чем-то красным. Долго молчал, испытующе глядя на меня. Я виновато улыбнулась, изо всех сил пытаясь послать ему собственные мысли. «Нет никакой особой причины, почему я вас позвала… Просто я не в себе, не знаю, где нахожусь, не уверена в том, что вижу, и ваши дьявольские трели меня раздражают; зачем так резко и звучно? Когда я ем – я глух и нем, так говорят люди».

– Мы свиристим не из-за развязности, – резко возразила птица. – Мы предупреждаем, мы зовем – мы никогда не подаем голоса зря. Мы приносим беду и предупреждаем об этом. Мы призываем других, чтобы присоединились к нам. Мы никогда не подаем голоса зря.

– Понятно, – кивнула я.

Свиристель повернул свою головку – кровавая нитка сорвалась с клюва и упала на снег – и посмотрел мне за спину. Я оглянулась и увидела тебя.

Ты неотрывно смотрел на меня. Твои глаза были широко раскрыты, на лице прочно воцарилось изумление. Но ты ничего не говорил, только стоял и глядел на меня со свиристелем в руках.

Пронесся порыв ветра, растрепав наши волосы и взметнув твой бордовый шарф, а ты все молчал. Я тоже. И свиристель молчал.

Потом мы еще много когда молчали, но чтобы вот так, со свиристелем – никогда.

Я очнулась на заднем сиденье твоей машины. Лежа на нем, я тянула руки к потолку, стараясь разогнать бесконечные беты, гаммы, омикроны и ипсилоны. Перед моими глазами пронеслись, кажется, все буквы греческого алфавита, кроме альфы и омеги. Кроме начала и конца. Значит, подумала я, все началось очень-очень давно, и заканчиваться пока не собиралось.

С передних сидений слышались голоса – твой и еще чей-то, мне незнакомый.

– Бог знает что, – говорил он. – Разве так можно? А если бы не я?

– Нормальные люди всегда приходят на помощь, когда нужно, – сонно ответил ты.

– А я не человек, я ангел божий, – проворчал голос. – На твое счастье. Человеку бы терпения не хватило… Что это за девушка?

– Это так. Там свиристель, – не к месту сообщил ты.

– Свири-ри, – подала голос я, не вставая.

– Ясно все с вами, – мрачно проговорил голос. – Куда везти?

– Улица Архангела Разиэля, двенадцать, пожалуйста, – снова откликнулась я.

– Нет такой улицы! – отрезал голос.

– Тогда Ленинградская… Такая есть?

– Такая есть, – успокоился голос.

– Значит, туда.

Машина тронулась. В уши мне залилась вода. Сквозь ее толщу я смотрела в окно, рассеченное рябью. Из-за туч небо растворилось в грязно-серых красках, но оно не было ночным. Сколько же мы провели с тобой времени? Уже настало утро, а казалось, что прошло не более получаса…

– Приехали, – сказал голос. – Приятель твой спит… Подожди, я помогу.

Я с немалым трудом вырвалась из водяной толщи и приняла сидячее положение. Дверца услужливо отворилась, выплеснув наружу все эти потоки воды; мне помогли выбраться. Дождь пока перестал.

Обладатель голоса оказался молодым человеком постарше тебя, с густыми светлыми волосами, вопиющим образом спутанными, невыразимо глубокими светло-голубыми глазами и такой белой кожей, что на ее фоне все казалось чрезмерно ярким и насыщенным. Даже смотреть было больно. Но нездоровым твой спаситель не выглядел. Он вообще никаким не выглядел. Удивительная безликость была его отличительной чертой, и в том его счастье – в противном случае он бы не смог сделать и шага по улице, чтобы не приковать к себе внимание. Еще бы! Такой возраст, шапка светлых волос и – черная сутана с классическим белым воротничком-колораткой.

– Прости меня, отец, ибо я согрешила, – сказала я.

– С таким не шутят. – Его светлые брови свелись к переносице.

– А я и не шучу.

– Тебе не нужно мое прощение и никогда не понадобится. Зачем тогда просишь?

– Это да, – не могла не согласиться я. – Извини.

– Как тебя зовут?

Я назвала свое имя и добавила:

– А ты, я слышала, Ангел Божий.

Он неопределенно хмыкнул.

– Ты уж довези его, пожалуйста, – попросила я. – И передай, что про наше с ним обещание я прекрасно помню. Если спросит – оно в силе.

– Передам, – сказал Ангел. – Не волнуйся, я о нем позабочусь.

– Спасибо! – Я помахала ему и взбежала по ступеням крыльца. Твоя машина, управляемая Ангелом, тронулась с места и вскоре скрылась со двора.

Что за глупость, что религиозные верования изжили себя в современном мире, набитом всевозможными техническими благами? Ничуть. Пожалуйста, живой пример – водитель пил всю ночь с незнакомой девушкой, и его несчастный ангел-хранитель вынужден разгребать то, что натворил его подопечный. Довезти девушку до дома. Поставить ее на ноги. Отвести домой подопечного. Налить ему кофе. Почему-то я была уверена, что он непременно сделает тебе кофе. Может, даже уложит спать. Слишком уж пространно прозвучало это ангельское «я о нем позабочусь». А где мы были бы, если бы не этот ангел-хранитель и вера в него? Наверняка на той самой стоянке в компании местного участкового, с участием – обязательным атрибутом каждого участкового – спрашивающего документы. И он был бы очень удивлен, узнав, что имеет дело с двумя Мариями, которым не хватает черепов.

Я с некоторой грустью посмотрела вслед отъезжающей машине, потом перевела взгляд на табличку, красующуюся на двери. Улица Ленинградская, дом двенадцать. Напомнит ли тебе Ангел мой адрес? Если нет, встретимся ли мы снова? Никаких контактов мы друг другу не оставили. Конечно, мне приходила в голову мысль черкнуть тебе свой номер телефона; уверена, и ты думал об этом. Но это показалось нам ненужным и способным разрушить торжество момента. Наша встреча должна, просто обязана была стать судьбоносной, а в таких случаях не нужны адреса, телефоны и прочая обыденная информация.

Так мы подумали и оказались правы.

У меня дома тоже нашлось кому позаботиться обо мне. Валькирия в ответ на мое приветствие покачала головой, достала из холодильника бутылку ледяного чая – утолить жажду – и принялась готовить кофе.

– У тебя странный вид, – сказала она. – Как все прошло?

Валькирия была на несколько лет младше меня. У нее длинные русые волосы, пахнущие медом, карие глаза, взгляд, поражающий своей лучезарностью. Лицо усыпано веснушками, и это делало ее моложе года на четыре, но на плечи она всегда накидывала шаль, завязывая ее на груди небрежным узлом, и это вкупе с извечным запахом меда старило ее лет на десять. В общей сложности получалось, что выглядит она немногим старше, чем я. Но куда деться от правды? Она была младше, и, по идее, я должна была нести за нее ответственность, однако вышло так, что это она заботилась обо мне.

– Все прошло замечательно! – заверила я.

– Я вижу, тебе легче. – Валькирия поставила передо мной чашку с кофе. – Видишь, я говорила, что тебе стоит пойти.

– Правильно говорила.

Я принялась за кофе. Валькирия смотрела на меня, ожидая, что я расскажу, как провела время, но я ничего не сказала. Да и что говорить? Что я встретила славного тебя и ты, как и я, оказался Марией, только у нас обоих не было черепов, зато был бренди из древнегреческих букв, свиристели и Ангел Божий, любезно развезший нас по домам? Мне не хотелось опошлять эту чудесную историю и запирать ее в тесные обрывочные фразы. Все равно они не были способны передать мои чувства. А что могло бы? Ничего. Ведь вокруг меня по-прежнему вилась мощная ограда.

Вскоре Валькирия ушла, а кофе, совершенно не интересуясь причинами, по которым его употребляет основная масса людей, вогнал меня в сон. Он давил на меня несколько часов кряду, пока наконец не выбил из меня дух и не отправил его скитаться по Темным Коридорам – когда-то излюбленное мое занятие, ныне – досадная накладка, не позволяющая как следует выспаться. Хорошо, что в этот раз у меня было довольно много времени. В коридорах, как обычно, не нашлось ничего интересного, но длительность сна компенсировала его тяжесть.

Я проснулась ранним вечером. Он встретил меня туманом, заливающим оконное стекло, и мутным человеческим силуэтом, замершим напротив подъезда с раскрытой книгой в руке. Словно заклинатель читал мистические формулы, призванные не то сгустить, не то рассеять туман: сложно было сказать наверняка, потому как никаких изменений в его плотности не наблюдалось.

Я неспешно приняла душ, как следует расчесалась, отсчитывая каждое движение расческой, потом придирчиво выбирала, что мне надеть. Любой бы решил, что результатом столь мучительных раздумий будет какой-нибудь сногсшибательный вечерний наряд, но я остановила свой выбор на синих джинсах и бордовом свитере с высоким воротником. Следующим пунктом сборов был макияж, и я потратила добрых десять минут только на то, чтобы подвести глаза. Затем последовало созерцание себя в зеркале, еще двадцать движений расческой, и, наконец, я обулась, небрежно накинула пальто, обмотала шею шарфом и вышла из дома.

Во мне зрела уверенность, что когда я приближусь к призрачному видению, оно окажется статуей, возведенной за время моего сна. Мало ли что успело произойти? Может, на нас напали троеградские войска и какой-то паренек, пожертвовав собой, на этом самом месте заслонил от пуль детей. Или он просто стоял напротив подъезда с книжкой, а в это время на него сверху упали обломки космического корабля – и насмерть: печальная причастность к освоению страной космоса. Или мой дом успел побыть оплотом сверхактивных студентов, впоследствии свершивших революцию в деле образования, и им установили такой вот памятник.

Но это оказался ты. Не каменный, вполне живой. Увидев меня, ты опустил книжку в потертой голубой обложке и приветственно кивнул.

– Убери, пожалуйста, туман, – попросила я.

– Не нравится? – Ты улыбнулся, словно туман и впрямь был твоей затеей и ты мог мгновенно ее прекратить.

– Создает впечатление, что это все сон.

– Так это же хорошо. Значит, мы можем делать все что угодно.

– Мы и так можем делать все что угодно. Не помню, где я это читала, но человек свободен лишь тогда, когда делает глупости. Мы с тобой свободны, значит, должны делать их по определению.

Ты на секунду задумался.

– Свобода – понятие относительное, – сказал ты. – Нас не связывает то, что обычно связывает большинство людей, но есть ведь другие ограничения. И меня, и тебя что-то тяготит. Да и стены имеют двоякое назначение, хотим мы того или нет. Они держат нас в безопасности, но не позволяют выйти за их пределы, если вдруг захочется.

– Это еще надо, чтобы захотелось, – откликнулась я.

– Верно. Но согласись, один этот факт ограничивает свободу. Так что туман – в самый раз. Можно считать, что стены растворились в нем. Мы – всюду и нигде. На какое-то время.

– Ладно, уговорил. Просто я спала все это время, и мне не очень нравится, что я как будто продолжаю спать.

– Но ведь с момента нашей встречи прошло два дня? – Твои брови удивленно приподнялись. – Почти три.

– Я могу очень долго спать. Это все из-за коридоров.

Мы побрели сквозь молочную белизну, болтая обо всем на свете, кроме нас самих. Разговор о пользе тумана был единственным, затрагивающим наши печальные судьбы. То есть, вернее сказать, жизни, а не судьбы; понятно, что наше нынешнее существование прискорбно, потому что мы понесли тяжелые потери и с немалым трудом поднимаемся с колен, не вполне уверенные в том, что полученные раны не были смертельными. А вот какая нас ждет судьба, мы, конечно, тогда знать не могли, соответственно, говорить об этом – тоже.

Очень скоро такие туманные прогулки стали для нас ритуалом. Туман обязательным условием не являлся. Они перестали быть туманными довольно скоро.

Это случилось на третью или четвертую нашу прогулку. Все блуждания до нее проходили в тумане – не то была такая погода, не то это ты колдовал. Но потом я снова надолго уснула, и когда выбрела из коридоров прямиком на улицу, где стоял ты с бледно-голубой книгой в руках, ты вздрогнул, наклонился ко мне и взял меня за руку. Несмотря на холод, твои пальцы, осторожно сжимающие мою ладонь, показались мне очень теплыми.

– Тебе плохо, – сказал ты. Констатировал факт. – Не из-за ран. Из-за тумана?

– Опять коридоры, – невнятно проговорила я. – Сон как будто продолжается.

– Он не продолжается.

– Я знаю, но похоже.

– Значит, туман, – кивнул ты. – Я не думал, что это так значимо для тебя. Надо сделать запрос в небесную канцелярию. – Судя по твоему голосу, ты всерьез вознамерился это сделать.

Я проснулась, и шатающиеся со сна ноги сами привели меня к окну. Было пасмурно, но туман ушел. Кое-где неплотные облака пропускали на грешную землю лучи солнца. Мне непременно захотелось выйти на улицу – так сильно, что на сей раз мои сборы ограничились тридцатью минутами. И вот я уже легкой походкой иду по тротуару куда глаза глядят, но почему-то в сторону не пустынных дорог, по которым мы с тобой бродили, а людского потока, представляющего собой бесконечный крестный ход к торговым центрам. Обычно я держусь подальше от таких гущ народа, но именно здесь, среди магазинных паломников, и произошла наша судьбоносная встреча – просто так, ни с того ни с сего, мы столкнулись друг с другом на людной улице. Никаких туманов и продолжений сна. Суровая реальность, толкающиеся и ругающиеся люди, вопли детей, требующих купить им игрушку или шоколад, подростки, пытающиеся втемяшиться в это безумие на своих дурацких велосипедах, и мы с тобой, сведенные на людной улице, дабы утвердить наше обещание.

– Ты убрал туман, – сказала я вместо приветствия.

– Выпьешь кофе? – предложил ты.

Мы кое-как пробрались через толпу, вышли к более тихим местам и там пришли к небольшой кофейне. Первый визит в мир людей. Ты сделал заказ, ни о чем меня не спрашивая, и вскоре я уже наслаждалась ароматным кофе. Ты ничего не пил. И не придерешься – ведь говорил «выпьешь кофе», а не «выпьем». Но мало того что перед тобой не было белой кружки с цветастым логотипом заморской компании; ты еще внимательно наблюдал за мной, так что мне просто не могла не прийти в голову мысль, что со мной что-то не так. Я ее не озвучила, но мне все равно стало не по себе. Ведь перед выходом я потратила на свой облик безбожно мало времени.

Загадка разрешилась довольно скоро. Ты просто долго колебался, прежде чем задать вопрос.

– Ты расскажешь мне о коридорах?

Я не могла упрекнуть тебя в излишнем беспокойстве. Ты сделал очень важный шаг. До этого дня мы были как бы вне людского общества, до этого момента – связаны лишь обрывками случайных фраз, находящих смысл в сплетении друг с другом. Но вот ты задал вопрос – глубокий и очень личный. Если я отвечу, мы будем связаны безраздельно и наше обещание уже не сможет стать пустяком. Ты тоже это понимал и именно поэтому спросил так осторожно, так неуверенно и… Со страхом? Мне показалось, что ты испугался – вдруг я промолчу, вдруг отвечу «нет»?

Но я ответила. Ответила для тебя.

– Иногда, когда я засыпаю, я оказываюсь в Темных Коридорах. Стены, пол и потолок выложены каменными плитами. Выглядят они так, будто их построили полвека назад и тут же бросили в неприкосновенности. Кое-где сколы, каменная крошка, вентиляционные решетки – они иногда попадаются – совсем ржавые, но чистые. Там вообще достаточно чисто. Нет никаких следов пребывания людей, нет и грязи, мха, паутины. Коридоры бывают разные. Очень длинные и совсем короткие. Много поворотов. Реже – лестницы, и вверх, и вниз. Но если подняться или спуститься, попадешь в точно такой же коридор, на твоем пути ничего не изменится. Если меня туда заносит, то обязательно с непреодолимым, лихорадочным даже желанием что-то найти. И я ищу. Понимаешь, ищу! Напрягаю глаза, озираясь, хотя в темноте все равно практически ничего не видно, слух, хотя никогда ничего толком не слышу. Но больше всего ищу сердцем. Там оно всегда в бессильном отчаянии. «Где же оно, где же!» – так я постоянно думаю и бегу дальше. Новые лестницы и коридоры, но никогда ничего не находится. – Я помолчала и добавила уверенно: – Потому что там ничего нет. То есть я уверена, что где-то что-то есть, но я ни разу ничего не видела. Когда мне снится это, я могу проспать несколько суток, и разбудить меня невозможно. Валькирия пробовала, только ничего у нее не вышло. С тех пор и не пытается – знает, что я в коридорах.

– Наверное, это очень тяжело, – задумчиво проговорил ты.

– Еще как, – подтвердила я. – Иногда мне кажется, что это мне в наказание.

– За что?

Я похолодела. Нет, ты не должен узнать об этом моем страшном секрете! Это то, что может заставить человека развернуться и уйти, а мне совсем не хотелось, чтобы ты уходил.

– За что-нибудь. – Я пожала плечами, показывая, что если у меня и есть догадки по этому поводу, то совсем смутные.

Ты смотрел на меня пристально и очень долго. За то время, пока ты вглядывался в меня, а я усиленно делала вид, что полностью увлечена остатками кофе, один из астероидов все-таки вперился в земное пространство и разнес планету в клочья; Ангел Божий, запыхавшись (машины-то больше нет!), примчался к своему непосредственному начальнику, по совместительству – Создателю. Тот выругался и начал спешно поправлять дело, поскольку Апокалипсису еще не время. Было бы слишком просто, если бы конец света произошел в такой момент, что принес облегчение хотя бы одному человеку, силящемуся спрятать глаза в кружке с кофейной гущей. Так что Земля спешно восстановлена, всем астероидам вынесено строгое предупреждение, а люди, ничего не замечая, продолжают заниматься своими делами. Всего-то и последствий, что несколько минут растянулись в почти бесконечность.

Я спросила, не заметил ли ты, что, пока на меня смотришь, успели произойти события вселенского масштаба.

– Наверняка, – был уверен ты. – Но я просто пытаюсь представить, каково это и почему… Может, это не наказание, а задание? Может, ты действительно должна что-нибудь найти и без тебя не обойтись?

– Может, и так, – согласилась я. – В любом случае, выбора у меня нет. Я попадаю туда и стараюсь искать. Только вот результатов нет, а жаль. Все-таки это тяжеловато, поэтому, пожалуйста, не надо больше тумана. И без него иногда очень тяжело проснуться.

Ты обещал принять все возможные меры. Потом сообщил как-то нехотя, словно из-под палки:

– Да, мне кажется, это похоже на задание. Иногда такое случается. Моя сестра, например, всегда была одержима ключами.

– Ключами?

– Да. Каждый новый ключ для нее – настоящий подарок. В котором она быстро разочаровывается. Она собирала их повсюду, где только могла найти. Я спросил однажды, зачем она это делает, раз каждый новый ключ через минуту равнодушно отбрасывает в сторону. Она объяснила мне, что ищет конкретный ключ. И ничего не может поделать с собой – должна искать его и найти, и точка. А какой именно и для чего, она не знает. Твои блуждания в коридорах напомнили мне об этом.

– И правда похоже. Только не знаю, поможет ли мне осознание того, что это задание.

– Расскажешь, когда снова туда попадешь?

Я пообещала рассказать. Тогда я не призналась тебе в этом, но твоя история с ключами вызвала у меня странный отклик. Я не удивилась, ведь ключ – штука всегда очень важная.

На прощание ты сказал мне:

– Твои раны выглядят гораздо лучше. – Ты ободряюще улыбнулся, и я тебе в ответ.

Мы с тобой стали настолько близки, что ты перестал быть мистическим чтецом с неизменной книгой в потертой голубой обложке, приходящим во сне в плотной дымке тумана, и Валькирии приходилось считаться с тобой как с реально существующим человеком, потому что я не так уж и редко уходила к тебе. Запросы, поданные в небесную канцелярию, были удовлетворены, туман больше не стелился по земле, и мы подолгу бродили по улицам.

Однажды, когда я вернулась домой после такой прогулки, Валькирия дала мне листок бумаги с адресом.

– Твоя мама просила приехать туда завтра к двенадцати, – сказала она. – Хочет с тобой поговорить.

Я прибыла на место вовремя. Зашла в гостиницу, где сновало множество людей, среди которых порхали юноши и девушки с умопомрачительной осанкой, одетые в не менее умопомрачительную форму. Все это напомнило мне о приеме, где мы с тобой встретились, и это воспоминание привело меня в хорошее расположение духа, однако я почувствовала себя странно и тревожно. «Что же со мной происходит», – думала я, привычно прикасаясь к израненному лицу. Но крови на пальцах почти не было. Ты был прав, раны мои выглядят куда лучше… Но почему? И отчего это наводит меня на мысли о тебе, которые открывают путь этой тревожности?

Без стука я вошла в указанный на листке номер. В двуспальном гнездышке со шкафом, столом и распахнутым окном, в которое вливалась свежесть подступающей весны, замер мужчина средних лет с бутылкой красного вина в руках. Причем замер так, словно украл эту бутылку, а я его застукала.

– Не стоит беспокоиться, – вежливо произнесла я. – Это всего лишь вино. Другое дело – напиток из дзет или сигм. Если найдете такой, знайте – это наш, и трогать его нельзя. Он синего цвета – не ошибетесь.

Мужчина вытаращил на меня свои зеленоватые глаза, в которых изумление смешалось с легким отголоском паники. Мне стало его жалко.

– Да не беспокойтесь же, – повторила я. – Я пришла поговорить со своей мамой. А вы, наверное, мой отец.

Несчастный так и сел, не выпуская из рук бутылку.

– Не то чтобы отец… – забормотал он, крайне смущенный. – Но мы с твоей мамой… Она говорила, твой отец…

– Ну хватит же беспокоиться! – почти сердито проговорила я, усаживаясь на стул, стоящий у стола. – Отец, чтоб вы знали – величина переменная, и с этим ничего не поделаешь. Мать, кстати, тоже.

– Зачем же ты так о своей матери… – снова забормотал мой новый отец.

– Почему о своей? – искренне удивилась я. – Моя мама на месте. Но у многих бывает наоборот – отец на месте, а мать – нет. И тогда мать становится переменной. Ничего в этом плохого или страшного нет, просто жизнь так устроена.

– Ты извини, девочка. – Он виновато потупился. – Просто у меня родители – величины постоянные, с самого моего рождения и до сих пор. Поэтому мне трудно тебя понять.

– А этого и не нужно, – заверила я. – Просто примите к сведению, что на свете вообще нет ни одной постоянной величины. Тем более, когда дело касается людей. Знаете, как Эминеску красиво написал? «Творить никчемный идеал им суждено впустую. Но волны, умерев у скал, родят волну другую»[3]. Все меняется.

– А Бог? – робко спросил отец.

– И Бог тоже, – была уверена я. – До единого неизменного Бога у евреев, как и у всех, было много разных изменных богов, пока не появился недостижимый идеал неизменности. Хотя знаете? Вы меня сейчас не слушайте. Я у Ангела Божьего спрошу, он наверняка об этом лучше знает.

Мой новый отец, казалось, был готов упасть в обморок. Он побледнел, пальцы так сжали бутылку, что нелепо распластались по стеклянной поверхности.

Распахнулась дверь. Как он обрадовался приходу мамы! Я даже растрогалась. Вскочил, устремился к любимой с распростертыми объятиями – хотя так и не расстался с бутылкой, – едва не плача от счастья. Мама прижала его к себе, как маленького ребенка, и почему-то бросила через его плечо укоризненный взгляд, адресованный мне. Я недоуменно пожала плечами. При чем тут я?

Отец был выведен за дверь и отправлен мамой в ресторан вместе с бутылкой вина. Прижимал ее к груди, как младенца. Или как последний оставшийся на тонущем судне спасательный жилет.

Мама вернулась и завела со мной разговор, полный вопросов и намеков, которые мне хотелось слышать меньше всего на свете. Он звонил? Может, приходил? Он звонил мне, спрашивал о тебе. Он скучает. Очень переживает за тебя. Говорит, что даже если бы ты не сделала то, что сделала, он бы хотел наладить с тобой отношения. То есть, конечно, он не думает, что это твоя вина. Просто несчастный случай. Вы бы могли все поправить. Поверь, это действительно возможно. Ты дорога ему, а это самое главное. Мне тоже стало бы легче, если бы вы обсудили все и пришли к какому-нибудь решению.

Каждое произнесенное ей слово вызывало воспоминания. Кровь снова полилась тонкими струйками, но мама не замечала и продолжала говорить. Я пыталась унять дрожь в руках, трясущихся от боли и негативных эмоций, похороненных на кладбище ядерных отходов. Ядерный – значит небывалой мощи, неконтролируемый, опасный, несущий беды и беспричинное уничтожение. У любого человека в недрах этого кладбища хранится такое, о чем он даже не подозревает. Но я не просто подозреваю, а знаю многое из того, что там лежит. Я специально спускалась туда, чтобы похоронить там прошлое, и многое видела. Пока в мозг врывались мамины слова, земля кладбища дрожала и похороненные заживо тянули призрачные щупальца к моему горлу.

Я готова была заплакать, и бог знает к чему это могло привести. Глаза – зеркало души, а слезы – то, что разбивает это зеркало и выносит душу прочь. Но мне нужна была моя душа, поэтому я воззвала к начальнику Ангела, надеясь, что он не обиделся за «переменную величину», почерпнула от этой молитвы сил, встала и заявила:

– Единожды отрекшийся да никогда не будет принят обратно. Он не прощен и никогда не получит прощения. Он – зло, разрушившее мою жизнь, он – подручный дьявола, открывший мне путь в Темные Коридоры. Из-за него я истекаю кровью.

– Прекрати! – вскрикнула мама. – Ты меня пугаешь.

– Извини. Я просто хотела сказать, что не хочу его видеть и вообще знать. Что было, то прошло. Ничего не будет. Ни при каких обстоятельствах. Пусть забудет обо мне. Меня не существует. Счастливого тебе пути, куда бы тебя ни занесло, – попрощалась я и вышла из номера.

На первом этаже в небольшом ресторане сидел мой новый отец. Он усиленно поглощал вино. Я улыбнулась ему и помахала рукой. Он вымученно улыбнулся и ответил тем же.

Я выходила на улицу разбитая, опустошенная, со все еще сотрясающейся землей кладбища и настойчивым желанием заплакать, чтобы хоть немного уменьшить боль. Просто поразительно, какую власть имеет над человеком его прошлое, даже если он все давно решил, похоронил и почти забыл.

И вот тут произошло невероятное. Я увидела тебя. Ты шел по улице в распахнутом пальто, низко опустив голову и явно о чем-то размышляя.

Холодный ветер ударил мне в лицо, когда я сорвалась с места и бросилась к тебе. Былые боль, отчаяние и безысходность мигом преобразились в ворох радостных чувств, вызванных одним твоим видом. Ты поднял на меня удивленный взгляд; я, ни о чем не думая, налетела на тебя, чуть не сбив с ног, обняла, прижалась к тебе, уткнувшись в твой сине-серый свитер и в диком упоении вдыхая слабый запах одеколона, свежести и почему-то корицы. Руки мои сжимались все крепче по мере того, как охватывал страх, что ты оттолкнешь меня. Пожалуйста, думала я, умоляю, не делай этого сейчас. Позволь хотя бы минуту, хотя бы секунду постоять так.

Помедлив, ты приобнял меня одной рукой, другой осторожно провел по моим волосам. От нахлынувшего счастья у меня закружилась голова, и я испуганно поняла – ты нужен мне. Отныне и навсегда. Нужен! Только ты, и никто другой.

Ты склонился и прошептал мне на ухо:

– Ничего. Мне тоже бывает грустно.

Ты принял это за порыв отчаяния, и так оно и было, но мельтешило за этим и нечто другое. Не надо врать, что не понял этого в тот же момент. Ты понял, просто тоже испугался и боялся ошибиться, ни в чем не был уверен, не знал, что делать. Я понимала твои чувства, поэтому отпустила тебя и отступила на шаг, немного виновато улыбнулась.

– Извини, – сказал ты, ответив точь-в-точь такой же улыбкой. – Мне нужно идти. У нас тут дело… С моими родителями.

А мне и в голову не пришло, что степенно следующая за тобой пожилая пара – это твои родители. Они выглядели очень старыми, оба с совершенно седыми волосами, морщинистой кожей, выцветшими глазами, но симпатичные. Серебристые пряди волос тщательно уложены, старомодная одежда будто с иголочки – так могли быть одеты работники солидной фирмы лет тридцать назад.

Они ничуть не были смущены устроенной мной сценой и не разозлились. Наоборот, тут же вынесли суждение.

– Какая хорошая девушка! – проговорил твой отец.

– Какая хорошая! – вторила ему твоя мать.

Ты бросил странный взгляд сначала на них, потом на меня, повернулся и пошел вперед. Твои родители засеменили следом. Я шагала с ними вровень.

– Какая хорошая девушка! – снова сказал твой отец.

– Очень! – подтвердила твоя мать. – Он сказал, что ему нужно идти, но она не хочет его бросать, поэтому все равно пошла.

– Но не рядом с ним, чтобы не мешать, – подхватил твой отец.

– Какая хорошая девушка! – закивала твоя мать и обратилась ко мне: – Ты, наверное, Птицелов. Сын нам рассказывал.

– Это правда, что ты умеешь говорить с птицами? – поинтересовался твой отец.

– Умею, – кивнула я.

– Птицы наверняка видели нашу дочь – ты спроси у них, – предложил твой отец. – Она постоянно ходит повсюду, собирает ключи. Сколько у нее уже этих ключей! Но она все ищет и ищет, все собирает и собирает. Мы не забываем об этом и стараемся делать ей подарки. Ну, знаешь, если увидим где-то ключи. Это очень важно для нашей семьи.

Я достала из сумки связку ключей от квартиры и протянула им.

– Хотите взять мои?

– А можно? – всплеснула руками твоя мать, жадно и одновременно с надеждой смотря на связку.

– Конечно, если для вас это так важно, – кивнула я.

– Какая хорошая девушка!

Твой отец взял ключи, благоговейно спрятал их в карман пиджака и окликнул тебя по имени.

– Ты обязательно должен познакомить эту девушку с сестрой!

– Хорошо, познакомлю, – отозвался ты.

– Познакомь прямо сейчас! – наказала твоя мать. – А мы, пожалуй, сейчас пойдем домой, оставим ключи в ее комнате. Вернется – обрадуется.

Твои родители попрощались и медленно двинулись в обратном направлении. Ты улыбнулся мне.

– Как попадешь домой?

– Валькирия дома, – пожала плечами я.

Ты внимательно посмотрел на меня, совсем как тогда, когда я пила кофе в кафе, потом вздохнул и сказал:

– Ну хорошо, пойдем.

– Если тебе не хочется знакомить меня с сестрой, можем просто погулять, – предложила я. – Я совсем не настаиваю, и мне даже как-то неловко.

– Ладно. Прокатимся на машине? Родители терпеть этого не могут и всегда ездят на автобусе. Это ужасно утомляет.

Я ничего не имела против. Мы свернули в ближайший двор и сели в твою машину, памятную распитием напитка из древнегреческих букв. Оказывается, ты жил поблизости. Я перехватила тебя и твоих родителей в самом начале вашего путешествия.

Ты повез нас куда-то, и я спросила, где сейчас Ангел Божий.

– Кто? – рассеянно спросил ты. – А-а… В церкви, наверное. Ты хочешь с ним увидеться?

– У меня есть вопросы о его начальнике, и мне кажется, он может кое-что прояснить, – объяснила я свой интерес.

Ты усмехнулся и сказал, что как-нибудь устроишь нам встречу.

Но от меня не укрылась твоя мрачность и погруженность в себя. Тебе явно не нравилась наша поездка, и когда мы приехали, меня затошнило от ужаса. Неужели ты узнал мой секрет?

Машина затормозила у фигурных ворот кладбища.

– Выходи, – сказал ты тоном, не терпящим возражений.

Я вышла, ты тоже. Но ты был холоден и уверен в себе, а у меня от страха дрожали ноги. Как, думала я, как ты мог узнать? Впрочем, быть может, это давно было достоянием гласности, а я просто не в курсе? В то время вокруг меня постоянно мельтешили люди, задавали какие-то вопросы, пытались растормошить, фотографировали, вписывали что-то в пугающего вида блокноты с эмблемами на обложках. Не просто же так они это делали.

Ты повел меня по центральной дороге мимо могил тех, у чьих родственников было достаточно денег, чтобы выкупить землю поближе ко входу и поставить высокий памятник с красивой оградкой, положить у него немалых размеров венки и букеты. Потом мы начали сворачивать на узкие тропинки и пошли мимо пристанищ поскромнее, и хотя я понятия не имела, где нашли последний покой останки моего преступления, чем дальше мы заходили, тем хуже мне становилось.

Пытаясь ни о чем не думать, я с преувеличенным вниманием скользила взглядом по надгробиям. Чем дальше мы уходили, тем непрезентабельней они становились. Иногда из-под жесткой корки слипшегося снега выглядывал лишь каменный скол. Но порой попадались полузаброшенные и совсем оставленные трогательные памятники: там у могильной плиты замер херувим с крестом в пухлых ручках, здесь на плите притулился барашек, спустив сонную мордочку к поржавевшей табличке с именем. И хоть они выглядели оставленными, все же вызывали более проникновенные чувства, чем выхолощенные мраморные прямоугольники. Фигурка, заставляющая подняться теплоту в душе случайного прохожего, – милый знак внимания на долгие годы, тогда как цветам через совсем короткое время предстоит стать прахом. Уйдут все, кто знал тебя, и вокруг плиты образуется запустение; а могилу того малыша вечно отогревает своим каменным телом спящий барашек. Впрочем, он, наверное, тоже мертвый. Но чем мертвый барашек не пара мертвому ребенку? Живые должны думать о живых, мертвые – играть с мертвыми.

Последнюю мысль я высказала вслух. Ты оглянулся и сказал удрученно:

– Это верно, но мертвым нужна поддержка живых или почти живых… Ведь живым нужна поддержка мертвых. Многие думают об умерших и черпают силы в этих мыслях. Что встретятся там. Или что кто-то близкий наблюдает за ними. Что ради умершего они должны жить дальше. А мертвым иногда нужна помощь живых.

– У меня накопилось много вопросов к Ангелу, – сказала я. – Ведь Иисус завещал предоставить мертвым погребать своих мертвецов.

– Завещать-то завещал… – пробормотал ты.

Я невольно замедлила шаг. Мы вышли на развилку. На этом перепутье возвышался высокий памятник. Каменный ангел в два человеческих роста, если не больше, готов был распростереть крылья и опустить руку с карающим мечом. Другая его рука чуть приподнялась в предупреждающем жесте. Высеченное из белого камня лицо поражало своей красотой и суровостью. Казалось, это создание спустилось прямиком с небес. Или ненадолго покинуло свой вечный пост у Эдема, дабы вместо райского сада охранить от неугодных дальнейшие территории кладбища.

Ноги сами принесли меня к подножию памятника, прямиком под меч. Если бы ангел опустил его, снес бы мне голову, но он не стал. Может, призадумался о чем-то, а может, ему понравился мой поклон.

– Защитник! – с чувством проговорила я, выпрямляясь.

– Да. – Ты остался очень доволен моим действием – я тогда еще не знала, почему. – Теперь можем проходить, – пригласил ты, словно ангел одобрительно кивнул тебе.

Прежде чем отступить, я невольно подняла глаза, и мой взгляд уперся прямо в лицо ангелу. Чудеса, но он походил на твоего Ангела Божьего. Только – парадокс! – у статуи лицо казалось более одушевленным.

Мы свернули налево, углубились в по-зимнему голый лесок – среди деревьев тоже было достаточно могил, но совсем неухоженных, – а выйдя из него, снова заплутали по дорожкам. В начале кладбища царила затхлая тишина, но здесь щебетали птицы, со свистом проносился ветер. Природа прокралась в эту часть города мертвых и нарушила здешнее безмолвие, с тем чтобы когда-нибудь полностью прибрать ее к себе. На минуту мне стало легче; но тут ты уверенной поступью направился к ряду могил у края тропинки, и у меня снова голова закружилась от ужаса.

– Вот.

Ты остановился у небольшого прямоугольного надгробия. Я пошатнулась… Чтобы скрыть это от тебя и продемонстрировать мнимое самообладание, я присела, якобы изучить плиту. Глаза поневоле уперлись в портрет светловолосой девчушки.

– Это Лилия. – Твой голос донесся до меня сквозь шум и пульсацию в ушах.

– Лилия, – повторила я онемевшими губами.

Это простое слово разрушило заклинание. Мне сразу стало легче. В голове прояснилось, шум исчез, биение сердца снова перешло в нормальный темп. Лилия! Прекрасное, такое знакомое и одновременно незнакомое имя! Чистота и праведность, жизнь и смерть, вселенский покой и знамя войны, раскаяние и надежда – не перечислить всех его значений! Символ ночи, олицетворение света, предвестник славы, божественное тройное величие… Истинно троеградский цветок, истинно троеградское имя! Именно этот поток призрачных понятий, окружающих древнее как мир имя, привлек меня в свое время, и именно так мне непременно хотелось наречь безымянную душу, если мне будет дано такое право.

Интересно, а о чем думал тот, кто давал имя этой девочке? Не по годам угрюмая, она выглядела так, словно в момент перед щелчком фотоаппарата уже знала, что сделанное фото пойдет на ее собственное надгробие и прекрасное чистое имя, вырезанное в камне, навеки обретет околосмертный смысл. Ничего хорошего в этом нет, особенно если тебе, как гласили даты, всего семь лет.

Я улыбнулась угрюмому личику, обрамленному светлыми кудряшками. Низко радоваться в подобном месте, но я действительно была рада, что имя «Лилия» переместилось от знакомых смыслов к незнакомому. Как хорошо, когда тревоги оказываются излишними!

– Это моя сестра, – сказал ты.

Я выпрямилась. Поскольку тревога отхлынула, я снова обрела способность подмечать элементы реального мира. Мне послышался шорох за спиной, словно кто-то, прячась среди деревьев, тихонько подглядывал за нами.

– Просто ветер, – объяснил ты так громко, что я вздрогнула, а деревья сердито зашелестели с удвоенной силой и неожиданно затихли. Должно быть, невидимый соглядатай счел за лучшее ретироваться.

Мы с тобой медленно двинулись в обратном направлении. По пути ты рассказывал свою невеселую историю.

– На самом деле эта могила пустая. Лилия была на два года старше меня. Она была одержима ключами и часто надолго уходила из дома – искала ключи. Я не очень хорошо ее помню, но то, что помню, связано именно с ними. Однажды на улице я нашел ключ. Она буквально вырвала его у меня из рук, внимательно рассмотрела, вздохнула так тяжело и сказала: «Это не тот, но я все равно оставлю его себе». Тогда я спросил у нее, зачем ей нужны все эти ключи и не надоело ли ей постоянно их искать, а потом еще и до бесконечности перебирать в своей комнате. Ты просто не представляешь, как выглядела тогда – да и сейчас – ее комната! Куча коробок – металлических, картонных, деревянных, из-под конфет, обуви, игрушек, – каждая доверху полна ключами. Ключи в вазах, ящиках комода, подставках для карандашей. На ручках шкафов навешаны связки с ключами. Ключи повсюду. Не знаю, как она умудрилась столько достать. Но она очень надолго уходила из дома. Было дело, ее приводили взрослые, натыкающиеся на нее и удивляющиеся, что ребенок ходит один. Ей было всего пять лет, когда ее приволокли с другого конца города. Как она туда добралась – неизвестно. Но она всегда возвращалась, пусть и поздно, грязная, уставшая, но довольная, с кучей ключей. И немного удрученная, потому что нужного все-таки не находилось. Я даже хотел ей помочь и спрашивал, как выглядит этот самый нужный ключ. Но она ответила, что сама не знает. Осознаёт одно – она поймет, когда найдет его, обязательно поймет.

Как-то раз Лилия не вернулась. Ее долго искали, но безрезультатно. Говорили, что это не первый случай, что в городе были другие исчезновения, детей находили мертвыми… Но наши родители вели себя очень спокойно, бросали на поиски все силы, были твердо уверены, что Лилия найдется или вернется сама. Они считали, что она просто заигралась со своими ключами, и, как с ними ни бились, отказывались признавать очевидное. Но как-то раз, спустя примерно полгода после ее исчезновения, в наш почтовый ящик положили чистый конверт. Внутри был только маленький ключ, испачканный кровью. Это наконец-то вразумило родителей. Правда, ненадолго… Детоубийцу вскоре поймали. На ключе оказалась его кровь и кровь Лилии. Лилию объявили мертвой, только вот тело не обнаружили. Многих жертв нашли, но кто-то, как и Лилия, остался ненайденным. Сделали эту могилу, похоронили пустой гроб. И всего через пару месяцев траура родители стали вести себя так, как ведут сейчас. – Ты с грустной улыбкой пожал плечами. – Они делают вид, что Лилия жива, просто ищет ключи. Приходят на эту могилу и сокрушенно выдают: «Как же долго ее нет, когда же она, наконец, вернется?» Таким тоном говорят о ребенке, опаздывающем к обеду.

– Тебе, наверное, очень тяжело пришлось, – искренне посочувствовала я.

– Да. Особенно когда я был маленьким. Ведь они и со мной разговаривают так, будто Лилия жива и просто загулялась. В школе мне приходилось отвечать по этому поводу на массу неудобных вопросов. – Ты невесело засмеялся. – Прошло много времени, прежде чем я разобрался, что к чему.

Мы поравнялись с ангелом-защитником. На этот раз я просто кивнула ему. Мне показалось, что он улыбнулся в ответ, и я, сочтя это за позволение рискнуть, взяла тебя за руку. Ты скосил на меня взгляд, но не отдернул руки. Я крепко сжала твои пальцы. Не для того чтобы выразить сочувствие. Просто потому, что мне хотелось это сделать.

Ты рассказал о важной части своей жизни. Возможно, терзалась я, и мне стоит поведать о своем секрете? Но ведь это совсем другое, и кто знает, что из этого выйдет. Здесь все зависело не только от твоей реакции, но и от моей. Тот эпизод в моей памяти был подернут такой плотной пеленой, что когда людям понадобились подробности, вспомнить их мне помогала целая толпа.

Я взглянула на тебя. Ты спокойно смотрел прямо перед собой и, кажется, не ждал от меня никаких рассказов. И второй раз я вздохнула с облегчением.

Тогда я просто еще не догадывалась, что то, что ты рассказал мне о своей сестре, отнюдь не было секретом. Еще не пришло время делиться сокровенным… Несмотря на то что в тот же вечер я сделала решительный шаг.

Мы подошли к машине. Ты хотел высвободить руку, чтобы открыть дверцу, но я не отпустила. Ты посмотрел на меня несколько растерянно и немного испуганно. Наверняка уже прочел в моих мыслях то, что я хотела сказать, и сомневался, и не верил, что все происходит так быстро, не хотел верить, не знал, стоит ли.

– Не хочу, чтобы ты меня отпускал. – Я посмотрела тебе в глаза.

Ты слабо улыбнулся.

– Придется, если только мы не пойдем пешком.

– Я не об этом. Не хочу, чтобы ты меня отпускал, – повторила я и почувствовала, как спирает дыхание. Я изо всех сил сжала твою руку в своей. – Я сегодня поняла. Это не минутное расстройство. Ты мне нужен. Я хочу тебя.

Ты посерьезнел и пристально, сурово посмотрел на меня. Почти так же сурово, как ангел-защитник на кладбищенской развилке. Но и задумчиво тоже. Ты пытался оценить, что происходит и как такое вообще может случиться. Гиблое дело! На то они и чувства, чтобы не поддаваться рассуждениям и оценкам.

– Наше обещание, – сказал ты.

– Это ему не повредит. – Я уверенно тряхнула головой. – Даже наоборот. Мы пообещали, что у нас будет все, кроме самого главного. Если будет это – почему ты подумал, что будет главное? Не будет. Я просто хочу тебя, вот и все. Ты, наверное, тоже хочешь, – предположила я с уверенностью человека, который взирает на статистику вида «девяносто девять к одному» и, говоря о девяносто девяти, добавляет «наверное» только в священную память об утверждении, что абсолютной истины не существует.

– Наверное, ты права, – задумчиво проговорил ты.

Я не поняла, сказал ли ты «наверное» намеренно, чтобы подразнить меня, или случайно. И пока мы ехали, всеми силами старалась заставить себя ни о чем не думать. Ты, словно специально, не спешил выходить из своей задумчивости и молчал.

Мы миновали двор, из которого начали свое маленькое путешествие к кладбищу, проехали гостиницу, где наверняка все еще приходил в себя после нашей беседы мой новый отец, прокатили через улицу и остановились у многоэтажного дома.

– Я здесь живу, – пояснил ты.

Ты проводил меня в свою крохотную однокомнатную квартирку, сплошь заваленную грудами вещей первой и второй необходимости. То, что подпадало под категории третьей и четвертой, находилось у основания этих гор и практически не замечалось. Это великолепие перемежалось башнями из книг. Я никогда не видела столько книжек – может, только в библиотеке, но когда они аккуратно расставлены на полках стеллажей, их количество как-то теряется.

Мне сразу понравилось у тебя: эти столпы создавали своеобразный уют и заодно чувство защищенности от внешнего мира. Правда, передвигаться между ними было не так просто, но, ступая друг за другом, мы все же смогли добраться до аккуратно застеленной кровати, на которой, к счастью, сторонних предметов не обнаружилось.

Я без лишних слов стала снимать с себя одежду – уверенными движениями, быстро, не колеблясь ни секунды, но и не так, как могло бы быть в порыве страсти, когда пальцы путаются в застежках, дыхание становится лихорадочным и тело пробивает такой жар, что хочется скинуть не только одежду, но и кожу тоже. Нет; просто быстро сняла с себя все. Ты с несколько рассеянным видом последовал моему примеру. К тому времени, как ты закончил, я уже лежала на кровати, закрыв глаза и сложив руки на груди, как у тела, приготовленного к погребению. Но сердце больно билось о грудную клетку, напоминая о том, что в организме теплится жизнь. Я никогда так не радовалась этому обыденному факту, как в тот момент, когда ты прикоснулся ко мне. Чувствовать тебя – что это было за счастье! Я почти забыла и о ранах, и даже о злосчастных стенах, разделяющих нас. Наши тела решили, что стены им не помеха, и сплелись в жарких объятиях. Если бы ты вдруг отстранился и попросил меня встать, я бы не смогла – такая крупная дрожь била во мне; если бы спросил что-нибудь – я не смогла бы ответить, с уст сорвался бы только неразборчивый стон; если бы решил помучить меня промедлением – я бы залилась жалобными слезами, так ты был нужен мне.

Но и ты наверняка чувствовал нечто похожее, потому что не бывает такого действия и такого итога, если в ком-то зреет малейшая доля сомнения. Нужно быть всецело поглощенными друг другом, чтобы во всем существе зрела одна-единственная необъятная мысль, и эта мысль была о том, кто рядом. Ее нужно передать через себя; я сделала это и приняла такую же мысль от тебя, вместе с тобой. Как удивительно это было! Я почти не знала тебя, и вот ты не просто со мной, а во мне, соединились не только наши тела, но и души. Мне показалось, что произошло это где-то в районе третьего неба. Выше, при всем желании, людям не подняться, какая бы неистовая страсть их ни охватывала. Но и третье небо ознаменовало собой захватывающее блаженство, помрачающее все силы разума, а падение с него было столь стремительным, что во всех языках мира не найдется слов, чтобы хоть приблизительно описать его. Ведь свободный полет вниз во сто крат приятнее, чем вверх.

Нам потребовалось много времени, чтобы прийти в себя, и я хорошо запомнила момент, когда сознание включилось и наваждение спало. Я прижималась к тебе всем телом, все еще не в силах отпустить, хотя мышцы рук уже предательски ныли от усталости, и ты тоже крепко сжимал меня в объятиях. Уткнувшись в ложбинку между твоим плечом и шеей, я почувствовала, как мышление возвращается в привычное русло, и первой моей мыслью было, что произошло нечто фантастическое и что мне никогда еще не было так хорошо; но тут твои руки дрогнули, едва заметно – уверена, будь на моем месте другая, она не поняла бы этого. Но для меня это послужило сигналом, и я почти невольно отодвинулась от тебя.

Так было нужно. Ведь мы пообещали.

В ответ на это ты очень тепло улыбнулся, ласково погладил меня по щеке и сказал, что принесешь чего-нибудь попить.

Ты вышел из комнаты, а я в это время решила посмотреть, что хранится в книжных столпах. На первый взгляд показалось, что дело это будет небезопасное, однако твои башни были особенными и стояли твердо. Мне представилось, как ты темным вечером сидишь на полу и старательно строишь их, как ребенок, задавшийся целью насадить все элементы конструктора один на другой.

Я подходила к башне, выбирала наугад книгу, придерживала рукой верхние тома и без проблем вынимала приглянувшийся мне. Сложнее было вернуть все обратно, но и с этим я справлялась, а когда нет, то клала книги сверху, заботясь о том, чтобы столпы стояли по-прежнему твердо, и надеясь, что ты не разозлишься на путаницу. Я была почти уверена, что не разозлишься. Да, башни были прочными, и казалось, что ты специально их строил, но вместе с тем систематики в них не чувствовалось никакой, и вряд ли такая уж большая беда, если «El Conde Lucanor», зажатый между двумя томами «Les Misérables», перекочевал на тоненькую книжечку с выдавленными на корешке еврейскими знаками, составляющими надпись «ספר יצירה», которая, в свою очередь, покоилась на «Тошноте» Сартра.

Это было потрясающее многообразие самых разных языков, от которого кружилась голова. Впору было подумать, что ты принципиально читаешь произведения в оригинале, но моих скудных знаний хватило на то, чтобы понять – это не так. Нашлось много книг на русском, но отнюдь не все они открывали читателю мир русской литературы. Произведения Достоевского, Льва и Алексея Толстых, Гоголя, Куприна, Тургенева, Брюсова, Горького, Шишкова, Амфитеатрова, Булгакова, Пастернака и Андреева перемежались с Переком, Апдайком, Томасом Манном и Лагерлеф. Можно было усомниться в твоих знаниях определенных языков, но вот же! Красивый темный корешок с надписью «East of Eden» – «К востоку от Эдема» Стейнбека. Уже упомянутые мной «Les Misérables» могли быть только «Отверженными» Гюго. «Faust» и «Die Leiden des jungen Werthers» сообщали, что прочесть Гете для тебя – совсем не проблема. Что касается Лагерлеф, скандинавских языков я не знаю совсем, но том с надписью «Selma Lagerlöf, Gösta Berlings saga» и несведущему человеку давал понять, что и шведский язык сколько-то тебе доступен. Еще я углядела красивую «Julemysteriet», опознав по рисунку на обложке трогательную «Рождественскую мистерию» Юстейна Гордера, и на твой счет был зачислен и норвежский тоже. Потом мое внимание привлекла загадочная «Raamattu», и, открыв ее, я узнала Библию. Название издательства подсказало мне, что язык этой книги – финский.

Завороженная обилием языков, я продолжила изучение твоих башен. Попадались и знакомые мне вещи: немало литературы было на латыни, например, «De Civitate Dei contra paganos» Аврелия Августина и ненавистные мне «Epistulae morales ad Lucilium» Сенеки. Приятно поразило обилие греческого – взгляд легко выхватил «Οδύσσεια», хотя на ней же лежал русский «Одиссей», «Στρωματείς» Климента Александрийского и сочинение Флавия с пространным названием «Φλαυίου Ἰωσήπου ἱστορία Ἰουδαϊκοῦ πολέμου πρὸς Ῥωμαίους βιβλία», у нас прозванное коротко и ясно – «Иудейская война». Между прочим, книга эта была обернута в бумагу, на которой кто-то – ты? – небрежным рукописным почерком вывел греческие слова. Под бумажной оберткой я обнаружила абсолютно черную обложку без единого словца. Хотела заглянуть внутрь, но меня отвлекли другие книги.

«Kara Kitap», «L’isola del giorno prima»… Насколько я могла судить, турецкий и итальянский. «Ogniem i mieczem» – имя Генрика Сенкевича рядом с этим названием заставило меня подумать, что это польский язык. Все бы ничего, но дальше! Ряды иероглифов, схожих и все-таки различимых. 源氏物語 – наверняка японский. 史記 – тоже японский или, быть может, китайский. 김만중 – должно быть, корейский. Различные вязи. أَلْقُرآن – не нужно быть знатоком арабского, чтобы узнать Коран. Удивительное многообразие!

От изучения башен меня отвлек громкий стук. Ты отправился открывать; щелкнул замок, скрипнула дверь, и пришедший тут же поинтересовался с ноткой отцовской строгости в голосе:

– Ты что, не один?

– Не один, – подтвердил ты. – Заходи. Это Птицелов, и она хотела с тобой поговорить.

– Да? Интересно, о чем это.

Ангел! Неудивительно, что его голос показался мне знакомым.

Я оделась и снова оглядела твою комнату, на этот раз в попытке обнаружить что-нибудь, что могло бы привести меня в относительный порядок. На первый взгляд ничего не нашлось, все подобные вещицы наверняка были в ванной, как и положено, а не простирались длиннющими рядами вдоль стены, как у меня дома.

Но проверить все равно следовало, и я заглянула за книжные башни, чтобы увидеть стену. И – вот оно! Конечно, никаких рядов косметических средств вдоль пыльного плинтуса не стояло, зато валялась одинокая расческа. Мне пришлось немало потрудиться, чтобы выудить ее из книжнобашенного заточения.

Расческа оказалась пластмассовой, с длинной ручкой, украшенной мелкими стразами. Я покрутила ее в пальцах. Было совершенно очевидно – женская, и слой пыли на ней соответствовал виду твоих зарубцевавшихся шрамов. Я решила, что нужно положить ее обратно. Ты наверняка не знал об этой забытой вещице, и ни к чему было ей показываться тебе на глаза, какой-нибудь шрам мог снова закровоточить…

Я собиралась снова закинуть ее за башни, но тут послышались приближающиеся шаги. Времени не оставалось, и я торопливо сунула расческу себе под одежду – как раз вовремя, чтобы ты ничего не заметил.

– Пришел Ангел, – сообщил ты.

– А у меня нет расчески, – вздохнула я.

Ты отвел меня в ванную и щедро разрешил пользоваться всем, что попадется на глаза. Позволение с подвохом, потому как мне не могло вот так сразу попасться на глаза то, что хранилось в двух шкафчиках, стоящих у стены. В них было множество дверок и ящичков, так что они напоминали один большой ванный секретер. Меня снедало любопытство, но я все-таки сдержалась и воспользовалась твоим заветом, то есть тем, что стояло на полках под зеркалом. Заставлять ждать Ангела было нехорошо, поэтому я только умылась и причесалась, что заняло всего пятнадцать минут. После этого я вышла на миниатюрную кухню, в которой едва умещались стол, холодильник, раковина и одна-единственная антресоль. Стульев было два, и на одном из них расположился Ангел. Он был точь-в-точь таким же, как в нашу прошлую встречу, только одет совсем по-другому…

Так я подумала, но в следующий момент спохватилась: нет, Ангел одет так же – ведь он, как и тогда, был в сутане. Просто вместо живого человека мне вспомнилась статуя на кладбище. До чего же эти лица были похожи!

– Здравствуй, Птицелов, – сказал Ангел почему-то с иронией, которую я не поняла. Что смешного в том, чтобы быть Птицеловом? На себя бы посмотрел.

– Здравствуй, Ангел, – ответила я в тон ему.

– Присаживайся, – ты указал на свободный стул.

Я села, ты поставил передо мной кружку с кофе – такая же стояла перед Ангелом, – а сам присел на край стола.

Первым делом я обратилась к тебе:

– Ты, похоже, знаешь все языки на свете!

– Да.

Так ты ответил. Коротко и скромно, словно ничего необычного в этом нет. Просто «да» – и все. Но этого явно было недостаточно, потому что Ангел, будто имел к твоим успехам самое непосредственное отношение, счел нужным строго подтвердить:

– Да. – Но, заметив мое замешательство, мягко перевел тему: – О чем ты хотела поговорить со мной?

– О твоем начальнике, – сказала я. – Я говорила со своим новым отцом и пыталась убедить его, что…

Три точки зрения

Птицелов. Все меняется. В мире нет ни одной постоянной величины. Даже Бог не является постоянной величиной. Неизменность – это всего лишь недостижимый идеал, придуманный людьми. Это так?

Ангел. Все так, как со всеми другими вопросами: на любой можно посмотреть с разных сторон. Твой ответ однозначный. Его не существует и не может существовать.

Птицелов. Тогда ответь мне с нескольких сторон, несколькими многозначными ответами.

Ангел. Учитывая специфику темы, я понимаю так, что тебя интересуют человеческая точка зрения и божественная. С человеческой точки зрения может быть сколько угодно вариантов. Что касается божественной, даже ангел не может отвечать за Бога. А если бы Он и захотел говорить через меня, человеческому разуму не понять божественных тайн.

Птицелов. Вот тебе моя человеческая точка зрения: все в мире меняется, и даже Бог. Я говорю о Боге, так как всякому очевидно: любой предмет изменчив, и только с верующими можно поспорить о том, изменчив ли Бог, потому что мне приходилось слышать, что неизменчив и вечен, что по сути одно и то же. Но до того времени, как мир стал захватывать монотеизм, у всех народов было множество разных богов, и этот факт делает из Бога сосредоточение точек зрения всех людей. Раньше они были разрознены, но теперь относительно едины, потому что Яхве, Троица и Аллах – это, по сути, одно и то же. Потом они снова разобьются на множество мыслей, какими были прежде. Поэтому нельзя сказать, что Бог – величина постоянная.

Ангел. Нельзя, если смотреть на Бога по-человечески, как на предмет научного исследования. Наука оперирует фактами, но в духовном видении с фактами плохо. Бог не сливался в единое из множества других богов, он выступал их создателем или же просто наблюдал за тем, как люди возвышают порождения собственной мысли до уровня богов. Сам Он оставался неизменным.

Птицелов. Значит, я права. Бог – это недостижимый идеал.

Ангел. Конечно. Ведь ты не Бог, поэтому для тебя неизменность – недостижимый идеал, а недостижимый идеал – Бог. Как и для любого другого человека. Именно поэтому священнослужители постоянно повторяют, что Бог непознаваем. И это так.

Птицелов. Теперь отвечай мне с ангельской точки зрения, раз не можешь с божественной.

Ангел. С точки зрения ангелов, Бог всемогущ, и, значит, Он мог бы измениться, если бы захотел. Вместе с тем у Него нет ни одной причины испытывать подобное желание, ведь Он совершенен. Поэтому остается говорить о том, что Бог таков, каков Он есть. Оставим за скобками вопрос, что вообще понимать под изменчивостью. Характер? Ход мысли? То, что здесь, на земле, назвали бы телом? Все эти человеческие атрибуты неприменимы к Богу, так что и я могу ответить тебе то же, что говорят люди: Бог непознаваем для человека. Но Он всемогущ, и это можно сказать наверняка.

Птицелов. Это не ответ. Ты говоришь, что Бог всемогущ, а там – кто его знает.

Ангел. Но Его и правда никто не может знать полностью, как ты не можешь полностью знать другого человека. Ведь ты не можешь сказать, всегда ли Чтец был таким, каков он сейчас.

Чтец. Я согласен с Птицеловом, люди уж точно меняются всегда – это касается и тела, и мыслей, и вообще всего. Год или даже день назад я не мог быть таким же, какой я сейчас.

Ангел. Да, но Птицелов не может быть уверена в том, что ты не был таким же. Ведь тогда она тебя не знала и исходит только из собственного убеждения о том, что все люди меняются. А этого мало.

Птицелов. Ты прав. То есть ангельская точка зрения – Бог всемогущ, но при этом непознаваем, никакие человеческие атрибуты к Нему неприменимы, поэтому о его изменчивости говорить бессмысленно.

Ангел. Примерно так, хотя мне и не нравится это твое «ангельское» мнение. Спрашивать ангельскую точку зрения – все равно что спрашивать птичью.

Птицелов. (прислушивается). Могу спросить и про птичью.

Чтец. (открывает окно, врывается птичий щебет). Действительно, птицы раскричались.

Птицелов. (Протискивается к окну, высовывается наружу; спустя несколько секунд на ее протянутую руку садится крохотный воробей. Птицелов говорит с ним с минуту, потом воробей улетает. Птицелов возвращается на место, Чтец закрывает окно.) Среди птиц самое распространенное мнение, что все в мире находится в непрерывной изменчивости. Бог может быть постоянной величиной в этом потоке, а может и не быть. Все зависит от отношения к Нему того существа, которое пытается найти ответ на этот вопрос.

Чтец. Согласен.

Ангел. (Подумав.) Согласен.

Домой я возвращалась совершенно упоенная. Ты и Ангел предлагали отвезти меня, но я решила добраться сама – хотелось побыть одной и насквозь пропитаться воспоминаниями о путешествии на третье небо. С тобой у меня, конечно, получилось бы еще лучше, но при Ангеле было неловко. Как он хмурил светлые брови, какие нотки звенели в его голосе, стоило тебе бросить на меня взгляд или мне на тебя. Не думаю, что ему это было неприятно, но он напрягался, может, волновался, не сделаем ли мы что-нибудь неправильно, не получим ли новые шрамы… За тебя он, конечно, переживал больше, ведь ты был не просто его другом, а подопечным, служителем, исполнителем высшей воли, назначенным прекрасным и пугающим Асфоделем. Но об этом я узнала позже, а пока мне просто было неловко наслаждаться при Ангеле воспоминаниями о твоих объятиях…

Я шла по улице, на губах моих застыла улыбка, и люди улыбались в ответ, и сияли радушием прежде мрачные дома, и многим живее стали заснеженные палисадники. Время от времени солнце весело поливало сырой асфальт золотистыми лучами, но даже когда оно скрывалось за грязно-белыми пуховыми облаками, пасмурный пейзаж казался приветливым. Удивительно, как человеческие чувства могут разукрасить или обесцветить окружающий мир. Когда мои шрамы непрерывно кровоточили, все вокруг представлялось дикой, отталкивающей планетой, страной десятого мира, полусгнившей и готовой вот-вот развалиться на куски, а теперь, когда кровь не текла, раны зарубцевались и даже немного поблекли, те же самые места засияли всеми цветами октавного спектра.

Раздался крик, но я в своем счастье предпочла не обратить на него внимания. Прямо передо мной рухнул кусок льда – с крыши дома, вдоль которого я шла, сбивали наледь. Несколько прохожих остановились, кто-то вскрикнул, кто-то разразился ругательной отповедью, не знаю, в чей адрес: я не слушала, просто весело перепрыгнула через кусок замерзшей воды, едва не оборвавший мою жизнь. Вдохновленная этим маленьким успехом, я устремила взор на большую лужу, раскинувшуюся впереди маленьким озерцом, в котором доживали последние часы осколки глыбы. Вызов был принят; я ускорила шаг, перешла почти на бег, оттолкнулась у самой кромки лужи и прыгнула.

Во время этого краткого полета произошло нечто странное. Мои уши словно налились водой, как тогда, когда Ангел развозил нас на твоей машине; сквозь эту толщу послышались несколько коротких пронзительных выкриков, один за другим; мои глаза опустились и уловили в мутной снежной воде отражение чего-то большого, цветастого, на изображение этого существа не хватило бы даже октавного спектра… Или мне показалось?

Я приземлилась на другом «берегу» искусственного озерца, повернула голову и едва успела подставить руку. На нее опустилась дивной красоты птица, видеть такую в реальности мне еще не приходилось. У нее было темно-коричневое бархатное тело, голова, разделенная плавной линией на желтые и зеленые цвета, крепкий синевато-серебряный клюв, а из-под темных сложенных крыльев опускались длинные-предлинные желто-белые перья! И птица эта была не только самой прекрасной из виденных мной, но и самой большой. Я не без труда удерживала ее на руке, и это было тем сложнее, что от восторга у меня перехватило дыхание. И откуда здесь могла взяться такая красота? Подобные птицы не могут жить и не живут в нашей стране, да и в соседних странах тоже, их обиталище – далекие острова с девственными лесами и теплыми ливнями.

– Кто ты? – спросила я. Было неловко обращаться к столь чудесному созданию, но, раз уж оно само прилетело ко мне, не так уж и невежливо первой начать разговор.

– Люди назвали нас Paradisaea apoda[4], – последовал ответ.

Когда птица говорит, она редко вещает о себе конкретно, в основном – о всем своем роде. И это вовсе не потому, что у каждой отдельной птицы нет своего характера и личной жизни. Просто они, в отличие от людей, чувствуют свою общность и не мыслят без нее жизни. Даже одиночные дятлы скрипят «мы», а не «я».

– Дурацкое название, – посочувствовала я. – Это так глупо – ведь у вас есть ноги.

– Да, – ответила птица. – Но люди считали, что мы прилетели из Рая и поэтому нам не нужны ноги.

– Ужасно глупо, – не могла не поворчать я. – Если птица прилетела из Рая на землю, почему бы ей где-нибудь не приземлиться? То, что у тебя есть ноги, совсем не означает, что ты прилетел не из Рая.

– Можешь называть меня Ару, – сказала птица.

– Тебе нужна помощь, Ару? – спросила я, потому как птица из далекой райской земли явно не выживет в нашем холодном мире.

– Нет, – сказал Ару. – Я только хотел предупредить, что тебе нужно улететь куда-нибудь далеко.

– Куда и зачем? – удивилась я.

– Ты будешь в опасности, и тебе нужно улететь далеко-далеко, – настаивал Ару. – Возможно, к Оуэну.

– Спасибо, я запомню, – сказала я.

Информацией, полученной от птиц, нельзя пренебрегать, даже если ты ее совсем не понимаешь.

– Девушка, с вами все хорошо? – Кто-то потряс меня за плечо.

Я очнулась. Стояла столбом посреди улицы, рядом с лужей, рука согнута, но никакой птицы на ней не было и в помине. Меня тормошил какой-то мужчина средних лет. За его спиной стоял подозрительнейшего вида субъект с курчавыми рыжими волосами и такой же бородой; растительность заслоняла бóльшую часть его лица, а все остальное скрывали очки с толстыми линзами в потрескавшейся пластиковой оправе, так что единственной открытой частью лица был нос, но судить о человеке по носу довольно сложно, хотя кое у кого, я слышала, получалось.

Еще одним заинтересованным лицом была светловолосая девушка в старом сером пальто с легким оттенком синевы. Она сидела на корточках между лужей и мной, так что один ее потертый сапог касался воды. Светлые волосы поникшими завитками касались впалых щек, пальцы с обкусанными ногтями беспокойно касались практически синих губ, за которыми зубы выбивали мелкую дробь. Это несчастное создание, скорее мертвое, чем живое, выглядело совсем как Валькирия, когда мы встретились! Я бы в первую очередь кинулась к ней, но эти глупые мужчины вклинились и все испортили.

– С вами все хорошо, девушка? – канючил тот, что тряс меня.

– Со мной все отлично, – раздраженно откликнулась я и скинула с себя его руку.

– Но вы щебетали тут сама с собой! – Мужчина весь извертелся, пытаясь заглянуть мне в уши и увидеть, не прячу ли я там миниатюрный наушник с микрофоном.

Я досадливо поморщилась.

– Я говорила с птицей.

– И я бы вполне это понял, – мужчина обиженно засопел, – но здесь не было птицы. Я наблюдал за вами пять минут кряду, вы замерли, согнули руку и начали то свистеть, то что-то лепетать, а то и кричать, и я уже хотел вызывать «Скорую»!

– И зря совершенно, – парировала я. – Потому что птица была.

– Вам все-таки нужен врач, – сделал вывод мужчина.

– А может, вам? – спросила я. – Потому что птица была, очень большая и яркая, а вы ее не видели. Такие называются райскими птицами. А еще – Paradisaea apoda, но это ужасно глупо, потому что у них есть ноги, хотя это и не говорит о том, что они прилетели не из Рая.

Глаза мужчины округлились, совсем как у моего нового непутевого отца. Странные люди!

Подозрительный субъект за спиной приставучего мужчины кашлянул, поправил свои нелепые очки и проговорил низким голосом:

– Paradisaea apoda никак не могла здесь оказаться. Они обитают только в Новой Гвинее. Их вывоз строго запрещен. Да и летать в такую погоду она не смогла бы, не говоря уже о том, чтобы сидеть у тебя на руке и болтать.

– Вот видите! – торжествующе протянул мужчина.

– Но я тоже ее видел, – добавил подозрительный субъект с неприятной улыбкой, адресованной почему-то мне.

– Девушка, хоть вы скажите! – взмолился несчастный, глядя на создание, присевшее между мной и лужей. Уж лучше бы ей вызвал врача! У нее были такие синие губы, будто она только что чуть не утонула в мутной воде лужи-озера.

Мы все посмотрели на девушку. Она медленно подняла свои огромные прозрачные голубые глаза, вытянула руку, распрямила указательный палец, указывая на меня, и тихо сказала:

– Это мое.

– Вы скажите, была ли здесь птица! – взорвался мужчина.

– Птицы всегда рядом, – ответила девушка. – Я их не вижу. Но слышу.

Тут мужчина, видимо, решил, что мы все спятили или что у него самого не ровен час не все в порядке с головой, раз уж всем сложившаяся ситуация кажется нормальной, а ему – нет, и умчался. Подозрительный субъект еще с минуту смотрел на меня, неприятно ухмыляясь, потом медленно повернулся и вразвалку направился прочь. Я засмотрелась на него, гадая, что это за тип, и даже не сразу отреагировала на то, что девушка потянула меня за свитер, а когда тип в очках скрылся и я обратила взгляд к девушке, той уже не было. Ее силуэт удалялся, и я видела – она держит что-то в руке.

Я растерянно стояла посреди улицы. Вдруг меня осенило: расческа! Я забрала из твоего дома расческу, спрятала под свитер, совершенно забыла о ней, и когда перепрыгивала через лужу, она, наверное, чуть не вывалилась. Девушка заметила расческу и решила, что это ее вещица, устала ждать, когда я начну говорить, и забрала расческу сама. Может, это и вправду ее? Но не станешь же догонять и расспрашивать, была ли она у тебя дома, и у тебя самого узнать страшно, все-таки я забрала расческу без спроса и она могла принадлежать причине твоих шрамов.

Неужели это была она? Сложно в такое поверить. Те, кто оставляет нам глубокие шрамы, выглядят так только через многие годы, когда жизнь показывает им, как они ошибались, оставив нас кровоточить за непреодолимой стеной. А пока время не прошло, они живут, теша себя иллюзиями, что сделали правильный выбор… Вокруг них нет стен, щеки налиты здоровьем, глаза блестят, а рядом находится кто-то, для кого, как они думают, они будут значить то же, что и для нас… Если бы только они знали, что ждет их впереди, сколько проклятий свалится на их головы и как они заплатят – непременно заплатят! – за то, что разрушили чужую жизнь и непоправимо искалечили душу.

Дома Валькирия спросила меня, как прошла моя встреча с мамой, и я рассмеялась, вспомнив своего нового непутевого отца в обнимку с бутылкой. Пока Валькирия старательно готовила мне кофе, я в мельчайших подробностях рассказала все то, что случилось с момента, как я покинула дом, до выхода из гостиницы. Потом моя веселая речь сама собой оборвалась, и я уперлась взглядом в коричнево-белую поверхность кофе, густо присыпанную корицей и шоколадом, чувствуя при этом, как на губах застывает глупая улыбка.

– Ты в таком хорошем настроении! – заметила Валькирия. – Что-то еще случилось, правда?

– Да. Я встретила его.

– Его?

– Мы были на приеме, и потом виделись еще несколько раз, не всегда в реальности, а сегодня я поняла, что хочу быть с ним, и мы были с ним, и оказались на третьем небе, – быстро изложила я и занялась кофе. Ароматный напиток горячим потоком пробежал по моему организму, и я почувствовала себя еще лучше.

– Почему именно на третьем, а не на седьмом?

– Все очень просто. Семиэтажные небеса нарисовали в незапамятные времена где-то около Африки, и все было как следует разложено по полочкам, а люди подхватили «на седьмом небе» и стали употреблять его где только можно. Очень глупо и очень неуместно!

– А третье небо – уместно? – робко полюбопытствовала Валькирия, как всегда, когда я начинала ей рассказывать о чем-нибудь, что можно узнать только из книг на странных языках. Или от птиц.

– Посуди сама. Ты ведь не думаешь, что все эти небеса пустые? На первом небе находятся облака и ветер.

– Так. – Валькирия кивнула, посчитав это вполне логичным.

– На втором небе, – продолжила я, – сплошная тьма.

– А как же звезды? – удивилась Валькирия.

– Подожди, до звезд еще далеко… На третьем небе, – мой голос сам собой преисполнился медовой сладости, – Райский сад.

– Тот самый Рай, куда, как верующие говорят, попадаешь после смерти? – уточнила Валькирия. Я кивнула, и она неуверенно спросила: – И ты… Ты в это веришь?

– Какая ерунда, верить во что-то! Тому, что существует как бы втайне от нас, глубоко все равно, верим мы в него или нет. Существует – и существует. Не существует – и не существует. На самом деле это совсем неважно. Важно помнить о том, что в Райском саду наверняка есть птицы, и здесь они тоже есть.

– Ты когда-нибудь видела райскую птицу? – спросила Валькирия.

– Да, – кивнула я и через секунду добавила: – Только что.

– Как это только что?

– Я шла домой, по пути мне захотелось перепрыгнуть через лужу, и когда перепрыгнула, на руку мне приземлилась райская птица, – объяснила я. – Ее, то есть его, зовут Ару, он наговорил мне много странных вещей. А потом появился какой-то мужчина, и даже не один, но второй хотя бы признал, что видел Ару. Другой говорил, что я щебетала сама с собой. Дурак! Как можно щебетать сама с собой, если ты не птица.

– Наверное, она действительно прилетела из Рая, поэтому видели ее не все, – предположила Валькирия. – А что она сказала, если не секрет? Мне так интересно, что могла сказать птица, прилетевшая из Рая.

– Ару предупредил меня об опасности, сообщил, что мне нужно улететь куда-нибудь далеко-далеко.

– Опасности? – Валькирия встревожилась. – А это… Это не может быть из-за этого человека, о котором ты говоришь…

Моя рука непроизвольно поднялась, рассекла воздух и со всей силы вдарила по столу так, что Валькирия испуганно сжалась. Мне было стыдно, но что я могла поделать! Ты был так прекрасен. Ты был нужен мне. Я хотела тебя. Никто не смел говорить мне, что ты можешь стать источником опасности. Да даже если и так – все мое существование стоит твоих мимолетных объятий, и никто не помешает променять его на тебя, если мне так захочется.

– Ох, прости, – сказала я. – Опасности нет. Во-первых, он водит дружбу с Ангелом. Во-вторых, мы пообещали друг другу, что у нас будет все-все, кроме самого главного.

– Это хорошо, – прошептала Валькирия, протянула руку и нежно погладила пальцами мою ладонь, которая так и осталась лежать на столе. – Я просто очень боюсь за тебя. Твои шрамы начали заживать… Было бы ужасно, если бы опять…

– Ничего не будет! – заверила я. – Мы пообещали.

Мы немного помолчали. Потом Валькирия, явно все еще стыдившаяся за свои слова, вернулась к прошлой теме:

– А что на остальных небесах? Что может быть выше Рая?

– Ничего интересного, – откликнулась я. – Служебные помещения и директорский кабинет. На четвертом небе – звезды. На пятом – падшие ангелы. На шестом – ангелы-наблюдатели. На седьмом – Бог. Представляешь, как это смешно, когда ты «на седьмом небе» от счастья и в такой момент оказываешься у Божьего престола.

Мы рассмеялись.

– А разве падшие ангелы не должны быть в Аду? – спросила Валькирия, отсмеявшись.

– Не знаю, все ли ангелы пали так низко, – сказала я. – Об этом надо бы спросить у Ангела Божьего. Но я боюсь, что мои расспросы его утомляют.

– Тогда не стоит.

Мы еще посидели немного, а потом Валькирия сказала, что хотела бы нарисовать райскую птицу, если можно; она всегда спрашивала разрешения, можно ли что-то нарисовать, если это было связано со мной, пусть даже только случайно брошенным словом. Я взяла за правило не доказывать ей, что она может рисовать все что угодно, а просто давала свои разрешения, раз уж это было необходимо для ее спокойствия. Разрешила и сейчас, и Валькирия заперлась у себя. Я была рада этому. У нее свой сложный и печальный путь, она должна пройти его до конца, а для этого ей необходимо рисовать. Может, как-нибудь я расскажу ее грустную историю. Или она сама расскажет.

Итак, Валькирия пошла рисовать, а я улеглась в постель, думая о тебе, многоэтажном небе, дивной птице Ару и странных людях, встретившихся мне рядом с лужей. С этим многообразием мыслей я провалилась в сон, но снилась мне не мешанина из прошедших событий, извращенная спящим разумом, а Темные Коридоры.

Как обычно, я блуждала по ним, одержимая желанием что-то найти. Вниз по лестнице, в коридор, прямо… Темнота и тишина… Поворот направо, узкий коридорчик, я едва протискиваюсь, снова поворот, широкий коридор, лестница вниз, опять коридор и так до бесконечности. Обидно было то, что мысли и события реальности пробивались сюда с огромным трудом и я не могла заставить себя подумать о твоих словах, о том, что, возможно, мне дано какое-то задание, и тогда к его выполнению надо подойти разумно. Но как тяжело действовать разумно, когда тебя гонит вперед неуемное, лихорадочное желание! Найти… Взгляд скользит по полу, потолку, стенам. Ничего нового, все очень однообразно… Узкий коридор, поворот, вверх по лестнице, вниз, широкий коридор, коридор, коридор…

Я проснулась на четвертые сутки, несколько удрученная очередной бесполезной беготней в Коридорах. Был без малого вечер, в квартире царила тишина. Я не без труда встала, потратила некоторое время на то, чтобы полностью перейти в реальность, потом обошла свое жилище. Валькирии не было. В ее комнате стоял мольберт, повернутый к стене, на столе – палитра и множество красок, в высоких стаканах с пугающе мутной водой – кисти разных размеров, от гигантских до совсем крохотных, тут и там – некогда белые тряпки и салфетки, ныне перекрашенные всеми цветами радуги. Этот творческий беспорядок удивительным образом украшал комнату, напитывая уютом остальную, более обыденную обстановку – все, что не касалось рисования, у Валькирии хранилось в образцовом порядке. Одежда спрятана в шкафу, на тумбочке рядом с кроватью аккуратно сложены стопочки каких-то записей, несколько тетрадей в матовом черном переплете и три остро заточенных карандаша. Единственное, что вызвало у меня нарекание, это полочка под большим зеркалом, на которой рядком стояли три тюбика тонального крема, наполненная вязкой жидкостью баночка из темно-коричневого стекла, пожертвованная мной коробка с тенями небесно-голубых оттенков, очень шедших Валькирии, и – возмутительно! – паспорт в кожаной обложке, на которой так и было выдавлено: «Паспорт». Как будто вида маленькой книжечки недостаточно, нужно добавить кричащее указание – паспорт! Смотрите, это – удостоверение личности, в нем есть все, что нужно, чтобы возвысить человека и уничтожить, так обратите же на него внимание, возьмите его!

И я взяла. Но только затем, чтобы спрятать. Оглядываясь в поисках подходящего места, я про себя сетовала, что Валькирия должна быть осторожнее. Что, если бы сюда зашла моя мама? Что, если бы я пригласила в гости тебя и твоя рука сама потянулась бы к завлекательной вещице? Нет, нет и нет, личность Валькирии должна оставаться тайной, покрытой мраком. Или, на худой конец, отсутствием паспорта. Иначе они могли забрать ее у меня, а это погубит несчастную девочку, да и мне не принесет ничего хорошего.

Я откинула ковер, спрятала документ под отходящую половицу и еще не успела разогнуться, когда раздался стук. Громкий, требовательный, пугающе частый! Кто-то барабанил в дверь, будто намеревался ее выломать.

Каждый удар отзывался во мне пылающим страхом. Все внутри больно вздрагивало.

Бум!.. Сердце подпрыгнуло и, казалось, остановилось. Бум!.. Я попыталась выпрямиться, но громкий и резкий звук давил меня к полу. Кто это? Что ему нужно?

Все стихло. Я простояла в нелепой позе минуты две, потом все-таки выпрямила затекшую спину и неслышным шагом вышла в коридор. Стоило мне приблизиться к входной двери, стук прогремел снова, заставив меня замереть. Выдать себя было боязно. Так не стучат, когда приходят с добрыми намерениями или просят о помощи. Стук был такой силы, что казалось, замок вот-вот хрустнет. И не мог же меня так напугать один только стук?..

Я похолодела, шрамы на моем лице предательски заныли. Наверное, так стучит тот, кто не мог долгое время добраться до меня и понял, что я намеренно прячусь.

Мама сказала, что Он звонил ей и спрашивал. Она могла сказать Ему, что ошибки нет и я все еще нахожусь здесь. Именно поэтому Он мог стучать так требовательно, давая мне шанс откликнуться, а потом… Что потом? Возможно, у Него есть ключ. Я в упор не помнила, что стало с Его ключом. Он вполне мог остаться у Него. В таком случае я была в опасности. Надо бежать…

Я бросилась в комнату, спешно оделась, вернулась в коридор – стук продолжался, – схватила пальто и, не думая о своем внешнем виде, сломя голову кинулась к окну кухни. Распахнула створки, перекинула ноги через подоконник, оттолкнулась от карниза и спрыгнула. Птицы, подбирающие какие-то крохи на узенькой тропке между палисадником и стеной дома, кто с ругательствами, кто с паническими криками взмыли вверх, а те, что сидели на деревьях, посмеялись над ними. Я отметила это лишь краем сознания и осмыслила потом, так что мне и в голову не пришло извиниться. Куда там! Я вышла из-за палисадника, бросила взгляд в сторону подъезда и увидела Его.

Высокий, с короткими темно-русыми волосами, Он был погружен в задумчивость, как я поняла по Его ссутуленной спине, но вместе с тем двигался как-то резко, должно быть, нервничал из-за того, что я не открыла, или собирался все-таки вломиться в квартиру, чтобы добраться до меня. Он прошел вперед, остановился, постоял, повернулся и взбежал по ступеням подъезда. Мое сердце колотилось как сумасшедшее, в голове помутилось, перед глазами в безумной спешке замелькали Темные Коридоры. Детские крики и щебет птиц вдруг стали резать уши. Шрамы нещадно заныли.

Я обратилась в бегство.

Как в тумане проносились дома и парки, иногда воочию, иногда сквозь грязноватое стекло. Кто-то тормошил меня и требовал денег, но я не обращала внимания. Только когда ноги вынесли меня на очищенный от снега тротуар, я почувствовала, как сознание размораживается, обернулась и увидела закрывающиеся двери автобуса, в которых стоял разгневанный кондуктор и грозил мне кулаком. Я хотела вернуться в автобус, чтобы заплатить, но двери закрылись и он уехал. Оставалось только виновато улыбнуться вслед.

Я огляделась. Оказывается, ноги вынесли меня не куда-нибудь, а к твоему дому. Я обрадовалась. В тебе – мое спасение, ты сможешь меня защитить, ты обязательно поймешь… У меня даже слезы на глаза навернулись от потребности увидеть тебя, обнять, услышать твой голос, говорящий о том, что все будет хорошо и что мне совсем не обязательно возвращаться домой.

Но сколько я ни звонила в дверь, никто не открывал. В отчаянии стукнула кулаком по дверному косяку и ужаснулась: а что, если ты затаился среди своих книжных башен, как я у себя в квартире, и проклинал того, кто барабанит изо всех сил, сбивая пальцы в кровь, пугая и раня, доводя до приливов дикого страха?

Я готова была расплакаться, но тут за спиной раздался удивленный голос:

– Привет! Ты чего стучишь как ненормальная?

Дверь квартиры напротив распахнулась, на пороге стояла девушка лет двадцати. Волосы забраны в хвост, за ухом – карандаш, в руках – учебник по философии.

– Привет! – сказала я. – Извини. Мне просто очень нужен Чтец.

– Чтец! – присвистнула девушка. – Да уж, ему подходит такое имечко! Не припомню, чтобы хоть раз видела его без книги. И какую бы книгу я ни попросила, у него всегда находится. Ну а если не находится, он скажет, где найти. У меня такое впечатление, что он прочитал уже все книги на свете. А ты его новая девушка? После Лилии я никого здесь не видела. Кроме этого странного священника, конечно.

Лилия! Сначала я немного растерялась, но быстро сообразила, что речь шла, конечно, не о твоей сестренке, просто у тебя была девушка с таким же именем. Захотелось расспросить об этом, узнать, не она ли оставила на тебе глубокие шрамы. Но мне по-прежнему кружило голову, и потребность получить успокоение от тебя была превыше всего…

– Ты случайно не знаешь, где его найти? Пожалуйста! – взмолилась я. – Он мне очень, очень нужен.

– Случайно знаю, – усмехнулась девушка. – Хотела сегодня попросить у него книгу, но он сказал, что торопится на кладбище. Так и сказал! Я подумала, он смеется надо мной. Тем более что в руках у него была книга. Ну кто ходит с книгой на кладбище? – Она вытащила из-за уха карандаш и постучала им себя по подбородку. – Правда, потом я вспомнила, что видела его на улице с родителями и он тоже говорил, что они ходили на кладбище. Наверное, опять собрались.

Я одарила ее благодарной улыбкой и понеслась вниз по лестнице с той же скоростью, что и поднималась сюда. Однако, вылетев на улицу, остановилась и внимательно огляделась. Твоей машины не было видно, значит, ты не поехал на кладбище с родителями, ведь они предпочитают автобус. Ты отправился туда один? Или действительно посмеялся над соседкой? Могло быть и так, но я не знала, куда себя деть, сердце отзывалось колющей болью, эхо громкого стука в дверь все еще долетало до ушей, мне было страшно.

Добредя до остановки, я снова услышала грохот, словно находилась сейчас в своей квартире, а Он продолжал барабанить в дверь. Понимая, что мне это только кажется, я ограничилась тем, что беспокойно огляделась. У поворота стоял рыжебородый человек в очках с толстыми стеклами – тот самый, что стал свидетелем полета Ару. Он замер на месте, смотрел прямо на меня и неприятно улыбался. Возможно, мне это тоже показалось. И его взгляд, и его улыбка, и вообще он сам.

Я вскинула руку, и почти сразу рядом затормозила машина.

– На кладбище отвезете? – спросила я у водителя.

Пожилой мужчина заколебался. Ясно, ему не по пути, да и кому хочется на ночь глядя ехать на кладбище! Но вид мой был полон печали, и цель поездки сомнений не оставляла – потерянная девушка, лишилась близкого, безумно хочет навестить. Как тут не разжалобиться?

– Ладно, садитесь, – сдался водитель.

Я забралась на заднее сиденье. Мне ничуть не было стыдно – в конце концов, придуманная мной картина полностью соответствовала действительности, разве что мой близкий, по счастью, не лежал в могиле.

Всю дорогу водитель тактично молчал. Когда мы прибыли на место, воздух уже пропитали сумерки, но я сразу увидела у ворот твою машину, вынула из кармана пальто несколько купюр, оставила их на сиденье и торопливо распахнула дверцу.

– Девушка! – окликнул меня водитель. – Поздно уже, вы как обратно поедете?

– Меня отвезут! – крикнула я на ходу, обернулась и помахала ему.

Он тоже увидел твою машину, успокоился и укатил. Я бросилась в распахнутые ворота кладбища. Быстрее, быстрее, чтобы не разминуться с тобой, чтобы поскорее оказаться в твоих объятиях и услышать долгожданное «все хорошо».

Я понеслась по центральной дороге. Вороны возмущенно каркали мне вслед, но объясняться с ними я не собиралась, не до того сейчас! Да и гиблое это дело – беседовать с воронами. Правду говорят, что они умные, но неотъемлемая часть в меру большого ума – досадное высокомерие. Поэтому пока вытянешь из ворон хоть что-нибудь дельное, три тысячи раз пожалеешь, что ввязался в беседу, и порядком потреплешь себе нервы. А еще говорят, что вороны – это неупокоенные души умерших, но вот это как раз не соответствует истине. Я как-то в своей наивности спросила об этом у них, но они в ответ обидно загоготали, дивясь человеческой тупости. Потом еще и оскорбились: их, Птиц с большой буквы, считают останками каких-то там людей! Ужасно унизительно.

В узких тропинках было легко запутаться, и ноги повели меня не туда. Я никогда прежде не видела этих могил: здесь упокоились троеградские военнослужащие, и тропинку по обе стороны загромоздили горельефы, изображающие победоносные шествия. Вокруг почти каждого памятника на вечернем ветру подергивались разноцветные ленты с глупыми высокопарными надписями вроде «ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ». Пожелание устроить таковую похвально, но истинно ли оно? Ведь это так цинично – перенести свое стремление в пустые слова, на широкую ленту, которая через несколько лет истлеет вместе с теплым и одновременно бездушным посылом…

Выпуклые лица троеградских воинов косились на меня с ледяной недоброжелательностью, от которой пробирала дрожь. Я поспешила миновать их территорию, совершенно забыв, что мне надо вернуться на знакомую тропу. Но, поплутав между могил, все-таки вышла к Защитнику. Ангел с поднятым мечом в плотных сумерках выглядел куда более грозным. Однако если в первую нашу встречу лицо его светилось суровым и, бесспорно, справедливым величием, то теперь я ясно различила в этом облике решительный и непонятный протест.

Я невольно остановилась. Возникла уверенность, что если я сделаю хоть шаг мимо него, то меч опустится. Все в нем говорило – нельзя, нельзя, нельзя. «Как будто проход дальше был возможен только с тобой!» – обиженно подумала я.

Вдохнув в легкие побольше воздуха, я все-таки сделала шаг вперед. Мои глаза не отрывались от пустых глаз ангела. Еще один шаг. Мне почудилось, что меч стал опускаться…

Иллюзия! Я засмеялась и заплакала одновременно, повернулась и вместо того, чтобы броситься налево, побежала направо – там дорога была гораздо шире, и по ее краю получится пройти, не рискуя пострадать от ангельского меча, при условии, конечно, что он опустится. Слезы туманили взор, мне чудилось движение, но я невредимой добралась до леса. Того, через который проходили мы, когда шли к могиле твоей сестренки, или другого? Должно быть, другого, ведь я свернула не туда. Но, испуганная и растерянная, я пыталась скрыться от Него – в ушах продолжало стучать, – надвигающейся ночи и кошмаров, которые она несла вместе с собой.

Как и в том леске, здесь было много могил, старых, совсем заброшенных. Наверное, лес вырос уже потом, когда этот участок кладбища пришел в запустение. В сумраке я спотыкалась о покосившиеся плиты, почти полностью скрытые под землей и заросшие мхом.

И вдруг услышала твой голос.

Слезы сразу исчезли, сердцебиение успокоилось. Как завороженная, я пошла вперед, уже не обращая внимания ни на темноту, ни на надгробия – ноги сами переступали через них, хотя глаза решительно ничего не видели. Еще не слыша толком, что ты говоришь, я оказалась очарована твоим голосом. Твердый и уверенный, он разносился над глухотой кладбища чарующей звонкостью…

– Il est minuit; on ne voit plus un seul omnibus de la Bastille à la Madeleine. Je me trompe; en voilà un qui apparaît subitement, comme s’il sortait de dessous terre. Les quelques passants attardés le regardent attentivement; car, il paraît ne ressembler à aucun autre!..[5]

За деревьями показался просвет, в наступающей тьме уже почти незаметный. Я пошла на него – и на твой голос. Не понимая почти ни слова, я была очарована тем, что ты декламировал; незнакомые слова погружали меня в недра прекрасной, жестокой и печальной истории…

– L’omnibus, pressé d’arriver à la dernière station, dévore l’espace, et fait craquer le pavé… Il s’enfuit!..[6]

Я осторожно выглянула из-за деревьев. Ряд высоких надгробий мешал мне видеть как следует, но я все-таки разглядела тебя. В этой части кладбища были просторные тропы, сходящиеся в совершенно пустом центре, у которого раскинулся громадный гранитный памятник. Он представлял собой ровные плиты, выложенные таким образом, что широкие ступени вместо того, чтобы вести к могильной плите, поднимались к трону, суровому в своей простоте: ровно положенная плита – седалище; две, поставленные поперек, – ручки; еще одна позади, очень высокая – спинка, увенчанная латунным барельефом с надписью. На этом холодном гранитном кресле в задумчивой позе раскинулся старик в длинном одеянии, он походил на какого-нибудь древнегреческого мудреца. Каким величественным казался этот памятник, затерявшийся в самых недрах кладбища!..

Ты был рядом со ступенями. Усилившийся ветер трепал твои волосы и развевал шарф, одна рука утонула в кармане пальто, другая сжимала раскрытую книгу, плотно прикрепившую к себе твой взор. Ты стоял очень прямо и читал громко и с чувством, словно тебя окружали невидимые слушатели, которые с трепетом ловили каждое твое слово. Немудрено: чтобы послушать такое чтение, можно и выглянуть из уютного склепа, показаться из всеми забытой могилы. Слова превращались в заклинания и заставляли пожирать тебя восторженным взглядом, пропитываться каждой строкой и в нетерпении ждать продолжения, а ведь я ничего не понимала!.. Что же чувствовал тот, кто понимал?

Я медленно опустилась на землю и села, втиснувшись между старым надгробием и горкой мха, и прислонилась к стволу дерева. Мне не хотелось прерывать твоего чтения, хотелось слушать. И не только мне. Минут через пять я увидела, как заколыхался ближайший куст, и из него показалась мордочка кролика. Зверек с любопытством шевелил ушами и не боялся быть обнаруженным. Я подумала, что он слишком мал и неосторожен, совсем неопытен, но еще через какое-то время заметила у могил кошку. Она как будто не подозревала ни обо мне, ни о кролике, и вообще ни о ком на свете, просто сидела и неотрывно смотрела в твою сторону. Как и дрозд, бесстрашно приземлившийся на одну из мраморных плит.

Стало смешно: я словно была главной героиней мультфильма о Белоснежке или Золушке – сижу, окруженная зверятами и птичками, и все мы вместе вполне дружно наблюдаем за тобой, потерянные в читаемой истории. Даже эта мысль проплыла как-то отдельно от меня, рядом, и наблюдательность тоже была словно не моя; вся я оказалась пленена словами, разносившимися по кладбищу.

– Il s’enfuit!.. Il s’enfuit!.. Mais, une masse informe le poursuit avec acharnement, sur ses traces, au milieu de la poussière…[7]

Я подтянула к себе колени, положила на них голову и прикрыла глаза. Все во мне обрело совершенный мир, страх полностью исчез, восторг тобой тоже притупился и уступил место долгому плаванию, в которое отправилось мое сознание, ведомое твоим голосом. Мне виделась карета, мчащаяся по мостовой, и крик отчаяния, вздымаемый к темному городскому небу прошедших времен.

Уже сквозь подступающую дымку я отметила, что ты на минуту остановился и сказал кому-то:

– Нет, сегодня я читаю по-французски. Завтра. Эту же книгу? Хорошо. Il s’enfuit!..

Я открыла глаза. Вокруг стояла непроглядная темнота. Меня окружал только шорох листвы. Ноги затекли, руки совсем замерзли и не желали двигаться. Я вцепилась онемевшими пальцами в ближайшую ветвь и с большим трудом подняла себя с мерзлой земли. Пошатываясь и спотыкаясь, вышла из леска. Из-за плотных туч выглянула луна, и я увидела, что тебя нигде нет. Конечно, ты давно ушел, так и не узнав, что я стала свидетельницей твоего чтения!.. Но что мне делать теперь? Искать выход с кладбища в полной темноте было заведомо проигрышной затеей, и это не говоря о том, что ворота наверняка уже закрыты, а твой автомобиль давно пребывает рядом с твоим домом. С другой стороны, мне грозила опасность замерзнуть.

Я прислушалась, стараясь поймать голоса птиц. Увы, вокруг по-прежнему царила мертвая тишина.

Вздохнув, я протиснулась мимо двух могил и вышла на то место, где несколько часов назад стоял ты. Мне открылось было большое полукружие могил, но тут луна снова зашла за тучи, и я осталась в полной темноте. Делать нечего; я присела на ступени, ведущие к памятнику, и воззрилась во мрак, из которого едва проступали очертания надгробий. Хотелось снова уснуть, чтобы скоротать время до утра, но никак не получалось. Холодный ветер проносился по кладбищу, роняя тут и там пугающие стоны, где-то далеко хлестали в воздухе троеградские ленты, и лица суровых воинов нет-нет да и всплывали в сознании… Пожалуй, мне было жутковато, но это ощущение не шло ни в какое сравнение с тем страхом, что пригнал меня сюда в поисках твоего утешения. Странно!

– Меня не должно быть здесь, – наконец сказала я и подышала на замерзшие руки. Подумала немного и добавила: – Не должно, но так получилось.

Никто не ответил. Мне представились сонмы призраков с застывшими лицами, еще более холодными, чем ночной ветер, – недоуменные, жесткие, ожидающие объяснений. Ну что ж, подумала я, если мне не пришлось объясняться с птицами, почему бы не объясниться с мертвыми?

– Я оказалась здесь случайно, – заверила я. – И теперь не могу выйти. Темно, выхода не найти. И ворота, скорее всего, закрыты. А еще, если честно, мне боязно проходить одной мимо Защитника. Мне кажется, он совсем не хотел, чтобы я сюда заходила.

Снова нет ответа. Ветер продолжал подвывать, ленты шелестели в его беспощадных потоках.

– Я надеюсь, что не очень мешаю вам здесь, – предприняла я еще одну попытку оправдаться. – В любом случае, извините, что так получилось. Как рассветет, я сразу уйду.

Тишина.

Время шло. Я решила больше не досаждать мертвым своими разговорами и молча смотрела в темноту, а когда выглядывала луна – на надгробия. Мне уже начинало казаться, что я останусь здесь навсегда. Сначала на ступенях, потом – под одной из плит: уж слишком холодно. Не особенно тревожное чувство, даже если думать о том, что я тебя больше не увижу… Как страшно было поймать себя на этом, но среди могил сложно мыслить категориями привычной жизни, все это отступает куда-то, оно находится рядом с тобой, но раньше оно хранилось внутри, а теперь нужно найти желание и силы, чтобы протянуть руку, ухватить неповоротливую цепь реальности и притянуть ее к себе.

Сознание этого дало мне понять, что дело плохо, и замерзшие губы сами собой вымолвили в темноту:

– Иль санфюи!..

Случайно сорвавшиеся слова, которые ты так завлекательно декламировал здесь, едва не заставили меня начать читать что-нибудь по памяти, уже без страха, что мертвым надоест. В конце концов, многим наверняка откровенно скучно лежать в земле и только и слышать, что шорох листьев! Но сзади на мое плечо опустилась чья-то костлявая, жесткая рука.

Я повернула голову. Надо мной склонился, была уверена я, пожилой человек, хотя луна не выглядывала и я не могла его разглядеть.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он удивленно и, кажется, недовольно.

Я молча старалась понять, не мерещится ли мне. Кладбище, последнее пристанище мертвых, – идеальное место для видений.

– Ты не должна находиться здесь, – сказал старик. – В такое время.

– Знаю, – виновато ответила я, поняв, что передо мной человек из плоти и крови, и поднялась. – Это вышло случайно. Я пришла к Чтецу, слушала его и уснула… А теперь стемнело, и я не могу дойти до ворот. И при свете-то немного заблудилась…

– Чтец – твой друг?

Я с уверенностью кивнула.

Он некоторое время молчал. Затем покачал головой и проговорил тоном человека, который смирился с реальностью:

– Пойдем, я тебя провожу.

Я с радостью последовала за ним. Он шел не быстро, но уверенно, и я, не без труда передвигая онемевшие от холода ноги, едва за ним поспевала. Очень скоро мы выбрались на тропинку, потом на дорожку пошире, а там показался Защитник.

– Мне страшновато проходить мимо него, – сказала я.

Мой проводник оглянулся. Лунный свет все-таки просочился между тучами, и я увидела изборожденное тонкими морщинами лицо, обрамленное седыми волосами и явно довольное.

– Так и было задумано, – покивал он и снова пошел вперед.

У меня внутри все сжалось, но мы без всяких приключений миновали статую ангела. Ни одно пугающее чувство не поколебало мою душу. Напротив, удаляясь от Защитника, я ощутила нечто вроде облегчения: так уходят после навязчивого визита, радуясь, что все прошло благополучно и тебе простили вторжение.

Отойдя на достаточное расстояние для того, чтобы Защитник превратился в смутный белесый силуэт, вылавливаемый из плотной темноты тусклым лунным светом, мой проводник снова остановился и повернулся ко мне.

– Однажды сюда стали захаживать люди, – заговорил он. – Не такие как ты. Сначала это были пугливые дети, проверяющие свою храбрость. Потом – шумные компании. Очень скоро те места, – он указал в сторону территорий за спиной Защитника, – превратились в обезображенные завалы, среди которых едва можно было отыскать могилы. Кто бы что ни пытался с этим сделать, все было бесполезно. Они таились, пока их поджидали, а потом улучали момент и приходили снова. Люди отчаялись и почти перестали наводить порядок – какой толк, если все снова становилось оскверненным. Другие боялись. Когда здесь стало безлюдно, появились те, кто по мере возможности разорял могилы и склепы. Все, что находится у выхода, под охраной кладбищенского сторожа и стражей порядка, которые иногда проносятся мимо ограды. Там горит свет. Но все, что дальше, погружено во тьму, и там не боялись творить беззакония.

– Сейчас там, за спиной Защитника, все выглядит очень тихо и мирно, – сказала я удивленно. – Никаких завалов, и троеградские ленты на месте. – Я болезненно поморщилась, вспомнив, как устрашающе они хлопали на ветру. Но это, конечно, не повод срывать так называемую «вечную память».

– Это все благодаря Маркусу, – кивнул старик. – Он не переставал ходить сюда и затеял это дело, хотя все его отговаривали, были уверены, что это ничего не даст, пустая трата средств… Но вышло то, что вышло. Появился, как ты говоришь, Защитник. – Он указал на статую ангела. – Никто не понимает, как это удалось, многие уверены, что причина в чем-то другом. Однако с тех пор как он стоит здесь, все незваные гости, доходящие до него, поворачивали обратно и больше не возвращались.

– Я их понимаю, – вздохнула я. – Я тоже пришла без приглашения, но вредить не хотела, и то еле-еле прошла мимо него. Было очень страшно. Хотя когда мы оказались здесь вдвоем с Чтецом, ангел вроде был не против.

– Конечно, не против. – Старик усмехнулся. – И все же ночью сюда ходить не следует. Иди. – Он кивнул на тропу, в конце которой маячили слабые огоньки. – Дальше доберешься сама.

Я сердечно поблагодарила его за спасение и направилась вперед. Но через несколько шагов остановилась.

Встреча со стариком не показалась мне особенно странной: поначалу можно было решить, что это просто кладбищенский сторож – кто еще мог появиться среди отдаленных могил глубокой ночью? История Защитника очень соответствовала этой его надуманной должности, но когда он начал ее рассказывать, то снова показался мне не человеком, а призрачным видением… И только теперь я поняла, почему.

Я обернулась и успела увидеть мелькнувшее у пьедестала Защитника длинное светлое одеяние.

Это был тот самый старик, который восседал на гранитном троне. Он не подкрался ко мне, а просто встал, спустился на пару ступенек и положил руку мне на плечо.

Я удивленно покачала головой и быстро пошла к воротам. Похоже, это кладбище было полно оживающих статуй! Интересно, подумалось мне, а не соблаговолит ли приподнять голову барашек, уютно устроившийся на давно покинутой детской могиле?

Вопреки моим опасениям, ворота оказались открытыми. Хотя, быть может, Ангел открыл их прямо на моих глазах, не знаю; во всяком случае, именно он отворил створку и встретил меня исполненным суровости взглядом. И все же встретить его здесь, строгого, с бледным лицом и спутанными светлыми волосами, в неизменном священническом облачении, было большой удачей.

– Привет! – поздоровалась я. – А что ты здесь делаешь в такое время?

– Это я должен спрашивать, – мрачно проговорил Ангел, пропуская меня и прикрывая дверь из переплетенных металлических прутьев.

Я в третий раз поведала свою невеселую историю с тем же содержанием – пришла к Чтецу, случайно заснула, проснулась ночью. Однако в отличие от молчаливых мертвых и безучастного Сократа, Ангел оказался не лыком шит и задал сразу два провокационных вопроса:

– А зачем он понадобился тебе так срочно? И как ты умудрилась уснуть на таком холоде?

У ворот кладбища стояла твоя машина. Ангел распахнул дверцу и помог мне забраться на сиденье рядом с водителем. Сам он уселся за руль, после чего вручил мне плед, добытый с задних сидений. Я кое-как закуталась в него и только тогда поняла, насколько замерзла. В теплой машине тело медленно отходило от сковавшего его холода, и это было мучительно и больно.

Мне не хотелось делиться с Ангелом своими страхами, все равно он не мог помочь. Спасти меня способен только ты, и никто другой! Поэтому я ответила вопросом на вопрос:

– А как ты узнал, что я здесь?

– Мне положено знать, – хмуро проговорил он. – Особенно когда кто-то засыпает в совершенно неположенном месте.

Его ответ немало меня восхитил. Если ангелы действительно следят за такими вещами, тогда человеческая жизнь, определенно, прекрасна и удивительна! Можно уснуть в любом месте, а добрый хранитель непременно разбудит и напомнит, что спать нужно в постели. Замечательно! Правда, если это и так, то практика только что показала: ангел может и запоздать. Ноги и руки у меня болели так, что впору было заплакать, грудь сильно сдавило, щеки горели.

Ангел покосился на меня и тронул машину с места. В город мы ехали на большой скорости.

– Не хочу домой, – сказала я. – Мне надо поговорить с Чтецом.

– Тебе лучше оставить его в покое.

Страшновато было услышать подобное от твоего покровителя, но я и мысли не допустила, что это мог быть не его единоличный вывод. Наоборот, в тот момент я с необычайной ясностью поняла: ну нет, это не только ты нужен мне, но и я тебе, нужна как никто другой, ты не сможешь просто выкинуть меня из головы, невзирая на все стены, воздвигнутые нами! Если я пропаду на несколько недель или дней, ты станешь искать меня и найдешь, потому что не сможешь без меня. Да, я нужна тебе, и, думала я, если ты еще не осознал этого, то скоро осознаешь.

Радостная мысль, но Ангел явно уперся в своем суждении и хотел отвезти меня домой, тогда как меньше всего на свете я хотела быть там. Город мертвых остался позади, и забытый страх снова тронул меня своими леденящими щупальцами. Или это все еще холод пробирал до костей?

– Может быть, лучше, – сказала я Ангелу. – Но сейчас мне нельзя домой. Сейчас мне нужно увидеть Чтеца.

Он не ответил. У меня больше не осталось сил убеждать его, я была полностью разбита и устало прислонилась лбом к стеклу, невидящими глазами глядя на дорогу. Я представила, что возвращаюсь домой. Стук в дверь. Он, направляющийся к моему подъезду…

Тут меня встряхнуло новое озарение. Я вновь прокрутила в памяти пугающие эпизоды. Стук, страх, я собираюсь бежать, выпрыгиваю через окно и вижу Его. Тогда, в приливе паники и ужаса, я не могла оценить ситуацию и разобраться, что к чему, но теперь явственно поняла: в дверь не мог стучать Он. Ведь когда я выбралась на улицу, Он был у подъезда. Даже если предположить, что Он стучал, потом вышел и опять решил вернуться, ничего не сходилось: слишком мало времени, Он бы не успел. Когда я соскальзывала с карниза, в дверь все еще барабанили, в этом я была уверена. Но кто тогда стучал с такой яростью? Кому и что могло понадобиться от меня? И почему именно в этот момент Он направлялся ко мне? Может, кто-то просто хотел меня предупредить, уберечь от роковой встречи?

Машина остановилась. Ангел легонько коснулся моего плеча. Я вздрогнула и посмотрела на улицу. От сердца отлегло: милосердное создание с шестого или еще какого неба привезло меня к твоему дому.

Мы выбрались из машины. Ангел запер ее, кивнул на прощание и быстро удалился прочь, не оставив возможности поблагодарить его. Но, признаюсь, мне было не сильно до этого.

Я буквально ворвалась в подъезд и вихрем взлетела по лестнице, вовремя вспомнила, как может напугать неожиданный и настойчивый стук, да еще среди ночи, и коснулась двери с такой осторожностью, что пришлось выбить причудливую дробь не раз и не два, прежде чем ты заподозрил, что за дверью кто-то есть, и распахнул ее, растерянный, но ничуть не сонный.

Я упала в твои объятия, плача и жалуясь, как испугалась стука, а ты, прижимая меня к себе, смеялся и говорил, как это здорово, что я пришла, ведь ты, как ни старался, не мог отделаться от мыслей обо мне.

А потом ты обнимал меня, целовал, и снова было третье небо, и еще, и на сей раз после второго падения ты оставил меня, а не я тебя, сказав, что человека горячее ты в жизни не касался. Это было не комплиментом, но беспокойством; я и сама чувствовала, что кожа пылает не только от твоих прикосновений, с губ все стремятся сорваться мутные фразы, переходящие в бред, а взор заполняли вязкие волны, искажающие потолок твоей комнаты.

Ты ненадолго ушел, до меня донеслись голоса с лестничной клетки – твоя соседка говорила что-то об учебнике и о моем приходе, – а когда ты вернулся, я попросила:

– Почитай мне что-нибудь.

Ты рассеянно заскользил взглядом по своим бесконечным книжным башням, наверное, по привычке; потом встряхнулся, словно отделываясь от непрошеного сна, и слабо улыбнулся.

– Лучше не стоит.

Пока ты готовил мне лекарство, взятое у соседки, я в полном расстройстве наблюдала за подергивающимся потолком. По каким-то причинам ты не хотел читать мне. Почему?

На следующий день я почувствовала себя лучше и попросила отвезти меня домой. Ты спросил, уверена ли я, что в состоянии справиться сама, и получил заверение: все будет отлично.

Я около часа приводила себя в порядок. Пока твоя расческа с короткими тупыми зубчиками раздирала спутавшиеся пряди волос, мои глаза созерцали ванный секретер и я пыталась предположить, что спрятано в таком множестве ящичков и дверок. Обычные принадлежности для приведения себя в порядок? Но самое главное было на виду, и всем этим ты щедро разрешил мне пользоваться, словно специально исключив из списка именно ящички. Я хорошо запомнила твой жест, обошедший два шкафчика, водруженные один на другой.

Расческа вернулась на свое место у края раковины. Я прикрыла за собой дверь, через нее до меня долетали звуки с кухни.

Твой отказ читать не выходил у меня из головы, ведь мы пообещали, что у нас будет все, кроме самого главного. Значит, и чтение вслух тоже – это же не главное, в самом деле. Но почему-то ты счел возможным нарушить это обещание. Почему? Я не переставала задаваться этим вопросом и, обиженная, решила восстановить эхо справедливости. Ты оберегал от меня свое драгоценное чтение, ну, тогда я…

Невозможно было не улыбнуться собственным детским мыслям. Ты проявил заносчивость, а я отвечу тебе неуместным любопытством, вот как!

Начала я сверху, с первого шкафа. За дверкой ящичек, еще один, под ними еще два, снова дверка, ящички, ящички, четыре дверки – вертикальная, две горизонтальные, снова вертикальная. Нижний шкаф был поменьше – дверка, квадрат из четырех ящичков, дверка, четыре ящика в ряд, две горизонтальных дверки. Всего тридцать отделений!

Что Птицелов нашла в шкафу Чтеца

Первый шкаф

1-я дверка. Пять упаковок мятного мыла

1-й ящик. Набор бритвенных лезвий

2-й ящик. Два старых карандашных огрызка

3-й ящик. Множество ключей разного вида

4-й ящик. Пакет с ватой

2-я дверка. Перекись водорода, йод, коробочка со стерильным бинтом

5-й ящик. Резинка для волос, голубая с золотой нитью

6-й ящик. Упаковка бумажных полотенец

7-й ящик. Зубная нить

8-й ящик. Стопка чистых, неровно нарезанных листов

9-й ящик. Пять ключей в плохом состоянии, ржавые, с обломанными бородками

10-й ящик. Наждачная бумага

11-й ящик. Золотистая заколка в виде цветочного побега

12-й ящик. Ортофосфорная кислота

3-я дверка. Старая чашка с отколотым краем

4-я дверка. Скелет маленькой птички без черепа

5-я дверка. Четыре зубные щетки, новые

6-я дверка. Две бутылки с жидким мылом

Второй шкаф

1-я дверка. Два провода от электроприборов

1-й ящик. Лекарства

2-й ящик. Несколько маленьких синих птичьих перышек и одно большое белое перо

3-й ящик. Три маленьких молитвослова в непромокаемых обложках, на разных языках

4-й ящик. Прядь светлых волос, с одной стороны коричневатого цвета

2-я дверка. Емкость с растворителем

5-й ящик. Закрытая металлическая коробка с иероглифической надписью

6-й ящик. Маленькая крестовая отвертка

7-й ящик. Кожаный браслет с серебристыми колокольчиками

8-й ящик. Осколки кафельной плитки

3-я дверка. Две коробки мела

4-я дверка. Три лампочки

Я быстро выдвигала и задвигала ящички, открывала и закрывала дверки, а потом снова принялась водить расческой по волосам. Шалость удалась, но чувствовала я себя удрученной. Ничего из ряда вон выходящего в шкафу не обнаружилось, только резинка, заколка и браслет, определенно женские вещи, заставляли щемить сердце, болящее за тебя. Наверное, это принадлежит той, что оставила шрамы на твоем лице. Ты так и не смог расстаться с этими вещами, и я хорошо понимала, почему: от Него у меня тоже что-то осталось, не помню, что. После Его ухода я боюсь подходить к полке, где некогда лежали Его вещи.

Мне вспомнился Он, шедший к моему подъезду, и меня затошнило от боли и страха за себя, за свою изломанную и все еще не сросшуюся душу.

Я закончила приводить себя в порядок и покинула ванную с таким видом, словно никакого шкафа для меня не существовало. Мы с тобой в неловком молчании выпили – я кофе, а ты горячий шоколад; в неловком молчании собрались и вышли на улицу, сели в машину и двинулись в путь. Ты видел, что я расстроена, но ничего не говорил. Однако по твоим рукам, крепко сжимающим руль, было понятно, что ты напряжен и разрываешься какими-то противоречиями. Неужели и это от моей простой просьбы?

– Почему ты не захотел читать мне?

Иногда нет ничего лучше прямого вопроса, но твой ответ ничего толком не прояснил.

– Я посчитал, что не стоит, – сказал ты.

– Но ты ведь читал на кладбище. А рядом со мной не захотел.

Ты так резко затормозил, что, не будь я пристегнута, могла влететь головой в стекло. Благо дорога оказалась пустой. Твой взгляд, брошенный на меня, был изумленным и немного испуганным.

– Ты… Ты была там? – пробормотал ты. – Ты видела? Слышала?

– Да, – сказала я. – Я искала тебя, твоя соседка сказала, что ты на кладбище, и я поехала туда, заслушалась и уснула. Проснулась ночью, было очень холодно и страшно… Твой Ангел привез меня оттуда к тебе. Хотя сначала не хотел, – пожаловалась я. – Он сказал, что мне лучше оставить тебя в покое.

Ты вздохнул и устало провел ладонью по лицу. Тронул машину с места, но не проехал и пяти минут, как снова остановился.

Мы опять долго молчали, только на этот раз не неловко. Я ждала твоего ответа, а ты решал, что и как мне сказать. Твои пальцы нервно барабанили по колену, взгляд не отрывался от лобового стекла, с другой стороны которого застучали капли начинающегося дождя. Вскоре весенний ливень хлынул в полную силу, и ты заговорил.

– Он хочет оградить меня от неприятностей. Сама понимаешь – шрамы, стена. Это не должно повториться.

– Но мы дали обещание, – напомнила я. – А раз должно быть все, кроме самого главного, то и чтение – тоже! Ты ведь так потрясающе читаешь.

Ты внимательно посмотрел на меня.

– Ты знаешь, кому я читал?

– Не знаю, – я не задавалась этим вопросом и задумалась. – Кроме тебя, я на кладбище никого не видела. Только старика – он вывел меня к воротам. Ему?..

Ты засмеялся.

– Помнишь, мы говорили о том, что мертвых якобы нужно оставлять мертвецам?

– Да. Ты сказал, что так не получится, и мертвым нужна помощь живых.

– Верно. Я знаю об этом не понаслышке, потому что им помогаю я.

И ты рассказал мне потрясающую и трогательную историю о том, что это Ангел попросил тебя стать таким; что почти все мертвые так или иначе привязаны к своим останкам и им ужасно тяжело коротать века в тишине кладбища, поэтому ты, Чтец, читаешь им, и они благодарны тебе за это; что на кладбище лежат самые разные люди, и потому приходится знать все языки на свете, чтобы никто не остался в обиде, даже какой-нибудь забытый воин древнего Троеграда, чье тело оставили на поле боя товарищи, и оно сгнило в земле, после ставшей городским кладбищем; что старик вовсе не был твоим слушателем, то есть был, но не так, как думала я, – он тоже Чтец, но время его давно ушло, и вскорости ты должен совсем сменить его, как только тебя сочтут готовым; что именно поэтому ты не захотел читать мне, потому что подумал, что это неправильно, ведь ты читаешь только мертвым, а я жива, и тебе совсем не хочется, чтобы я была твоим слушателем, тогда я считалась бы немножко мертвой, потому что лишь таким ты и читаешь, а ты хочешь, чтобы я непременно была живой.

Закончив рассказывать, ты продолжил везти меня к моему дому, и я уже совсем не обижалась, понимая, чтó тебя остановило и почему ты не стал мне читать. Но что-то не давало мне покоя, обрывки мыслей настойчиво бились в сознании, стремясь связаться в одну цельную, и когда машина остановилась у подъезда, это наконец произошло.

– Я знаю! – сказала я. – Давай мы будем читать вместе.

– Что? – удивился ты.

– На кладбище, – продолжила я. – Мы могли бы почитать вместе, хотя бы попробовать. Старый Чтец не разозлится, он не был сердит, даже рассказал мне про тебя и Защитника. И мертвым, может, понравится.

Ты задумался, пораженный моей идеей. Я видела, что ты никак не можешь решить, стоит воплощать ее в жизнь или нет.

– Я могу читать по-русски, по-английски, по-немецки, по-гречески и на латыни, – сказала я, разрушая непродолжительную паузу.

– Хорошо, – кивнул ты. – Когда я буду читать на одном из этих языков, я за тобой заеду, и мы попробуем читать вместе.

Я отстегнула ремень и буквально кинулась к тебе в объятия, наши губы слились в поцелуе. Но, странное дело, на нас обоих повеяло холодом; такого не случалось, когда мы были на пути к третьему небу, но искренний поцелуй, в котором выплеснулись наши чувства – да-да, и твои тоже, я чувствовала это! – вдруг ясно дал ощутить надтреснутые стены, окружавшие каждого из нас.

– Еще немного – и у тебя пойдет кровь, – рассеянно проговорил ты, легонько касаясь одного из моих шрамов.

– У тебя, наверное, тоже.

Я посмотрела тебе в глаза, надеясь получить словесное подтверждение тому, что я и без того знала, в чем была уверена: ты нужен мне, а я нужна тебе, мы не сможем жить друг без друга. Хоть какой-нибудь намек, что наше обещание может быть нарушено!

Но ты молчал. И отводил взгляд куда-то в сторону, будто там вдруг появилось нечто интересное. Я посмотрела – ничего, только угол дома.

Я сказала, что буду ждать твоего прихода. Вылезла из машины и столкнулась с Ангелом. Неизменный, со спутанными светлыми волосами, в черной сутане, он был недоволен и сильно хмурился. Я оглянулась: ты сидел в машине и все смотрел в сторону, даже не видел, что здесь твой друг.

– Вам нужно реже видеться, – сказал Ангел без предисловий. – Для начала.

– Но он мне нужен, – тихо, почти с мольбой проговорила я. – А я – ему.

– Так не должно быть. У вас ничего не получится. Вокруг вас стены. Оно и к лучшему. – Мне показалось, что он посмотрел на меня с сочувствием, но почти тут же вернул лицу суровое выражение и его взгляд стал холодным. – Вам обоим не мешало бы вспомнить, как и почему появились эти стены.

Он оттеснил меня, постучал по окну машины и открыл дверцу; ты удивленно посмотрел на него, потом улыбнулся мне и помахал рукой на прощание. Ангел сел рядом и уже хотел дать команду ехать, но я успела придержать захлопывающуюся дверцу.

– От Ангела ожидаешь получить не только наставление, но и полезный совет.

Как жаль, что я не задала прямого вопроса («что мне делать без него?», «как я смогу прожить?»), а только вымолвила эту фразу, такую странную и непонятную для тебя, не слышавшего нашего короткого разговора! Она ничего тебе не дала, а Ангел только пожал плечами и дал то, что я попросила, – полезный совет.

– Возьми горсть рябины, залей ее кипятком, добавь две ложки меда и выпей.

После этого вы с ним укатили. Я подняла голову и оглядела рябины, росшие в палисадниках. Плоды на них были ссохшимися и удручающе-черными.

Валькирии дома не оказалось, и я сразу легла спать. Но вскоре проснулась. За окном царила водянистая серость, занавески легко колыхались из-за сквозняка, просачивающегося сквозь щели. Я чувствовала себя плохо, ведь после ночи на кладбище еще не поправилась. С болью в горле и груди надо было что-то делать, так что я взяла на кухне плетеную корзинку, вытряхнула из нее засохшие корки хлеба и остатки печенья и отправилась на улицу.

Глупо надеяться, что за тот час, пока я дремала, прошло несколько месяцев и рябины успели оправиться после мучительного сна и нарастили на своих веточках красные шарики ягод, но, быть может, птицы скажут мне, куда отправиться на поиски. Так я думала, только ход этих мыслей был неправильным и бесполезным, потому что, открыв тяжелую дверь подъезда и переступив порог, я оказалась не во дворе дома двенадцать по улице Ленинградской, а в смутно знакомом мне месте, просторном и окруженном деревьями; я бывала здесь прежде, но тогда царила зима и всюду лежал снег. Сейчас снег растаял, и тяжело было сразу понять, где именно я очутилась.

Вокруг раскинулись грязно-серые хляби, у редких снежных прогалин отдающие неестественной синевой, напомнившей мне наш незабвенный напиток из греческих букв. Голые ветви тонкоствольных деревьев уныло поникли, чуть набухшие от влаги и спускающие вниз мутные капли воды. Под некоторыми из них лежали гроздья полусгнивших ягод, зацепившиеся за остатки мокрого снега и наполовину ушедшие в грязные глубины талой воды, кое-где изборожденной тонкими бурыми линиями. Над всем этим разносилось режущее ухо «сви-ри-ри».

Я посмотрела, откуда оно раздавалось, и, как и в прошлый раз, увидела впереди что-то, завернутое в старую ткань. Оно все еще лежало там, промокшее, и на нем снова сидели свиристели, время от времени пикирующие на свою добычу с ближайших деревьев, и с упоением ели, однако темно-красные струйки уже не стекали с их клювов, в них были зажаты ошметки чего-то, они сочились жидкостью, но не кровоточили.

Знакомый свиристель приземлился на мою протянутую руку.

– Ты опять здесь, – сказал он сердито. Ну точь-в-точь твой Ангел! Почему-то все очень строги ко мне.

– Я пришла за рябиной, – ответила я.

– Здесь больше нет рябины, – сказал свиристель.

– А что вы тогда едите? – спросила я.

– Иди и посмотри, – сказал свиристель, распушил перья и вернулся к своим товарищам.

Мне не хотелось идти, повсюду было очень мокро, но непонятный предмет впереди притягивал взгляд. Как будто в детстве нашла коробку, заваленную снегом, и была сжигаема любопытством, но не могла до нее добраться, а потом через целую жизнь, взрослой, пришла на то же место и увидела – вот же она, теперь я могу до нее дойти и посмотреть, что там. Хотя и раньше могла, мне просто не приходило это в голову, да и было жутковато, ведь свиристели прилетели из преисподней, и с клювов у них тогда стекала кровь.

Сейчас все немного изменилось; может, изменилась я сама или, скорее, меня изменил ты, потому что я покрепче зажала в руке дурацкую плетеную корзинку и сделала шаг. Нога тут же провалилась в талую воду и грязь чуть не по самое колено, это было настоящее болото, холодное и мерзкое, обхватывающее со всех сторон. Но я выдернула ногу из этой топи и пошла дальше. Вода и грязь просачивались в обувь, пропитывали мерзкой жижей одежду и кожу. Кое-где сквозь жуткую муть с редкими бурыми нитями проглядывала земля, и иногда на ней виднелись выброшенные или потерянные кем-то предметы, наверное, осенью или летом, но казалось, что прошло уже много-много лет с тех пор, как они покинули своих владельцев. Я видела обертку из-под шоколада, осколки бутылочного стекла, фигурку, вырезанную из дерева. Потом заметила металлический отблеск и поняла, что это ключ.

Мне тут же вспомнились ключи, которые искала твоя умершая сестра, а еще те, которые я отдала твоим родителям. И, конечно, те, что хранились у тебя в ящичках. Ты, должно быть, тоже хотел отдать их, ведь твои мать и отец так надеются, что Лилия вернется и обрадуется, когда увидит столько ключей. Как было удержаться после такого! Я глубоко вздохнула, закатала рукав пальто и свитера и опустила руку в талое болото. Дотянуться до ключа было непросто, еще сложнее – выдернуть его из земли, но у меня получилось. Это оказался старый ключ с колечком, от шкафа или от старинного сундука. Я положила его в корзинку и пошла дальше.

Следующий ключ попался мне через три шага, другой лежал чуть в стороне. Ноги уже почти ничего не чувствовали, рука онемела от холода, и меня мутило при взгляде на темные воды, но я каждый раз наклонялась и доставала найденный ключ. Один раз я увидела тонкую серебряную цепочку, прилепившуюся к гладкому камню, но не подняла ее, потому что в этом не было смысла, она не нужна ни тебе, ни мне. Я обрадовалась, увидев, что из-под этого камня выглядывает ключ, с трудом вытащила его; камень дернулся, цепочка соскользнула, и оказалось, что на этой цепочке тоже был ключ. Маленький, ржавый, со сколом на одной из бороздок, наверняка уже бесполезный, поскольку не способен ничего открыть, но все же это ключ, поэтому я забрала и цепочку тоже. Когда я добралась до цели, у меня была уже полная корзинка самых разных ключей.

Стоило приблизиться, как свиристели разлетелись по своим веточкам и сверху воззрились на меня маленькими глазками, ожидая, что же я буду делать. А что мне было делать?

С такого близкого расстояния ясно, что ткань – это не просто ткань, а длинный пуховик, давным-давно замерзший, оттаявший и промокший. Мне не хотелось обходить непонятный сверток по надоевшей топи, чтобы взглянуть, что же там такое, и рука все равно была отвратительно грязна. Я взялась ею за то, что когда-то было капюшоном с оторочкой из меха, и с силой потянула на себя. Сверток подался довольно легко, потому что и без того колыхался в воде.

Первым моим порывом было отступить на шаг, но ноги вросли в землю, и пришлось стоять так близко и смотреть на полуразложившееся тело. От кожи уже почти ничего не осталось, это была какая-то склизкая пленка, обтягивающая череп, но еще виднелись светлые волосы, и вдруг стало понятно, что мне знакомы и эти волосы, и этот пуховик. Как-то так получилось, что девушка с посиневшими губами, которая забрала у меня расческу, считая, что это ее расческа, уже давно лежала здесь, мертвая и почти сгнившая в талом болоте, и свиристели за неимением лучшего клевали ошметки ее разложившейся плоти.

– А может, они просто похожи. Были похожи.

Это я произнесла вслух, потом повернулась и пошла, с трудом переставляя ноги, в обратном направлении. Я больше не пыталась ничего рассмотреть в мутной воде и спиной чувствовала, что свиристели провожают меня внимательными взглядами.

У самого выхода из топкой рощи я оглянулась и заметила на одном из деревьев неприметную табличку с надписью «улица Ангела Разиэля».

Оставалось только посетовать на свою глупость. Ведь не запутайся я в ангельских чинах, твой Ангел при первой же нашей встрече сообщил бы мне о том, что такое место есть. И, наверное, присовокупил бы к этому, что от него надо держаться подальше.

Я как во сне добрела до своего подъезда и благополучно вернулась в квартиру. Поставила корзинку с ключами на подоконник и приоткрыла окно. Хлябей за ним не было, из-за туч выглянуло солнце, снега не осталось, только небольшие спекшиеся горки в палисадниках, по двору ездили машины и ходили люди. Я надеялась, что поток свежего воздуха выветрит тлетворный дух, занесенный мной в квартиру. Потом скинула с себя мокрую и грязную одежду и долго сидела в горячей ванне, размышляя, что бы такого почитать о том, почему так выходит. На улице нет воды и снега, и уж тем более болот, прошло совсем немного времени, но вот я снова дома, и моя одежда выглядит так, словно я выбралась из самой настоящей топи, и на мне запах тления, а в руках – плетеная корзинка с ключами, потемневшими от воды и грязи.

Но ничего толкового мне в голову не пришло. Люди не любят думать и рассуждать о странностях, и с какой-то стороны это правильно. Если бы только они выбирали этот путь почаще! Однако нет, им во что бы то ни стало нужно знать, почему выходит так и эдак, и только если что-то не умещается в общепринятые рамки, они спешно списывают это на неловкое «показалось» и уходят от опасного предмета, грозящего разрушить их представление об окружающем мире, которое, к слову, никуда не годится. Что это за представление такое, если, например, разговор с Ангелом кажется странным, невозможным! Именно таким его счел мой новый отец.

Когда я выбралась из ванны, по квартире вместе с детскими криками и шумом машин проносился холодный свежий ветер. Я пошла закрыть окно. Плетеная корзинка по-прежнему стояла на подоконнике, только лежали в ней не ключи, а крупные гроздья ярко-красной рябины.

Вскоре домой вернулась Валькирия. Мне показалось, что она выглядит расстроенной, но эта нотка печали враз превратилась в целое озеро неподдельного горя, когда она разглядела меня – простуженную, с медово-рябиновым напитком в руках и рассказом о кладбище наготове. И хотя болезнь моя уже успела перейти в отступление, поскольку ни одна бацилла на свете не сможет удерживать свои позиции, когда отравленный ею организм пускается в рискованное путешествие по слякотным болотам и запускает в ледяную жижу ноги и голые руки, а история о кладбище только собиралась рассказываться, Валькирия как будто увидела все заранее, причем в самом пагубном свете. Она переживала и никак не могла отделаться от назойливой тревоги. Я решила успокоить ее и поведала о своем маленьком приключении без излишних подробностей, всего в нескольких предложениях, и о походе за рябиной, конечно, не заикнулась вовсе. Но Валькирия почему-то расстроилась еще больше и даже завела прежнюю тему.

– Не злись, пожалуйста, – сказала она дрожащим голосом. – Просто я так беспокоюсь. Но… Ты уверена, что с этим Чтецом безопасно?

Какие глупые вопросы иногда задает моя Валькирия! Что может быть опасного в общении с человеком, который читает книги мертвым?

Но она и в самом деле почему-то была так напугана, что я решила придержать эмоции при себе.

– Конечно, безопасно, – заверила я. – Вот если бы я общалась с троеградцами – тогда другое дело. Я видела их кусочек кладбища. Жутко!

Мои слова не больно помогли. Меня это не особенно удивило, я уже давно привыкла к тому, что люди ни во что не ставят троеградскую угрозу, предпочитают просто не видеть ее, не думать о предстоящей войне.

Время шло, рябина подходила к концу, мое самочувствие улучшалось, а Валькирия все была как на иголках. Ты стал ее видением, призраком, всюду преследовавшим ее измученное сознание; она была уверена, что ты таишь угрозу и что Ару предупреждал непременно о тебе, и, значит, я нахожусь в страшной опасности. Она не хотела ничего слушать и говорить толком тоже ничего не хотела, только в волнении рассекала квартиру, закрывала и открывала окна и двери, плакала то от злости, то от страха. Я не знала, чем ей помочь и как ее убедить.

Как-то утром я решила в очередной раз попытаться отвлечь ее от тягостных мыслей. Выбрала самое простое и обыденное: посетовала, что рябина кончилась, а новую взять негде.

– Ну, где-то же они ее набрали, – рассеянно проговорила Валькирия. – Может, еще принесут. Ты ведь можешь у них попросить.

– У кого «у них»? – не поняла я.

– Ну, тот, с девочкой, что принес тебе рябину.

Я нахмурилась.

– Я не видела, кто принес мне рябину. Корзинка стояла на подоконнике, а когда я вернулась из ванной, в ней была рябина.

– Правда? – удивилась Валькирия. – Я как раз шла мимо дома и увидела. Прямо под окном стояла маленькая девочка. Она пыталась подпрыгнуть… Так смешно было. Конечно, ей никогда не дотянуться до окна! Я хотела узнать, что ей нужно, но меня опередили: Чтец подошел…

– Чтец?

– Довольно высокий, с каштановыми волосами, в руке книга в светло-голубой обложке… Чтец?

– Чтец, – подтвердила я.

– Он спросил, что ей нужно, девочка ответила, что ключи. Чтец сказал, нельзя вот так забирать что-то без спроса. И если ей очень нужны ключи, следует дать что-то взамен. Девочка протянула ему мешочек с рябиной. Он высыпал ключи из корзинки в подол ее пальто, а в корзинку положил рябину. Я думала, ты на кухне была и все видела, окно ведь было открыто…

История о появлении рябины вызвала у меня недоумение. Если ты и впрямь приходил, почему не позвал меня? Или звал, но я не слышала? И что за маленькая девочка, которой ты так легко отдал ключи? Разве ты не собирал их для родителей, питающих светлую надежду, что однажды их дочка вернется?

– Похоже, всем на свете вдруг срочно понадобились ключи, – сказала я вслух. – Интересно, зачем?

– Наверное, есть дверь, которую надо поскорее открыть, – предположила Валькирия.

Допив последний напиток из последней рябины, я провалилась в сон и через какое-то необычно затяжное время очнулась в Темных Коридорах. Мне показалось, будто в них что-то изменилось, или, скорее, во мне; чувства сгустились, темнота – тоже, душу тревожило чувство опасности, но оно не вытеснило неуемного желания поиска. Я побежала. Мой путь ничем не отличался от всех предыдущих. Поворот, лестница, поворот, широкий коридор, узкий, лестница, коридор, коридор… И мерзкое ощущение, что кто-то неотступно следует за мной по пятам. Взлетая по очередной лестнице, я услышала не столь уж далекое эхо шагов у себя за спиной. Но страха не ощущалось, только неуемное желание отыскать что-то разгорелось в разы жарче и заставило бежать еще быстрее.

Я неслась как могла стремительно и в какой-то момент на полной скорости врезалась в стену – ведь в коридорах по-прежнему было темно. Эхо шагов становилось все ближе. Каким-то чудом я разглядела, что коридор простирается в двух направлениях, но ноги наотрез отказывались двигаться наугад. Меня охватила небывалая сосредоточенность, сердце выбивало такую резкую дробь, что казалось, вот-вот остановится.

Куда же свернуть? От этого выбора зависело все.

Я посмотрела направо. В просачивающемся откуда-то сером свете виднелась лестница, уходящая вверх, в проем, полный всепоглощающей темноты, один вид которой вызывал ужас. В левой стороне такая же лестница уходила вниз, и тоже в пугающую тьму.

Шаги приближались. Я все еще не знала, куда пойти, и появилось осознание, что если я ошибусь направлением, то не смогу вернуться. Но быть обнаруженной несравненно страшнее. Все-таки я сделала шаг вправо, но не двинулась дальше, а прижалась к стене.

Мой преследователь оказался ловчее меня – он остановился прежде, чем врезался в стену. Дальше он не пошел. Я догадалась, что он тоже не знает, куда повернуть. До меня донесся едва слышный шорох, и я поняла – он водит по стене руками, словно слепой. Должно быть, надеялся обнаружить какие-нибудь подсказки, но тщетно.

Я проснулась совершенно здоровой, поэтому могла не переживать больше о том, где достать рябину. Однако на душе было неспокойно. Темные Коридоры всегда оставляли после себя тяжелое впечатление, но на сей раз они как будто положили внутрь меня тлеющий уголь, шипящий и выбрасывающий искры сомнения, беспокойства и страха. Эти искры больно обжигали, заставляли голову идти кругом. Когда я поднималась, то даже опасно качнулась.

Валькирии снова не было дома. Что-то дало мне понять: нет довольно давно. Я обошла квартиру. Все прибрано, в комнате Валькирии – слабый запах краски, мольберт не отвернут к стене, как обычно, а прикрыт большим полотнищем. Интересно взглянуть на ее законченную работу, над которой она трудилась столько времени, но я не стала этого делать – вдруг она все-таки не была доведена до совершенства и Валькирия огорчится?

Я сверилась со временем и электронным календарем. Оказалось, что я поставила новый рекорд пребывания в Темных Коридорах! Прошла целая неделя. И все бы ничего, но неизвестный, тоже что-то ищущий, не выходил у меня из головы. Кто это был? Такой же несчастный скиталец, как я, или некто иной, знающий больше и имеющий конкретную цель? Мне думалось, что правильнее второй вариант. Что-то в зловещем эхе торопливых шагов заставляло меня быть почти уверенной в этом…

С час я водила расческой по волосам. Беспокойное ископаемое, выбрасывающее в мои внутренности обжигающие искры, сменилось радостно-тревожным звоном. Для порядка я уделила расчесыванию еще минут пятнадцать, потом подошла к окну и отодвинула занавеску. Так и есть! Ты стоял напротив моего дома, держа в руке книгу в светло-голубой обложке.

Я принялась собираться и еще полчаса спустя влетела в твои объятия.

– Ты видел, кто принес мне рябину? – спросила я первым делом.

Ты удивленно воззрился на меня.

– Какую рябину?

– Валькирия говорит, ты говорил с маленькой девочкой, которая отдала мне рябину, – пояснила я.

Ты на минуту задумался.

– Я видел девочку около твоего дома, – вспомнил ты. – Помнишь? Мы сидели в машине. Я заметил, что за углом дома кто-то прячется, будто наблюдает за нами, но это оказалась совсем маленькая девочка. Я с ней не говорил – мы же сразу уехали…

– Да, с Ангелом, – кивнула я. – Это было не в тот день. Наверное, Валькирия что-то напутала.

Ты взял меня за руку – простое, очень теплое движение, – и мы направились к твоей машине. По пути ты остановился у кофейни и купил мне кофе, заметив, что я выгляжу не очень бодро. Я пожаловалась тебе на Темные Коридоры, но неприятное чувство, вызванное ими, не выдержало сокрушительного потока горько-пряного напитка, полного вишневого оттенка и аромата корицы. Раздражающий шипящий уголек заискрил последний раз и потух. Рядом с тобой не было места мрачным тревогам!

– Сегодня меня попросили прочесть эту историю, – сказал ты, уже когда мы выехали за город. – Посмотри, сможешь?

Ты протянул мне книгу в бумажной обложке, на которой было выведено ≪Φλαυίου Ἰωσήπου ἱστορία Ἰουδαϊκοῦ πολέμου πρὸς Ῥωμαίους βιβλία≫. Я уже видела ее у тебя в комнате. Тогда любопытство заставило меня заглянуть под небрежную обертку, но под ней оказался мягкий переплет матово-черного цвета, на котором не было ни единого слова.

– Это «Иудейская война» Флавия? – спросила я.

– Нет, – ответил ты, не отрывая взгляда от дороги. – Я хотел спрятать эту книгу. Первое, что попалось на глаза – вот эта обложка на «Иудейской войне», я сделал ее, потому что переплет был плохим. Сорвал с нее и обернул эту книгу, а потом забыл о ней. Но недавно меня попросили прочесть именно ее. Большая удача, что она у меня оказалась.

Я открыла книгу. Титульный лист пустовал, дальше сразу начинался текст. Язык был странным – он читался легко, но заключал в себе словесный узор, извивался и разветвлялся, придавая привычным выражениям незнакомое, внеземное звучание, певучее и глубокое.

– Я могу прочитать, – сказала я. – Но как удивительно это написано! Что это за книга?

Ты начал рассказывать мне историю о том, как появилась эта книга, из каких краев до нас долетели певучие слова, овеянные скорбью, и поистине поразителен был твой рассказ о том, как она оказалась у тебя и почему ты постарался спрятать ее от случайного взгляда постороннего. Дорога пролетела совсем незаметно, и даже когда мы остановились у ворот кладбища, еще долго сидели в машине – ты, рассказчик истории, и я, восторженный слушатель. После такого мне вдвойне захотелось составить тебе компанию в нелегком деле Чтеца и оживить голосом написанные строки старой книги, хотя я совсем не была уверена, что смогу стать достойным помощником и не разочаровать того, кто попросил тебя прочитать эту историю.

– А ты видишь их, когда читаешь? – спросила я, следом за тобой проходя мимо Защитника (и в этот раз я почувствовала страх и его желание преградить мне дорогу, но при тебе он сдержался, и мы благополучно прошествовали дальше).

– Вижу, но больше чувствую, – ответил ты. – Я ведь смотрю в книгу.

Мы пришли на то самое место, где я когда-то провела несколько не самых приятных часов, ставших своеобразным откупом за возможность послушать твое чтение. Вечер уже вступил в свои права, солнечные лучи озаряли своим зернистым светом полукружье могил и большой памятник со ступенями и креслом из тяжелых каменных плит, на котором в задумчивой позе раскинулся уже знакомый мне старик. Я несколько смутилась, опасаясь, что взгляд упрется в его мраморное лицо и не сможет от него оторваться, а ночное приключение превратится из воспоминания в жуткую иллюзию. Но стоило нам подойти поближе, и старик, привстав, кивнул нам.

– Здравствуйте, Старый Чтец, – поздоровалась я. – Еще раз спасибо, что выручили меня. Надеюсь, вы не против, что я сегодня тоже почитаю.

– Дело ваше, – сказал старик и посмотрел на тебя. – Но настоящим Чтецом тебе не стать, – обратился он уже лично ко мне. – Ты ведь Птицелов, а Птицеловы не бывают Чтецами. Так же, как и Искатели не могут стать Птицеловами, а Чтецы – Искателями.

– Я и не собираюсь, – заверила я. – Просто хочу немного помочь.

– Я понял, – сказал старик. – Ты хочешь почитать с Маркусом. Что ж, читайте.

Он уселся на свой престол из гранитных плит, а ты раскрыл книгу и сказал, что мы с тобой будем читать по одной странице и что делать это нужно выразительно, иначе слушатели заскучают. Я пообещала стараться изо всех сил, и мы с тобой принялись за дело.

История Троеграда (в сокращении, перевод с греческого)

«Мы создали рай на земле», – так испокон веков говорили троеградцы. И почти в любую эпоху они могли сказать с чистой совестью, что это сущая правда. Правда, ознаменовывающаяся вспышками великих противостояний и шумных побед, политая кровью и засыпанная останками бесчисленного числа великих героев и случайных людей, вставших на пути великой цели. За каждой победой рано или поздно следовало поражение, но великая цель оставалась великой.

Троеградцы никогда не считали, что рай должен быть на небе, что он там есть. Все, что их волновало, – это земля. Во все времена они с гордостью несли свое знамя и не оставляли попыток завершить свою миссию и воздвигнуть цветущую цивилизацию. У них никогда не было бога, только они сами. Они сами – вот то священное, что у них было, и они берегли это как могли. На их знамени – три гордых лика, смотрящие вдаль, на рай на земле, который они должны создать. Они создавали его не один раз, и каждые несколько столетий Троеград расцветал.

Первой их попыткой, которую история сохранила для грядущих поколений, был чудесный сад Далтараэтрон. Троеградцы, которых тогда называли иначе, насаждали его медленно, пытаясь осознать, как должен выглядеть рай на земле. Что-то, не похожее на бесплодную пустыню, что-то, зачаровывающее глаз и могущее дать человеку еду и место для сна. В глубоких раздумьях возводили они этот сад, и он разрастался все больше, пока не началась буря и не свалила несколько деревьев. Немногим позже мимо проходили путешественники, мужчина и женщина. Они были голодны, поэтому вошли в сад и сорвали несколько плодов. Это вывело троеградцев из многолетней задумчивости, и они погнали чужаков прочь. Потом они взяли деревья, упавшие после бури, и возвели вокруг сада ограду.

Им стало понятно, что сад нужно охранять, если они не хотят, чтобы его разоряли. Чтобы охранять сад, нужно находиться снаружи. Но где тогда жить? Троеградцы принялись возводить вокруг сада дома. Они никогда больше не впадали в задумчивость, их снедало неуемное желание защитить свои владения. Так вокруг чудесного сада вырос город. Он был окружен тремя высокими башнями, возведенными для защиты, и поэтому был назван Троеградом, а люди, построившие его, стали называть себя троеградцами. В то время на земле не было ни одного города, который по могуществу своему мог соперничать с Троеградом. Но люди сторонились его: у каждого народа были свои боги и своя вера, а у троеградцев не было ничего, только они сами. В глазах других людей это «ничего» не могли заполнить ни вино, льющееся рекой, ни богатые урожаи, ни горы драгоценных сокровищ.

Троеградцы были довольны этим. В их сообщество не закрадывались чужаки. Сами они не отрицали существования богов, но относились к ним с презрением. Их религией стала цель, раз и навсегда увековечившаяся в сознании троеградцев после многолетней задумчивости: создать рай на земле. Это простое учение гласило, что жизнь возможна только во имя исполнения этой задачи. Каждый троеградец должен положить жизнь на то, чтобы создать рай, но действовать он должен не в одиночку, а в сообществе с другими троеградцами, потому что один человек ничего не сумеет достичь.

Понятие о рае не могло ограничиться только представлением о нем. Нарисовав у себя в головах прекрасные картины, люди воплощали их в реальность, но через некоторое время находили, что до рая еще далеко. Так сад Далтараэтрон оказался забыт. Троеградцы взялись расширять свои владения, захватывать другие земли, возводить новые города. Ведь раю, думали они, следует быть большим. В нем должны царить наши законы. Ведь это наш рай.

Люди на захваченных землях погибали. Иногда им выпадал шанс остаться, но тогда они должны были принимать законы нового рая, вторгнувшегося в их жизнь огнем и мечом. Троеградцы снискали себе славу жестоких захватчиков…

Спустя много лет их огромная империя достигла своего расцвета и, вдоволь накупавшись в нем, начала рушиться. Никто не оставил записей о том, как это случилось. Быть может, никто так и не понял. Просто постепенно огромное государство расползлось по швам, города стали чахнуть и разрушаться, люди – уходить. В конце концов огромная и могущественная империя превратилась в руины, которые занесло песками.

Следующее упоминание о троеградцах относится к царству шумеров. И по сей день ученые бьются над вопросом, откуда пришли шумеры, какими силами воздвигли цивилизацию и какое название эта цивилизация носила. Но до чего же прост ответ на эту сложнейшую историческую проблему! Это была одна из последующих попыток (о, сколько их предпринималось!) троеградцев вернуть себе утраченное величие. Обосновавшись в долине Тигра и Евфрата, отпрыски троеградцев, памятуя о своих предках, начали с упорством возводить новый мир. Их первым городом стал Эреду. Они основали его в память о прекрасном саде Далтараэтроне и потому назвали первым городом мира. В последующих поколениях эта мысль изгладила из памяти троеградцев их первую попытку создать рай на земле.

Долгое время троеградцы пребывали в уверенности, что еще немного – и они смогут объявить свое творение завершенным. Но по никому не известной причине их царство вновь скатилось с вершины благополучия… Троеградцы могли полностью исчезнуть, если бы не два человека, изгнанные из города Кадингирры.

Старика Уду судили за то, что он смущал народ рассказами о Далтараэтроне. Он призывал людей вернуться на землю своего рождения и найти прекрасный сад, остаться там и заботиться о нем по самую вечность, ни с кем больше не воюя, ничего не добиваясь, ведь этот небольшой островок и был самым настоящим раем – другого быть уже не может.

Власти пришли в ярость. Слова старика показались вздором: кроме него, все давным-давно растеряли воспоминания предков о саде. А еще говорят, что правители боялись Уду, потому что он умел творить чудеса. Его изгнали, и с ним ушел его внук Моло – единственный, кто принимал рассказы Уду близко к сердцу.

Изгнанники прибились к западным людям, называвшими себя детьми Шета. Уду сделал так, что они с Моло свободно заговорили на их языке, и те приняли их за своих. Вместе с ними они пасли скот и мирились с мыслью, что никогда не вернутся к своим собратьям. Но Уду внушал Моло, чтобы он запер в своем разуме видение прекрасного Далтараэтрона и передал его своим детям. Чтобы однажды троеградцы все-таки вернулись туда, к раю – единственной цели своего существования.

Моло послушал его. Уду знал, что внук все исполнит, и в благодарность одарил Моло способностью творить чудесные вещи, как и он. Рассказывают, что когда маленький мальчик из чужого племени расплакался, потому что не мог приманить птицу, Моло легким взмахом руки превратил его плач в птичий щебет. Или что когда его служанка потеряла принадлежащую ему золотую цепь и отказалась ее искать, Моло сделал так, что она, не помня себя, несколько лет бродила по округе, ища злосчастную цепочку. Из-за этих и других чудес почти все племена считали Моло посланником бога – каждый своего.

Многие годы спустя сыновья Шета вторглись в страну троеградцев и захватили ее. К тому времени Уду умер, но мстительный Моло был с ними. Решив наказать тех, кто когда-то не прислушался к рассказам Уду, он повелел убить всех детей Кадингирры. Перед разрушенной городской стеной развели огромный костер, и Моло сам выхватывал детей из толпы и бросал их в огонь.

Когда последняя его жертва сгорела дотла, Моло обратился ко всем со словами: «Зато теперь вы будете счастливыми. У вас появятся другие дети, и они будут жить в другом городе. Город, который будут сравнивать с раем на земле. И этот город будет начинаться с врат. – Он показал на пробоину в городской стене. – Здесь воздвигнут столь прекрасные врата, что их назовут вратами Бога».

С той поры город стал называться Вавилон, что означает «Врата Бога», и он и в самом деле стал прекрасным, а по окрестным землям поползли слухи, что если сжечь ребенка во имя Моло, то обиталище твое станет таким прекрасным, что его будут сравнивать с раем на земле. И люди сжигали своих детей, произнося имя Моло. Или Молох – так они его звали.

О чем думал Моло, поступая так? Об этом уже никто никогда не узнает. Но вот что он сделал. Заронив в сознание троеградцев и сыновей Шета мысль о том, что они могут достичь рая на земле, он забрал своих детей и ушел. Исчез, не сказав им ни слова о Далтараэтроне. Хранил в своем сердце обиду за старика Уду? Или обрел дар прорицания и знал, как все случится? Это и по сей день остается неузнанным. Может, Уду и Моло вовсе и не были троеградцами, а только хотели, чтобы те вернулись туда, откуда пришли?..

А троеградцы, растворившись в амореях, как они называли сыновей Шета, продолжали напоминать друг другу о рае. И снова добились своего. Они сумели дать мощный толчок к развитию огромного царства. Не раз оно бывало разрушено, но неуклонно стремилось к давно поставленной цели. И много веков спустя достигло ее – Вавилонское царство, обитель троеградцев, превратилось в рай на земле.

Но словно злой рок преследовал несчастных. Достигнув пика своего расцвета, царство пало. Прекрасный Вавилон постепенно превратился в руины и был занесен песками, как когда-то славный Троеград.

Однако истинные троеградцы никогда не сдаются. Незадолго до того, как царство окончательно рухнуло, они позвали людей за собой. И многие ушли вместе с ними, чтобы однажды появиться снова и воздвигнуть рай на земле.

Они появились. Самой мощной их попыткой стало образование Римской империи, превратившееся в многовековую головную боль для всего мира. Вдохновляясь победами, переживая поражения, троеградцы долго не оставляли своей затеи – во что бы то ни стало превратить империю в рай, хотя все говорило о том, что это едва ли возможно. Они не поклонялись языческим богам, они не стали христианами – они по-прежнему ни во что не верили, но троеградцев было всего несколько десятков, тогда как империю населяли миллионы людей, с которыми они совсем не хотели делиться своими планами. Они не повторяли вавилонских ошибок. Троеградцы, взяли они себе за правило, это троеградцы, а другие люди – это другие люди. Мы создаем рай на земле, а они есть инструменты, которых мы в благодарность за помощь селим в нашем раю.

Только люди, не зная о цели, совсем не думали о рае… И империя все глубже уходила в грязь.

Троеградцы серьезно размышляли над этим вопросом в Средние века и находились в глубокой растерянности. Их цель никогда не будет осуществлена, это ясно. Их слишком мало, а другим людям нельзя доверять идею рая.

Тогда же, не то как чудо, не то как плод отчаяния, появилась легенда. Говорят, ее принес с собой старый истощенный человек, называвший себя потомком некоего Моло. Он нашел остальных троеградцев и рассказал им о том, что они не смогут воздвигнуть рай на земле, потому что он уже есть, и этот рай – прекрасный сад Далтараэтрон, который до сих пор цветет рядом с похороненными в песках руинами Троеграда. Он заявил, что был там. И что на земле не может существовать ничего более прекрасного. Вернуться он уже не мог, все силы он отдал на то, чтобы отыскать других троеградцев и поведать им, воскресить в них давно стертые воспоминания предков, дабы они могли отправиться в место, которому принадлежат…

Обрадованные троеградцы спросили, как же им найти прекрасный сад. Старик сказал, что об этом рассказано в книге, которую когда-то написал Моло. В ней есть все, от истории и подробного описания троеградских городов до карты, на которой указано, где именно находится их родина. Книга, конечно, не должна попасть не в те руки, ведь каждому захочется добраться до рая, тогда как он создан троеградцами и принадлежит только им, поэтому она надежно спрятана и он, старик, пришел сюда рассказать о том, где именно. Я могу представить, как троеградцы от нетерпеливого волнения подались вперед…

Дальше истории разнятся. Кто-то говорит, что старик умер до того, как успел сказать хоть слово о местоположении книги. Кто-то утверждает, что он все же успел что-то сообщить. И что книгу находили, но не троеградцы, и прятали от них же, а те не переставали ее искать.

Ради этого великого поиска – или книги, или самого сада – они продолжили строить царства, создавать цивилизации. Их государство давно уже не было единым городом за мощными стенами. Троеградцы рассеялись по земле, но не теряли друг с другом связи, и если страны вдруг стали союзниками в великой войне, вы знаете, это потому, что встретились два троеградца.

Неисчислимое множество людей погибло от их рук. Без веры во что-либо, жестокие и неумолимые, они силой пробивали себе дорогу к своему раю. И если во время войны сжигали детей, то вы знаете, что это кровь Моло говорит в них, и боль от потери страны, которую они построили и так и не смогли обрести, потому что однажды захотели большего.

И все беды земные и войны не прекратятся до той поры, пока троеградцы не найдут дорогу домой.

Читать с выражением суховатый исторический текст, лишь изредка сдобренный эмоциями неведомого автора, было очень тяжело, но в твоих устах невыразительные строки превращались в прочувствавенный монолог, сильный и трогательный. Я пыталась не отставать, но мне казалось, что получается у меня скверно. Зато крупицы диалогов, бóльшая часть которых принадлежала старому Уду и его внуку Моло, почти все достались мне, и я сама удивилась, с какими сильными эмоциями прочла их, словно на мгновение превратилась в персонажей. Мне даже стало неловко, когда я вдруг поймала себя на том, что с большим воодушевлением кричу на все кладбище: «Здесь воздвигнут столь прекрасные врата, что их назовут вратами Бога!» Но, в смущении оглянувшись, я увидела твою улыбку и одобрительный кивок Старого Чтеца.

Мы читали несколько часов подряд, ничего вокруг не видя и не слыша. Когда книга переходила к тебе, я не могла оторвать от тебя взгляда. Только один раз я случайно отвлеклась от текста и краем глаза увидела, как мне почудилось, что-то светлое среди могил, будто там вдруг выросли призрачные деревья. Но я не придала этому значения: что может быть увлекательнее истории Троеграда, известной лишь единицам, а читать с тобой было настоящим упоением.

Последняя страница досталась мне. Я с некоторой грустью прочла финальную фразу, закрыла книгу и подняла глаза, словно надеялась на аплодисменты слушателей.

Аплодисментов не последовало. Слушатели были задумчивы и печальны, но что удивительнее всего – видимы. Светлые, почти белые человеческие фигуры расположились кто как: некоторые стояли, облокотившись на надгробия, другие сидели на земле. Их было очень, очень много, насколько хватало глаз. Дальше всего, со стороны троеградской части кладбища, собрались воины, но и они сейчас выглядели больше понурыми, чем грозными.

Я на минуту зажмурилась, думая, что видение рассеется, и оно и в самом деле рассеялось.

– У тебя неплохо получилось, – похвалил меня Старый Чтец.

– Здесь же не все троеградцы? – спросила я.

– Не все, конечно, – ответил ты. – Хотя я читал, что самое первое кладбище на этом месте было троеградское. Но, думаю, книга понравилась всем, кто тут есть сейчас.

– Мне тоже, – согласилась я. – Даже не знала, что у троеградцев такая грустная история. Если бы знала, может, я бы меньше предостерегала всех от них.

– Не теряй бдительности, – посоветовал ты. – Да, у них грустная история, но это не значит, что они не опасны. Наоборот. У них есть цель, и они будут достигать ее любыми путями.

– Верно, – вздохнула я. – Не зря в конце сказано, что беды и войны не прекратятся, пока они не добьются своего. Скорее бы уже добились.

Ты посмотрел на полукружье могил и сказал:

– Тот, кто просил почитать эту книгу, кивнул.

Мы попрощались со Старым Чтецом, который снова застыл на своем троне из гранитных плит, и, взявшись за руки, пошли к выходу с кладбища. Уже почти стемнело, но все еще можно было разглядеть тропу; да и если бы нет, с тобой мне было совсем не страшно, хотя когда мы проходили мимо Защитника, меня неожиданно пробрала дрожь, и я еще долго чувствовала спиной укоризненный взгляд, адресованный лично мне. Но мне было слишком хорошо, чтобы волноваться из-за этого. Ведь я так долго слушала твое великолепное чтение и даже сама принимала участие в нем! Это было прекрасно, и я почувствовала себя готовой всю оставшуюся жизнь посвятить тому, чтобы стоять на кладбище рядом с тобой, зачарованно слушать твое чтение на любом языке мира, пусть я его и совсем не пойму, а потом брать из твоих рук книгу, скользить глазами по строчкам и громко выговаривать сильные слова…

Но день волшебного кладбищенского чтения завершился совсем не волшебно. Выйдя за ворота, мы увидели Ангела. Он стоял перед твоей машиной и смотрел на нас почти с гневом.

– Этого не должно быть! – сказал он властным, не терпящим возражения тоном и указал на меня. – Ты не имел права!

– Ничего страшного не случилось, – ответил ты.

– С меня хватит! Ты должен прекратить это. – Глаза Ангела сузились от злости. – Прекратить немедленно. Это мое последнее слово.

Произнеся это, он действительно повернулся и пошел прочь по дороге, утопавшей в сгущающейся темноте.

– Эй! – позвал ты.

Он не обернулся. Тогда ты сделал несколько шагов и прокричал что есть сил:

– Асфодель!

Безрезультатно. Ангел скрылся во мраке вместе с дорогой, берущей свое начало от троеградского кладбища.

Мы в полном молчании добрались до города. Я несколько раз собиралась что-то сказать, но останавливала себя. Любая из заготовленных фраз была бы просто глупым и бесполезным эхом извинения.

«Доберется ли Ангел до дома?»

Конечно, доберется, это же Ангел.

«Извини, что настояла на чтениях».

Но что толку, если мы уже читали и Ангел уже разозлился.

«Имеет ли он право приказывать тебе?»

Может, и не имеет, но невооруженным глазом видно – для тебя это важно. Еще бы нет, быть Чтецом и иметь в друзьях Ангела – такое не может быть неважным.

Машина остановилась у моего дома. И ты, глядя прямо перед собой, сказал то, что мне меньше всего на свете хотелось услышать и чего я подсознательно ожидала:

– Он прав. Это нужно прекратить. Все равно вокруг нас стены. Раны снова могут открыться.

Я молчала. Меня вдруг охватила дрожь, легкая и даже приятная, совершенно неожиданные волны энтузиазма и торжества прибили все остальные эмоции к берегу сознания. А все потому, что я понимала, знала – ты говоришь это, но все внутри тебя протестует! Ты хочешь, чтобы я осталась с тобой! Я нужна тебе, ты не сможешь без меня жить.

Но я понимала и то, как важно для тебя быть Чтецом. Если бы ты перестал им быть, то потерял бы свою сущность. Я должна уступить твоим словам, чтобы помочь тебе. Но как это тяжело!

Ты с грустью посмотрел на меня, в твоем взгляде читалась опаска. Ты не хотел причинять мне боль, но был уверен, что делаешь это ради нашего общего блага. Тем более, мои шрамы были гораздо свежее твоих и, значит, для меня все опаснее, чем для тебя.

– Ангел беспокоится за тебя, – сказала я. – Почему так сильно?

Некоторое время ты молчал, совсем как тогда, когда я предложила читать вместе. Ты снова не знал, стоит ли говорить правду.

У нас обоих были страшные секреты, о которых не должна знать ни одна живая душа.

Но на этот раз молчание слишком затянулось, и я поняла, что ты не ответишь.

– Мы не будем видеться?

Ты немного встряхнулся и подарил мне неуверенную улыбку.

– Почему? Будем… Асфодель прав, это нужно прекратить… Но ведь ничего страшного, если мы будем иногда видеться. – Ты помолчал еще немного, потом, уже увереннее, проговорил: – Через пару дней мы встретимся снова. Я хочу тебе кое-что подарить. И тогда я расскажу свой секрет.

– Хорошо, а я расскажу свой.

На этом страшном обещании мы простились. Ни поцелуя, ни касания, я просто открыла дверцу и вышла. Шрамы саднили, сердце кровоточило, но почему-то во мне зрела уверенность: нет, еще ничего не кончилось. Ты был нужен мне как воздух, а я – тебе. Ангел глубоко ошибается, если думает, что может помешать этому. Мы найдем способ разрушить стены, мы будем вместе и никогда не расстанемся. А пока ты и твой Ангел можете говорить все что угодно. Говорите, что ничего не выйдет, что я не нужна тебе, что обо всем надо забыть. Говорите! Обманывайте самих себя!

Вдохновленная этими вызывающими фразами, наполнившими мою голову, я стремительно и гордо прошла к своему подъезду. У палисадника стоял Он. Краем глаза я заметила, что Он сделал движение, собирался подойти ко мне, но не решился. Аура решимости, исходящая от меня, никому бы не позволила приблизиться в этот момент, а Ему, нет, ему – тем более. Удивительно и то, что сердце, дрожа о тебе, не обратило на него никакого внимания. Прочь! Ему нет места в моей жизни.

Я вошла в квартиру. Темно и тихо. Меня начало клонить в сон. Путешествие по Темным Коридорам на этот раз было коротким, но не менее жутким, чем предыдущее. Я просто сидела, прижавшись к холодной шершавой стене, слушала шорох чужих шагов – кто-то ходил вдоль стены напротив и шарил по ней руками – и оглушительное биение собственного сердца и гадала, куда нужно повернуть, когда неизвестный уйдет. Но уйдет ли? Я улавливала его тяжелое дыхание. Вместе с ним до меня доносилось пугающее эхо, поднимающееся откуда-то из глубин темного лабиринта. Было одиноко и страшно.

Прошло много времени, прежде чем человек отошел от стены, в ярости треснул по ней кулаком, повернулся и побрел прочь. Я встала. Его уход мало что изменил, я все еще не знала, куда повернуть, а от этого выбора, я помнила, зависело все. Направо (забыть о тебе, остаться в безопасности стен, навсегда похоронить страшный секрет)? Налево (продолжать идти вперед, разрушить стены, чего бы это ни стоило, признаться в своем злодеянии)?

Я проснулась. Вокруг по-прежнему было темно и тихо. Я с удивлением узнала, что прошел всего день после моего прихода. Как странно, обычно в Темных Коридорах я проводила гораздо больше времени! Впрочем, на этот раз я не бежала, а сидела, и, может, поэтому время пребывания там сократилось.

Приводя себя в порядок с особой медлительностью, я пыталась понять, что же там могло происходить, что ждало меня в переплетении темных тоннелей и бесконечных лестниц. Люди не оказываются в подобных местах просто так. Если это, как мне думалось, наказание, то и оно должно чем-то кончиться. Или наказание именно в том, чтобы до конца жизни плутать в мрачных извилинах, из которых нет выхода? Но если его нет, что я ищу? Почему мне так важно сделать этот злосчастный выбор и повернуть в определенную сторону? Что будет, если я ошибусь? Что ждет меня, если выберу правильно? Что…

Хлопнула входная дверь. Я отложила расческу и оглянулась, ожидая, что войдет Валькирия. Но это была не она, а тот странный человек, который видел Ару и потом наблюдал за мной. Рыжие волосы и борода, нелепые очки в пластиковой оправе с толстыми стеклами, неприятная и зловещая улыбка.

– Так-так-так, – сказал он, поправляя очки. – Весьма мило.

Он оглядел мою комнату и хмыкнул. Затем повернулся и вышел. Я встала и двинулась следом. В коридоре у приоткрытой двери стоял еще один человек. Совсем еще юноша, но довольно высокий, со стрижеными каштановыми волосами, в темном пальто. Он смущенно мялся и теребил ручку замка. Хотел что-то сказать, но рыжий быстро прошел мимо него, и мне пришлось сделать то же самое.

Мы зашли в комнату Валькирии. Он огляделся, поцокал языком и провозгласил:

– Ничего.

Юноша из передней с виноватым видом заглянул к нам и прошептал:

– Nothing. Nada. Rien. Niente. Ingenting[8].

– Вот именно. – Вид у рыжего стал сердитым. Он посмотрел на меня и осведомился:

– Вас не беспокоит, что здесь ничего нет, Антонина?

– Меня можно называть Птицеловом, – сказала я.

– Нельзя, – возразил рыжий. – Птицелов – я.

– Мы оба люди, почему бы обоим не быть Птицеловами. – Я пожала плечами. Этот человек мне не нравился, от него исходили угроза и пугающий дух сумасшествия, источник которого затаился где-то между водянистыми глазами и толстыми стеклами очков. – Почти все имена – фальшивые. У вас тоже наверняка есть фальшивое имя.

– Антоний, – подтвердил он.

– И от того, что мы оба Птицеловы, никуда не деться.

– Не деться. – Он кругом обошел комнату, скользя взглядом по стенам, присматриваясь к полкам, подоконнику, краскам Валькирии и стаканам с цветной водой, расставленным тут и там. Этот Антоний явно что-то искал, но не нашел, и, круто повернувшись, снова посмотрел на меня, все еще противно улыбаясь, это отталкивало. – Так вас не беспокоит, что здесь ничего нет?

– А что здесь должно быть?

– Как минимум здесь должна быть ваша Валькирия. И ответ на вопрос, который она должна дать. Ответ!

Юноша из коридора робко промямлил:

– Responsum. Antwort. Vastaus. Resposta. Válasz.

– Да, ответ, – проговорил Антоний-Птицелов, теперь уже мрачно. – Его нет. Хотя…

Он в который раз обшарил глазами комнату, приметил мольберт, повернутый к стене, приподнял грязную белую простынь, которой тот был накрыт, и заглянул под нее.

– И тут его нет. Вам тоже следовало бы побеспокоиться об этом, Антонина. Вы замешаны в этом самым непосредственным образом. В общем-то, все Птицеловы замешаны, так или иначе, – он поправил очки, – и хотя хороших Птицеловов не так уж мало, в отличие от Чтецов, вы определенно выделяетесь среди прочих. Не ко всем Птицеловам прилетают райские птицы. Птица сказала вам что-нибудь важное?

– Это наше с птицей личное дело, – возразила я.

– Так и думал. – Антоний хмыкнул, умудрившись одновременно выдавить что-то вроде смешка или фырканья. – Но я вижу, что ответа вы не знаете, иначе достал бы его из вас любыми способами.

– А о каком ответе речь и почему его должна дать именно Валькирия? – спросила я. – Может, я бы вам и сказала, если бы знала. Если вам так уж нужно.

– Этот ответ мне необходим больше всего на свете, – почти прорычал он. – Валькирия должна дать его только потому, что для этого и существуют Валькирии – указывать нужное направление. И это единственная Валькирия, которую нам с вами удалось отыскать. На редкость бесполезная, если хотите знать! Сколько я ни требовал у нее ответа, она так и не пожелала его дать.

– Вы говорили с Валькирией? – Это известие неприятно меня удивило.

– И не один раз. Но она не сказала мне ни единого слова. Тогда я потребовал дать ответ вам, уж я бы, поверьте, вытряс его из вас. Вижу, и этого она не сделала. Как сделает – появлюсь снова. Всего хорошего.

Он направился к выходу. Это меня обрадовало, потому как мало приятного, когда в твою квартиру вламывается незнакомый человек, да еще не один, ведет себя как хозяин и сыплет угрожающими фразами. Но сказанное им вселило в сердце тревогу, и я окликнула его:

– А какой вопрос?

Антоний остановился, оглянулся и скосил на меня снисходительный взгляд.

– Куда летят птицы?

– Можно ведь просто спросить у птиц.

– Эти птицы ни с кем не говорят, и мы их не видим. Их видят только Валькирии. Что ж, ищите ее, а я пока разберусь с Искателем.

С этими словами он ушел. Юноша виновато посмотрел на меня, даже кивнул на прощание и вышел за ним.

На следующий день я отправилась на встречу с тобой и только тогда отвлеклась от невеселых мыслей. Какая бы печальная причина ни послужила поводом для встречи, я была так счастлива тебя видеть! Хотела броситься к тебе в объятия, но поймала твой предостерегающий взгляд и остановилась.

Глупый, ты совсем не знал о том, что на меня свалилось. Я тебя не винила. Мне не хотелось тебя ранить, и если пока ты считал, что я могу это сделать, я не должна приближаться к тебе. Но я верю, пройдет время, и все изменится… Стены разрушатся… Или, когда мы вымолвим друг другу наши самые страшные секреты, вырастет еще по одной ограде?

Ты мягко улыбнулся мне. Свято верил, что так будет лучше для нас обоих. Не хотел быть раненым, но еще меньше хотел ранить меня.

– Все хорошо? – спросил ты, словно все могло быть хорошо после того, как ты сказал, что нам лучше со всем покончить.

– Хорошо, – тем не менее подтвердила я. Ради тебя. Вера меня не оставила, но эта новая хрупкая стенка, искусственно, с большим старанием выстроенная между нами, причиняла сильную боль.

Ты как будто решил сделать мне еще хуже, хотя я и знала, что это не так. Ты просто бежал от возможности открыть старые шрамы и получить новые, бежал от опасности навредить мне и поэтому упрямо, как ребенок, повторял заданный самому себе – точнее, заданный тебе Ангелом – план:

– Это должно прекратиться. Но я хочу подарить тебе кое-что… На прощание.

Ты протянул мне что-то, завернутое в синий шелковый платок. Я развернула его; у меня на ладони лежал птичий череп, наверняка от того скелета, что я обнаружила у тебя в ванной.

Зачарованная вещицей и огромным значением подарка – ведь наша встреча началась с того, что нам обоим не хватает черепов, – я долго смотрела на него, а потом прикрыла второй ладонью и прижала к груди, чувствуя, как губы трогает улыбка, полная теп-лоты.

Но мне пришлось как можно скорее скрыть ее, чтобы ты не заволновался, не слишком ли сильно меня ранит наше расставание, не пойдет ли кровь.

– Спасибо. – Я подняла на тебя взгляд. – Но ты ведь сказал, что мы будем видеться?

– Нечасто, – ответил ты. – Может – иногда.

Я снова посмотрела на череп. Значит, ты решил проститься совсем. Боялся, что, если мы будем видеться, ты не сможешь устоять. Потому что я нужна тебе.

Если тебе кто-то нужен как воздух, можно попробовать избавиться от этой нужды, но человеческая природа берет свое и ты будешь страдать и биться, пока не сделаешь заветный глоток. Привыкнуть к отсутствию воздуха можно только одним способом – умереть.

Я собралась с силами и одарила тебя светлой улыбкой, делая вид, что у меня все отлично, я все понимаю и не так уж меня оно и печалит, это расставание. Мне далось это с немалым трудом, но я увидела растерянность в твоих глазах и поняла, что достигла успеха.

– Я хочу тебя спросить, – сказала я. – Мне было интересно, и я заглянула в ящики в твоем шкафу.

– Да? – удивился ты. – Ну ладно, это ничего. А что за вопрос?

– Там было белое перо… Большое…

– Да, – подтвердил ты.

– Это перо твоего Ангела?

Ты рассмеялся.

– Нет. Совсем нет. – Ты немного помолчал и добавил: – У Асфоделя черные крылья.

Я задумчиво кивнула.

Мы молча стояли друг против друга. Мимо проносились порывы влажного весеннего ветра. Оставалось только поведать свои тайны, а потом мы разойдемся, и неизвестно, когда увидимся снова. Никому не хотелось делать этот шаг, но в конце концов ты решился, подумав, видимо, что это окончательно и бесповоротно оттолкнет нас в разные стороны. Признаться, я сама этого очень боялась. Но как мы с тобой ошибались!

– Надо рассказать, – сказал ты.

– Надо, – согласилась я.

Ветер пригнал темные тучи. Заморосил дождь. Послышались раскаты грома.

– Пора бежать, – поежилась я. – А то снова понадобится рябина, только где ее достать!

– Да… Бежим.

И вместо душераздирающего откровения и слезного прощания ты махнул рукой и торопливо ушел, а я бросилась бежать прочь от тебя и от усиливающегося дождя. Но всего через минуту меня пронзило желание увидеть тебя снова, забыть обо всем, подбежать и прижаться к тебе…

Я остановилась и обернулась. За дымкой дождя еще был виден твой силуэт. Ты стоял на месте и говорил с кем-то. Твоим собеседником оказалась совсем маленькая девочка, из-под голубой шапки которой выбивались светлые волосы.

Мне послышался плач. Я посмотрела налево и увидела за углом дома ту самую девушку в синем пальто, которой я отдала найденную у тебя расческу и которую видела мертвой на улице Ангела Разиэля. Она наблюдала за тобой и девочкой и тихо плакала.

Странный звук стрелой вонзился в мое правое ухо. Я повернулась туда и увидела Птицелова-Антония. Он стоял, не обращая внимания на дождь, сунув руки в карманы джинсов, и неприятно улыбался.

В этот момент, когда мы все ненадолго образовали собой зловещую пентаграмму, мне показалось, что улицы наполнились туманом, только тебя больше не было со мной, чтобы бродить по ним, заполненным призрачной дымкой. Из-за твоего отсутствия меня окружила пустота, были только я и опасность, маячащая поодаль, и несколько загадочных силуэтов, принадлежащих людям, о природе которых я не знала и все же чувствовала – мы связаны…

Туман и накатившее головокружение сменились падением в бездну, за которым с укором наблюдал твой Ангел. Я хотела попросить его о помощи, но он сказал, что так лучше для нас всех, повернулся и ушел. За его спиной были сложены большие черные крылья, среди которых затерялось одно-единственное белое перо.

– Вам плохо? Ну, очнитесь же!

В голосе отчетливо слышалась паника, и, пожалев его обладателя, я вырвалась из тумана, чтобы успокоить несчастного.

Им оказался юноша, заходивший вместе с Антонием в мою квартиру и повторяющий за ним слова на разных языках. Он присел передо мной и беспокойно вглядывался в мое лицо, а я сидела на земле, привалившись к стене дома. Встав, я первым делом проверила, не потерялся ли череп, который ты дал мне. Потом огляделась. Дождь закончился, я промокла насквозь, вокруг не было никого, кроме этого мальчика.

В отличие от Антония, в нем совершенно не чувствовалось угрозы. Он был младше меня и тебя, стриженые каштановые волосы чуть встрепаны, бледное лицо печально, глаза горели волнением.

– Слава богу, – вздохнул он. – Давайте я провожу вас до дома… Хорошо?

Голос был пропитан испугом, и, снова ощутив жалость, я кивнула, хотя это мне бы стоило проводить его до дома, а никак не наоборот. Но он считал иначе и, спросив на то позволения, взял меня под руку – боялся, по его словам, что я упаду в обморок.

– Мне жаль, что так вышло, – бормотал он по дороге. – Я не хотел к вам вот так заходить, без спроса… И Валькирию вашу пугать тоже не хотел… Никого пугать не хотел…

– Ты-то не испугал, это точно, – ответила я. – Это все твой друг – Птицелов. – Я всмотрелась в своего спутника. Из кармана его пальто выглядывал край книги в светло-голубой обложке, и тут меня осенило: – Это ты забрал ключи с моего подоконника? Валькирия видела тебя.

– Не я… Девочка захотела, но я сказал, чтобы она хотя бы положила что-нибудь взамен. – Юноша отчаянно покраснел. – Нехорошо ведь вот так забирать без спроса.

– А ты сам-то кто? – поинтересовалась я.

– Я Чтец…

Я смерила его скептическим взглядом, так что он совсем смутился и пролепетал:

– Нет, не такой Чтец, как Маркус, конечно. Но я очень стараюсь… Видите ли, я не для того, чтобы мертвым… Мне надо прочесть книгу… Много книг, то есть одну. – Он совсем запутался. – Понимаете, вашего Чтеца таким сделал Ангел. А я вроде как сам. Антоний сказал, что я смогу, и у меня начало получаться. Ему очень нужен Чтец, и я им стал. Все это для того, чтобы прочитать книгу. Только чтобы ее найти, нужно прочитать много других книг. – Он тяжело вздохнул. – Это очень трудно, но я стараюсь, и у меня немного получается. Сам я ничего плохого делать не хочу. Я хочу читать книги.

– Но как можно сделать что-то плохое, читая книги? – удивилась я.

– Можно… Много плохого… Ведь надо найти и заполучить то, что нужно прочесть… Даже если не хочешь, стремление заставит тебя сотворить достаточно зла… Это ужасно, но таковы Чтецы.

– Как бы тогда люди не стали становиться Чтецами, – забеспокоилась я.

– Они не станут, – успокоил меня Юный Чтец. – Для этого нужно перейти грань. Прочитать много-много книг, и тогда откроется бесконечный путь… Чтобы по нему отправиться, придется заговорить на всех языках мира. Или на большинстве. Это очень тяжело, но иначе не получается. Чем больше книг читаешь, тем больше хочется еще и тем яснее понимаешь, что должен двигаться дальше. Постепенно рамками становится все – тема, жанр, в конце концов и язык. Чувствуешь себя как в тюрьме и делаешь все, чтобы выбраться оттуда.

– Понятно. – Я от души посочувствовала Юному Чтецу. – Хорошо, что я вовремя остановилась. После твоего рассказа мне кажется, что я была близка к тому, чтобы стать Чтецом.

После этих слов я вспомнила, как читала с тобой на кладбище и как хорошо нам было вместе, и замолчала, тая свое страдание. Но Юный Чтец, видимо, понял, потому что не стал ни о чем рассказывать. Он молча шел рядом, и в его молчании ощущалось глубокое сочувствие.

Юный Чтец довел меня до самого дома. Перед тем как уйти, он робко тронул меня за локоть и прошептал:

– Если возможно, избегайте Антония… Узнаете вы что-нибудь или нет… Он опасен, ради своей цели пойдет на что угодно… Даже если это что-то не очень-то нужно для достижения его цели. Понимаете?

– Понимаю. Спасибо. – Я помахала ему на прощание. – Ты тоже себя береги!

Бедняга виновато улыбнулся и быстрым шагом ушел прочь. Как мне было его жалко! Он понимал опасность истории, в которую ввязался, не хотел никому вредить, но не мог выпутаться из сетей коварного Птицелова.

Двор был пустынен. Я зашла в подъезд, подошла к двери своей квартиры и сразу заметила, что она не заперта на замок. Из ее глубины слышались чьи-то голоса. Мужские. Я посетовала, что моя квартира стала проходным двором, но и немного забеспокоилась. Что, если Антоний вернулся с подмогой и поджидал меня за дверью? Или это пришли другие Птицеловы, столь же коварные, и им тоже понадобился ответ на какой-то вопрос, хранящийся у Валькирии? Откуда у них всех взялись ключи от моей двери? Неужели это та девочка, которую одолела та же болезнь, что и когда-то твою сестренку, нашла среди собранных ключей и мои тоже и отдала их страждущим? Мне подумалось, что если так, то нужно обязательно встретиться с ней. Я бы попросила у нее ключи от твоей двери…

Но мяться на пороге – не дело, и я зашла – в конце концов, это мой дом.

Кто-то был в комнате Валькирии. Я направилась туда и замерла на пороге: видеть так много людей в своей обители мне давно не приходилось.

Двое в форме методично обыскивали шкафы и полки, заглядывали за мебель, поднимали занавески, ощупывали и простукивали окна и стены. Еще один, в обычных темных штанах и спортивной куртке, в нелепой кепке с чем-то вроде хохолка на затылке – хотя, может, это просто распустились нитки – стоял рядом с раскрытой тумбочкой и с задумчивым видом листал тетрадь.

Ближе всего к двери стояла моя мама, как всегда роскошно одетая и распространяющая вокруг себя упоительный аромат дорогих духов, но теперь еще и запах табачного дыма. В ее дрожащей руке была зажата длинная тонкая сигарета, и губы тоже дрожали. Она нервно притоптывала ногой, выбивая тонким каблуком причудливую дробь, и не сводила глаз с людей в форме. Рядом с ней стоял он, тоже очень напряженный.

Я потеряла дар речи, почувствовала тупую воспалительную боль в подживших шрамах, и мне захотелось разодрать их в кровь, удариться в слезы и убежать. Но это было невозможно, потому что ради нашего общего блага ты решил, что все кончено, и не захотел меня защитить. Куда же мне теперь было бежать? С другой стороны, мог ли ты знать, как все обернется?

Воспоминание о тебе, хоть и печальное, притупило боль и позволило мне взять себя в руки. Моим глазам даже удалось превратить вполне материального человека в зыбкое видение, на которое при должном желании можно было не обращать внимания.

– Привет! – поздоровалась я со всеми сразу. – Вы что-то ищете?

Двое мужчин на минуту отвлеклись от методичного обыска и с удивлением посмотрели на меня, словно это я зашла в чужую квартиру, а не они.

Он взволнованно сделал было шаг ко мне, но замешкался и вернулся на место. У мамы вырвался облегченный вздох.

– Вот и ты, наконец-то! – сказала она.

– Как будто меня не было год, – поделилась я, снова обращаясь ко всем сразу.

Двое полицейских, а это наверняка были полицейские, продолжили обшаривать вещи Валькирии. Мне это совсем не понравилось, тем более что я не услышала никаких объяснений. Но прежде чем успела сделать им замечание, ко мне подошел человек в штатском, кивнул моей матери и попросил меня присесть на диван. Я села, он устроился рядом со мной.

– Старший следователь Каимов, – представился он.

Я внимательно посмотрела на него, потом поднялась и хотела уйти. Но мама торопливо подошла, положила руку мне на плечо и с силой опустила меня обратно.

– Поговори с ним, – сказала она. – Так надо.

Этот тон мне, увы, был знаком, и пришлось смириться со своей нелегкой участью. Снова захотелось заплакать. Я подумала о том, как хорошо было бы, если бы ты был со мной, вдруг вошел в комнату, прижал меня к себе и велел всем выметаться отсюда, оставить нас одних. Все бы ушли, а мы убежали бы куда-нибудь далеко, подальше от них, и от твоего Ангела, и от Птицелова-Антония, вообще ото всех.

Но тебя не было, а были двое полицейских, следователь, мама и он.

– Я постараюсь не надоедать вам, – мягко проговорил старший следователь Каимов. – Но есть несколько вопросов, которые я обязан вам задать. Вы не волнуйтесь. Может, хотите чего-нибудь выпить? Чаю или кофе?

– Хочу кофе, – сказала я. – С вишневым соком, шоколадом, сливками и корицей. И добавьте, пожалуйста, немного меда – я попала под дождь.

Мама, поглядев на следователя, беспомощно пожала плечами. Он, я чувствовала, растерянно смотрел на меня. Когда мы были вместе, я пила только черный кофе, не позволяя добавлять даже сахар. Мне захотелось выкрикнуть со злорадством, что теперь все по-другому и ему никогда не узнать меня нынешнюю, но желание пропало так же быстро, как и возникло. Оно было заглушено мыслями о тебе. Только от тебя я могла принять и выпить кружку черного кофе без сахара, который ты готовил с умилительной неловкостью и сам почему-то никогда не пил, и я приняла и выпила тогда, на кухне, когда к тебе пришел Ангел и мы говорили о предопределенном… Ну почему, почему твой Асфодель никак не может понять, что мы не сможем жить друг без друга? Почему ты сам не хочешь этого признать?

– Все в порядке, – сказал старший следователь Каимов. – Я приготовлю вам кофе, а вы пока переоденьтесь в сухое.

Я встала и поплелась в свою комнату. Переоделась и долго приводила себя в порядок, последовательно используя всю вереницу бутылочек, стоящих у стены. Мне было плохо. Валькирия пропала, ты меня бросил, за мной охотился Антоний-Птицелов, в моей жизни снова возник он, хотя уж ему точно нечего было здесь делать. После всего, что он со мной сотворил, я удивилась, как не бросилась в истерику при его виде. Ведь я так боялась этой встречи, а потом все затмил ты, и все, что происходило вокруг нас… Но боль оставалась, тупая и давящая, она намертво вцепилась в сердце и наотрез отказывалась выходить. А теперь еще и этот старший следователь Каимов, с которым мне совершенно не хотелось беседовать.

Использовав и поставив с краю последний бутылек средства для укладки волос, я задумчиво посмотрела на свое отражение в зеркале и пообещала ему быть терпеливой и смелой. У меня своя жизнь, начавшаяся по-новому не без тяжелого труда, и я совершенно не собиралась отдавать ее кому-то и возвращаться в бездну боли. Тем более, когда все так странно, Антонию-Птицелову нужен некий ответ, его знает только Валькирия, а она исчезла…

Я вернулась в комнату и села на диван. Полицейские продолжали миллиметр за миллиметром осматривать вещи Валькирии. Старший следователь Каимов принес мне чашку кофе. Я сделала глоток. Все условия были соблюдены – вишневый сок, шоколад, сливки, корица, мед.

– Хорошо! – сказала я.

– И ни капли удивления, – попеняла мне мама. – Радуйся, что господин следователь оказался таким умельцем по части приготовления кофе.

– Почему я должна удивляться? У меня уже есть знакомый ангел, и он как-то дал мне хороший совет. Почему другому ангелу не дать мне хороший кофе?

– Вы считаете, что я ангел? – улыбнулся старший следователь Каимов.

– Конечно. А что, нет?

Атмосфера в комнате ощутимо сгустилась, полицейские даже отвлеклись от поиска и глянули на меня так, словно намеревались наброситься и связать по рукам и ногам, как буйнопомешанную. Странные люди!

Он поторопился разъяснить:

– Это из-за фамилии. Есть такой демон – Каим, или Камио. О нем рассказывается в средневековых трактатах.

– При чем тут тогда ангелы! – проворчал один из полицейских.

– Потому что все демоны – это падшие ангелы, – разъяснил он и это.

Я затрепетала от горького гнева. Как он смел напоминать о том, что наши мысли и души были заключены в одно русло! Нет, нет и нет! Больше такого не будет, он сам разрушил наше единение и не заслуживал того, чтобы та дивная сказка, едва не убившая меня, получила продолжение. Теперь моя душа была на третьем небе – вместе с твоей.

Так я подумала, но все же чувствовала, что связь все еще есть. Мы с ним были слишком похожи, чтобы она исчезла без остатка. Он по-прежнему мог понять с полуслова, о чем я думаю, а я могла понять – если бы захотела, – о чем думает он. Но, пожалуй, сейчас в моей жизни происходило много такого, чего был не в силах принять даже он. И ему предстояло узнать об этом из моего разговора со старшим следователем Каимовым.

– Пусть ангел, пусть демон – не суть, – сказал тот. – Главное, чтобы вы потрудились ответить на несколько моих вопросов – поверьте, это очень важно и в ваших же интересах… Вы готовы? Хорошо. Для начала – вы знаете, где в данный момент находится ваша… соседка?

– Валькирия? Нет, не знаю.

– Тогда, может, вы расскажете мне, как, где и когда вы с ней встретились?

– Не очень давно, – я призадумалась. – Я увидела ее на улице и предложила пожить у меня.

– Что заставило вас сделать это предложение? – уточнил старший следователь Каимов. – Она была бездомной?

– Не знаю, просто она выглядела так, будто ей нужно где-то пожить. – Я пожала плечами.

– То есть для вас нормально приглашать к себе в дом первого встречного?

– Ну да, если только первый встречный выглядит так, будто ему надо где-то пожить, – подтвердила я. – И если этот первый встречный мне нравится, конечно. Вот какого-нибудь Антония-Птицелова я бы не позвала, например. Он выглядит опасным, а Валькирия – она хорошая и милая.

– Она рассказывала что-нибудь о себе?

– Нет, а я не спрашивала.

– Почему вы называете ее Валькирией? – не отставал старший следователь Каимов. – Она так представилась?

– Что значит «представилась»? – я озадаченно посмотрела на него. – Сразу же понятно, что она – Валькирия.

Старший следователь Каимов вздохнул, забрал у меня пустую чашку, поставил ее на тумбочку, наклонился ко мне и с убийственно серьезным видом проговорил:

– Есть основания полагать, что эта девушка была замешана в одной нехорошей истории. Если это так, положение у нее сейчас трудное. Мы хотим найти ее, пока не случилось новой беды. Ну же, Антонина! Ваши близкие волнуются за вас. Возьмите себя в руки. Итак, вы можете сообщить нам что-нибудь о своей соседке?

– Не надо за меня волноваться. – Я обвела всех недоуменным взглядом. – А что вам сообщить о Валькирии, я не знаю. Она любит рисовать… Вот только если это.

– Это мы и сами заметили, – сказал один из полицейских. – Мы ничего подозрительного не нашли. Но, может, эти картины отдать на какую-нибудь экспертизу? Они странные.

Он повернул мольберт так, чтобы всем было видно. Я издала восторженный возглас. Валькирия не показывала мне эту работу завершенной, а она, оказывается, закончила ее, и как пророчески! На холсте была изображена я, на одной руке у меня сидела птица, а другая ладонь нарисовалась изогнутой так, что мы с Валькирией долгое время не могли решить, что же у меня там лежит. Теперь там был нарисован птичий череп. Точь-в-точь такой же, как тот, что подарил мне ты!

Я рассмеялась, и смеялась так долго, что на глазах выступили слезы. Милая моя Валькирия! Она все-таки знала ответ на вопрос и оставила его для меня, но так, чтобы не догадался Антоний-Птицелов. Только зачем же она исчезла? Мы могли бы вместе завершить эту историю, ее присутствие никогда не стало бы для меня лишним…

– С вами все в порядке? – спросил старший следователь Каимов.

– Да, – сказала я, успокаиваясь и вытирая глаза. – Старший следователь Каимов, Валькирию вы ищете зря. Она ушла и больше не вернется.

– Почему вы так решили? Вы все-таки что-то знаете?

– Валькирии существуют, чтобы дать ответ на вопрос, – разъяснила я.

– А не для того, чтобы провожать павших воинов в Валгаллу?

– Они также должны подавать питье, – добавила я. – Валькирия очень хорошо делала кофе.

– Вы меня как будто не слушаете. – Старший следователь Каимов тяжело вздохнул.

– Очень даже слушаю, – возразила я. – Но вы не понимаете, что то, что говорите вы, не противоречит тому, что говорю я. Ну, провожают Валькирии павших воинов. Значит, показывают направление. И ответ на вопрос, который должна была дать Валькирия – тоже направление. То есть функция одна и та же. Она ее выполнила и ушла, – сказала я с искренней грустью. – Она для себя с самого начала искала путь, никак не могла найти… А теперь исполнила свое предназначение и – нашла.

– Ясно все с вами, – мрачно проговорил старший следователь Каимов, точь-в-точь как когда-то сказал твой Ангел, забирая нас поутру от места встречи со свиристелем.

Он поднялся и заявил, что картины придется забрать. Двое полицейских были отправлены на поиски материала, в который получится надежно завернуть холсты (ибо я не преминула сообщить, что если они не вернут мне картины Валькирии или вернут поврежденными, пусть даже незначительно, я непременно попрошу с десяток змеешеек нанести им визит), а маму и его старший следователь Каимов попросил удалиться под тем предлогом, что хотел бы поговорить со мной наедине. Мама забеспокоилась и попросила не давить на меня, но старший следователь Каимов заверил, что не собирается вести допрос с пристрастием и сдаст ей меня в состоянии полного физического и психического здоровья. Ну или, во всяком случае, состоянии не худшем, чем то, в котором я нахожусь сейчас.

Когда все были выдворены, старший следователь Каимов плотно прикрыл дверь, снова исторг тяжелый вздох, снял с себя свою нелепую шапку, почесал голову и опять нахлобучил странный головной убор.

– Не для того вам был дан дар беседовать с птицами, – сказал он, – чтобы угрожать нашествием армии змеешеек.

– Сами виноваты. Пришли без приглашения, рылись в вещах моей Валькирии, а теперь еще и ее картины решили забрать!

– У них есть веские причины. Что касается вас, с чего вы вдруг решили, что знаете ответ на вопрос, который должна была дать, как вы ее называете, Валькирия?

– Потому что Валькирия еще давно нарисовала эту картину. – Я указала на холст на мольберте. – Но мы никак не могли решить, что я держу в руке. А теперь она догадалась и нарисовала череп… У меня есть такой же, – похвасталась я. Старший следователь Каимов скептически приподнял одну бровь, явно сомневаясь в ценности предмета. – Мы с самого начала говорили с ней и пришли к выводу, что ее путь – в рисовании. Теперь я удивляюсь, что не догадалась раньше: она оставила ответ в картине! Антоний-Птицелов заглядывал туда, – вспомнилось мне. – Значит, тоже подозревал.

– И что же он значит, этот ответ? – осведомился старший следователь Каимов.

– Пока не знаю, – призналась я. – Но обязательно разберусь. Вопрос был в том, куда летят птицы. Наверное, туда, куда указывает череп.

Я встала с дивана, подошла вплотную к картине и всмотрелась в нее.

– Этого маловато. – Старший следователь Каимов покачал головой, словно имел дело с неразумным ребенком. – С вашей неосведомленностью недостаточно знать, право или лево… На данный момент. Уверен, ваша Валькирия оставила вам более подробную подсказку. Посмотрите-ка.

Он взял тетрадь Валькирии, которую так сосредоточенно листал до моего прихода, и показал мне ее в открытом виде. На весь разворот черной шариковой ручкой был вырисован довольно-таки пустынный пейзаж, на котором, однако, виднелись деревья и стелилась трава. По этому черно-белому простору гордо выхаживали (на первом плане) и носились (на заднем плане) большие двуногие птицы. Валькирия всегда рисовала очень красивые и необычные картины, где жизнь плавно перетекала в геометрические, постоянно повторяющиеся формы. Однако здесь она превзошла саму себя – сплетенные преимущественно из треугольников и квадратов птицы завораживали и пугали одновременно. Но результат ее все равно не удовлетворил, потому что сбоку Валькирия пририсовала геометрического же человека, чья костлявая рука высовывалась из-под широкого балахона и тянулась к ближайшей птице, словно человек пытался ее приручить.

– Очевидно, что это Страна Моа, – сказал старший следователь Каимов. – А вот это что за человек, интересно знать?

– Очевидно, что это Мейстер Экхарт.

– Я свихнусь тут с вами. – Старший следователь Каимов зажмурился и крепко сжал переносицу двумя пальцами. – В общем, уезжайте, Антонина, к своему Мейстеру Экхарту или кому там еще, пока не случилось беды. Вас не зря предупреждали об опасности.

– Ару предупреждал, да. Но я не могу никуда уехать.

– Еще как можете. По-дружески сообщаю вам, что вашу Валькирию разыскивают только для того, чтобы прояснить трагические происшествия, связанные с ее семьей. Никто не собирается небо обрушивать, чтобы ее найти. Так что вперед, и с птичьим щебетом. Вы поняли, что это за место? – Он ткнул мне под нос раскрытую тетрадь. – Знаете, где находится Страна Моа?

Я задумалась, ощущая себя как на экзамене. Пришлось выуживать из-под пепла тонны похороненных знаний и спешно анализировать их. Получалось неважно и очень медленно, но мне помог Ару – а точнее, его слова.

– Оуэн? – наконец произнесла я.

– Оуэн, – кивнул старший следователь Каимов, очень довольный моим ответом. – Там и поймете, что к чему. А пока этого вашего «налево» – туда ведь указывает череп? – явно недостаточно. Толку от него тут…

Вернулись полицейские со стопками плоских картонных коробок и целым мотком полиэтилена. Они принялись упаковывать картины Валькирии с такой осторожностью, что мне стало немного смешно. Они действительно испугались и действовали так, будто имели дело с шедеврами Леонардо да Винчи, хотя я вполне удовлетворилась бы тем, чтобы они свернули холсты в один рулон и спрятали его в пакет.

Забрали они и тетради Валькирии, и вообще почти все ее вещи. Без них в комнате сразу стало пусто, и я загрустила. Но старшему следователю Каимову напоследок улыбнулась. Насколько же должен был опуститься ангел – или демон, неважно, – чтобы работать на такой невеселой должности! Наверное, он, как и Асфодель, был чьим-то хранителем… Вероятно даже, моим, хотя я никогда не видела его прежде.

– Все хорошо? – спросила мама, когда остались только мы с ней и он.

– Да, – сказала я. – Но мне нужны деньги. Много денег. Без Валькирии будет скучно. Я думала, она все-таки вернется.

Последние фразы я произнесла совершенно искренне и просто потому, что они пришли мне в голову, но мама и он, видимо, подумали, что я собираюсь развлекать себя приземленными материальными благами, потому что оба активно порылись в карманах и сумках, попросили подождать, отправились к банкомату, а по возвращении протянули мне по пачке банкнот. Сначала я хотела отказаться от его денег, ведь я всегда твердила, что мне от него ничего не нужно, но в последний момент все-таки передумала. Он ужасно поступил со мной, и, если подумать, всей его жизни не хватит, чтобы расплатиться за вред, который он причинил. Раз так, можно взять хотя бы эту малость, тем более что она может мне пригодиться.

Я сказала, что устала и хочу спать. Мама еще раз уточнила, хорошо ли я себя чувствую, все ли в порядке, и, получив утвердительные ответы, они ушли. Я была довольна собой – встреча с ним прошла вполне хорошо, я практически не подала виду, что он существует. И пусть отголоски беды еще настигали меня время от времени, мысли больше были заняты тобой… Как жаль, что все получилось именно так, что, если бы не стена и наше обещание, меня бы давно смело волной всепоглощающей боли, и что из-за этого ты не мог отправиться со мной в путешествие. Впрочем, ты хотел, чтобы мы отошли друг от друга, и, кто знает, может, это не только ангельское решение и твой страх, но и судьба. Стоит побыть по разные стороны мира, чтобы понять, насколько мы нужны друг другу. Ты будешь доволен… А у меня появится время подумать, что делать дальше, как разрушить наши стены и сделать нас счастливыми, не гневя при этом чернокрылого Асфоделя.

Первым делом я достала из-под половицы припрятанный паспорт Валькирии. Как хорошо, что полицейские его не нашли, и старший следователь Каимов прозрачно намекнул мне, что я могу им воспользоваться для выезда из страны. Если подумать, мы с Валькирией внешне немного походим друг на друга, покраску волос еще никто не отменял, и всегда можно сослаться на то, что неважно получился на фотографии, тем более это было довольно давно.

Потом я взяла небольшую сумку, сложила туда все самое-самое необходимое, включая, конечно, череп и пять бутылочек из того, что стояло у стены в моей спальне. Руки чесались взять больше, но тогда сумка становилась тяжеловатой.

В завершение я скинула туда же все деньги, которые нашла в доме. Вот и все – так мало нужно, чтобы пуститься на край света. Нужна, правда, еще храбрость, но мне ее заменяло принятое решение, твердое и непоколебимое. Уехать, вернуться, а потом… Хотелось бы верить, что быть с тобой до прихода всадников Апокалипсиса, но кто знает, чем обернется моя поездка? Признаться, я боялась, что за время разлуки смогу понять, что легче убежать… Не возвращаться… Смириться с еще одной потерей. Это сложно, но не невозможно – спасибо стенам, которые мне теперь так хотелось разрушить.

Я взяла сумку, выбежала на улицу и почти бегом направилась по дороге, по которой еще совсем недавно меня заботливо вел Юный Чтец, рассказывая свою сбивчивую и трогательную историю о любви к книгам.

Дождь уже закончился, солнечный свет играл в глубоких лужах. Пасмурный день превратился в золотистый и свежий вечер, так и пророчащий новые свершения… и грозящий вызвать ностальгическую тоску. Балансировать между этими двумя крайностями было крайне тяжело, и я почти рухнула в сторону новых свершений и необычно бодрого настроения, и без того казавшегося мне неуместным, когда увидела тебя.

Ты стоял, как мне показалось, там же, где мы расстались несколько часов назад, как будто с той минуты и не думал двигаться с места. Ты смотрел куда-то в сторону, вид твой был задумчив, печален и окружен плотным облаком недавней трагедии.

Я опустила взгляд, собираясь, прежде чем подойти к тебе, стереть с лица бодрую улыбку. Глаза уперлись в кровавые брызги на асфальте. Они длинной загогулиной следовали от камешка к камешку, ближе к луже стекались в одно сплошное пятно и тонули в ней. Там что-то сверкнуло; я нагнулась и подняла ключ на цепочке. Тот самый, который нашла на улице Ангела Разиэля, и тот самый, что оказался в корзинке на подоконнике вместе с другими найденными ключами.

Не отерев ключ от воды и крови, я сунула его в карман пальто и подошла к тебе.

– Что случилось?

Ты вздрогнул и обернулся. Приятно было заметить, что черты лица у тебя чуть расслабились и, кажется, при одном моем виде ты почувствовал себя лучше, хотя и пытался не показать этого.

– Помнишь девочку? Ты говорила, что видела ее у своего окна.

– Да, – подтвердила я. – А когда уходила сегодня, то оглянулась и увидела ее рядом с тобой.

– Она подошла ко мне, я даже не расслышал, что она сказала… Потом повернулась и побежала. Там, – ты указал на кровавые разводы на асфальте, – ее сбила машина. Не знаю, как такое могло произойти. Никто ничего не успел понять…

– Насмерть? – расстроилась я.

– Не знаю, ее увезли на «Скорой». Тут долго шло разбирательство, и я почему-то не мог заставить себя уйти. Ладно. – Ты вымученно улыбнулся и постарался сделать свой взгляд строгим. – Зачем ты вернулась? Мы же вроде договорились, что больше не будем видеться.

– И не будем! – пообещала я и указала на сумку. – Я в аэропорт. Уезжаю.

Твое лицо претерпело чудесные изменения. Нарочитая суровость сменилась недоверием, потом – неприятным удивлением и, наконец, чистой, незамутненной яростью.

– Нет! – Ты схватил меня за плечи с такой силой, что мне стало больно. – Ты никуда не поедешь!

– Почему это?

– Ты не можешь уехать! Ты нужна мне! – Ты практически выкрикнул это и сильно встряхнул меня.

Должно быть, выражение моего лица тоже менялось стремительно – сначала легкий испуг, удивление и – счастливая, понимающая улыбка.

Я нужна тебе! Ты и мысли не допускаешь, что можешь больше меня не увидеть.

Увидев мою улыбку, ты разжал пальцы и стал выглядеть совсем потерянным.

– Ты мне тоже нужен, – сказала я. – Сейчас я должна уехать, но обязательно вернусь, и у нас все будет хорошо.

Мы немного помолчали.

– Давай все-таки расскажем свои секреты, – предложила я. – У нас будет время, чтобы подумать о них.

– Ладно, – согласился ты, все еще переводя напряженный взгляд с моего лица на сумку и обратно – не верил, что я действительно уеду и что какое-то время ты при всем желании не сможешь меня увидеть. – Но ты ведь все равно вернешься, каким бы он ни оказался?

– Конечно! Я могла бы спросить у тебя то же самое. Останешься ли ты, если я расскажу тебе.

– Ладно, – повторил ты уже задумчиво, поднял на меня глаза, в которых в этот момент убийственная серьезность могла посоперничать с серьезностью твоего Ангела, и сказал: – У меня была девушка. Ее звали Лилия.

– Светловолосая? – я вспомнила владелицу расчески.

– Да. Я убил ее. – Ты подумал и счел нужным уточнить: – Буквально.

В голове само собой всплыло следующее воспоминание – о полуразложившемся трупе на улице Ангела Разиэля. Мне ужасно хотелось поддержать тебя: взять за руку, обнять. Как некстати твой Асфодель велел нам отойти друг от друга! А ведь я ни на секунду не испытала страха. Любой в забытьи может убить того, кто причинил ему боль. Если кто-то вдруг скажет, что это неправда, то он не знает, что такое настоящая боль.

– У меня была дочь, – открыла я свой секрет. – Ее звали Лилия. Я убила ее. Буквально. – Мое уточнение прозвучало более жалко, чем твое: – Я не хотела, но так получилось.

Ты кивнул. Я заметила, что твоя рука непроизвольно дрогнула, – ты тоже захотел меня утешить.

– Как странно, – продолжила я. – Наши секреты прозвучали почти одинаково!

– Да уж. – Ты вымученно улыбнулся. – Возвращайся скорее, ладно?

– Вернусь как только смогу, – пообещала я.

Я с трудом сдержала еще один порыв броситься тебе на шею, махнула рукой и, придерживая сумку, побежала, боясь остановиться хотя бы на секунду и повернуть голову. Если бы я оглянулась и увидела тебя, то уже не смогла бы уехать, упустила бы свой шанс, как Орфей упустил Эвридику, и кто знает, возможно, это погубило бы всех нас.

Но все обошлось. Когда я решилась остановиться и с опаской оглянулась, то увидела только вымокший город, серый и безликий, по которому скользили, тщетно пытаясь оживить его, золотистые лучи заходящего солнца. Лишь одно действительно прибавляло ему жизни – звонкое и зловещее «сви-ри-ри», вдруг громкой переливчатой песней разнесшееся по пустеющим улицам.

Вложение

[протокол беседы с гражданкой Р-й, шесть месяцев после происшествия]

Для начала расскажите о себе. О своей семье, отношениях внутри семьи.

Я родилась в поселке Н***. Его центром был сахарный завод, почти все жители поселка работали там. Мои родители в том числе. Когда мне было шесть, они развелись и отец увез меня в город. Мама осталась в поселке и продолжала работать в заводской лаборатории. В нашей семье никогда не было особых конфликтов, а развод отец объяснял просто: они с мамой больше не могли жить вместе. Так что обошлось без скандалов и моральных травм. Родители бо́льшую часть дня были на работе, за мной присматривали либо бабушка, либо соседка. Я не была привязана к ним слишком сильно.

Вы виделись с матерью после развода родителей?

Отец возил меня к ней примерно пару раз в месяц. Сама она почему-то никогда не приезжала. Не могу сказать, что это было для меня важно. Не помню особой радости от этих встреч или нетерпения. Расстройства тоже не помню. Поездки как поездки. Мы пили чай, мама задавала простые вопросы – как дела в школе, с кем дружу и так далее. Я отвечала. Душевного общения не было, просто обмен фактами.

Вам не казалось это странным? Все-таки мать, наверняка вам было с чем сравнивать.

Ну, у моих подружек, конечно, были мамаши, которые с ними постоянно сюсюкали. Или которые запрещали им все на свете. Мне и то, и другое казалось диким. Отец в меру интересовался моими делами, почти никогда ничего не запрещал, если я делала что-то не так – старался спокойно объяснить, почему так нельзя. Мама так же спокойно расспрашивала о моих успехах. Меня это всегда устраивало. Когда кто-то из взрослых узнавал о том, что я живу с отцом, и начинал мне сочувствовать, я этого не понимала. Подружки, наоборот, завидовали мне. Я никогда не страдала от семейных скандалов и не была стеснена в средствах. Если мне хотелось что-нибудь купить, а у отца не было денег, я звонила матери, и она всегда присылала.

Часто ли повторялись такие ситуации?

Нет. Отец никогда не говорил о матери ничего плохого, но ему не нравилось, когда я общалась с ней без его ведома. Когда я повзрослела, это стало особенно заметно. Сам он тоже не любил связываться с ней без серьезного повода.

Вы не спрашивали у отца, в чем причина такого отношения? И что все же послужило поводом для развода?

Не спрашивала. Старого объяснения мне было вполне достаточно – не могут жить вместе, и все тут. Никогда не приходило в голову углубляться в этот вопрос. Я ведь не хотела, чтобы они снова сошлись. Мне и так жилось хорошо. Так зачем углубляться в причины? Я задумалась о них уже потом, когда стала жить с матерью. И еще разок позже – когда произошла эта дикая история.

Как получилось, что вы стали жить с матерью?

Когда мне исполнилось восемнадцать, отец умер от рака желудка. Я оканчивала школу, на носу были экзамены в университет. Я была в отчаянии, не знала, что делать, куда деваться. От безысходности позвонила матери. Она тут же приехала. Мне запомнилось, что она была очень спокойна и уверена в себе. Сказала, что обо всем позаботится, и действительно сразу все взяла в свои руки.

Вы не подумали о том, что ею двигало? Что она рассчитывала на часть наследства?

Мне кажется – и казалось тогда, – что ею двигали только материнские чувства. Отец завещал все мне, но это была не слишком значительная сумма. Квартира, в которой мы с отцом жили все это время, принадлежала матери, как оказалось. Она сказала, что намерена перебраться в город и хотела бы пожить со мной, но если я против, она снимет себе жилье. Я была не против, после смерти отца мне страшновато было оставаться одной. Мы с ней прожили вместе два года. Не могу сказать ничего плохого об этом времени, но тогда я начала замечать в матери кое-какие странности. Тогда мне и подумалось, что, быть может, именно в них была причина развода родителей.

В чем выражались эти странности?

Мне сейчас сложно вспомнить что-нибудь конкретное… Просто в целом создавалось такое впечатление… Ну, например, она напевала песни на каком-то странном языке, а когда я спрашивала, что это за язык, она умолкала и прижимала палец к губам, будто это невесть какая тайна. Но согласитесь, какой бы язык это ни был, что плохого в его знании? Потом, она еще часто говорила сама с собой, стоя у окна. И все в таком роде. Еще она плохо спала. Часто я ее заставала на кухне среди ночи, она курила, руки ее подрагивали. В таких случаях она всегда говорила, что ей снились темные коридоры. Или какие-то ключи. Я пыталась как-то принять участие, спрашивала, не нервный срыв ли у нее. Но она отмахивалась и говорила, что это у нее давно и не стоит беспокоиться.

Вы не думали, что она может быть психически нездоровой? Ведь вы, получается, совсем ее не знали.

Да, не знала. Мне, конечно, приходили в голову такие мысли, но я не считала, что это требует особого внимания. Все же сумасшедшие обычно не сознают, что ведут себя ненормально, а мама сознавала. Если я ее заставала за чем-то таким, она сразу успокаивала меня, говорила, что это ее причуды. В конце концов я перестала обращать на это внимание. Ничего страшного ведь не происходило.

То есть у нее не было периодов забытья, она не страдала сомнамбулизмом? Не подвергала ли она опасности себя или других?

Нет, такого я не замечала никогда. Даже мелочей. Ну, там невыключенной плиты например, незакрытой двери. Хотя прожила-то я с мамой всего года два. Я поступила в университет, изучала менеджмент. Мне тогда это все очень нравилось. В университете я познакомилась с молодым человеком и переехала к нему. Вскоре у нас родилась дочь.

Вы не вступали в законный брак?

Нет, ни мне, ни ему этого не хотелось. Думаю, здесь сказались отношения моих собственных родителей. Я считала нормальным, когда муж и жена находятся на расстоянии друг от друга, даже если их связывает ребенок. С самого начала я не хотела слишком близких отношений. Я имею в виду, я не думала о том, что проживу с этим человеком всю жизнь. Детей, если честно, тоже не планировала – это вышло случайно. Я хотела окончить университет, мой друг тоже учился, поэтому девочку взяла к себе моя мать. Но мы регулярно навещали ее. В своей семье я тоже не могу припомнить никаких проблем. Мы не слишком часто виделись, но отношения у нас были теплыми. Дочь росла веселой и умной девочкой.

Где сейчас ее отец?

Когда она пошла в школу, он вдруг ударился в какие-то эзотерические учения и уехал в Африку. Мы сказали дочери, что он просто навсегда уезжает в другую страну. Она приняла это совершенно спокойно. Наверное, как и я, когда мой отец забрал меня в город.

Ваша дочь продолжала жить с вашей матерью?

Нет, когда ее отец уехал, я забрала ее к себе. Моя мать иногда навещала нас. Или мы ее. Но не особенно часто. Просто не было времени – я постоянно работала, у нее тоже были какие-то дела. Дочь училась в школе – довольно хорошо. Уже в последних классах у нее появился друг. Они стали очень близки и сразу после окончания школы съехались.

Вы не были против?

Нет. Я ведь и сама когда-то поступила так же. Ее друг был ее ровесником и казался вполне славным мальчиком. Они были очень близки. И похожи. Просто поразительно, насколько. Читали одни и те же книги, слушали одну и ту же музыку и, как мне кажется, испытывали абсолютно одинаковые чувства от всего этого. Я слышала, как они договаривали друг за друга предложения. Они оба были очень начитанными, но любили нести всякую ерунду – стоило сказать кому-нибудь невпопад какую-то глупость, другой тут же продолжал ее.

Что вы подразумеваете под глупостями?

Как вам сказать? Я помню, они пили кофе. Моя дочь пролила немного и заявила ни с того ни с сего: «Тав!» Я ничего не поняла, а ее друг ответил возмущенно: «Хет!» После оба замолчали, склонились над кофейным разводом и сидели так минуты три. Я не выдержала и спросила, в чем дело. Мне объяснили, что разводы похожи на букву еврейского алфавита, и они спорили, на какую именно. И повторялось это не раз, всегда с разными и самыми неожиданными темами. Однажды моя дочь, например, заявила, что будет дождь. Друг спросил, откуда она знает. Дочь сказала, что ей рассказали птицы и что они – от Лукавого. Другу нет бы ее одернуть, сказать перестать нести чушь, а он спокойно говорит – тогда на черта ты их слушаешь по таким пустяковым поводам? Дочь отвечает – и в самом деле! И оба смеются, будто ничего странного не произошло и не было разговоров о беседе с птицами.

Только он поддерживал ее странности? Не бывало наоборот?

Было и наоборот. Они друг друга стоили, поэтому я была уверена, что все у них будет хорошо. Тем более что через некоторое время моя дочь забеременела и, насколько я могла судить, и она, и ее друг восприняли это очень спокойно и с готовностью, хотя и не планировали детей. Меня это растрогало – казалось, что дочь повторяет мою жизнь, которую я считаю совсем неплохой.

Несмотря на то что муж бросил вас?

Он меня не бросал. Во-первых, мы фактически никогда не были близки. Во-вторых, бросить и уехать – разные вещи. Он захотел уехать и уехал. У меня и в мыслях не было удерживать его. Если вы семейный человек, вы вряд ли поймете это, мало кто понимает… Но хотя бы попробуйте. Нам нравилось знать, что мы есть друг у друга, но все то, что люди обычно считают неотъемлемой частью жизни в браке, нас раздражало. Мы сохранили свое право на свободу. Если ему вдруг приходило в голову поехать за город на неделю, я не задавала никаких вопросов. Если я не приходила на ночь, он не задавал вопросов мне.

Значило ли это, что каждый из вас мог иметь и другие отношения?

Понятия не имею. У меня таких отношений не было, у него – не знаю, не спрашивала. Если бы были, не думаю, что меня задело бы это слишком сильно. В этом и суть, понимаете? Мы не считали себя вправе предъявлять друг другу какие-то требования или претензии. Единственный, кто мог это сделать, – наша дочь. Но, как я уже говорила, она и не думала просить отца не уезжать.

Вы считаете, что если бы она попросила его об этом, он бы остался?

Не знаю. Но уверена, он бы серьезно отнесся к ее просьбе и что-нибудь придумал. Хотя наверняка сказать сложно. После своих увлечений он стал… Немного другим. Может, его секта какая-то прибрала к рукам, я не знаю. Я была даже рада, что он уезжает. Считала, он побудет один, разберется в себе, вернется – и все станет как прежде. Но с тех пор от него ни слуху ни духу. Ни одного звонка, ни одного письма. Ни мне, ни дочери, никому.

Ваша дочь не спрашивала о нем?

Ни разу. И я его тоже не искала. Спустя некоторое время у меня появился мужчина, и дочь с легкостью стала называть его отцом. Она говорит, что отец – это переменная величина. В общем-то, любого моего мужчину она сразу называет отцом и немного пугает этим моих ухажеров.

Вы довольно легко относитесь к отношениям, но ваша дочь, как я понимаю, все-таки другая?

К сожалению, да. Мне кажется, они с ее другом все-таки были очень, слишком близки, и я говорю не о телесной близости, а о духовной. Настолько похожи, что их разум представляет собой что-то единое, и это единое куда важнее того, что происходит с ними в реальности. Вы понимаете, что я хочу сказать? Эти их бредни, глупости и непонятные мне разговоры были куда важнее того, что, например, кто-то из них не может найти работу, на кого-то начальник накричал и так далее… И друзей у них не было: они оборвали все контакты ради друг друга. Им больше никто не был нужен. Глядя на них, я как-то подумала мельком, что если кто-то из них умрет, то все, второму жизни не будет – тоже умрет или сойдет с ума. Как видите, почти угадала…

Так почему же все это произошло?

В словах все выразить просто, а вот эффект, который произвел этот разрыв, неописуем. Как взрыв бомбы. Дочь родила ребенка, девочку. Они были вполне рады, заботились о ней без малейшего принуждения. Не сказала бы, что они были очень привязаны к малышке, но относились к ней бережно, с теплом.

И вдруг он говорит, что уходит. Ему захотелось других отношений, без этой сильнейшей психологической связи, понимаете? Он считал, что и моей дочери это будет на пользу.

А как же ребенок?

Он сразу сказал, что соглашается на любые условия. Ребенок может остаться у моей дочери, и он будет их навещать, или наоборот. Денежный вопрос тоже не стоял. Но моя дочь даже слушать ничего не хотела. Сначала казалось, что она просто разозлилась, обиделась… Я, конечно, не присутствовала при их разговоре, но, по его словам, она ужасно побледнела и сказала, чтобы он уходил. Он ушел, но уже на следующий день принялся звонить. Она не отвечала. Тогда он пришел, но она не пустила его. Просто игнорировала. Через неделю он всерьез забеспокоился и позвонил мне, все рассказал. Я приехала. Мне дочь открыла. Вид был у нее… Она выглядела совершенно больной. Как будто у нее разом умерли все родные и близкие. Голос дрожал, руки тоже.

Ребенок был в порядке?

В полном. Дочь сама мало спала, мало ела, стала о многом забывать. У нее мысли разбегались, она никак не могла сконцентрироваться. Но о ребенке заботилась, девочка была чистая и накормленная.

Вы не предлагали временно поселиться с ней или забрать ребенка?

Нет. У меня мелькнула такая мысль, но девочка-то была в порядке. Я подумала, что ее присутствие помогает моей дочери… хоть немного от-влечься…

Что случилось потом?

Я пришла через несколько дней и увидела дочь сидящей на полу. Она раскачивалась из стороны в сторону, закрыв руками лицо, и кричала, что больше так не может, что она истекает кровью.

Она была ранена?

Нет. Я сначала так подумала, потому что рядом была лужица крови… Но она опустила руки, на лице ран не было… И вообще нигде. Я подумала, откуда тогда кровь, и увидела, что из-за детской кроватки… Там виднелся край одеяльца… Я сразу позвонила в «Скорую». Пока она ехала, я спросила у дочери, что случилось. Она сказала, что убила ребенка – не хотела, но так получилось.

Вы ей поверили?

Я была уверена, что она не виновата в произошедшем. Либо это случайность, либо она сделала это в помутнении рассудка. Потом ее осматривали врачи… Они подтвердили, что у нее серьезное расстройство. И в полицию об этом, конечно, сообщили, да вы и сами знаете. Они сказали, что ребенка определенно не били. Травмы получены вследствие падения.

Как ваша дочь вела себя потом?

Еще страннее, чем прежде.

Пожалуйста, поподробнее.

Она… Она вела себя так, словно у нее никогда и не было ребенка. Удивлялась детским вещам в квартире. На все вопросы о девочке смотрела на меня так, словно я сумасшедшая и мне все пригрезилось.

По вашему мнению, она действительно в это верила?

Честно? Не знаю. Однажды я зашла к ней с букетом лилий, так совпало, мужчина подарил… Я поставила цветы в вазу. Она долго гладила их, а потом сломала и бросила на стол. Я спросила, зачем она это сделала. Она удивилась вопросу и сказала: «Но ведь так все и было…»

Валькирия

У меня было свое имя. Настоящее, живое имя, которое никогда ни у кого не вызывало удивления, а его появлению на свет предшествовала скучная семейная история, укравшая зерно у истории мировой.

В детстве я каждое лето проводила у бабушки. Ее большой деревянный дом прятался в зарослях старых яблонь, которые по неизвестным причинам никогда не плодоносили, и был набит массой мелких вещей. Множество вышитых ковриков, кружевных салфеточек, ненужной посуды – некоторым емкостям я и сейчас не смогу подобрать названия и определить, какого они года и для чего предназначались. Еще там было очень много фигурок: деревянных, стеклянных, плетеных. Нельзя было ступить шагу, чтобы не натолкнуться на какую-нибудь старую полусгнившую тумбочку, заботливо обернутую скатеркой и уставленную всем этим хламом.

На первый взгляд это жилище, наверное, напоминало обитель коллекционера. Только вот моя бабушка коллекционеркой никогда не была, все предметы представляли собой сборную солянку. Ни дать ни взять лавка старьевщика или бюро находок. Удивительно, как бабушка умудрялась поддерживать здесь почти стерильную чистоту. Бесчисленные кружечки, тарелочки, салфеточки, кошечки, собачки, лошадки, олени, ангелочки, машинки, солдатики, лягушки, елочки, слоники, лебеди, мишки, балерины, рыбки, птички, стульчики, башенки – не перечислить всех существ и предметов, изображаемых фигурками, – все это никогда не было покрыто пылью.

Стены дома выглядели попроще. На них красовалось несколько часов с пробелами на старых циферблатах или неработающими стрелками. Казалось бы, зачем вывешивать на всеобщее обозрение подобный хлам, раз уж время по нему определить невозможно, но сломанные часы несли с собой эхо прошедших времен, и даже я с самого малолетства это понимала. Их окаймляли красивые золотые украшения с ангелами и какими-то неведомыми созданиями, римские цифры под толстым треснувшим стеклом рассекались багровыми линиями, словно кто-то полез чинить вещицу и порезал пальцы, на одних каждая цифра сопровождалась фигуркой младенца, не то пытающегося слиться с неподатливой угловатой линией, не то отделяющегося от ее грубого естества, и почти везде было что-то не так – то затершаяся ручка, то обломок часовой стрелки, загораживающей ножку… При взгляде на это эхо былого пробирала дрожь, словно люди давно исчезли и эти творения их рук – последний вестник жизни после Апокалипсиса.

Хотя моя мама считала иначе. Она говорила, что это просто красиво и нравится бабушке, вот и все.

Между часами висели сувенирные тарелки, но картины не было ни одной. Бабушка в принципе не признавала картин, и рисование в ее доме находилось под строгим запретом. Все мои рисунки, созданные там с намерением растопить бабушкино сердце ее кривым карандашным изображением, отправлялись в огонь, а меня бабушка тащила в самую большую комнату, к углублению в стене, и ставила на высокий табурет, чтобы я увидела три иконы, стоящие на полке. Они всегда казались мне пугающими. Эти странные изображения совершенно не походили на фотографии звезд или картинки с мультипликационными персонажами, лица которых светились эмоциями, а глаза завлекательно сверкали. Нет, это было нечто совершенно другое – вы же знаете, как выглядят иконы.

На одной женщина с лицом, словно бы вырезанным из дерева, дугообразными бровями, переходящими в длинный сплющенный нос, мешками под темными глазами, лишенными всякого выражения, до смешного маленькими сжатыми губками, с ладонью, неловко изогнутой лодочкой, прижимает к себе ребенка с непропорционально маленькими ручками и мясистой шеей. Когда бабушка водружала меня на табурет, мой взгляд поневоле упирался в эту шею, и она пугала меня до полусмерти. Я простаивала по часу, а то и больше, неотрывно смотря на нее, хотя рядом находились еще две иконы и вниманию было где разгуляться. На одной бородатый мужчина, равнодушно глядя прямо перед собой, демонстрировал раскрытую книгу с непонятными буквами. На другой женщина в белом платке держала странного вида крест и ветку растения.

Я понятия не имела, кто все эти люди, исключая разве что женщину с веткой. Бабушка не раз назидательно говорила мне, что это Валентина Кесарийская, и в честь нее назвали меня, надеясь, что я буду крепка в вере и благочестива. Что такое вера, в чем она заключается и что значит быть благочестивой, мне не объяснили. Наверное, предполагалось, что я сама как-нибудь усвою, что снизойдет на меня откровение, как, думаю, сошло оно однажды на мою несчастную бабушку, после чего она и сошла с ума окончательно.

Но наказание работало. Выстоять на табурете целый час непросто, и повторения этого совсем не хотелось. Нельзя было сесть, не могло быть ни одной уважительной причины, чтобы отойти на минутку, даже в туалет не выйти, строго запрещалось не то что сказать словечко, а хотя бы издать едва слышный звук. После экзекуции у меня надолго пропадала охота проказничать и уж тем более пытаться пронять бабушку своими рисунками.

В поселке ее дома сторонились. Говорили, что она ненормальная, и ребята, с которыми я играла, частенько дразнили меня по этому поводу. Но я не обижалась, потому что не вполне понимала, что такое «ненормально» и почему это плохо. Мне казалось, мои друзья просто твердят всем известный – и мне в том числе – факт, и это весело. Я смеялась им в ответ и говорила: «А твоя мама – красивая», «Твой дедушка – фронтовик» и так далее.

С дедушкой-фронтовиком, к слову, вышла своя история. Как-то раз он пришел к бабушке в дом с толстой палкой в руках. Он опирался на нее, хотя едва ли нуждался – старик был достаточно крепким. Мы с его внуком Андреем играли на дороге, рисовали в пыли длинные ряды солдат и танков: у кого длиннее и красивее получится ряд, тот и выиграл в войне.

– Мой дедушка, – важно проговорил Андрей, – пошел бить твою бабушку.

– За что? – удивилась я.

– Она воровка.

– Неправда!

– Правда!

Вместо ответа я нарисовала огромный танк, который смел войска противника и положил конец кровопролитной битве.

– Пойдем посмотрим, – предложила я насупившемуся другу.

Мы с ним проскользнули в калитку и, прячась за разросшимися яблонями, стали подбираться к дому. Дверь, как и всегда днем в летнее время, была распахнута, проход закрывался только тонкой полупрозрачной занавеской, легонько колыхающейся на ветерке. Поначалу до нас долетали лишь неразборчивые шорохи приглушенных слов, но потом бабушка и фронтовик перешли на повышенные тона.

– Все вернешь, все вернешь! – грозил фронтовик, и мне представилось, как он грозит бабушке палкой. Страшно мне не было почему-то, наоборот, очень весело.

– Нечего возвращать! – сорвалась на крик моя бабушка. – Имею право! Собственноручно взято! При полном праве!

– Суд разберется!

– Где он, твой суд! – Бабушка расхохоталась было, но резкий стук и звон стекла оборвали ее смех.

Фронтовик, сердито стуча палкой, вышел из дома. Мы с Андреем, не сговариваясь, увязались за ним.

Он, наверное, заметил нас сразу, но не подал виду. Только у самого своего дома остановился и, резко обернувшись, буркнул:

– Чего вам?

Однако его глаза смотрели не зло. Я спросила:

– Ты убил мою бабушку?

– Вот еще! Вдарил немного, да и все тут.

– А за что? – пристал Андрей.

Фронтовик отмахнулся от нас и вошел в дом. Мы последовали за ним и тихонько стояли в проходе, пока он ставил палку к стене, брал старый чайник и наливал бурую жидкость в треснутый стакан из мутного стекла. Он жадно выпил, украдкой стрельнув в нас своими незлыми выцветшими глазами, потом почти бросил стакан к старой печке и проворчал:

– Чего привязались!

– Потому что это серьезно, – уверенно сказала я, хотя и не так по-взрослому, как хотелось бы: «р» я еще не выговаривала.

Старик призадумался и, видимо, решил, что я права – в конце концов, он только что едва не угробил мою бабушку и по-человечески должен был хотя бы объяснить, почему.

– Да не поймете вы, – сказал он уже мягче. – Мелкие еще слишком.

– Все равно расскажи! – потребовал Андрей.

– Что тут рассказывать! Знаете, что такое революция?

– Нет, – ответила я за нас обоих. – Но мы знаем, что такое «до революции».

– И то хорошо. Там, где сейчас Тленное поле, до революции была богатая деревня. Там жили мои родичи и многие другие. Дома были – эх!.. В несколько этажей. Широченные! Стены украшены росписью, ставни обиты золотистым железом. Его выгибали, и получались такие особые цветочные рамки, как на старых картинах. Перед домами – клумбы с такими цветами, о которых вы и не слышали. Специальные сорта, их выводили за границей. А что было внутри! В каждом доме… Тогда люди любили выделываться друг перед другом… Там были огромные буфеты и длинные-длинные полки – вдоль всех стен. Все уставлены всякими разными вещицами. Посудой старой и стеклянными игрушками, это называется «антиквариат»… Стены увешаны картинами знаменитых художников, тарелками и часами… Часто и коврами специально вышитыми… На одном ковре мог быть целый сюжет из какой-нибудь сказки или реальной истории…

Мы с Андреем зачарованно слушали описания фронтовика, уже и забыв, с чего он вообще начал говорить об этом. В нашем воображении рисовались такие чудесные картины! Настоящие замки, набитые всякими разными богатствами, дамы в роскошнейших платьях… Под действием мультиков и фильмов в наши представления о дореволюционной богатой деревне втиснулись еще и средневековые рыцари в доспехах, и мы восторженно переглядывались.

Но вскоре очарование было разрушено, потому что фронтовик отрешился от воспоминаний и перешел к сути истории:

– Народ там гулял здорово, что правда, то правда, и бедные жители говорили, что обрушится на нас кара божья и все такое. Слух о проклятии очень быстро разнесся, необразованная беднота впала в дурацкую панику. Тут как раз по стране начались волнения, и кто-то взял да устроил пожары по всей деревне… – Фронтовик сердито нахмурился и погрозил мне. – Говорят, между прочим, что это была мать твоей бабки! Гадательница-предсказательница! А на деле – полоумная просто! Взбудоражила народ да и бросилась первая свое проклятие осуществлять.

Он тяжело дышал, глядя на меня, потом перевел дух и продолжил:

– Деревня сгорела дотла, много людей погибло. Приехали большие люди и запретили подходить к развалинам. Но жителям и самим не хотелось, из-за слухов о проклятии. Они еще больше испугались, когда разбирали там творения рук своих!.. Обгоревшие трупы… Задохнувшиеся дети… Но ладно, не для таких малышей подробности, – спохватился фронтовик. – Было запрещено подходить, и никто не подходил. Но через много лет твоя, Валентина, бабка отправилась туда и начала разгребать завалы. Нашла настоящие клады. Там же поджоги были, и в первую очередь подожгли перекрытия. Дома рухнули почти сразу, и все, что находилось внутри, осталось под развалинами, очень многое уцелело. Твоя бабка стала регулярно там рыться и утаскивать все к себе в дом. Семейка! Одна полоумная спалила все и сама же задохнулась в собственном огне, другая полоумная ее добычу загребает! И плевать ей, что по чужим костям ходит, что чужое добро присваивает!

Старик расчувствовался и отвернулся, пряча слезы, появившиеся в глазах. Я спросила сочувственно:

– Так там ваши кости?

– Моих родных, – ответил фронтовик. – Мне плевать на эти безделушки, они мне не нужны. Но они не должны быть у нее. Когда я впервые вошел в ваш дом, оказался будто в каком-то склепе… Стране мертвых… Все эти вещи… Их хозяева погибли ужасной смертью, понимаете? Старая сорока! В суд на нее! А не получится – посадить куда-нибудь под замок, как полоумную, как ненормальную!

Я расплакалась. Вот что значило слово «ненормально», и совсем оно не было хорошим, а плохим, очень плохим.

Рассказанная история меня ужасно разозлила, даже забылся страх перед бабушкой и ее наказанием. Уверенной походкой я вернулась домой и тут же высказала бабушке все те чувства, которые вызвала история фронтовика.

Этого, конечно, делать не следовало. Бабушка и без того была на взводе, она прижимала к разбитому виску и посиневшему глазу полотенце, пропитанное какой-то остро пахнущей гадостью. Конечно, она схватила меня за шиворот, потащила к углублению в стене, поставила на табурет и велела стоять так, смотреть на священные образы, думать о своем поведении и молить о прощении. Но как странно было взирать на безобразную шею ребенка, тянущего ручки к своей матери, а молить о прощении бабушку, причем бессловесно. Мысль, что молить надо образа, мне в голову не приходила, никто не говорил, как нужно.

Меня наказали сразу после долгой прогулки, и добрый час, проведенный на стуле, стал настоящим испытанием. Ноги онемели от усталости, живот болел от голода, но хуже всего – мне ужасно хотелось в туалет. Я старалась справиться со всеми этими неприятностями, тихонечко переступая ногами на одном месте. Мои колени время от времени касались длинного шелкового полотна бледно-зеленого цвета, прикрепленного к полке с иконами и скрывающего остальную часть стены. Я не знала, что за ним – трогать его строжайше запрещалось, бабушка боялась, что я его испорчу.

Но время шло, и вскоре мой детский организм не выдержал. Струйка мочи вырвалась и устремилась вниз; я машинально присела, и то, чего так боялась бабушка, случилось – шелковая занавеска оказалась испорчена. Но куда хуже было то, что бабушка как раз зашла в комнату и, наверное, подумала, что я делаю это специально.

Она громко взвыла и ринулась ко мне. Я расплакалась от стыда и страха. Захлебываясь слезами, я пыталась все объяснить, пока бабушка тащила меня во двор. Там она, продолжая гневно выкрикивать непонятные мне слова, несколько раз окатила меня ледяной водой из ведра. Потом привела в дом, насухо вытерла полотенцем и напялила на меня первую попавшуюся чистую одежду. Я хорошо ее помню. Майка в серо-зеленую полоску, слишком большие для меня и потому неудобные белые шорты.

В этом несуразном наряде я снова была водружена на табурет, хотя всеми силами умоляла бабушку этого не делать. Но уверения в том, что я слишком устала, что ноги мои не выдержат, ее не тронули.

Бабушка сняла загубленную занавеску и куда-то ее унесла. На оголенной стене ничего не оказалось.

Бабушка вернулась, держа в руках красивый голубой платок из полупрозрачной ткани. Я думала, она занавесит им иконы вместо зеленой шелковой занавеси.

– Такая дрянная девчонка не заслуживает такой красоты! – проворчала бабушка. – Но, может, хоть устыдишься.

– Мне стыдно, бабушка, – все еще всхлипывала я. – Не надо мне платка… Просто слезть… Ноги устали.

– Цыц! – велела бабушка.

Она грубо повязала мне на шею платок, встряхнула за плечи.

– Я ухожу! – объявила она. – А ты чтоб стояла тут, пока не приду, ясно? Если слезешь, бог тебя накажет и ты умрешь. Понятно?

– Понятно…

Бабушка походила по дому, собираясь, как и каждый вечер, куда-то – после рассказа фронтовика мне подумалось, что на Тленное поле, потому что она всегда брала с собой лопату, – и ушла.

Я долго стояла и глазела на отвратительную шею ребенка. Ноги дрожали от усталости. В надежде ускорить ход времени я с трудом перевела глаза на вторую икону. Сердце болезненно защемило от равнодушного, пугающе холодного взгляда.

Мне во всех красках вспомнилась грустная история фронтовика. Я подумала: точно, бабушка ведь необразованная беднота, так он сказал. Ну ее, значит, ничего не случится, и не буду я здесь стоять – все равно ноги так долго не выдержат. Слезу, убегу и спрячусь у фронтовика, попрошу его позвонить маме и забрать меня, потому что не могу больше жить с бабушкой. Какое отвращение вызывало теперь обилие фигурок и сломанные часы!

Я собиралась сначала сесть, а потом спрыгнуть с табурета. Но ноги не гнулись от усталости. Я понимала, что приземление будет жестким, но другого выхода не было, и я прыгнула.

Как описать шок, нечеловеческую панику и боль? Показалось, что меня больно ударили в шею. Плечо стукнулось о табурет, и он упал на пол. Ноги бестолково закачались в воздухе, не доставая до пола. Шею сдавливало все сильнее, жесткий узел там, где платок соединялся с веревкой, привязанной к крюку в стене, царапал ухо. Я сучила руками и ногами, но конечности почти сразу налились свинцом и отказались двигаться по моей воле. Голову словно наполнили водой, и через ее толщу до меня доносилось собственное хрипение.

Между этим моментом и тем, когда я очнулась, мне вспоминается обрывок бреда: тело содрогается, по нему разливается что-то горячее. Будто из меня вынули все эти неудобные и бесполезные кости и влили в кожу раскаленную лаву. Дрожь напоминала болезненную, и так, дрожа и ощущая волны лавы и в голове тоже, я раскачивалась туда-сюда, туда-сюда… Глаза видели каких-то заморских птиц, и каждая птица несла в клюве маленькую фарфоровую фигурку птицы, которая несла в клюве еще меньшую фигурку, и так далее вплоть до бесконечности. Все они направлялись из Африки в дом фронтовика, чтобы вернуть ему наследие предков.

Очнулась я в очень белой комнате, рядом была незнакомая мне женщина, которая сказала, что к бабушке я больше не поеду и к маме пока что тоже. Я очень обрадовалась первому, второе восприняла почему-то равнодушно, мне слишком хотелось спать, чтобы грустить и задаваться вопросами.

Из больницы меня вскоре выписали. Но вместо того чтобы поехать домой, я снова отправилась в деревню, только не в бабушкину, а в другую. Там был маленький белый домик, в котором я жила с тетей Галей и еще двумя девочками. Их тоже привезли сюда из больницы. Целый год мы провели там – осень, зиму, весну и почти целое лето. Не то чтобы мы крепко подружились, но мы неплохо проводили время и нам было приятно вместе играть. Кормили нас очень вкусно, через день были конфеты, а чай разрешали пить хоть с пятью ложками сахара.

Единственным минусом оказались постоянные визиты Ольги Валерьевны. Поначалу мы принимали их с хихиканьем, потому что, во‐первых, эта особа была полной противоположностью нашей нянечки. Тетя Галя – пышная и большая, но очень подвижная, всегда за каким-нибудь делом, и ее гладкое добродушное лицо светилось улыбкой, а Ольга Валерьевна – худая, с преждевременно, как я сейчас понимаю, состарившимся грустным лицом, покрытым грубыми морщинами, медлительная и двигающаяся так, словно каждое лишнее или быстрое движение могло ее убить.

Во-вторых, смеялись мы потому, что Ольга Валерьевна постоянно задавала глупые вопросы. Глупее их никто на целом свете не мог придумать, были уверены мы. Какое сейчас время года? Вы хорошо спите? Вы говорите не вслух? Вопросы были смешными: то слишком очевидными, то слишком странными и непонятными. Сначала их задавали всем троим, потом Ольга Валерьевна беседовала с каждой по отдельности.

Но затем ситуация немного изменилась. Две другие девочки продолжали хихикать и делиться примерами особенно глупых вопросов, которые им задавали, а мне визиты Ольги Валерьевны стали в тягость. Причина была проста – ей не угодили мои рисунки. Снова, снова мои рисунки кому-то не угодили…

Большим плюсом переезда в эту деревню стало то, что я могла рисовать сколько душе угодно, и тетя Галя удивлялась каждому моему творению, хвалила его, вешала на холодильник в кухне, так что скоро вся дверца оказалась оклеена моими каракулями. Но как-то раз я принесла новый рисунок. Тетя Галя хлопнула в ладоши, сказала, что это прекрасно, что это лучшая моя работа (так и сказала – «работа», так по-взрослому, так уважительно!), и прикрепила листок на холодильник. Тут я и заметила, что для него чудесным образом освободилось место, да и вообще на дверце появилось немало пробелов.

Я готова была смертельно обидеться. Но чуткая тетя Галя заметила это и объяснила, что рисунки вовсе не убраны за некрасивостью, совсем нет, просто Ольге Валерьевне они так понравились, что она попросила разрешения забрать их. Я мигом остыла и важно сказала, что можно было бы просто попросить меня нарисовать еще, и я нарисовала бы специально для Ольги Валерьевны. Тетя Галя возразила, что ей понравились именно эти. На том я и успокоилась. Разве что несколько минут мучительно пыталась вспомнить, что же за картинки она забрала. Но так и не вспомнила. Я рисовала по снисходившему на меня вдохновению, всегда была полностью поглощена процессом, так что мои новые подружки, не любившие рисовать, никак не могли оторвать меня от бумаги и красок и вовлечь в свои игры. Но стоило мне закончить рисунок – он совершенно переставал меня интересовать. Важен был процесс, а не результат, хотя и приятно было, когда результат оказывался на холодильнике.

И вот мой спонтанный художественный мир, приносивший мне столько упоения, был разрушен Ольгой Валерьевной, первым человеком после моей бабушки, заявившим мне, что я делаю что-то не так. Но это было даже хуже. Бабушке не нравилось рисование вообще, ее запреты не были нацелены конкретно на меня, и я всегда это понимала. Нарисуй что-нибудь моя мама – ее рисунок тоже оказался бы порван в клочья.

Однако у Ольги Валерьевны вызывало недовольство именно мое рисование.

Она начала очередной, но в итоге пустивший мне в душу темные корни разговор спустя немного времени после того, как я заметила пропажу рисунков.

– Я посмотрела твои рисунки. Очень красивые. Ты здорово рисуешь.

Я кивнула. Для меня много значило одобрение тети Гали, уже полученное в изобилии, а это было так, второстепенно.

– Но, – сказала Ольга Валерьевна после короткой паузы, и я сразу насторожилась, – мне интересно узнать: почему ты нарисовала это?

Она положила на стол один из рисунков, взятых с холодильника. Он был сплошь покрыт летящими птицами, в клювах у которых находились птицы, в чьих клювах тоже были птицы. Птиц я пыталась нарисовать фарфоровых, поэтому создавались они с помощью выгнутых линий, глаза их представляли невыразительный и бездонный круг, а нелепые полукруглые крылья украшали волнистые узоры разных цветов. У первых птиц – синие, у тех, что были в их клювах – фиолетовые, у следующих – красные. Небольшие пространства между бесконечными крыльями и клювами я закрасила в яркий желто-оранжевый цвет.

Я тут же оскорбилась.

– Это ведь мой рисунок, – почти огрызнулась я. – Что хочу, то и рисую!

– Но зачем-то ты же его нарисовала, – не отступила Ольга Валерьевна.

– Потому что мне хотелось рисовать!

– Но почему именно этих птиц? И зачем так много?

– Потому что мне хотелось нарисовать много птиц!

Уму непостижимо, какими идиотами бывают взрослые – такой была моя детская мысль, и я полностью согласна с ней даже сейчас, будучи достаточно взрослой, чтобы рассказать и оценить произошедшие со мной события.

– Хорошо, – сказала Ольга Валерьевна успокаивающим тоном. – А ты можешь рассказать мне, что происходит на этой картинке? Объяснить, о чем она? Мне этот рисунок очень понравился, поэтому хочется узнать…

Я не понимала, зачем, если понравился рисунок, копаться в подробностях. Понравился и понравился, смотри и радуйся.

Я уперлась. Видя это, Ольга Валерьевна решила не настаивать, только повторила, что ей ужасно понравилось. И показала мне еще один рисунок. Я помнила его очень смутно. Это было давно, целую вечность назад, еще до приезда к бабушке. Наверное, Ольга Валерьевна взяла его у моей мамы. Картинка как картинка – на альбомном листе я цветными карандашами нарисовала огромного рыжего кота, живущего в нашем дворе. Его окружали трава, цветочки и мышки, а еще забор из колючей проволоки.

– Этот твой старый рисунок мне тоже очень понравился, – сказала Ольга Валерьевна. – Особенно забор.

– Правда? – Мне польстило, что выделили именно забор, с ним у меня были определенные трудности, и, наверное, из-за этого я и запомнила рисунок.

– Да. Почему ты так его нарисовала?

Я немного смутилась. Но врать не хотелось, к тому же Ольга Валерьевна смотрела на меня слишком пристально – наверняка заметила мое смущение. Еще не хватало, чтобы уличила во лжи.

– Я пыталась нарисовать обычный, – честно призналась я. – Но я не нашла линейку. Без нее получалось некрасиво. Тогда решила сделать такой. Кот все равно не поймет и жаловаться не будет. Понимаете?

– Понимаю, – кивнула Ольга Валерьевна. – Но почему именно такой забор? Где ты вообще видела такой?

– Это настоящий забор, – объяснила я ей, как маленькой. – Такие бывают.

– Наверняка бывают, но где ты его увидела? Я бы тоже хотела посмотреть на него.

– Это просто, – я уже начинала сердиться. – Включите телевизор.

Я сердилась, потому что не верила, что она ни разу в жизни не видела колючего забора.

На этот раз смутилась Ольга Валерьевна. Но быстро оправилась и положила оба рисунка вровень.

– Они сильно отличаются, правда?

– Наверное, но этот лучше! – Я ткнула в птиц.

– Почему лучше?

– Потому что он красивее, и в нем есть хеметрия, так тетя Галя сказала.

– Геометрия, – поправила Ольга Валерьевна и почему-то вздохнула. – Да, ты права.

Она показала мне еще несколько моих рисунков. Один – сплошная мешанина красного и желтого цветов, призванная изобразить потоки лавы. Из нее высовывалась рука. Мне пришлось терпеливо объяснять, что если бы я не нарисовала руку, то никто бы не понял, что это лава. Я не смогла ответить на вопрос, чья это рука, и Ольга Валерьевна в упор не хотела понимать, что мне просто нужно было что-то, высовывающееся из сплошного потока, иначе зритель бы подумал, что это вечернее небо, а не лава. На другом рисунке кривобокие солдаты, тоже чем-то напоминающие фарфоровых, строем шли на деревенский дом. В ответ на вопрос, почему я пыталась нарисовать войну, я ответила, что никакая это не война, просто фронтовики возвращаются домой, а если бы я не нарисовала поднятые ружья, то не было бы понятно, что они фронтовики.

Потом я расплакалась. Ольга Валерьевна кинулась меня утешать с необычным для себя пылом, непрестанно спрашивая, почему я плачу, и в конце концов я сказала, что она ненавидит мои рисунки, что, по ее мнению, я все рисую неправильно и что я вообще больше не буду рисовать. Ольга Валерьевна принялась заверять меня, что все совсем не так, просить прощения за глупые вопросы, и пообещала, что мои прекрасные рисунки она вставит в деревянные рамки, как настоящие старинные картины, и вывесит на стены в этом доме, чтобы приезжающие сюда дети постоянно смотрели на них и радовались. Это меня утешило, а кулек конфет поднял настроение.

Ольга Валерьевна сдержала свое обещание, и вскоре мои рисунки висели не только на холодильнике, но и на стенах. Вдохновленная этим успехом, я продолжала рисовать, но что-то во мне надломилось, и если я показывала кому-то свои работы, то только по настойчивой просьбе и с большой неохотой. У меня навсегда осталось ощущение, что мои рисунки не для того, чтобы вызывать восторг и радость, а чтобы задавать вопросы, на которые я не могу дать правильных ответов.

В конце августа за мной приехала мама и забрала меня домой. Она сильно изменилась. Прежде тихая, но энергичная, она стала казаться смертельно усталой. Со мной она почти не разговаривала, и когда я становилась слишком уж докучливой, легонько шлепала меня. Кроме того, оказалось, что, пока я была с тетей Галей, мы переехали, и теперь вместо однокомнатной квартиры жили в двухкомнатной, с каким-то человеком, которого мне было велено называть папой. Меня это сильно удивило, ведь у меня уже был отец, правда, так давно, что я его почти не помнила. Но я быстро привыкла, как, наверное, привыкают все дети.

Вскоре я пошла в школу. К тому времени дома у нас царила тихая и напряженная обстановка. Невнимание матери и постоянная раздражительность отчима стали для меня повседневной реальностью. В школе появилось несколько подруг, я часто сидела у них в гостях. Мы смотрели мультфильмы, слушали модную музыку, читали журналы – не только детские. Одним из любимых занятий у нас было чтение энциклопедий для девочек и мальчиков, мы постоянно листали их и глупо хихикали. Честно говоря, лично мое чтение этим и ограничилось. Книги давались мне очень скверно, ко второму классу я с трудом продиралась сквозь забористые леса букв, и проверка чтения всегда была моей головной болью. Зато я хорошо шла по математике и, конечно, по геометрии, хотя наряду с пятерками получала по этому предмету массу замечаний. Дело было в том, что я не могла, начертив какую-нибудь фигуру или график, не превратить ее в картинку. Иногда прежде, чем я успевала очнуться, весь клетчатый листок бумаги оказывался разрисован ромбами или треугольниками. Не могу сказать, что я делала это совсем неосознанно: просто не могла удержаться от соблазна провести еще тут черточку, здесь… И меня влекло по темным просторам геометрического творчества. Фигуры всегда превращались в живых существ. Несуразных в своей геометричности, но все-таки живых.

При всем при этом с изобразительным искусством у меня были большие проблемы, на этих уроках я всегда чувствовала себя ущербной. Сначала учительница ругала меня за странные рисунки, хотя они никогда не выходили за пределы заданной темы. Ведь если нужно рисовать зиму, почему я непременно должна рисовать всякие елочки и горочки, как мои одноклассники? Я хорошо помню, как легко получился мой зимний рисунок и какое удовлетворение своим трудом я ощутила, когда его закончила. Лист был полностью укрыт сине-белым снежным покровом; я старательно мешала краски и долго елозила мокрой кисточкой по бумаге, чтобы оттенки плавно переходили один в другой. Потом я взяла цвета потемнее и принялась за плавные линии. Они паутиной заполонили сплошной сугроб и заключили в себе крохотные точки-глаза. Теперь весь лист представлял собой стаю угловатых птиц, схоронившихся в снегу. На этом я хотела закончить, но рука снова потянулась за кисточкой и принялась выводить тростинки-лапки. Когда учительница подошла посмотреть на мой рисунок, все птицы были определенно мертвыми и лежали вверх лапами, как и положено мертвым птицам. Тщетно пыталась я доказать, что это самая что ни на есть зима – холодно, птицы замерзли. Учительница не стала вступать со мной в спор, но ее взгляд ясно дал мне понять, что я все сделала не так. Оценку она мне не поставила.

Несколько позже, после еще пары неудачных рисунков, мою маму вызвали в школу. Отчим по этому поводу разразился очередным приступом раздражения и орал на меня до хрипоты, задавая риторический вопрос, неужели я не могу рисовать как все. А потом заставлял меня делать вещи, смысла которых я не понимала. Мне это было противно, однако отчим убеждал, что все дети так делают, и я его слушалась, тем более он говорил, что это единственное, что я могу делать нормально.

Этим мое наказание не ограничилось. Когда мама вернулась из школы, мне назначили еще одну повинность: три раза в неделю ходить к школьному психологу. Хотя это оказалось не так плохо. Молодая женщина мирно беседовала со мной о разном, о моих рисунках она не говорила вообще, зато наверняка побеседовала с учителями, и отныне все, что, по их мнению, делалось ненормально, просто игнорировалось. Это было немного обидно, часто я чувствовала, что учителя меня сторонятся, но в конечном итоге это было не так уж и важно. Показное невнимание учителей с лихвой компенсировалось пристрастным вниманием парней.

Не знаю, что нашли во мне эти ребята, но когда мне исполнилось шестнадцать, они, словно сговорившись, начинали шушукаться, стоило мне пройти мимо, улыбаться – кто нагло, кто робко, преграждать дорогу и вообще всячески оказывать внимание. Однажды я повздорила с одноклассником из-за какой-то ерунды, и на выручку мне тут же бросилась толпа старших ребят. Мой авторитет в классе после этого мигом превысил все мыслимые границы, но в некоторых глазах я читала не столько восторг и зависть, сколько презрение. Что касается меня самой, я не поощряла внимания парней, но соврала бы, сказав, что мне оно не нравится. Я просто принимала его как должное.

Как-то раз перед самым звонком на очередной урок ко мне в общей суматохе приблизился Дмитрий. Он был старше меня и не совсем говорил, зато вместе с другими браво бросился на мою защиту от грубого одноклассника. Я не знаю, что с ним было не так, честно сказать, просто никогда не интересовалась, но слышать он слышал, а говорить не мог. При этом я ни разу не видела, чтобы он выражался жестами, зато активно участвовал в разговорах ухмылкой, нахмуренными бровями или кислой миной. Не могу сказать, что он мне нравился, но и что не нравился – тоже. Все эти старшеклассники были для меня как клоны или как безликая толпа детей, с которой надо обращаться соответствующе – приветливо и понятливо, одного погладить по голове, другому дать конфету, если попросит.

Дима конфет не попросил, но востребовал кое-что другое. Он поманил меня за собой, и мы зашли в туалет, причем для девочек. Уже прозвенел звонок, все разошлись и нашего ухода пока никто не заметил. Я боролась со смехом: казалось ужасно забавным, что мальчик, да еще старшеклассник, вот так просто заходит в девчоночью кабинку. Я зашла следом, и Дима закрыл дверь на задвижку. Он стоял у перегородки, а я – в шаге от него, вплотную к окну, забитому фанерой.

– Ну, чего тебе? – спросила я.

Дима вместо ответа спустил с себя все ниже пояса и продемонстрировал свое хозяйство. Мое хихиканье все-таки прорвалось наружу, потому что эта штука выглядела совсем маленькой и несуразной. Брови Димы свелись к переносице; я спохватилась, что нехорошо обижать ребенка, и в качестве компенсации решила в ответ продемонстрировать ему женскую анатомию, для чего стянула колготки и белье, а затем задрала юбку, милостиво позволяя и ему тоже посмеяться. Но он не засмеялся, только смотрел мне между ног с минуту как зачарованный, а потом подошел вплотную и принялся настойчиво запихивать в меня свою штуковину. Было довольно больно, но какая-то часть меня отчаянно вопила, что хорошо бы он продолжал с еще большим усердием. Просить об этом не хотелось, и я сама принялась всячески выгибаться и опускаться, и только я взбудоражилась как следует, перед глазами стаями замелькали фарфоровые птицы, и мир пошатнулся, готовый сорваться в лаву, как этот дурак вдруг обмяк и спешно от меня отодвинулся, после чего открыл дверь и унесся со всех ног. Я, разочарованная, еще минут пять торчала в туалете, оправляя одежду и восстанавливая дыхание. Когда все во мне немного успокоилось, снова стало больно, да и трусы были заляпаны кровью, так что я плюнула на все и отправилась домой, хотя оставалась еще добрая половина учебного дня. Что со мной произошло, я понимала вполне, благо начиталась энциклопедий и насмотрелась картинок в журналах, но через них все воспринималось как-то чересчур серьезно, механически и скучно, а на деле оказалось, что очень даже волнующе.

Дима потом еще пытался ко мне подойти, но я уже усекла себе, для чего на свете существуют парни, и стала зазывать других ребят, которые бы не прекращали действа в самый неподходящий момент. Во второй раз получилось хорошо, в третий не очень, в четвертый – просто отлично, потому что перед глазами у меня снова появились птицы и лава, они начали раскачиваться, как люстра при землетрясении, и мне стало страшно, но потом вдруг все преобразилось в снег и потоки воды, хлынувшие куда-то вниз, и это было потрясающе.

На пятый раз, когда я захотела повторить все с тем же парнем, я зашла с ним в подсобку трудовика, а очнулась в какой-то чужой квартире, в голове у меня было очень мутно, и я с трудом различала лица того самого парня и Димы. Тело меня не слушалось и почти ничего не чувствовало. Меня заставляли выполнять небывалые гимнастические упражнения – в попытках одновременно занять выгодные позиции они так растягивали мои ноги, что хрустели суставы. Сколько это продолжалось, не знаю, не помню и того, кто меня одел, привел к самой двери моей квартиры и бросил перед ней. Я долго и тупо созерцала вход в родной дом, потом как-то умудрилась найти в сумке ключи и открыть дверь. Мама коротко сделала мне выговор за позднее возвращение. Отчим в большой комнате смотрел телевизор.

Я сразу легла спать, но среди ночи проснулась и пошла в ванную. Осмотрела себя – результаты оказались плачевными, но, главное, эти придурки ничего не сломали, зато нанесли серьезный удар по моей душе. Таинство перестало быть таинством, осталась муть в голове и боль, а птиц и уж тем более снега не было, а без них все теряло смысл.

Утром мне все еще было плохо, меня повезли в больницу и обнаружили сотрясение мозга. Я сказала, что упала, и этому поверили, хотя сама я уверена в том, что кто-то специально ударил меня по голове или помог правильно упасть. Я пролежала дома чуть ли не месяц, а когда вышла в школу, Димы там уже не было, и того, второго парня тоже. Но оставались другие, и они кинулись ко мне с радостью, но я решительно всем отказала. После того, последнего раза я не занималась сексом несколько лет и, наверное, не занималась бы им вообще, если бы не вышла замуж. Причина проста – мне это стало не нужно, дорога, ведущая к птицам, потерялась, и надо было уповать на то, что найдется другая, а не терзать старую в надежде, что все вернется на круги своя.

Не вернется. Никогда не возвращается.

Замуж я вышла сразу по исполнении восемнадцати лет, и не потому, что хотела или влюбилась. Это придумал мой отчим. К нему пришел его друг вместе с сыном, который был старше меня на два года. Они оставили нас одних и с той первой встречи всячески поощряли наше совместное времяпровождение. Молодого человека звали Эрих, он был довольно мил собой, только улыбался как-то неприятно. Мы проводили время как любые люди, которым нечем заняться и не о чем поговорить, – смотрели фильмы. Только через месяц он вдруг сказал, что поцелует меня. Я честно ответила, что мне все равно, и он поцеловал. А потом совершенно нелепо попросил моей руки у моего отчима. Тот даже растрогался и сказал, что он согласен, и я тоже должна согласиться. Я равнодушно согласилась, ни о чем толком не думая. Все это подгадали к моему дню рождения, мне исполнилось восемнадцать, мы отправились в ЗАГС и расписались, потом посидели у меня дома за столом с нашими родителями, обсуждая предстоящее путешествие на медовый месяц, – вот и вся свадьба.

Единственное, что было хорошо – мне тогда казалось, что хорошо, – мы сразу переехали в отдельную квартиру, которую отдали нам родители Эриха. Там он взгромоздился на меня и старательно взял. Меня это особо не волновало, это по-прежнему было мне неинтересно, так что я просто молча и смирно позволяла ему работать. Но он вдруг взбесился, принялся бить меня кулаками по лицу, расшиб губы в кровь, потом схватил настольную лампу и стал охаживать меня ею. Лампочка разбилась, осколки вонзались мне в кожу, металл оставлял глубокие ссадины. Шокированная и ничего не понимающая, я сжалась в комок, ожидая, когда он меня добьет. И куда девался тихий романтичный паренек?

Однако Эрих второй раз за эту ночь не завершил начатого. Бросив остатки лампы на меня, он, нещадно ругаясь, ушел. Хлопнула входная дверь. Я боялась шевельнуться – и от боли, и от страха. Легко думать задним числом, что можно было позвонить в полицию, маме или, на худой конец, соседям. В тот момент голова пустовала, любая возникающая мысль тут же удушалась беспредельным ужасом.

Снова хлопнула входная дверь, послышались разъяренные голоса. Я узнала голос отчима, и у меня отлегло от сердца. Он как будто что-то доказывал Эриху. Эрих возмущался и спорил. Третий голос – отца Эриха – ругался. Я подумала, что сейчас они его отчитают как следует и ничего подобного больше никогда не будет, но жестоко ошиблась.

Они втроем вошли в комнату, и отчим тут же принялся бить меня по лицу, и без того залитому кровью. Чего я только не наслушалась в ту страшную ночь, но все грязные слова сводились, в общем, к одному – шлюха. Дело, таким образом, прояснилось. Эриху пообещали девственную душу, а отчим ради этого зря столько терпел, не до конца распускал руки, и вот теперь я все испортила. Все это он проорал во всеуслышание, брызгая слюной и повергая в шок даже Эриха и его отца. Отец Эриха, сраженный таким признанием, бросился прочь сломя голову, а отчим стал успокаивать Эриха.

– Все в порядке, – убеждал он. – Это она тебя обманула, так что поведи себя с ней соответствующе, чтобы узнала свое место рядом с мужем.

Эрих послушался и взял меня силой. Мое тело превратилось в один сплошной отек, всюду была кровь и какая-то мерзость, и мне хотелось просто умереть.

Я очнулась не на кровати, а на полу. В квартире было тихо, за окнами – ночь, но кто знает, какая. Боль во всем теле была жуткая. Я с трудом, на дрожащих ногах кое-как добрела до ванной и обтерла себя мокрым полотенцем – оно сразу пропиталось кровью. На большее меня не хватило. Сознание кричало – «спасайся!». Зачем, оно, правда, не уточняло, но я приняла дельный совет за цель. Кое-как оделась, взяла одну из моих многих и еще не распакованных сумок. Перед уходом заглянула в другую комнату. Муж и отчим были там, окруженные плотной стеной перегара и ничего не соображающие.

Выход у меня был один – вернуться к матери, но ведь и отчим туда вернется, да и Эрих явно предъявит свои права на меня. Что же было делать? Замкнутый круг, из которого одна сомнительная ниточка – обратиться в полицию, но и они наверняка сдадут меня с рук на руки мучителям.

Так я думала и нашла еще одну ниточку, немногим покрепче. Я наклонилась над отчимом, нашла в его кармане зажигалку и принялась ходить по квартире, поджигая все, что попадалось мне на глаза.

Занавески. Мебель. Взяла несколько книг из шкафа, подожгла их и оставила в разных местах, чтобы распространяли пламя там, где гореть нечему. Очень скоро дым стал забираться в горло, оно першило, глаза слезились. Горело еще мало, но я была уверена, что все впереди. Я приоткрыла окно на кухне, чтобы подпитать огонь воздухом, вернулась в коридор, забрала с полочки для ключей все комплекты, вышла из квартиры и заперла дверь со всей возможной тщательностью.

Уже на улице, лихорадочно глотая холодный ночной воздух, я почувствовала страх от содеянного. Это было странное ощущение – не раскаяние, не испуг оказаться пойманной и осужденной, о таком я не думала вовсе… Но меня била крупная дрожь, и мне стоило неимоверных усилий переставлять ноги и тащить вперед свое побитое тело. Им двигало только осознание того, что наконец-то я доберусь до дома, расскажу все маме, и мы будем жить с ней вдвоем, как когда-то давно. А смерть отчима и Эриха – я верила всем сердцем, что они умрут, – спишут на несчастный случай. Напились да сгорели, большое дело.

Я подошла к своему дому и подняла взгляд на окна. В моих был свет, между занавесок виднелась знакомая фигура. Мне показалось, что мама мне помахала, и, приободренная, я направилась к подъезду. Но хлопнула дверь, и я едва успела затаиться. На улицу вышел раздосадованный отец Эриха. Одно было хорошо – уже рассказал все матери, мой жалкий вид послужит подтверждением, что все правда и что мой отчим – законченный ублюдок и во всем виноват он.

Дождавшись, когда отец Эриха уйдет со двора, я вошла в подъезд, поднялась на свой этаж и позвонила в дверь. Не открыли. Наверное, мама думала, что вернулся отец Эриха, и не хотела с ним разговаривать. Плохо слушающимися руками я разобралась в бессчетных связках ключей, забранных из нашей с Эрихом квартиры, нашла свои, отворила дверь. Голоса у меня не было, его сожрал дым, которого я наглоталась, поэтому я молча вошла и сразу отправилась на кухню. Мама оказалась у окна, но она не махала мне из него, а покачивалась на веревке, прикрепленной к шторному карнизу. От ее босых ног до пола оставалось всего сантиметров пять, так что, наверное, она просто присела на подоконник, надела петлю и соскользнула.

Я подошла вплотную и заглянула ей в лицо – оно было опухшим, глаза закрыты, на щеках едва подсохшие дорожки слез, подкрашенные тушью. Я как во сне вышла из квартиры, заперла дверь с той же тщательностью, что и у Эриха, и пошла куда глаза глядят. Я смотрела вперед, но ничего не видела. На душе у меня почему-то было радостно, наверное от шока. Я весело думала – ну, мама! А ведь мне такой вариант даже в голову не пришел. Убить отчима и Эриха – пришел, а себя – нет. Вот какие мы разные, но повторись все сначала, я бы поступила так же. Только бы еще удержала отца Эриха, чтоб неповадно было расхаживать по чужим матерям и рассказывать, как и что произошло с ее единственной дочерью.

Я долго брела по незнакомым улицам, постепенно стирая свою память. Где я – такой я задавала себе вопрос и не могла найти на него ответа. Попыталась вспомнить, откуда я родом, ведь именно там наверняка и нахожусь. Но у меня ничего не получилось. С вопросом «кто я» – та же история. Знала, что Валентина, но фамилии вспомнить не получалось. За все время ко мне, к счастью, не подошел ни один человек и не заговорил со мной; хвала Богу, что люди так безразличны – я не смогла бы ответить им чего-нибудь дельного. Что тут скажешь! Моя история слишком похожа на страшный сон, на какой-то кошмар, которому не место в реальности.

Наступил день, снова спустилась ночь, снова день, ночь… Я села прямо на асфальт у какого-то дома.

Город окутал туман. Было тихо. У меня все онемело от холода, и мне это понравилось – так не чувствовалась боль от ран.

И именно о ранах я думала, когда послышался звук шагов одинокого ночного пешехода. Ко мне подошла девушка, и из-за тумана, а может, это уже голод и жажда вызывали галлюцинации… – но в первый момент, когда я ее увидела, явственно разглядела потоки крови, избороздившие ее лицо.

Она подняла руку к небу, и на ее пальцы откуда-то спорхнула маленькая птичка. Пощебетала немного и улетела. Девушка обернулась, заметила меня и подошла ближе. Она присела передо мной, и оказалось, что никакой крови у нее нет. Обычное, нигде не поврежденное чистое лицо, красивое, с мягким взглядом серо-зеленых глаз, пушистыми ресницами и спокойной улыбкой.

– Как тебя зовут? – спросило это удивительное создание, настоящий Птицелов, способный общаться с птицами.

– Вале… – Я хотела назвать свое полное имя, как обычно делала, но не хватило сил и получилось нечто вроде «Валя».

Тогда-то Птицелов и отобрала мое имя, сказав:

– Ах, ты – Валькирия. Сокращенно, конечно, Валя, но я лучше буду звать тебя Валькирией, так красивее. Чего ты так на меня смотришь? Если это из-за крови, то не обращай внимания. От такой кровопотери не умирают. К сожалению.

Я продолжала изумленно смотреть на нее. Лицо у нее было определенно чистое, но до этого мне действительно пригрезилась кровь. Только вот как она могла узнать об этом? Не могут же птицы рассказывать ей мои мысли – по той простой причине, что им неоткуда узнать о них.

Зато они могут рассказать о многом другом. Например, что за спиной у Птицелова, у самой стены дома, сидит несчастная девушка, голодная и холодная, прошедшая бог знает сколько километров без минуты отдыха.

Об этом мне поведала сама Птицелов, и я поняла, что кто-то из нас сошел с ума – то ли я, и мне все это грезится, то ли она. Но она предложила мне пойти с ней, и я согласилась.

Девушка помогла мне подняться и отвела меня к себе домой. Это оказалась просторная двухкомнатная квартира, все стены которой были – смешно! – желтого цвета, с кое-где облупившейся краской и отставшими обоями. Мебели в ней был необходимый минимум, но нужды не ощущалось.

– Можешь оставаться здесь, сколько захочешь, – разрешила Птицелов.

За окном заголосила не в меру громкая ночная птица. Птицелов подошла к окну, распахнула его и сердито свистнула. Птица смолкла, а Птицелов посетовала, что молодежь совсем разошлась и что она уже не раз просила этих пичуг не кричать у людей под окнами, но все без толку.

Тогда я отчетливо поняла две вещи. Первое – у этой девушки не все дома. Второе – я люблю ее. Понимание этого произошло так быстро и неожиданно, что было сравнимо только с выстрелом в голову или, вернее, в душу. Люблю, и мне ничего не надо, только чтобы у нее все было хорошо.

– Я действительно могу остаться здесь? – спросила я едва слышно.

Она серьезно проговорила:

– Конечно. Но имей в виду: вокруг меня стена.

Пока эти слова не внесли ясности, однако у меня в голове сразу сложился план. Стена не стена, а я сделаю все, чтобы этот человек был счастлив. Ее счастье мне требовалось как воздух. Не улыбка, не смех, а самое настоящее счастье, искреннее и всепоглощающее.

Я осталась жить у Птицелова. Она накормила меня, поколдовала с моими травмами, определила мне свободную комнату. Иногда она уходила, но редко и нерегулярно, и не было понятно, чем она занимается и на что живет. Она давала мне деньги, я покупала продукты и готовила для нее, мне нравилось не позволять ей делать это самой, тем более что часто она впадала в прострацию и могла часами сидеть, глядя в никуда. У нее вообще было много странных привычек.

Так, Птицелов обладала огромным количеством косметических средств и чуть ли не каждую неделю приносила что-то новое. Ни один туалетный столик в мире не вместил бы все это богатство, но она и не пыталась, а просто ставила все вдоль свободной стены в своей комнате, так что получалось несколько рядов разных баночек и скляночек. Если она куда-то собиралась, то приводила себя в порядок не меньше часа, как в замедленной съемке проводя по волосам расческой. Это было для нее ритуалом, и мешать ей категорически запрещалось.

Порой она проваливалась в сон, глубокий и беспробудный. Нечего было и думать о том, чтобы разбудить ее. По три дня она, как спящая красавица, пребывала сознанием где-то далеко от земли. А когда Птицелов просыпалась, то сокрушенно говорила, что опять бродила в темных коридорах и что-то искала, но так и не нашла. И это все не считая разговоров с птицами, которые волшебным образом прилетали к ней по первому ее зову.

У Птицелова в комнате было много книг. Я удивлялась, как можно столько читать, тем более что некоторые книги на чужих языках с какими-то почти иероглифическими знаками. Если Птицелов не спала и не сидела в раздумьях, то читала, если не читала, то совершала недолгую прогулку, и этим ограничивалась ее жизнь.

Как-то раз я заикнулась о том, что мне не хочется быть в тягость и я поищу работу. Птицелов сказала, что это совершенно необязательно и что если ты нужен миру, мир сам о тебе позаботится. Нервничая и смущаясь, я машинально выводила на салфетке треугольники, постепенно превращающиеся в фарфоровых птиц, и все еще не была уверена в правильности такой позиции.

Птицелов заметила рисунок и сказала: что мне действительно стоит делать – так это рисовать. Я объяснила: я не рисую, потому что отродясь все мои рисунки называли неправильными. Птицелов заявила, что это все ерунда, это особые рисунки и их непременно надо переносить на бумагу, ибо для того мне и дан дар творчества, а вовсе не для того, чтобы показывать получившиеся рисунки людям и слушать их глупые представления о правильном и неправильном, ведь ни того ни другого попросту не бывает.

– А если ты не будешь рисовать, – заключила она, – то образы сгниют в тебе и вызовут преждевременное разложение души.

– Это не образы, – попыталась объяснить ей. – Я увидела кое-что однажды и пытаюсь воскресить это в голове… Достичь… Найти…

– Тем более. Никогда не найдешь, если не будешь искать.

– Я вроде как находила, – призналась я. – Но потом все пропало.

– Значит, надо искать другой путь, – констатировала Птицелов. – Правильную дорогу найти сложно, но главное, что она непременно есть. Не бывает так, чтобы ее не было.

После этого разговора она дала мне денег и потребовала, чтобы я купила что-нибудь для себя. Я послушалась и на следующий же день вернулась домой с мольбертом, бумагой, кистями и красками. Я рисовала и впервые за долгое время снова ощущала удовольствие от творческого процесса, потому что верила – мне больше не скажут, что я делаю что-то неправильно.

Начала я не с птиц. Мне непременно захотелось нарисовать Птицелова, и я попыталась сделать это. Рисунок вышел, как всегда, несколько геометрическим, но, на мой взгляд, неплохим. Плавными линиями я изобразила Птицелова, так что она походила на фигурку фарфоровой девушки, и в одной руке у нее была птица, а что нарисовать в другой, я так и не придумала, и она осталась пустой. Все цвета картины были темными – черными, коричневыми и бурыми, и только лицо и руки Птицелова лучились мутной белизной.

Птицелов увидела эту картину, и она ей очень понравилась. Она не задала ни одного вопроса – почему линии такие плавные, цвета темные, птица квадратная, а одна рука пустая. Только призадумалась, а потом сказала:

– Наверное, это и есть твой путь. Это – я. Так надо.

Она проговорила это задумчиво и чуть грустно, но твердо. Затем встряхнулась и добавила, что я очень талантлива и мне нужно рисовать почаще. От такой простой, но искренней похвалы у меня внутри все осветилось мягким и теплым огнем. То, что казалось недостатком и едва ли не проклятием, превратилось в дар. Удивительно – всего из-за одной похвалы!..

Непостижимо, насколько жадными бывают люди. Всю мою жизнь они не давали мне единственной, нужной каждому вещи: слов одобрения. Ребенок роняет на землю зерна таланта, иногда осознанно, иногда нет; неспособный еще сам оценить свои действия, он ждет совета и оценки от близких ему взрослых людей, но те нередко на корню вытаптывают эти ценнейшие ростки, иногда замечая их, иногда нет. Еще хуже, когда они руководствуются собственными представлениями о нормальном и пытаются направить детское или, не дай бог, подростковое сознание в нравящееся им русло.

У меня нет и не будет детей, я пишу эти простые мысли, потому что мучаюсь собственным опытом. Мой талант – мой, как утверждает Птицелов, изначальный путь к цели, – замучили вопросами и подозрениями, и он едва не сгнил, запертый внутри меня, и чуть не вызвал – как это она сказала? – преждевременное разложение души. Хотя, может, и вызвал, по крайней мере, успел тронуть мое сознание гнильцой, ведь совершила же я проступок, за который не была в ответе. Как знать? Быть может, водя восковыми мелками по бумаге, я, ребенок, пытающийся нащупать новую дорогу в этом странном мире, полном жестоких бабушек и укоряющих икон, сумела бы это сделать с помощью своих треугольных птиц. Моя душа порхала бы по естественным волнам крыльев, а разум подсказывал, что приемлемо в мире физическом, а что нет. И сказал бы, когда отчим впервые тронул меня, – это неприемлемо, – расскажи об этом маме, учителю, кому угодно. Когда Дима потащил меня в женский туалет – неприемлемо, ударь его, убеги, расскажи кому-нибудь. Когда отчим свел меня с Эрихом – неприемлемо, ведь ты хочешь совсем не этого, скажи «нет», уйди с гордо поднятой головой, начни взрослую, самостоятельную жизнь…

Но этого не произошло, потому что душа, которой не давали выплеснуться в мире красок, беспокойно металась в сознании и нарушала его работу, делала меня пассивной и вялой, заставляла в отчаянии метаться то туда, то сюда в поисках заветного видения – бесконечной стаи птиц, за которой проглядывали ярко-оранжевые волны, не то лава, не то полыхающее закатом африканское небо. Наверное, она все-таки подгнила немного за это время, и в результате мне пришлось пройти через огонь, чтобы очиститься и сделать шаг к новой дороге.

Вот он, этот шаг – картина с едва подсохшими красками, где Птицелов держит в одной руке птицу, а в другой – что-то невидимое.

Она выгнула ладонь так же, как на картине, и сказала:

– Интересно, что у меня в руке.

– Как только мы узнаем, я обязательно дорисую, – поторопилась пообещать я. Мне тоже было очень интересно, что же она такое держит, но сколько я ни гадала, не могла понять, что это. Было ясно, что без самой Птицелова в этом вопросе не разобраться.

Через некоторое время после того, как была нарисована эта первая картина, наше мирное существование было нарушено приходом незнакомки. То есть это для меня она была незнакомкой, а для Птицелова – нет. Но Птицелов словно бы знала и ушла на прогулку.

Я занималась уборкой. Протирая многочисленные книги Птицелова, я невольно скользила взглядом по обложкам и корешкам и физически ощущала, как моя голова наполняется ворохом незнакомых имен и слов. В моем классе была девочка Рита, и она постоянно читала, в основном книги в обложках пастельных тонов, преимущественно голубых и розовых – случались, правда, и оттенки серого, – на которых были изображены мечтающие девушки, мускулистые мужчины с голым торсом или какие-нибудь невзрачные предметы типа кулона в форме сердца. Учителя, застукав ее за чтением на уроках, отбирали книги, ругались и вздыхали. Одни кричали, что лучше бы она читала книги по программе («посмотри только на свои оценки по литературе!»), другие говорили, это лучше, чем ничего, но на уроках такое читать все равно не следует. Рита не слушала. И ни с кем из одноклассников толком не общалась, говорила, что ей неинтересно, потому что мы ничего не читаем. Одна из моих подружек в ответ на это как-то раз ударила ее по лицу свернутым в трубку журналом, и мы чуть не умерли со смеху – какое было у Риты выражение, когда журнал развернулся и показал ей прелесть человеческих отношений во всей красе! Она тогда залилась краской и убежала, а когда дежурный учитель спросил, в чем дело, моя подружка невозмутимо объяснила, что мы поспорили о литературе. Так мне запомнился Человек Читающий – глупый, предающийся бесполезным мечтам и ничего толком не понимающий в реальной жизни.

Но книги Птицелова были совсем другими. От них веяло непознанным, запретным миром, путь в который открыт не каждому. При этом я не могла сказать, что каждая книга заключает в себе свою отдельную вселенную, нет, они все были частицами одного целого, и это целое было не то зыбким миражом Истины, не то моим Птицеловом…

Раздался звонок в дверь. Я подумала, что это пришла Птицелов – кто же еще! – открыла и от неожиданности отступила на шаг.

На пороге стояла женщина средних лет, с красиво уложенными в сложную прическу темными волосами и безукоризненным макияжем. Казалось, она только что вышла из салона красоты, где попросила накрасить ее поярче, чтобы, не дай бог, какой-нибудь мужчина не пропустил ее и обязательно обратил внимание. Ее окружало плотное облако дорогих духов, и вся она была подтянутая, в стильном пальто и цветастом шарфе, словно сошла с обложки журнала. Не того, конечно, которым Риту ударили по лицу, а какого-нибудь респектабельного, про бизнес или что-нибудь подобное.

– Ты кто? – спросила женщина удивленно и строго.

Простой вопрос поставил меня в тупик. Раньше я бы ответила, что Валентина, но ведь Птицелов отобрала мое имя, и теперь я вроде как Валькирия.

– Мне тут разрешили пожить, – ушла я от ответа. – А Птицелов на прогулке.

Женщина уверенным шагом вошла в квартиру, небрежно бросила свои красивые и дорогие шарф и пальто на вешалку и, не снимая лакированных сапожек на высоких каблуках, прошла на кухню. Огляделась, поставила сумочку на подоконник, включила электрочайник и села на стул. Она не отводила от меня глаз, смотрела, прищурившись, словно сомневалась во мне. Я тоже ее изучала, настороженно, как, наверное, перепуганный до смерти зверек, впервые увидевший человека.

Не знаю, вынесла ли что-нибудь гостья из этого обоюдного осмотра, а вот я поняла: ну конечно же, мама Птицелова! Есть какое-то сходство между ними. За всеми своими бедами я как-то и позабыла, что не у всех на свете мамы умерли, а только у меня.

– Давайте я сделаю вам кофе, – предложила я.

Мама Птицелова кивнула.

Забыв о вскипевшем чайнике, я поставила на плиту турку, высыпала в нее размолотые зерна, добавила к кофе сахар, имбирь, корицу и капельку меда, перемешала все, нагрела снова и залила все холодной водой, после чего с преувеличенным вниманием стала следить за поведением готовящегося напитка, чтобы не упустить нужный момент. Мне благополучно удалось прогреть кофе целых три раза, после чего я, наконец, налила его в заранее прогретую чашку. Птицелов пришла бы в восторг от такого угощения, но ее мама, как и полагается родителю, лишь наградила меня одобрительным кивком. Ее взгляд стал чуть мягче. Она знала, что ее дочери понравится этот кофе, – можно сказать, я прошла проверку.

– Давно ты здесь? – спросила она.

– Не очень, – ответила я.

– Как тебя зовут?

На этот раз мне удалось найти оптимальный ответ. Я сказала «Валя», и это, кажется, что-то значило для нее. Во всяком случае, она больше не задавала мне вопросов, просто молча пила свой кофе.

Вскоре вернулась Птицелов, и я тут же оставила их одних. Но все равно до меня доносились их голоса. Мама что-то доказывала, Птицелов возражала или отказывалась от чего-то. Я никогда не слышала, чтобы она так говорила: звонким голосом, она будто произносила речь с трибуны, и речь эта полнилась странными, пафосными словами. Наверное, Птицелов набралась их из своих книг.

Перед уходом мама Птицелова попрощалась со мной. Потом она приходила еще – правда, редко, чаще звонила. В основном трубку брала я, и приходилось отчитываться о состоянии Птицелова. Проходили эти разговоры примерно следующим образом:

– Она дома?

– Нет. Гуляет.

– Она здорова?

– Абсолютно!

– Она… Она не ведет себя странно?

Этот вопрос всегда приводил меня в замешательство. Что она считала странным? Да все в ее дочери было странным! Она спала по трое суток, говорила какие-то одной ей понятные вещи, рассказывала о встречах, которых не было, истекала невидимой кровью и как венец всему – беседовала с птицами!

И я отвечала:

– Нет, все нормально.

– Может, нужна какая-то помощь?

– Нет, спасибо, у нас все хорошо.

– Ну ладно. Скажи ей, что я звонила.

Мама Птицелова никогда не произносила имя дочери и никак ее не называла, кроме как «она».

Мне хотелось, чтобы этот дивный бред продолжался вечно, но однажды все изменилось.

Началом конца стала встреча Птицелова с неким Чтецом. Я сама надоумила ее пойти на банкет по случаю завершения какой-то филологической конференции, куда ее пригласили, как она объяснила, «из-за прошлых заслуг» – что это за заслуги, она не сказала, но по набору ее книг вполне можно было представить, что она занималась какими-нибудь исследованиями, или писала статьи, или еще что-то в таком роде. После этого мероприятия она здорово изменилась. Сперва я порадовалась за нее, но потом мне стало страшно. Во-первых, Чтец полностью завладел ее разумом и чувствами – это сулило новые раны. Во-вторых, очень скоро после их знакомства начали происходить тревожные вещи.

Одним хмурым утром я проснулась раньше, чем обычно. Птицелова не было дома, и ее отсутствие на кухне, напитанной серым светом, ощущалось остро, как никогда. Я сделала себе пару тостов, выпила кофе. Лучше не стало. Птицы раздражающе стучали своими коготками об оконный карниз. Без Птицелова от них не было никакого толка.

Я почувствовала себя плохо, взяла наугад одну из книг и прилегла на застеленную кровать. Как и следовало ожидать, книга оказалась мне совершенно недоступной – написанная русским языком, она совсем сбила меня с толку пространными объяснениями о том, как делались кирпичи в древнем Вавилоне. Всего через десять страниц я задремала. Мне приснился сон.

В этом странном сновидении было много геометрических фигур, они лежали в черной жиже и, словно живые, ползли, издавая шуршащие и скрипящие звуки, тянулись друг к другу, соединялись. Спустя некоторое время стали проглядывать существа – вот одни несуразные спаянные фигуры, способные довести до инфаркта любого уважающего себя геометра, а вот уже можно различить тела и намечающиеся ноги. Постепенно слепленные фигуры приобрели очертания огромных птиц. Они все были покрыты черной жижей, и потому я видела одни только силуэты. Но потом появился некто в накидке с капюшоном, он подходил к каждой птице, оглаживал руками перья, и жижа медленно и неохотно уходила. Я увидела внимательные умные глаза, аккуратные клювы, длинные ноги с острыми когтями. Птицы были величественными и красивыми.

Я проснулась с тяжелой головой. Ужасно хотелось крепкого кофе, но сначала я села за стол, схватилась за первое, что попалось под руку – тетрадь и шариковую ручку, – и набросала увиденное. Получилось пока еще скверно, однако, по крайней мере, я была уверена, что ничего не забыто и позже я смогу довести рисунок до совершенства и, наверное, нарисовать его красками. Было очень интересно, что скажет Птицелов. Она точно знает, существуют ли такие птицы, и если да, то почему весь мир не преклоняется перед их красотой.

Но показывать рисунок в таком виде было нельзя. Я убрала тетрадь, прояснила голову кофе и отправилась в магазин, закупить продуктов на неделю и заодно приготовить что-нибудь вкусное к возвращению Птицелова. Как мне ее не хватало!

Из супермаркета я вышла с полными пакетами. И чуть не врезалась в человека, перегородившего мне дорогу.

– Так-так-так, – сказал он, шумно втягивая носом воздух.

Я подняла глаза в безотчетном страхе. Пальцы разжались, тяжелые пакеты с хрустом упали на землю. Это «так-так-так» на несколько ужасных секунд унесло меня в прошлое и заставило думать, что пришел час расплаты.

Возможно, так оно и было. Но человек, преградивший мне путь, явно не был связан ни с полицией, ни с семьей Эриха. Невысокий, крепкий, в очках с толстыми линзами, он сочился потусторонним ядом. Желчь мешалась в нем с невероятным талантом, это было видно невооруженным глазом, хотя и нельзя с первого взгляда сказать, что именно это за талант.

Однако он объявил сразу, без предисловий:

– Я – Птицелов.

Я молча кивнула, надеясь, что на лице не отразилось презрения и жалости. Невозможно было сравнивать его с моим Птицеловом, добрым, израненным и нежным.

– И поскольку я Птицелов, – продолжил он, – вы, Валькирия, должны немедленно дать мне ответ на вопрос.

– Какой вопрос? – спросила я, чувствуя себя очень странно, потому что где-то в глубине души осознавала – человек не ошибся. При этом формулировка и суть вопроса были мне совсем неясны.

– Прекрасно знаете, какой. И будьте уверены, я не оставлю вас в покое, пока не получу ответ. Вы укажете мне направление, хотите вы того или нет. Мне, а не Антонине. Слышите?

Он посмотрел на меня угрожающе, повернулся и направился прочь. За его спиной, как оказалось, стоял молодой человек, совсем мальчишка, с каштановыми волосами и в темном пальто, из кармана которого выглядывала книга в голубой обложке. Он заметно смутился, глядя на меня, залился краской и пробормотал:

– Извините, пожалуйста… Я надеюсь, ничего не разбилось…

Он с неловким видом присел, поправил пакеты, будто от этого мог быть хоть какой-нибудь толк, выпрямился, виновато кивнул и поспешил за Птицеловом.

Эта встреча немало меня встревожила, тем более что Птицелов все не возвращалась. Она не отчитывалась передо мной, и беспокоиться вроде бы было не о чем, но раньше она еще никогда не пропадала так надолго. Я утешала себя мыслью, что, может, она где-нибудь уснула, и отвлекалась рисованием.

Сон про двуногих птиц приснился мне еще один раз. Я доводила до относительного совершенства первоначальный набросок, находясь в легком оцепенении.

Мне хотелось закончить его – и не хотелось. Смутно ощущалось, что эта одна из последних ступеней лестницы, по которой я иду. А потом… Что будет потом? Страх и страдание сжимали сердце до боли. Казалось, я вот-вот начну истекать кровью, как Птицелов.

Что я без нее?

Не в силах найти себе места, я вышла на улицу, сделала несколько кругов вокруг дома, заглянула в ближайший сквер, но он был полон птиц, которые напоминали о Птицелове и усугубляли мою тревогу, и я повернула обратно. Недалеко от дома замерла, удивленная открывшейся картиной: прямо под окном нашей кухни стояла маленькая светловолосая девочка, она подпрыгивала в безумной попытке ухватиться за карниз.

К ней вдруг подошел молодой человек – тот самый, что был с Птицеловом и пытался позаботиться о моих пакетах. Он поговорил с ней, узнал, что ей нужны ключи из корзинки на подоконнике, и отдал их ей, взамен высыпав в корзинку рябину. Довольная девочка унеслась – явно боялась, как бы у нее не забрали ключи.

Я ничего не понимала. Кто они и как связаны с Птицеловом? Почему она позволила им забрать ключи и откуда они у нее? Я знала каждую вещь в квартире – такого обилия ключей у нас точно не было.

Молодой человек с тоской заглянул в окно, повернулся, понуро побрел своей дорогой и волей-неволей натолкнулся на меня. Посмотрел с грустью, кивнул и пошел дальше.

– Погоди, – окликнула я. Меня вдруг осенило. – Ты… Чтец?

Он оглянулся и обреченно кивнул:

– Чтец…

Я вошла в квартиру. Возвращение Птицелова не могло не обрадовать, но я не находила себе места. Неужели этот человек был ее избранником? В таком случае это совершенно точно опасно, ведь Чтец связан с другим Птицеловом, а тот явно задумал недоброе – вел себя беспардонно, ни с кем не хотел считаться, а этот мальчишка почему-то шел у него на поводу, словно верный пес. Как было не сходить с ума от тревоги? Уверения Птицелова, что все в порядке, совсем не помогали. Она оказалась полностью очарована своим Чтецом и, была уверена я, не могла и не хотела видеть правды.

Сон про птиц приснился в третий раз. Он длился дольше. Человек в накидке помахал мне, привлекая внимание, и ткнул во что-то, лежащее на земле. Я осознала, что впервые нахожусь рядом с ним во плоти, и предмет был прямо у моих ног. Наклонившись, запустила руку в черную склизкую жижу, подняла, подражая человеку, отерла грязь. В ладони оказался птичий череп. Чей-то голос зашептал мне на ухо слова, я заплакала, и слезы гулко ударялись о выпуклую кость, которую я нежно баюкала в руке.

После пробуждения разум с огромной силой потянулся к рисовальным принадлежностям, но я сжала пальцы, накинула первую попавшуюся одежду и выбежала из дома. Бежала прочь от того, что должна была сделать.

– Стойте!

На этот раз Птицелов не просто преградил мне дорогу, а еще и схватил за плечи – иначе я бы попросту врезалась в него. Я ударила его по рукам, он отпустил, но не отошел.

– Ответ! – властно проговорил он.

– Оставьте меня в покое! – У меня против воли проступили слезы. – Не знаю я никакого ответа!

Лицо Птицелова посуровело.

– Врете.

– Оставьте меня в покое, – повторила я.

На нас начали обращать внимание пешеходы, особенно заинтересовался мужчина в нелепой кепке с хохолком. Птицелову это, видимо, было совершенно не нужно, потому что он и шагу не сделал, когда я обошла его и, ускорив шаг, почти побежала по улицам.

Вскоре я отыскала временное пристанище в парке, и там, на скамейке, меня нашел Чтец.

– Здравствуйте, – пробормотал он. – Простите… Можно присесть?..

Я пожала плечами, и он, приняв это за положительный ответ, устроился рядом. Мне казалось, он начнет говорить о моем Птицелове, что-то объяснять, чего-то добиваться; непонятно, с какой стати, я ведь ей не мать, но ждала, бог знает почему, именно этого.

Однако он молчал, и тогда я не выдержала:

– Как ты можешь?! Только попробуй… Обидеть…

– Кого?

– Птицелова! Антонину…

Парень сперва недоуменно смотрел на меня, потом смутился еще сильнее.

– Ах, вы подумали… Нет… Я не тот Чтец.

– Не тот?

– Не тот. – Он несколько раз тряхнул головой. – Антонина, она с Маркусом. Он настоящий Чтец, не то что я.

У меня возникли смешанные чувства. Было облегчение от того, что я все поняла не так; была жалость к этому мальчику, с горечью признающему несостоятельность своего призвания; и почему-то все равно была злость на то, что он находится рядом с опасным для моего Птицелова человеком.

– Почему ты с… ним? – Я вложила в последнее слово столько эмоций, что невозможно было истолковать вопрос неправильно.

– Так получилось… – Он вздохнул. – Я не хочу больше. Но от него сложно уйти. Вы, наверное, сами поняли – он опасен. И хотя знает уже, что особого толку от меня не будет, я… Мне страшно.

Мне тоже было страшно, пусть и по другим причинам, и неожиданно я ощутила нечто вроде теплоты к этому несчастному созданию. Захотелось укутать его в плед и приготовить для него самое лучшее в мире какао.

– Как твое имя? – спросила я.

Чтец помялся, посмотрел на меня неуверенно и робко.

– А ваше?.. – прошептал он.

Мы оба сидели молча. Можно ли было отвечать? Наши имена забрали Птицеловы.

– Иногда я думаю, – вдруг заговорил Чтец, – смотрю на окна, и на людей за ними, и думаю… Как хорошо было бы жить… Самому. Делать то, что кажется правильным, а не то, что говорят… Совершать свои ошибки… И жить жизнью, в которой нет этого… Нет Поиска, и нет ничего троеградского, где люди не могут говорить на всех языках мира, а птиц понимают только птицы… Вы понимаете? Извините, если сказал что-то не то…

Сперва я возмутилась – легонько, потому что какое он имел право лишать мир Птицелова? Но потом нечто тоскливое зазвенело внутри, и подумалось: ведь можно было бы остаться рядом с Антониной, даже если бы она не могла понимать птиц. Жизнь в бреду была приятна, но когда лихорадка проходит, освобождение от нее не может не принести облегчения.

– Мы бы, конечно, много потеряли, – продолжил Чтец после долгой паузы, – но, возможно, обрели что-то новое.

– Вот уж не знаю, – усомнилась я. – Что можно обрести нового?

Он посмотрел на меня с некоторым удивлением: как это я не понимаю?

– Все ведь остается прежним… Что бы ни было вокруг… Чувства, ощущения… Это самое важное. Их отовсюду можно извлечь. Необязательно для этого… бросаться в бездну. Вы вот простите, что вмешиваюсь… Но Поиск закончится, и что вы тогда будете делать?

Чтец озвучил мой страх – и свой собственный тоже.

– Не знаю, – тихо проговорила я.

– А вы… Вы можете мне кое-что пообещать?

«С чего бы это?» – хотела ответить я, но голос его звучал так трогательно и печально, что вместо этого пришлось повернуть к нему лицо, показывая готовность по крайней мере выслушать.

Он посмотрел мне прямо в глаза и попросил:

– Попробуйте жить дальше. И я тоже попробую. Мир… Он большой. Понимаете?

– Я не совсем понимаю, что это за Поиск, но я ведь могу просто не давать ответа. Никому.

– Можете, – согласился Чтец. – Но тогда мы, троеградцы, никогда не найдем свой рай, и зла на земле станет только больше… Мы бы и не хотели… Не все… Но иначе не получается. Это желание глубоко в нас, и оно ведет к разрушению.

Вот, значит, кто они – троеградцы, от которых предостерегала меня Птицелов. Но от этого паренька я никакой опасности не чувство-вала.

– А если я дам ответ, и все получится, – сказала я, – сможешь показать мне этот рай?

Он как будто приободрился.

– Могу попробовать. Почему нет? Хотя я, правда, не уверен, что хочу туда. Чтобы его нашли, и туда открылась дорога – да… Но так… Я бы, наверное, попробовал остаться где-то здесь. Мир большой, – повторил он. – Это самое важное, что я узнал из книг…

Чтец поднялся, кивнул мне на прощание и ушел.

Я просидела в парке еще с полчаса. Затем вернулась домой и занялась рисованием.

Страх не ушел, но померк. Я почти ни о чем не думала, просто наслаждалась этим ни с чем не сравнимым упоением, когда то, что томится внутри, постепенно воплощается на бумаге. Ручка вырисовывала и штриховала, доводя формы до совершенства; затем я вернулась к мольберту, к моему прекрасному Птицелову, и принялась заканчивать картину.

Все-таки моя задача была не так уж велика. Нарисовать то, что нужно – и дело с концом. Разум очистится, очнется от лихорадки, будет немного пусто, но с этим, наверное, ничего не поделать. Юный Чтец прав, мир обязан быть большим, не может оказаться так, чтобы в нем не нашлось места хоть кому-нибудь… Даже мне. Даже ему. Интересно, как его имя?

Кисть плясала по бумаге, брызги краски размазывались и превращались в тени. Птицелова снова не было дома, и впервые я немного радовалась этому. Так легче.

Наконец картина обрела завершенность. Самое занятное, я понятия не имела, что она значила, как не имела представления, что увидела во сне и намалевала в тетради. Но меня пронизывало удовлетворение. Я знала: все сделано правильно.

Прежде, чем это чувство сменилось опустошением, я собрала свои немногие вещи, все купленные на деньги Птицелова, но я была уверена – она не обидится и не разозлится… Паспорт не нашла и решила, что так оно и лучше.

Я вышла на улицу. Одну часть меня обволакивало одиночество и непонимание, что делать дальше, другая просто распадалась на мелкие крошки и исчезала – за ненадобностью.

На пути оказался парк. Вдоль его ограды медленно брел Юный Чтец. В том же темном пальто, только книги в голубой обложке нет, а за плечами – рюкзак. Он заметил меня, остановился. Я подошла.

Он попытался поприветствовать меня, но закашлялся, покраснел, наконец чуть нагнулся и выговорил дрожащими губами:

– Микаэл.

– Валентина, – представилась я.

Мы пожали друг другу руки – смешно и нелепо.

Дальше мы пошли вместе.

Чтец

Я вообще-то не очень любил читать. Куда больше мне нравилось гонять с друзьями мяч. Если я и читал, то только то, что задавали в школе, с неохотой и скрипом. Книги были для меня бездушным набором букв, созданным для того, чтобы мучить детей.

Хотя «мучить» – это сильно сказано. Меня особо никто не доставал, спасибо одной скандальной истории. Как-то раз я не прочитал нужное произведение, и учительница по литературе сделала строгий выговор. Я взбесился – пожалуй, от осознания собственной вины, ведь я был довольно прилежным учеником, – и стал препираться. Учительница разразилась гневной речью о плохом воспитании, о том, что подростки совсем не читают, что наверняка у меня дома много книг, как и у всех порядочных людей, и что она непременно навестит моих родителей.

На этих словах я не выдержал и истерически захохотал, причем так, что меня в конце концов пришлось увести в медкабинет. Учителя сочли этот эпизод хулиганской выходкой, но ограничились замечанием – ведь я никогда прежде не доставлял проблем. Одноклассники по достоинству оценили гениальный срыв урока. И только медсестра, не раз обрабатывающая мне колени и локти после гонок на футбольном поле, отнеслась к моей истерике со всей серьезностью.

Я был тронут ее вниманием и рассказал все, что произошло на уроке, а потом – невеселую историю своей семьи. Сколько проблем доставляла моя старшая сестра, одержимая поиском ключей, как она исчезла, как всем миром искали детоубийцу и нашли, как мы получили в конверте окровавленный ключ и экспертиза показала, что кровь принадлежит моей сестре. Я тогда был маленьким, но все помнил отлично: атмосферу, которая царила у нас в доме в те времена, забыть невозможно, как и последствия всей этой истории. С тех пор почти все книги, да и вообще все лишнее, оказалось выброшено из квартиры, и везде были только ключи, ключи, ключи…

Мои родители – люди изначально странные. Ведь их не особенно волновало, что малолетняя дочь шляется черт-те где, роется в мусоре и земле, пристает к незнакомцам, даже ворует – все ради того, чтобы получить ключи. Помню, она говорила, что хочет найти один-единственный, но не знает толком, какой. Я был слишком мал, чтобы осмыслить ситуацию и задать более глубокие вопросы.

Но после того как странная дочь странных родителей исчезла, их сознание окончательно помутилось, хотя в этом случае, по крайней мере, все объяснимо – мать и отец не могли смириться с горем. С тех пор они жили в своем мире, где Лилия вышла поискать ключи и немного загулялась. Они ждали ее и к ее приходу стали сами собирать коллекцию ключей, свято веря, что это станет сюрпризом для Лилии, когда она вернется. При этом они довольно часто ездили на кладбище, где под небольшим надгробием скрывалась пустая могила, и разговаривали там так, словно Лилия находится в земле и слышит, что они говорят. Я вскоре понял, что к чему, но быстро устал разубеждать их в чем-либо, доказывать, как нелогично их поведение, призывать к мысли, что моя сестра умерла и никогда не вернется, что нужно выбросить все эти чертовы ключи и начать жить нормально. Помню, когда я в последний раз выдал этот призыв к благоразумию, отец недовольно покосился на меня и печально и обвинительно выдохнул, указывая на меня пальцем: «Троеградец!» Я очень обиделся и с тех пор молчал. Делал вид, что все в порядке, что собирать ключи – это нормально, и считать мертвую девочку живой – тоже.

Если честно, я был в обиде и на Лилию. Вся моя жизнь оказалась подчинена ее причуде, а ее смерть сделала меня единственным и почти невидимым сыном родителей, которые по отношению ко мне только и делали, что гладили меня по голове и твердили проникновенные слова о том, что Лилия скоро вернется, как будто мне было до этого дело. Если говорить о бытовой стороне вопроса, то я сам о себе заботился. Просил денег, получив их, покупал одежду и продукты, сам учился готовить. И злился, потому что думал, что в этой сумасшедшей семье один я нормальный – и брошенный на произвол судьбы. Правда, в действительности все оказалось совсем не так, но об этом мне предстояло узнать еще не скоро. Так обстояли дела и мысли на тот момент, и так я поведал их сочувствующей медсестре.

Она выслушала меня и задала много вопросов, которые вогнали меня в полнейшую растерянность. Я помню, как с моими родителями разговаривали полицейские, вот их вопросы были полностью в порядке вещей. Показывали ли Лилию врачам? Не было ли конфликтов с теми людьми, у которых она стащила ключи? Как вышло так, что социальные службы и учебные заведения не обратили внимания на поведение девочки? Медсестра же исходила из ненормальности ситуации и вопросы задавала такие же ненормальные. Лилия так и не нашла ключ, который хотела? Может ли быть, что за ключом охотилась не только она? Как много ключей она нашла?

– Вы задаете очень странные вопросы, – честно сказал я.

– Это верно. – Она виновато усмехнулась. – Просто я – Птицелов, мне не привыкать к странным вещам.

– Вы ловите птиц? – озадачился я.

– Можно и так сказать. Ловлю словами. Птицы любят поговорить, и их легко приманить словом. Но это неважно. Ты поверь, будет легче, если ты перестанешь делить мир на нормальное и ненормальное. Это ни к чему хорошему не приведет – ты все равно ничего не сможешь изменить. Просто прими все как должное. Попробуешь?

– Попробую, – задумчиво проговорил я. Это звучало здравым советом, как сохранить психическое здоровье в том дурдоме, что меня окружал.

Потом мы еще немного поговорили о сорванном уроке литературы. Медсестра-Птицелов спросила, кем я хочу быть, и я признался, что пока не решил, но обязательно кем-нибудь стоящим, может, даже профессиональным футболистом, потому что благодаря мне наша школьная команда неизменно выходила вперед и, пожалуй, у меня были кое-какие шансы. Но если нет, то я бы пошел куда-нибудь, где царствуют формулы, стал бы математиком или физиком. Медсестра-Птицелов улыбнулась и сказала, что в таком случае неудивительно, что истерика случилась со мной на уроке литературы.

На той же неделе учительница по литературе действительно пришла ко мне домой и, разумеется, вместо книжек на полках увидела кучи ключей и моих гостеприимных родителей, готовых рассказывать каждому встречному о своей дочурке, которая загулялась, но скоро непременно вернется, а пока ее можно навестить на кладбище. Судя по всему, учительница никому ничего не рассказала, во всяком случае социальные службы к нам не нагрянули, но с тех пор то и дело бросала на меня долгие, пристальные взгляды и, если я не отвечал урок, предпочитала не вступать со мной в беседу.

Но мне после того случая стало стыдно и я начал уделять литературе больше внимания. Со временем я нашел, что чтение может отвлекать от происходящего вокруг. И все же днем я предпочитал играть в футбол. Книги помогали мне ночью, когда за дверьми комнаты слышались шаги отца и матери, звон ключей, которые они перебирали без всякой цели, и их голоса, беседующие о том, что Лилия вернется вот уже совсем скоро.

Примерно через год, когда я учился в девятом классе, все рухнуло.

Началось с пустяка: я в очередной раз попросил у родителей денег на продукты, и тут выяснилось, что денег больше нет. Моя мать не работала после рождения Лилии, отец бросил должность руководителя в крупной фирме после ее исчезновения. С тех пор мы жили на сбережения и кое-какие отчисления от старой отцовской фирмы, в которой у него была небольшая доля, но пару лет назад предприятие обанкротилось. У нас не осталось ничего и не было никакого дохода, только родителей это, черт возьми, совершенно не волновало. Они даже не позаботились о том, чтобы поискать если не работу, то помощи, или предупредить меня. Я узнал об этом только потому, что однажды денег не оказалось, и когда я гневно спросил, что мы будем есть, мать и отец недоуменно переглянулись и пожали плечами, после чего снова углубились в свои пустые разговоры.

Я сначала не верил, что все серьезно, но после двух дней голода понял – дело плохо. Я продал свой компьютер, потом – мамины украшения и отцовские часы. Все это они по моему требованию отдали с таким равнодушием, словно речь шла о вчерашнем хлебе. Появилось немного денег, но их не могло хватить надолго, а ведь надо было еще платить за квартиру. Родители по-прежнему не выказывали никаких признаков ни беспокойства, ни удивления. Была еда – они ели, не было – сидели и разговаривали. Ждать от них помощи не приходилось, и мне оставалось только найти какую-нибудь работу. Однако положение было сложное: брось я школу, и тогда нашей семьей заинтересуются точно, а мне, несмотря ни на что, совсем не хотелось, чтобы моих родителей отправили в психбольницу, а меня – в приют, ведь я был несовершеннолетним.

От этой дилеммы у меня разболелась голова. Я два часа кряду ходил по квартире, стараясь что-нибудь придумать, но тщетно. Ничего, что можно было бы обратить в деньги, у нас не осталось. Техника, в основном кухонная, давно превратилась в ничего не стоящую рухлядь, равно как и мебель.

Подумав об этом, я решил зайти в комнату Лилии и посмотреть, нет ли там чего-нибудь, что можно выставить на продажу. Я давным-давно не заходил в комнату сестры и в упор не помнил, что там за мебель и есть ли что-нибудь из техники. Насколько я знал, родители все оставили нетронутым. Они заходили туда регулярно, но только для того, чтобы положить очередной добытый ключ, которому, по их мнению, Лилия невесть как обрадуется, когда вернется домой из своей затянувшейся прогулки.

Я убедился, что родители заняты своим вечным разговором на кухне, и переступил порог комнаты Лилии. Прикрыв за собой дверь, я щелкнул выключателем и онемел от удивления и ужаса. Да, я знал, что родители регулярно наведываются сюда, но даже примерно не представлял масштаба трагедии.

Когда Лилия была жива, это я помнил, в ее комнате было полно ключей. Ими были забиты все ящики и коробки, на подоконнике тянулся ряд стеклянных банок, обклеенных цветной бумагой, и все они тоже были полны ключей. Но то ли мои воспоминания поблекли, то ли родители действительно многого добились, но теперь комната Лилии выглядела невообразимо.

У окна стоял письменный стол, полностью уставленный различными коробками – картонными, жестяными, пластмассовыми, деревянными, – самых разных размеров, и все это было доверху полно ключами. Справа тянулась стенка со множеством ящичков и отделений. На каждой ручке висели ключи – где один, где связка. Слева стоял комод, и у него не только были заняты все ручки, кто-то еще вбил сбоку гвоздей, которые тоже увесил ключами. Наконец, все свободное пространство заставили какими-то бадьями, кастрюлями, коробками, вазами, и все они тоже были полны ключей.

С трудом находя, куда втиснусь ногу между всем этим барахлом, я кое-как прошел к столу, выдвинул ящик, второй. Все они оказались заполнены ключами. Пробрался к стенке, приоткрыл первую попавшуюся дверцу. На ее ручке висела связка ключей, но кольцо было старым и изогнутым, и когда я дернул за нее, с него слетел один ключ. Я хотел водрузить его на место, но побоялся, что, прикоснись я к связке, она вообще рассыплется, махнул рукой и сунул ключ в карман шортов. Заглянул в приоткрывшееся отделение – конечно, ключи, ключи…

Головная боль усилилась. Соваться в комнату Лилии было глупой затеей, я только лишний раз убедился, что у родителей все совсем плохо, и у самой Лили дела обстояли не лучше, а значит, у меня были все предпосылки к тому, чтобы тоже сойти с ума. Но что куда важнее, продавать было решительно нечего, и через несколько дней нам грозил голод.

Но я уже устал думать об этом. Еле переставляя ноги от усталости, чувствуя болезненную пульсацию в голове, я побрел к себе, думая о том, что с завтрашнего утра моя жизнь изменится. Я не пойду в школу, вместо этого попробую поискать работу на вторую половину дня… Буду раздавать листовки или заниматься еще какой-нибудь чепухой, чтобы заработать хотя бы на еду. Я был уверен, что это решение, принятое из необходимости, поставит меня на новую дорогу, взрослую и тернистую. Что ж, решение не решение, а так и случилось.

Я едва добрался до кровати, буквально рухнул на нее и моментально уснул. Надо сказать, я надеялся провалиться в темноту, однако вместо этого попал в такое мрачное сновидение, что оно вполне могло посоперничать с реальностью.

Вокруг было серо и сыро, моросил дождь. Я шел по тротуару. По мою правую руку стелилась узкая дорога с выбоинами, по левую – красивый кованый забор, растущий из бетонного основания странного розоватого цвета. Его венчали острые колья и редкие завитушки, что напоминало ограду какого-нибудь особняка или даже замка. Но что было за ним, я разглядеть не мог – деревья и кусты росли так густо, что вырывались за забор и свешивались над тротуаром.

Местность казалась смутно знакомой. Я стал оглядываться и опознал верхушки домов вдалеке. Не так уж далеко от моей школы, просто я очень давно сюда не забредал. Здесь была церковь, и именно она высилась за старой оградой.

Та как раз оборвалась, уступив место покосившимся воротам – правая створка болталась на одной петле и заунывно скрипела на ветру. Я осторожно отвел ее и ступил во двор. Там действительно высилась церковь, потемневшая от времени, с пустыми проемами фигурных окон. По обе стороны простиралась сплошь заросшая местность, но кое-где из буйных зарослей выглядывали облезлые кресты и статуи ангелов с отколотыми руками, потрескавшимися лицами и скорбным взором серо-зеленых глазниц, неизменно направленным в небо, сейчас серое и тяжелое от собравшихся туч.

Я никогда в жизни не интересовался религией и уж тем более не ходил в церковь, однако мне почему-то захотелось зайти внутрь, хотя дверной проем с приоткрытой дверью и темнеющей за ним дырой выглядел жутковато. Но что-то словно подгоняло меня. Я приблизился к двери, настороженно осмотрелся. Однако, хотя обстановка вокруг была как минимум мрачной, и живым, и мертвым, если они тут находились, похоже, было наплевать, войду я или нет.

Не знаю, как объяснить свои ощущения в этот момент. Почти каждый человек в своей жизни чувствовал себя так, словно за ним пристально наблюдают. Это как минимум неприятно – тело напрягается, предчувствуя возможную опасность, а неизвестность и бесформенность нависшей угрозы заставляют обостриться все органы чувств. Ткни в такой момент тебя кто-нибудь в спину – и есть все шансы умереть от сердечного приступа.

Так вот, я чувствовал себя в точности до наоборот. Слегка нервничал, понимал, что меня тянет зайти в церковь, но при этом был почти на сто процентов уверен, что за мной никто не наблюдает, а если бы кто и наблюдал, то с совершенным равнодушием.

Пока я мялся у порога, тщетно борясь с порывом, тучи еще сильнее сгустились, вдали послышался раскат грома и почти одновременно с ним – воодушевленные голоса. Я оглянулся и вскоре увидел, как за оградой по улице бодро маршируют какие-то люди, много людей, кое-кто из школы, кое-кто – с моего двора. Я видел знакомые и одновременно незнакомые лица, к которым наяву не чувствовал ничего, кроме, может быть, легкой симпатии, но во сне они почему-то вызвали нечто вроде страха.

Один из марширующих увидел меня и остановился. Я присмотрелся и заметил, что у мальчишки мое лицо. Оно определенно было моим, но при этом на нем застыло совершенно не присущее мне выражение.

Еще несколько человек остановились, замахали руками и призывно закричали:

– Маркус! Маркус!

Только обращались они не ко мне. Мальчишка с моим лицом запрыгнул на бетонное основание забора, повернулся к толпе и стал что-то говорить. Толпа разражалась одобрительными криками и рукоплескала.

Меня одолел настоящий ужас. Толпа кричала уже в сотню голосов, зовя меня по имени, а мной завладела одна мысль – не хочу. Не хочу видеть этого, не желаю слышать. Я хотел исчезнуть, провалиться сквозь землю, но это было невозможно, и поэтому я ворвался в церковь.

Стоило преодолеть порог, голоса за спиной стихли, меня окутала тьма. Не было видно ни зги. Дрожа, я на ощупь стал пробираться вперед, спотыкаясь и падая, разбивая колени и локти. Постепенно ощущение пространства сменилось спертым воздухом, словно я оказался в каком-то подземелье. Я пытался нащупать стены и потолок, но ничего не получалось.

Я по-прежнему часто падал, хотя и не мог понять, обо что постоянно спотыкаюсь и во что врезаюсь. Силы убывали. Упав в очередной раз, я понял, что не могу подняться, и продолжил путь ползком. Хаос, загнавший меня в церковь, успел забыться, страх тоже, теперь мной владело странное чувство, что впереди – нечто очень важное, без чего обратно мне лучше не возвращаться.

Я полз бесконечно долго и наконец ощутил дуновение ветра. Еще один рывок – и я чуть не полетел вниз.

С бешено бьющимся сердцем я вцепился в каменную поверхность, по которой полз, так что заныли и наверняка закровоточили пальцы. Кое-как отодвинулся подальше и руками осторожно ощупал обрыв. Прислушался. Далеко-далеко внизу неприятно хлюпала вода. Оттуда тянуло сыростью и гнилью.

Я готов был заплакать от отчаяния. Я знал – впереди, за пропастью, есть то, ради чего я преодолел весь этот путь. Можно было повернуть обратно, но я знал и то, что второго шанса не будет.

– Что ты тут делаешь? – раздался вдруг надо мной строгий голос.

От удивления очередной всхлип застрял у меня в горле. Я поднял голову – казалось, что говорящий стоял прямо передо мной, хотя это было невозможно по той простой причине, что передо мной простерлась зияющая пустота.

Тьма вроде бы немного рассеялась. Во всяком случае, я сумел разглядеть человеческий силуэт, и он действительно находился там, где простой смертный давно ухнул бы вниз.

– Не знаю, – честно признался я, вытерев слезы. – Как ты там стоишь?

– У тебя так не получится, – было мне ответом.

– Но мне надо пройти дальше.

– Я могу помочь тебе.

– Помоги. – Я протянул руки к неясному силуэту с такой мольбой и таким доверием, каковые потом сам не смог объяснить. А между прочим, его предложение помочь прозвучало таким уничтожающим тоном, что вполне можно было подумать: помощь состоит в сбрасывании в пропасть.

Неизвестный, видимо, тоже не ожидал такой покорности, потому что счел нужным уточнить:

– Ты еще можешь вернуться.

– Нет, – отрезал я, твердо уверенный – то, что находится за пропастью, сделает меня таким, каким я должен быть, а не таким, каким хотел стать под влиянием окружающего мира.

Забрезжил свет. Я увидел под собой каменную поверхность, а впереди – бездонную пропасть и того, кто говорил со мной. У него были светлые волосы и белая кожа, изборожденная темными знаками. Будто чернильные струйки стекали с его лица по всему телу, попутно вырисовывая неведомые иероглифы и все-таки оставаясь лишь подтеками. Но, самое главное, за спиной у него были черные крылья, и это вызвало у меня прямо-таки чудовищное облегчение, потому что стало понятно, как он не падал в пропасть, и это лишний раз подтверждало, что он мог мне помочь.

Я продолжал тянуть к нему руки, и он взял их в свои.

После этого я проснулся с ватной головой, ноющими коленями и локтями, словно и впрямь полз на них много часов, и совершенно невменяемым душевным состоянием. Потребовалось выпить целых три кружки горячего шоколада, чтобы кое-как прийти в себя и успокоиться. Сон там или нет, но страх, долгая и трудная дорога и уж тем более встреча с ангелом ни в каком виде не проходят бесследно.

Где-то через час мне стало лучше, но сновидение никак не желало покидать мои мысли. Было еще очень рано, но я решил выйти на прогулку – и так и сделал, забыл даже сменить одежду, мятую со сна.

Небо было серым и тяжелым. Я поплутал немного по району, но в результате нашел церковь. Она оказалась в столь же плачевном состоянии, как и в сновидении.

Впрочем, одно важное отличие имелось: двор не был пустым. У приоткрытой двери стоял светловолосый человек в черной сутане, явно поджидая кого-то. Я узнал в нем чернокрылого ангела. Чернильных узоров на его лице и руках не было, крыльев тоже не наблюдалось, вместо длинных гладких волос – небрежные спутанные пряди, но я все равно не сомневался, что это именно он.

Я подошел вплотную и сказал:

– Привет. Как тебя зовут?

– Я Асфодель, – ответил он и протянул руку ладонью вверх. – Ключ.

Я растерянно посмотрел на него, но он терпеливо ждал, и я уже хотел отдать ему ключи от квартиры, грешным делом подумав, что все в этом мире повернуты на ключах. Но когда запустил руку в карман шорт, то нащупал ключ из комнаты Лилии – он упал, и я, не зная, как вернуть его на место, на автомате положил к себе.

Я отдал этот ключ Асфоделю. Он кивнул и поманил меня за собой.

Мы вошли в церковь. Внутри оказалось не так темно, как я помнил, да и вообще, на внешнем облике двора и здания и шагающем рядом ангеле сходство со сновидением заканчивалось. Обычная заброшенная церковь с грудами скамеек, наваленными у стены, разбитыми окнами, через которые тянуло холодным утренним воздухом, кучей мусора на полу, разбитым алтарем и сломанными или изрисованными распятиями.

За главным залом оказалось еще одно помещение, без окон и совершенно пустое, если не считать неизвестно откуда взявшиеся горы сухих листьев, а в нем – неприметная дверь. Асфодель вставил в замок ключ, который я ему отдал, послышался щелчок, и дверь отворилась. За ней была небольшая квадратная комнатка, все стены которой заслоняли стеллажи, набитые книгами. На полу тоже высились стопки книг.

– Моя сестра украла ключ от церковной библиотеки? – Мне стало стыдно.

– Твоя сестра украла ключи много от чего, – спокойно проговорил Асфодель, перешагивая порог. – Не забивай себе этим голову. Хорошо, что тебе сразу попался именно этот ключ. Иначе пришлось бы искать. И, кстати, это не библиотека, а ее остатки. Когда церковь закрыли, об этой кладовке никто не вспомнил.

Он скользнул по стеллажам задумчивым взглядом и выбрал книгу в грязно-сером потрепанном переплете, вздувшемся от влаги. Впрочем, как я видел, все книги здесь были видавшими виды – неудивительно, что о них никто не вспомнил.

– Читай. – С этой простой командой Асфодель протянул книгу мне.

– Прямо сейчас? Здесь? – растерялся я.

– Да.

Название на обложке стерлось, остались только невнятные золотые линии. Я открыл книгу на первой странице, и когда Асфодель спросил, что за книга у меня в руках, я уверенно ответил, что пялюсь в какой-то там энхиридион к Лаврентию, который автор написал, как гласило начало, в восхищении любознательностью этого самого Лаврентия и в желании донести до него искреннюю мудрость.

– Прочти как есть, – сказал Асфодель.

Я поднял на него растерянный взгляд, снова опустил глаза в книгу и с удивлением обнаружил, что она на латыни.

Сложно описать, что я ощутил в тот момент. В школе я учил английский и немецкий, но не делал в них сколько-нибудь значимых успехов. Латыни же я отродясь не видел и понял, что это за язык, только благодаря устрашающим окончаниям, которыми заканчивались все дьявольские заклинания в фильмах ужасов. Однако когда я отвечал на вопрос Асфоделя, то определенно понял текст, едва скользнув по нему глазами, и даже не заметил, что это за язык.

– Я читаю на латыни, – тупо сообщил я Асфоделю.

Он фыркнул.

– Так и читай как есть. Не так, как ты понял написанное. Читай на латыни.

– Но я не знаю латыни. Не знаю, как правильно читать.

– Ты знаешь латынь, – сказал Асфодель. – Не думай о том, на каком языке читаешь. Читай. Прочти хотя бы одну строчку.

Я еще с минуту непонимающе смотрел на него и всеми силами старался унять царящий в голове хаос. Наконец мне это вроде бы удалось, я унесся мыслями куда-то далеко, кое-как зацепился за эту даль и вновь скользнул взглядом по тексту. Губы сами собой выговорили:

– Ubi sapiens, ubi scriba, ubi conquisitor huius saeculi? Nonne stultam fecit deus sapientiam huius mundi?[9]

Говоря, я слушал себя со стороны и недоумевал, как это у меня получается. Но Асфодель упрекнул, что я прочитал без должного выражения. Тут он был прав. Чтобы понять, что я только что прочел, мне потребовалось перечитать строку про себя. Только лучше бы я этого не делал, потому что смысл прочитанного мне совсем не понравился. Я впервые подумал, а не спятил ли я подобно родителям – закономерный конец всей нашей ненормальной семьи, – но что-то (взгляд Асфоделя?) решительно откинуло эту робкую догадку в сторону и навсегда похоронило ее на задворках сознания.

В конце концов, подумал я, какая разница. Медсестра-Птицелов была права. Сколько ни дели мир на нормальное и ненормальное, от этого ничего не изменится.

Я еще с час мусолил несчастный «Энхиридион», и мы выяснили опытным путем, что, очистив разум – это было довольно непросто, – я мог читать вслух, но смысл до меня доходил с запозданием.

Потом Асфодель дал мне другую книгу. Я раскрыл ее и уперся глазами в греческие буквы, которые опознал потому, что встречал их в формулах по физике.

– Не сосредоточивайся на языке! – строго наставлял меня Асфодель. – Ты должен вычеркнуть из своего сознания само понятие «язык». Его для тебя больше не существует.

Я вычеркнул, что, опять же, стоило мне немалых усилий, и довольно бойко прочел начало заумного богословского текста, который бы не понял, даже если бы читал на русском. Но Асфодель остался более или менее довольным.

– Неплохо, – сказал он. – Для начала вполне неплохо, но тебе нужно тренироваться. Со временем ты будешь читать совершенно свободно.

– На латыни и греческом? – Признаюсь, такая способность показалась мне сомнительной.

– На любом языке, который когда-либо существовал или будет существовать. Хоть манускрипт Войнича читай, – Асфодель недобро усмехнулся, но я не понял, почему – ни о каком Войниче я никогда не слышал. – Вот, возьми эти книги, – он собрал небольшую стопку и протянул мне. – Читай дома. Вслух. Ты должен читать свободно и с выражением, чтобы тебя было интересно слушать, но для начала добьемся того, чтобы ты читал и сразу понимал написанное. Не будешь понимать – выражения не получится.

Мы вышли из комнатки, Асфодель закрыл дверь на ключ, и мы направились к выходу. На улице я вдохнул прохладный воздух и постарался осмыслить то, что со мной произошло. Вышло неважно. Но значимость этого была очевидна, и к этому был прямым образом причастен ангел Асфодель, который стоял рядом со мной, поэтому я счел нужным пригласить его на разговор, чтобы он мог подробнее все мне объяснить. К моему удивлению, он сразу же согласился и с уверенностью коренного жителя повел меня на оживленную улицу, полную торговых центров и маленьких магазинчиков, от ярких вывесок которых рябило в глазах. Потом мы свернули в довольно тихий переулок и вошли в небольшую кофейню.

Наша пара представляла собой довольно странное зрелище: молодой священник в черной сутане со спутанными светлыми волосами и паренек пятнадцати лет в измятых футболке и шортах, прижимавший к груди стопку старых книг, от которых за версту несло затхлостью – и оба в пыли с ног до головы после почти двухчасового сидения в церковном чулане. У меня не было ответа на случай внезапных вопросов – не объяснишь же, что Асфодель не священник, а ангел. Или, точнее, не только священник, но и ангел.

Но никто ни о чем не спросил, в том числе и Асфодель, чему я был несказанно рад. Поинтересуйся он у меня, что буду пить, и я скорее бы провалился сквозь пол, чем признался, что, во‐первых, у меня нет денег, а во‐вторых, пью я исключительно горячий шоколад, и никакие силы в этом мире не смогут заставить меня глотнуть кофе. Однако Асфодель ничего не спросил, молча взял себе кофе, а мне – шоколад.

– Спрашивай, что хотел, – сказал он, когда мы сели за столик.

Я успел уйти мыслями в шоколад, и первым моим порывом было спросить, как он узнал, что я предпочитаю пить, все ли ангелы употребляют кофе и являются в какой-то степени священниками, и кто им дает деньги. Но я вовремя отбросил все эти намерения и осторожно поинтересовался:

– Раз я действительно… Вот так вдруг… На всех языках… Это ведь не просто так?

– Не просто, – кивнул Асфодель. – Ты станешь Чтецом. Будешь много читать вслух. На всех языках мира.

– Кому?

– Мертвым.

Я осмыслил ответ и нашел его вполне логичным. Сверхъестественные силы если и падают с неба, то зачем-нибудь. И раз уж такое задание давал ангел с черными крыльями, в нем не было ничего необычного. Я только не мог понять, что такого хорошего в книгах, что людям даже после смерти хочется их читать. Ну, или слушать, без разницы.

С другой стороны, знание языков открывало многие двери. Я подумал, что если Асфодель был прав и со временем я смогу читать на любом языке, это решит все мои проблемы.

– Я могу использовать эти знания для себя? – спросил я.

Асфодель в этот момент пил кофе. Не опуская кружки, он пристально посмотрел на меня.

– Я имею в виду, чтобы заработать денег, – неловко уточнил я, почти уверенный, что меня поразит молния. Надо было спросить попозже или хотя бы по-другому.

Но Асфодель поставил пустую кружку на стол, попросил проходившую мимо официантку принести еще кофе, и когда она доставила вторую порцию, сказал:

– Почему бы и нет. Тебе понадобятся деньги, чтобы доставать новые книги для твоих слушателей. Их потребуется очень много.

– Конечно, – покивал я. – Но я имею в виду… Я бы мог дать часть этих денег родителям?

– Ты можешь зарабатывать сколько угодно денег и тратить их на что хочешь. – Светлые брови Асфоделя свелись к переносице, делая его и без того строгое лицо еще суровее. – С одним условием: это не должно мешать тебе исполнять долг Чтеца. Ты не должен заниматься этим в ущерб своему долгу.

Так определилась моя судьба, которую я принял со всем смирением. Я никогда толком не задумывался о будущем и нуждался в том, чтобы меня кто-нибудь подтолкнул. Если бы родители однажды сказали мне, что я должен поступить в медицинский университет и стать врачом, я бы стал врачом. Если бы учитель физкультуры, заговорщицки подмигнув мне, сообщил, что у меня есть шанс выйти в большой спорт, я бы стал спортсменом. Но вместо этого мою судьбу определил ангел Асфодель, и теперь мне предстояло стать Чтецом и читать книги мертвым. Этот вариант не казался мне хуже первых двух.

Дома я с усердием принялся за дело. Поначалу чтение шло тяжеловато, одни и те же страницы приходилось перечитывать по много раз; кроме того, даже понимая язык, я путался в витиеватых выражениях Августина и многочисленных библейских цитатах. С тем же успехом Асфодель мог дать первокласснику, едва научившемуся читать, «Путешествие из Петербурга в Москву». Но я довольно быстро вошел во вкус и за ночь сумел закончить «Энхиридион». Однако Асфодель хотел, чтобы я читал вслух, и на следующий день после школы пришлось заняться этим.

Первую четверть книги я чувствовал себя ужасно глупо. Потом вдруг ощутил прилив вдохновения и пожалел, что у меня нет слушателей. Было что-то необыкновенное в том, чтобы выпускать в мир предложения, исполненные смысла и красоты, с помощью голоса стараться выразить их истинную суть – не свое понимание, а именно тот смысл, который каждый должен найти для себя сам. Кроме того, латынь придавала тексту чарующее звучание старого заклинания, и от этой песни, которую пел я сам, у меня в конце концов закружилась голова.

Я решил сделать перерыв и сходить наполнить опустевший кувшин водой – несмотря на головокружительное увлечение, паузы я с непривычки делал часто, у меня постоянно пересыхало горло.

Каково же было мое удивление, когда, открыв дверь, я увидел в коридоре своих родителей. Они стояли, прислонившись к стене, со слабыми улыбками, словно смотрели и слушали одну им видимую оперу.

– Что вы тут делаете? – спросил я.

– Мы слушали, как ты читаешь, – сказал отец.

– Очень глубокая книга! – закивала мать.

– Вы что, знаете латынь? – я посмотрел на них с подозрением.

– Нет, – с сожалением проговорила мать. – Но это неважно.

– Да, – согласился с ней отец. – Ты так читаешь, что не обязательно знать язык… По голосу все понятно.

Я сомневался, что по голосу могут быть понятны размышления и наставления Августина, но понял, о чем они говорят, и впервые почувствовал всю важность возложенной на меня задачи. Тогда я еще не представлял ее масштабы, но уже начинал понимать, как многое может зависеть от моего чтения.

Но материальных проблем эти возвышенные ощущения не решали, а деньги мне были нужны как воздух, ну или, точнее, как еда – ее не хватало катастрофически. От недоедания у меня плыло в глазах и кружилась голова, в школе я был вынужден под разными предлогами просить одноклассников угощать меня и давать взаймы немного денег.

На следующий день на уроке английского я удостоверился, что здесь моя способность работает безотказно и именно так, как того хотел Асфодель, – я свободно читал и с ходу понимал написанное. Как он мне потом объяснил, причина была в том, что и до встречи с ним я мог – хоть и с большой натяжкой – сказать, что знаю этот язык, а потому сомнения не возникали и не вгоняли меня в ступор. Блестяще, без малейшей запинки прочитав текст, заданный учителем, я решил действовать.

Учитель английского подсказал мне адрес одной переводческой конторы, и после уроков я отправился туда. Меня там и слушать не захотели, но один клиент, молодой человек восточной внешности, обратил внимание на мою настойчивость – впрочем, проигнорировать ее было сложно, в своих попытках выпросить работу я довел девушку-приемщицу до белого каления, – и, разделив свою стопку рекламных статей, отдал одну часть раскрасневшейся от гнева приемщице, другую – мне. Потом протянул визитку и сказал, чтобы я позвонил, как сделаю.

Я работал весь вечер. Точнее, как работал – просто переписывал текст на другой язык. От усталости мой мозг практически отключился, но так было даже легче. Не сложнее, чем переписать текст с русского на русский. Полностью механическая работа. Уже на следующий день после уроков я позвонил заказчику и сказал, что все готово. Он откликнулся с сомнением, но предложил прийти по адресу, указанному в визитке.

Мой первый работодатель Амир трудился в обычной рекламной конторе кем-то вроде мальчика на побегушках. Он забрал у меня переводы и велел ждать на улице. Я долго сидел на ступенях крыльца, начал уже было подозревать, что ничего не дождусь, но в тот момент, когда я решил напомнить о себе, Амир вышел и протянул мне несколько крупных купюр. Это было наверняка меньше, чем обычно платили переводчикам, но я был не в том положении, чтобы жаловаться. Наоборот, внутри все запело – первый заработок и возможность купить, наконец, нормальной еды.

– Это ты переводил? – спросил Амир, закуривая сигарету.

– Какая разница?

– Действительно, никакой. – Он усмехнулся. – Работа, заверили меня, вполне качественная. Если бы еще на компьютере набирал, цены бы не было.

– Нет пока компьютера, – хмуро ответил я, с сожалением вспоминая свой старый комп, который пришлось продать.

– Я слышал, ты уверял, что тебе можно дать перевод с любого языка на любой. Как будто у тебя целая команда переводчиков со всех концов света. Но, конечно, никто в это не поверит… Максимум – что ты перекупщик… Берешь заказ, относишь туда, где подешевле…

Я не знал, что на это ответить, и молчал. Амир, держа в одной руке сигарету, другой полез в карман брюк, извлек оттуда сложенный вчетверо лист бумаги и протянул мне.

– Переведешь? – спросил он.

Развернув листок, я увидел латиницу, разукрашенную надстрочными и подстрочными знаками. Понятия не имел, что это за язык, но машинально начал читать. Слыша себя со стороны, я невольно изумлялся тому, как забавно звучат иностранные фразы. Правда, уловить смысла вот так, с первого раза, я все еще не мог и, закончив читать, быстро пробежал листок глазами. Это была афиша, приглашающая на лекцию об истории и культуре Турции, причем не где-нибудь, а в Стамбуле, из чего я сделал вывод, что имею дело с турецким языком.

– У тебя интересное произношение, – сказал Амир. – Но, может, это совпадение, что ты знаешь турецкий? – Он последний раз затянулся, выбросил окурок и сухо проговорил: – Ладно, любой язык, говоришь? Тебе в твоем возрасте придется постараться, чтобы найти клиентов. Да и замучаешься отвечать на вопросы. Предлагаю такую сделку. Найду тебе нескольких клиентов. Буду посредником. Половина заработка – моя. Если дело пойдет – я имею в виду, если окажется, что ты и впрямь способен переводить со всех языков, – буду брать четверть.

Я состроил задумчивую физиономию, делая вид, что размышляю над предложением, и только потом как бы нехотя проговорил, что согласен. Амир первым делом вернулся в свою контору, снова вышел и вручил мне очередной набор статей.

– В ту дурацкую фирму не пойду больше, раз ты есть, – сказал он. – Это такого же плана, с английского. В этот раз получишь больше, но и себе я кое-что возьму. Только между нами.

Мы условились о полной анонимности, что было в моих интересах. Вряд ли Асфодель обрадовался бы, пойди обо мне слава как об исключительном гении.

Однако помогай тебе хоть все высшие и низшие силы этого мира, в жизни все всегда идет не так, как представляется, в чем я несколько позже и сумел убедиться.

После знакомства с Амиром мои дела пошли в гору. Правда, сил это требовало неимоверных. Учиться и работать, пусть даже с заранее вложенной в мозг информацией, было утомительно, а ведь мне приходилось еще и усиленно тренироваться в чтении, чтобы не разочаровать Асфоделя.

Мы встречались с ним каждые два-три дня. Иногда он перехватывал меня до школы, чтобы дать очередную книгу, иногда – после, и тогда мы шли в какое-нибудь тихое местечко вроде парка или, если там было много народа, к заброшенной церкви, где я демонстрировал Асфоделю свои успехи. Он слушал мое чтение, подперев подбородок рукой и направив взгляд прямо перед собой. Выражение его лица было настолько бесстрастным, что я порой отрывался от чтения, чтобы посмотреть на него, и задавался вопросом, слушает ли он или ушел в свои ангельские мысли. Но Асфодель по истечении нескольких секунд давал отрывистую команду читать дальше.

Он никогда не перебивал меня, но когда я доходил до конца главы или абзаца, молча останавливал взмахом руки. Потом начиналось самое тяжелое: Асфодель говорил, что и где я сделал не так, а мне приходилось с болью в сердце – кому приятно, когда тебя критикуют? – внимать его указаниям и принимать их к сведению, потому что Асфодель терпеть не мог, когда я дважды наступал на одни и те же грабли.

Тогда я уже свободно читал на английском, немецком, французском, латыни и даже древнегреческом. Книги на этих языках были в старом церковном закутке. Поскольку я усиленно практиковался, я уже мог читать и одновременно понимать прочитанное, как если бы я читал на родном языке, но Асфодель находил недостатки в другом: в темпе, интонации; он перечислял моменты, которые я напрасно выделил, усилив голос, и указывал на то, что я, наоборот, как бы оставил без внимания. Бывало и так, что я пропускал строку или запутывался в слишком длинном предложении, которое сложно было прочитать на одном дыхании.

Нет, знания языков недостаточно, чтобы стать хорошим Чтецом, и передо мной был еще долгий путь. Я должен был читать, читать и читать, не только вслух, но и про себя, чтобы познавать структуру текста, проникать в глубинный смысл каждого произведения, смотреть на него с разных сторон, понимать, что важно, а что нет. Мне, человеку, до встречи с Асфоделем далекому от литературы, это было вдвойне непросто. Но я старался изо всех сил, и Асфодель хвалил мое старание. Он давал мне объяснения и советы, когда я в них нуждался, а в особенно тяжелые периоды убеждал, что я со всем справлюсь. Никакое благо, говорил он, не достается даром, и главное – не отступать и продолжать работать над собой.

И я старался. Немало помогла мне в этом работа переводчиком. Я улучшал свои навыки, проникал в смысл слов и, что было очень важно, знакомился с другими языками. Поначалу Амир давал мне только материалы на английском и турецком языках – опасался, видимо, брать на себя обязательства, рассчитывая на то, что я и впрямь знаю все языки мира. Впрочем, и на этих переводах я зарабатывал достаточно, чтобы не только обеспечить себя и родителей, но и кое-что подкопить.

На накопленные деньги я купил себе ноутбук, чтобы Амиру или самим заказчикам не приходилось перепечатывать мои работы. Я пришел к нему, чтобы сообщить эту радостную новость. Амир в ответ неуверенно протянул мне толстенькую брошюру. Я открыл ее, увидел арабские строки и с испугом понял, что ничего не понимаю. То есть я как-то мог прочесть написанное, но получалась полнейшая бессмыслица, ни одного складного слова.

– Не можешь? – почувствовал неладное Амир.

– Могу, – почему-то ответил я.

– Точно? – Амир пристально смотрел на меня. – Это очень важно. К утру надо сделать.

– Хорошо.

Заверив, таким образом, его в своей профпригодности, я вышел на улицу в самом мрачном расположении духа. Черт меня тянул за язык! Наверное, просто не хотел признаваться Амиру, что мое гордое «на любом языке» оказалось весьма самонадеянным. Не скажешь же – да, на любом, кроме арабского.

Я снова открыл брошюру. Ничего не изменилось, какая-то абракадабра. А ведь греческий я мог читать, то есть мои знания не распространялись исключительно на языки, в которых использовалась латиница. Я клял себя за излишнюю самоуверенность и за то, что не спросил Асфоделя. Что там арабский, есть еще японский и китайский с их непонятными иероглифами, да мало ли…

Сейчас я улыбаюсь тогдашним своим мыслям. Да, такие языки казались мне самыми экзотичными и сложными, как, впрочем, и большинству обычных людей. Но на деле меня ждало такое языковое многообразие, что китайский спустя годы стал казаться почти родным.

Продолжая обдумывать ситуацию, в которую сам себя загнал, я прокрутил в голове все, сказанное Асфоделем во время нашей второй встречи. Мне вспомнилось, что он говорил про какой-то там манускрипт как вершину моего мастерства. На каком языке он написан?

Нужно было найти Асфоделя. Но где его искать, я не имел ни малейшего понятия, он всегда приходил сам. Мучительно раздумывая о том, в каком месте он может находиться, я зашел в торговый центр выпить горячего шоколада. Взял бумажный стакан, рассеянно огляделся в поисках столика или скамейки и случайно заметил книжный магазин. У самого его входа стояла стойка с маленькими книжками в мягких обложках. Ее критически осматривали две девушки-продавщицы. Они крутили ее так и этак, что-то переставляли. Обе они были очень красивые и с такими формами, что я счел заминку с брошюрой необыкновенной удачей – ведь благодаря ей я зашел сюда, обратил внимание на магазин, и у меня был повод завести беседу.

Я быстро опустошил стакан, так как считал, что крутые, умные и вообще достойные парни, к которым следует относиться с уважением, пьют кофе, а ни в коем случае не горячий шоколад. Потом подошел к девушкам, наградил их обворожительной, как я надеялся, улыбкой, и спросил про «Манускрипт Войнича», оригинал которого должен быть на некоем экзотическом, редком языке. Я добавил, что, возможно, эта таинственная книга связана с богословскими или мистическими традициями.

Девицы призадумались. Я рассчитывал на плодотворную дискуссию, но тут одна, состроив умное лицо, сообщила, что отдел с мистикой и фантастикой находится в самом конце магазина. Другая вызвалась проводить меня туда. Обе благосклонно мне улыбались.

Могу сравнить свое состояние только с внезапно прекратившейся эрекцией. Это было разочарование вселенского масштаба, после которого мир треснул и глубокие трещины вместо магмы заполнились чувством безысходности.

Раньше меня не заботило подобное, но проклятые, как я подумал о них в тот момент, книги Асфоделя убили во мне всякую снисходительность к окружающим. Я не хотел больше говорить с этими девчонками. И видеть их не хотел.

Тут из магазина вышел пожилой господин. Он ворчал на ходу:

– Идиотский магазин! Набрали молодежи! Ничего не знаете, ничего не читаете, ни о чем не слышали, а дерете втридорога! Ну уж нет, больше к вам ни ногой. К Альберту, к Альберту! Пусть не самые новые книги, но дешевле, и без глупых вопросов. Кто такой Сол Беллоу! Я что, пришел сюда читать лекции о Соле Беллоу?!

Я тоже не знал, кто такой Сол Беллоу, и решил, что надо читать еще больше, и не только философско-богословские трактаты, которые давал мне Асфодель за неимением лучшего. Теперь у меня имелись кое-какие деньги, и я мог расширить свои литературные горизонты.

– Вы вроде бы упомянули другой магазин? – спросил я. – Какой?

Мужчина изумленно посмотрел на меня, наверняка силясь сообразить, кто я вообще такой и по какому праву прерываю его негодование, но потом, сделав глубокий вдох, соизволил объяснить, что речь о магазине «уж точно получше этого», букинистическом, и рассказал, как до него добраться.

Я решил отправиться туда, надеясь, что найду там книги на иностранных языках, проверю, не испарились ли мои умения, и, возможно, получу какую-нибудь интересную информацию – придирчивый покупатель заверил, что у Альберта, хозяина магазинчика, можно узнать о книгах все.

Проехав пару остановок на автобусе, я поплутал по маленьким улочкам, прошел мимо чахлого скверика и буквально уперся носом в вывеску с говорящим названием «Букинистический». Кроме нее, потенциального клиента ничего привлечь не могло: витрины отсутствовали. Открыв тонкую железную дверь, я увидел лестницу, ведущую вниз. Спустился, открыл еще одну дверцу и попал наконец в магазин.

Помещение наполнял затхлый запах, как в заброшенной церкви, где Асфодель впервые дал мне книги, чтобы проверить мои новоприобретенные способности. Стеллажей было много, но все они стояли тесно, и книги на них втиснули в таком беспорядке, что я бы не рискнул сам подходить к полкам и пытаться что-то найти. Казалось, если вынуть один том, со стеллажа высыплется и остальное, он упадет на соседний, и по принципу домино разрушится все.

Поэтому я был очень рад, что вполне молодой еще на вид мужчина, сидящий за столом у самого входа, сразу спросил, не нужна ли мне помощь.

– Вы же Альберт, – сказал я почти утвердительно.

– Да. – Он приподнял бровь. – Мы что, знакомы?

– Нет. Но сейчас в другом книжном один человек говорил, что вы знаете все на свете и ваш магазин и рядом не стоял с тем…

Альберт рассмеялся.

– Это бывает, – сказал он. – Но дело не в магазине и не во мне. Каждому свое. Просто сферы разные, понимаешь? У меня ты вряд ли найдешь какую-нибудь там новинку… Учебник… Молодежную литературу. – Он перечислил все, что, по его мнению, могло бы меня заинтересовать. – Я собираю только старые и серьезные книги. Мировое наследие, можно сказать. Вернее, будем справедливы, то, что я таковым считаю. Ну и интересные книги, на которые просто любопытно взглянуть…

– А на иностранных языках есть? – спросил я.

– Да. – Альберт немного воодушевился. – Я один из немногих в этом городе, кто собирает издания на разных языках, большинство из которых наверняка никогда здесь не продастся. Но я просто не могу удержаться. Мне хочется, чтобы произведения обязательно были представлены в оригинале, в своей, так сказать, первозданности. Какой язык тебя интересует?

– Ну, к примеру, арабский. У вас есть книги на арабском?

Тут Альберт прямо-таки просиял и, бросив «я мигом», умчался в подсобку, оставив меня наедине со своим столом, на котором лежало несколько книжных стопок и стоял простой кассовый аппарат. Я посмотрел на книги, но все они были без названий. Обычные тканевые переплеты темных цветов, потертые и грязноватые. Совсем как те, что теснились в церковной комнате. Я хотел открыть и посмотреть, но вернулся Альберт.

Он отодвинул стопки в сторону и возложил передо мной красивую и, кажется, новую книгу. Я уставился на обложку. По ней вилась арабская вязь, но и она показалась мне бессмысленным набором букв.

С разрешения Альберта я открыл книгу и, сделав над собой усилие, попробовал прочесть. Безрезультатно. От отчаяния в глазах зарябило, и я, словно первоклассник, стал водить пальцем по строке.

Альберт рассмеялся.

– Ох, насмешил! – выдохнул он через минуту, вытирая выступившие слезы.

– Что смешного? – обиженно спросил я.

Не возникни у меня серьезной проблемы с арабским, я бы в лоб ему заявил, что знаю все языки мира. Тогда, на первых порах, у меня были некоторые проблемы с тщеславием. Хорошо еще Асфодель относился к этому как к неизбежной человеческой слабости, и когда у меня вырывалось что-то такое, обходился закатыванием глаз.

– Это же арабский, – перевел дух Альберт. – Если уж хочешь сделать вид, что знаешь его, води пальцем справа налево.

Я растерянно опустил взгляд в книгу и в следующий момент готов был броситься к Альберту с благодарностями. «Какой же я идиот», – подумал я и тоже засмеялся. Конечно, текст был для меня бессмыслицей, ведь я читал его неправильно! Но теперь, скользя глазами по строкам справа налево, мог понимать его совершенно свободно.

– Я возьму эту книгу.

– Ты уверен? – удивился Альберт. – Она ведь недешевая, а ты даже не спросил, что это вообще за книга.

– И так знаю. – Я еще раз взглянул на обложку и с трудом – не из-за сложностей с арабским – выговорил имя автора: – Ибн Джарир аль-Табари. История пророков и царей. То есть я не знаю, о чем эта книга, но вы сказали, что собираете только ценные вещи. Так что, думаю, ее стоит прочесть.

– Безусловно, стоит! – Альберт так воодушевился моим интересом, что даже не нашел в себе сил переключиться на такую скучную тему, как мои умения. – Точнее, Абу Джафар Мухаммад ибн Джарир аль-Табари. И полное название – «История царей и их жизнь, рождений пророков и известий о них, и того, что случилось во время каждого из них». Я не знаю арабского, но думаю, что на титульном листе оно написано полностью. – Я посмотрел и кивком подтвердил его слова, но Альберт не обратил на это внимания и продолжил: – Это история от самого сотворения мира! Была написана в десятом – можешь себе представить? – в десятом веке! Правда, полностью до нас не дошла. Говорят, в первозданном варианте в книге были десятки тысяч страниц! Но потом аль-Табари сократил текст, ну и сам понимаешь, пока книга шла к нам сквозь время, многое оказалось утерянным. Хотя все равно вышло много. Это только один том, остальные мне пока достать не удалось.

– Интересно. – Я и впрямь заинтересовался, как человек мог написать историю от сотворения мира в десятом веке – прежде я был знаком только с теми ее вариантами, которые изучали в школе. – А есть еще какие-нибудь книги? На иностранных языках… Каких-нибудь необычных, редких.

Альберт снова посмотрел на меня с сомнением.

– Без обид, – сказал он, – но ты не похож на человека, собирающего подобную литературу.

Мне было нечего ему возразить – подросток в спортивной одежде, с кожей, испещренной старыми ссадинами, действительно не вызывал доверия в этом вопросе. Амир уже упоминал об этом и именно поэтому просил меня приходить к нему домой, а не на работу.

– Просто я решил зайти спонтанно, – постарался оправдаться я. – Мне правда нужны книги. На каких-нибудь языках… Желательно не использующих латиницу и кириллицу.

– Ладно, – сдался Альберт. – Давай посмотрим, что есть.

Он достал из-под стола толстую тетрадь и принялся зачитывать мне названия книг и на каком языке они имелись в его коллекции. Я в который раз за последнее время подумал, как многого, оказывается, не знал. Названия языков, конечно, были знакомы, но прежде мне никогда даже в голову не приходило, что с ними можно столкнуться в нашем городе, зачем-то учить их, держать в руках книги, написанные на них – при том что и на русском-то я не смог вспомнить ни одного произведения из этих дальних краев.

В результате кроме «Истории пророков и царей» я купил книгу на иврите – громоздкий том Розенталя – и еще одну, на китайском, некоего Мо Яня. Названий я толком не разобрал – для чтения незнакомой письменности мне тогда требовалась значительная сосредоточенность.

Эти три тома обошлись в немалую сумму – по существу, я заплатил за них всем, что у меня было. Но я не слишком переживал об этом, ведь на следующее утро должен был принести Амиру перевод брошюры и, значит, вскорости получить очередной заработок.

После того как я заплатил, Альберт наконец поверил, что я его не дурачу, и спросил:

– Чем еще могу быть полезен?

– Мне нужно больше книг на других языках. Любых, лишь бы языки были посложнее.

– Вот это по мне. Запиши мой номер, позвони недели через две.

Мы обменялись номерами телефонов и простились.

Дома я принялся за чтение купленных книг. После небольшой тренировки мне стало легче читать, и когда через несколько дней Асфодель пожелал оценить мой прогресс, я смог выступить блестяще, он не сделал мне ни единого замечания. Я скромно принял его похвалу, решив не упоминать о том, что стал поступать умнее. Прежде чем браться за книгу на неизвестном мне ранее языке, я шел в библиотеку или рассекал интернет, чтобы побольше узнать об этом языке, о том, где и когда он родился, как развивается, как сейчас с ним обстоят дела. Хотя, чтобы читать иностранные книги, мне по-прежнему приходилось, как говорил Асфодель, убирать из головы само понятие языка, полученные знания оставались при мне и немало помогали в чтении. Кроме того, так я был убережен от опасности сесть в лужу, как это случилось при первом столкновении с арабским. Оказалось, во многих языках нужно читать справа налево, а, например, в японском еще и сверху вниз. Или по горизонтали и слева направо – в зависимости от издания.

Между тем переведенная брошюра принесла свои плоды с далеко идущими последствиями. Амир обрушил на меня огромное количество листовок и книжек на арабском, потом – на персидском, потом – на том, что я сначала долго принимал за какую-то разновидность арабского, пока Асфодель не подсказал мне, что это один из диалектов курдского языка, на котором говорят в Ираке и Иране, и что обычно его называют сорани. Тогда мне впервые закралась в голову мысль, что Амира занесло куда-то не туда, но я не дал ей развиться. Я заканчивал девятый класс, на носу были выпускные экзамены, а переводы приносили хорошие деньги. Даже при том что Амир забирал себе часть заработка, я больше мог не беспокоиться ни о еде, ни о счетах, и вообще ни о чем. Поэтому я практически на автомате переводил листовки и брошюры, особенно не вникая в смысл, и возвращался к своим тренировкам по чтению и подготовке к экзаменам.

В школе от меня все давно отгородились – или, пожалуй, я отгородился ото всех. После того как я встретил Асфоделя, я неизменно отказывался идти на футбольное поле, и старые приятели постепенно отхлынули, поняв, что беготня с мячом меня больше не интересует. Я предпочитал проводить перемены, читая книги, – учителя и несколько девчонок поначалу заинтересовались, но, узнав, что именно это за книги, и они предпочли обходить меня стороной. Довершили все слухи о том, что меня часто видят в компании священника. Для них все было ясно как божий день: Маркус теперь повернут на религии, гуляет со священником и читает религиозные книги. Думая об этом, я улыбался. Если бы они только знали, что о религии мы с Асфоделем, насколько мне помнится, вообще не говорили ни слова. Лишь иногда он объяснял мне непонятные места в тех книгах, что мы взяли из церкви, но только если я спрашивал или если от правильного понимания зависела интонация, с которой я должен был читать ту или иную фразу.

Наверное, это странно, что, пока я проводил часы напролет с ангелом, мне никогда не приходило в голову спросить его о Боге, других ангелах или еще каких-нибудь небесных делах. Но я очень быстро привязался к Асфоделю и стал воспринимать его как наставника, а потом – как друга. Поэтому я считал вполне естественным обсуждать с ним свои повседневные дела и прочитанные книги. Асфодель давал мне немало ценных советов, а иногда строго хмурил брови и говорил тоном, каким, как мне думалось, говорят отцы – нормальные отцы, а не такие как мой, если я вообще не единственный обладатель столь странных родителей.

Незадолго до экзаменов в школе раздали анкеты, где мы должны были отметить, что будем делать дальше. Вариантов было три – остаться в школе, уйти в другое учебное заведение, закончить учебу. Последний, как оказалось, был только порядка ради, и выбирать его явно не полагалось, потому что в тот же день, когда я, ощутив радостное биение сердца, поставил галочку напротив надписи «закончить учебу» и сдал листок, меня вызвали к директору.

В его кабинете на меня обрушились и сам директор, и классный руководитель. Суть их слов сводилась примерно к одному – без образования жизни нет. Я пытался мягко намекнуть им, что мое будущее – не их дело, но они набросились на меня с удвоенной силой. Я понял, что надо мной нависла реальная угроза провести в стенах школы еще два года. Классная обмолвилась, что поскольку мои родители, очевидно, не принимают в моей жизни никакого участия – она, как выяснилось, успела им позвонить и услышала равнодушное «пусть будет, как хочет Маркус», – она сама намерена разобраться с этим вопросом. Директор полностью ее поддержал.

Понятия не имею, с чего они вдруг так озаботились моей судьбой, тем более что в то время я стал учиться хуже. Еще никогда я так не проклинал свое несовершеннолетие.

Прежде чем я ушел, директор еще раз назидательно повторил:

– Без хорошего образования невозможно хорошо устроиться в жизни, Маркус.

– Для того чтобы хорошо устроиться в жизни, нужны знания, а не образование, – ответил я.

– Да, а где же ты их получишь, как не в школе, не в университете?

– Из книг.

– Книги – это хорошо, но их недостаточно.

– Просто вы читали не те книги.

Я вышел из кабинета, глубоко сожалея о сказанном, – последние слова были хоть и верными, но явно лишними. Тем более что заложенного смысла никто не понял. К тому времени я прочитал довольно много книг, и кое-какие доставили мне удовольствие, другие вызвали интерес, но запойным книгочеем меня назвать все же было нельзя. Я получал удовольствие не от того, что погружаюсь в текст, и не листал страницы в погоне за знаниями. Мне нравилось читать вслух, превращать надписи в звуки, своим голосом оживлять бесчисленные истории, хотя сами истории, признаюсь, меня интересовали мало. И благодаря Асфоделю это действительно стало возможностью хорошо устроиться в жизни. А те знания, что волей-неволей оставались у меня в голове после прочтения, были скорее побочным продуктом – правда, небесполезным.

Но я боялся даже подумать о том, чтобы продолжать жить в таком темпе – чтение, поиск книг, работа, совершенно не нужная мне школа, – а то, что за меня решили взяться серьезно, не оставляло сомнений. Если не до моих слов, то после. Я подумал, что мне надо научиться молчать и говорить только тогда, когда это необходимо.

Хотелось поделиться с Асфоделем, но я по-прежнему не знал, где его искать. Как только мы встречались, начинали говорить о книгах или о чем-нибудь еще, и у меня сразу вылетал из головы этот важный вопрос. Поэтому я приплелся к Амиру в надежде, что у него появилась для меня новая порция работы, это помогло бы отвлечься.

Амир сначала, как показалось, не обрадовался моему приходу, но потом, подумав, заявил: мне надо расслабиться, поэтому я пойду с ним, только сначала мне нужно переодеться, чтобы я выглядел «как-нибудь нормально». Эта песня мне была уже знакома, и я закупился одеждой еще после первого визита к Альберту, просто не хотел щеголять в ней в школе, где обо мне и так уже ходили странные слухи.

Я отправился домой, переоделся, все еще пребывая в меланхоличном настроении, посмотрел в зеркало. Темно-синие джинсы, черная водолазка, коричневый пиджак. Я стал похож на не в меру молодого писателя, для полноты картины не хватало разве что очков. Но – важный плюс – в такой одежде я выглядел старше и на порядок серьезнее, что было особенно важно именно в тот вечер, поскольку Амир сообщил, что будет ждать меня в «очень серьезном месте». «Очень серьезным местом» был ресторан, в подобных заведениях мне бывать еще не приходилось. Но я не сказал бы, что волновался – мысли занимала проклятая школа, и в конечном итоге именно благодаря ей я влип в скверную историю.

«Очень серьезное место» оправдало свое название. За неприметной дверью оказался роскошный тамбур и целых два охранника таких габаритов, что их вполне можно было принять или за шкафы, или за телохранителей какого-нибудь криминального авторитета. Мне здесь явно было не место, и я порядком струхнул, когда один из охранников спросил мое имя. Ну как спросил – гаркнул «кто такой?!», и я уверился – если отвечу неправильно, меня тут же спустят с крыльца.

Я назвал свое имя. Тот же охранник уже мягче спросил, ждет ли меня кто-нибудь, и я сослался на Амира. После этого ответа меня пропустили.

Зал ресторана заливал слабый красноватый свет. Обстановка была выдержана в восточном стиле. Переплетения искусственных ветвей отделяли друг от друга столы, так, что каждый находился как бы в отдельной комнате; лилась негромкая музыка, стоял тяжеловатый сладкий аромат. Официантки рассекали по залу в таком виде, что я сразу вспыхнул и поклялся по возможности на них не смотреть, дабы избежать неловких моментов.

Амир выглянул из-за одной из ветвистых перегородок и махнул мне рукой. Я сел напротив него на мягкий бордовый диван. На столе стояла початая бутылка виски, ведерко со льдом и уже пустой стакан.

– Надо тебе выпить, – сказал Амир, внимательно посмотрев на меня. – Лица нет. Что случилось-то?

– Да так… Учеба, – пробормотал я.

Официантка принесла еще один стакан, Амир наполнил его и протянул мне. Я никогда прежде не пил ни виски, ни алкоголь вообще, как-то не подворачивалось случая. Но ударять лицом в грязь не хотелось, и я сделал большой глоток. Горло обожгло, потом и желудок. Под пристальным взглядом Амира я мужественно повторил попытку, после нее у меня в голове приятно зашумело, и этот благодатный шум как-то сразу отодвинул школьную проблему на задний план. Стремясь закрепить успех, я приложился еще.

– Вот, другое дело. – Амир усмехнулся. – Мы, между прочим, здесь не просто так. Скоро подойдет еще кое-кто… Это они давали все последние тексты. Сегодня должны заплатить за то, что ты сделал на прошлой неделе, – очень хорошие деньги. И, если повезет, принесут еще, я, правда, не знаю, на каком именно языке.

– Но мы ведь договаривались об анонимности, – запоздало вспомнил я.

Амир несколько смутился.

– Ну, вообще да, но тут дело серьезное и деньги совсем другие. Они не слишком-то тепло ко мне отнеслись, а завоевать их уважение – дорогого стоит… Хотят взглянуть на тебя, вот и все.

– Зачем им на меня глядеть? – Мне это совсем не понравилось. – Я же пришел к тебе, а ты уже собирался идти сюда, говорил, что занят…

– Сейчас объясню. Подожди, выпьем.

Мы чокнулись, я допил свою порцию. Но Амир тут же налил мне еще. Я сделал глоток, но по-прежнему пристально смотрел на него, ожидая объяснений.

– Понимаешь, они мне не поверили и поставили кое-какие условия… Я должен был им денег, честно сказать. Видишь – я с тобой откровенен. И заметь, в переводах я тебя не обкрадывал, отдавал твои деньги, хотя у меня были серьезные проблемы. Тогда я им решил предложить кое-что, и мы должны были обсудить это здесь… Но раз ты зашел, я сразу тебя позвал, потому что…

– Ты предложил им меня? Чтобы я им переводил?

Я было резко встал, но проклятое виски ударило в голову. Вдобавок я задел плечом поднос проходившей мимо официантки. Из ведра со льдом на наш столик упало несколько льдинок, я торопливо подхватил поднос и заодно, по случайности, руки девушки. И, конечно, уперся взглядом в ее грудь, туго обтянутую ярко-красным шелковым лоскутом. Я забормотал извинения, с огромным трудом поднимая глаза на ее хорошенькое личико, ничуть не удивленное внезапным происшествием. Официантка мило улыбнулась, спросила, все ли в порядке и не принести ли нам еще чего-нибудь. Амир, хохотнув, заказал еще виски и какие-то блюда, названия которых я отродясь не слышал.

Я в замешательстве опустился обратно на диван. Взгляд мой был устремлен вслед официантке, грудь которой наотрез отказывалась уходить из головы.

– Успокойся, – примирительно сказал Амир. – Что за дурацкие идеи тебе в голову приходят. Не тебя я им предложил, а твою работу. В том плане, что ты переведешь им кое-что – конечно, не бесплатно. Я ведь с самого начала ничего о тебе не говорил, они думали, что у меня по каждому языку свой человек. Им это неудобно. Ну вот я и… Ну, гарантировал ценный контакт. Ничего такого.

– Ничего такого? – Меня не оставляли подозрения. – За знакомство со мной – списать долг, хотя при желании они могли просто потребовать мой телефон?

– Да успокойся же. – В голосе Амира послышалась досада. – Ладно, признаю, я запрашивал у них много денег, чтобы им же и отдать, а потом выболтал, кто ты, сколько тебе лет… Сам понимаешь! Дурак, тебе же лучше. Если приглянешься им, возьмешь заказ напрямую, вот и все.

Я еще сомневался, но тут Амир радостно возвестил: «О, вот и они», – одновременно с этим подоспела давешняя официантка, которая снова одарила меня теплой улыбкой. Она загородила проход и принялась загружать стол различной снедью, оформленной так красиво, что к ней и прикасаться-то было страшно, не то что есть. Впрочем, мне больше думалось не о еде, а о ее гибком теле.

Подошли трое взрослых мужчин – двое помоложе, один уже в возрасте. Последний, должно быть, араб, со смуглой кожей, глазами, обрамленными густыми ресницами, черной бородой. Один его спутник чем-то походил на Амира, у другого внешность была европейская. Они все по очереди и строго конспективно, без малейшего раздумья или колебания, перечислили официантке то, что ей следует принести. Девушка, явно отличавшаяся потрясающей памятью, выслушала их, кивнула и удалилась, не сделав ни одной записи и не задав ни единого вопроса.

После ее ухода пожилой человек воззрился на меня.

– Басир, – коротко представился он. – Константин, – указал он на парня с восточной внешностью. – Богдан. – Скрюченный палец перевелся на его рыжего соседа.

Я назвал свое имя, от души жалея, что я – это я. Но тут официантка принесла несколько красивых бутылок и стаканы, троица начала выпивать, выжидательно поглядывая и на меня тоже. Я поначалу старался пить понемногу, но в какой-то момент сорвался, потому что атмосфера вдруг стала дружелюбной и непринужденной. Во всяком случае, такое у меня на тот момент создалось впечатление. Константин и Богдан посмеивались над своим должником Амиром, Басир добродушно усмехался их шуткам. Иными словами, на встречу криминальных авторитетов, пришедших выбить деньги, это не походило. Все ели и пили, постоянно подливали друг другу напитки, и мне тоже, и я как-то незаметно надрался вусмерть. Вдобавок принесли кальян, и я отведал и этого удовольствия. Густой ароматный дым пробирался прямо в мозг, и без того заполоненный алкоголем, и создавал там отдельное туманное государство со своими законами и правилами. Я уже совсем слабо соображал, где я и что я.

В такой-то неудобный момент Басир и обратился ко мне с вопросами, но это я запомнил урывками. Помню, как хвастливо говорил что-то о всех языках мира, мертвых и живых, нес никому не нужную чушь о том, как они читаются, помянул аль-Табари, чем вызвал удивление и одобрение Басира. Помню, как передо мной возникли листки, сплошь исписанные арабскими и еще какими-то символами, листки чистые и простой карандаш. Помню, как вещал что-то, попутно царапая на чистых листках. Помню, как сделанные мной надписи оказались в руках Басира, Богдана и Константина и как они посмотрели на меня, Константин – оторопело, Богдан – благосклонно. Потом Басир вдруг заметил, что я постоянно пялюсь на официантку, и спросил, не хочу ли я провести с ней время. Я, приканчивая очередную порцию виски, ответил, что, конечно, хочу, и после этого завис на несколько минут. Я внезапно осознал, что Басир обратился ко мне не на русском языке. И я ответил ему так же.

Раньше я как-то об этом не думал и не делал попыток, но в тот момент был перегружен алкоголем и ароматным дымом, и понятие языка, как и хотел Асфодель, начисто испарилось из моего сознания – к сожалению, вместе со всеми другими понятиями. И оказалось, что я не только могу читать на любом языке. Я могу понимать и говорить.

Но радость от этого открытия была несоизмерима с тем, что я фактически пал по всем пунктам. Последняя череда моих воспоминаний о том вечере самого интимного свойства – я, явно по протекции Басира, умудрился еще и распрощаться с девственностью, причем прямо у столика, на бордовом диване, с той самой официанткой. Ошарашенный новыми для себя ощущениями, я прижимал ее к себе, пока она, смеясь, не сказала, что я заставляю ждать других. Я ее отпустил, она скользнула под стол и вскоре вынырнула на другой стороне, втиснувшись между Басиром и Богданом, которые тут же принялись обхаживать ее.

Только тогда до меня наконец дошло, что я оказался в каком-то притоне, где подобное было в порядке вещей, о чем сообщили стоны, продравшиеся из другого конца зала сквозь музыку и общий говор. Я пришел в ужас, одновременно с этим ощутив омерзение ко всему и всем – даже к хорошенькой официантке, подарившей мне немалое наслаждение. Я хотел было сбежать, но ноги, конечно, не слушались, да и Амир присел ко мне и запрокинул в меня очередную – я уже давно сбился со счета, какую – порцию спиртного.

Очнулся я холодным серым утром на скамейке в каком-то дворе, где до этого никогда не был. Хорошо еще я сидел, а не лежал, не то от стыда за самого себя провалился бы сквозь землю. Впрочем, поводов для этого и без того хватало.

Когда пытаются отвадить людей от пьянства, рисуют такую – вполне реальную – картину: пьяный человек, растрепанный, неспособный подняться, в рвоте или еще в чем похуже, часто ограбленный. У меня все вышло в точности наоборот. Да, я был довольно потрепан, встать теоретически мог, от меня, конечно, несло перегаром, но пополам с каким-то изысканно-тонким восточным ароматом – не то духами, не то еще чем-то, – я помнил, что переспал с девушкой, а в кармане у меня лежала толстая пачка денег.

Честно говоря, это меня порядком перепугало. Я понятия не имел, откуда эти деньги. Купюры были крупные, новые, стопка перехвачена аккуратной лентой. Я посчитал и сделал неутешительный вывод, что такую сумму не то что никогда не держал в руках, но даже и не видел. Откуда они могли взяться? В себе я был уверен: по пьяни, как выяснилось, мог нести всякую чушь, переспать с девушкой легкого поведения, искренне веря, что нравлюсь ей, но не красть. Правда, мне пришло в голову, что я мог подобрать бесхозные деньги и машинально сунуть в карман с тем, чтобы найти владельца. Такой вариант был возможен, но верилось в него с трудом. Я почему-то был уверен: деньги дали лично мне. Но за что?

Накрапывал дождь. Я встал и побрел куда глаза глядят. Через некоторое время выяснилось, что я рассиживался минутах в пяти ходьбы от ресторана. Как я покинул его, я не помнил, как и вообще ничего, что произошло после того, как официантка показалась на коленях у Басира.

Я двинулся в сторону дома по пустынным улицам – нормальные люди еще спали. Но не прошел и четверти пути. У меня закружилась голова, подкатила тошнота – тяжкая, нестерпимая. Я кое-как забежал в первую попавшуюся подворотню, где расстался с дорогими ресторанными закусками и, главное, хоть какой-то частью алкоголя, пропитавшего мой организм. После этого мне заметно полегчало, в голове прояснилось, но слабость навалилась такая, что я испугался не дойти до дома. Однако попробовать стоило – не садиться же, в самом деле, на землю.

Я с трудом выбрался из обезображенной мной подворотни, порадовался даже своему успеху, но через секунду пожалел, что не грохнулся там же, рядом с тем местом, где меня вырвало. Ибо, выйдя на улицу, я столкнулся с Асфоделем. Его лицо при виде будущего Чтеца, едва передвигающего ноги после бурной пьянки, надо было видеть.

Он разразился ругательной отповедью, схватил меня за шкирку и потащил за собой, не переставая сыпать проклятиями. Ни о каком сопротивлении с моей стороны не могло быть и речи. Минут через пять я вообще отключился.

Проснулся я на жесткой кровати в далеко не лучшем состоянии. Но самое страшное было позади, тем более что кто-то предусмотрительно оставил на подоконнике кувшин с водой. Я опустошил его с такой скоростью, что едва не захлебнулся, зато почувствовал себя лучше.

В крохотной комнатке не было никакой мебели, кроме кровати больничного типа, а окно закрыто фанерой. Я вспомнил о найденных в кармане деньгах и готов был всерьез запаниковать, подумав, что, где бы я ни находился, так просто меня отсюда не выпустят. Но дверь очень кстати отворилась, в комнату заглянул человек средних лет в такой же сутане, в какой расхаживал Асфодель, поздоровался, с видимым трудом скрывая улыбку, и пригласил меня следовать за собой.

Он провел меня в закуток в конце коридора, где имелась раковина, и я смог умыться и кое-как пригладить встрепанные волосы, потом мы спустились по лестнице и оказались в небольшом помещении, оборудованном под кухню. До меня донеслось хоровое пение, сильно приглушенное расстоянием и не одной дверью.

– Мы в церкви? – решился спросить я. Мужчина кивнул и все-таки улыбнулся, явно забавляясь моим неведением. – А где Асфодель?

– Служит мессу. Скоро придет. Выпей пока кофе.

– Я не люблю кофе, – смущенно буркнул я.

– А что посерьезней, гляжу, любишь? – усмехнулся священник. – Ну, может, сделаешь выводы. Одну чашку тебе все-таки выпить придется, если хочешь, чтобы полегчало.

Мне по-прежнему было стыдно, поэтому я не стал возражать и принял кофе как справедливую кару. Горькая горячая жидкость вызвала у меня отвращение, но я все-таки превозмог себя и быстро осушил кружку. Головная боль после этого немного отступила, и я почувствовал себя бодрее.

– Не думай, что это все, – проницательно заметил священник. – Вот придет Асфодель…

– Он заставит меня отмаливать грехи?

– Хуже, – ответил он на полном серьезе. – Прочтет лекцию.

Через пару минут в кухню кто-то заглянул, и священник, сославшись на дела, оставил меня одного. Вскоре его угроза исполнилась: пришел Асфодель и обрушил на меня нечто среднее между нравственной проповедью и изложением того, что он обо мне думает. Я молча сидел, скромно потупив взор, пока он, наконец, не перевел дух и не потребовал ответа на вопрос, есть ли у меня ум и хоть какое-нибудь чувство меры.

Я честно рассказал ему, как все произошло, признал себя виновным по всем пунктам, сослался на неопытность, поблагодарил за помощь и пообещал впредь быть осторожнее. После этого я смог поделиться с ним своими опасениями.

– Что ты им наговорил? – вопросил Асфодель.

– Я не помню, – пробормотал я. – Может, и все. Они ведь давали мне какие-то тексты… Я точно помню, что там были совершенно разные языки.

– Помнишь, о чем там говорилось?

Я уже открыл рот, чтобы ответить отрицательно, но внезапно в голове вспыхнуло размытое воспоминание, и я окончательно уверился: отныне у меня все плохо.

– Что-то об оружии, – пролепетал я.

– А остальные книги и прочее, что тебе давал Амир?

– Там в основном о Ближнем Востоке… Что-то про политику, про партии, рассуждения о законах. Я это плохо понимаю, не вникал. Больше был сосредоточен на том, чтобы имена правильно написать, как они у нас приняты… Пришлось кучу всего перерыть и даже новости смотреть.

Асфодель с укором покачал головой. Он встал из-за стола, наполнил кофеварку, и только когда кофе был готов, снова сел напротив меня и сказал:

– Подождем. Возможно, ничего не случится. Будут предлагать новые встречи – отказывайся. Любыми способами старайся прервать с ними контакт, с Амиром в том числе. Если не получится… Что ж, тогда тебе придется уехать на некоторое время. Мне все равно, для кого и что ты переводишь, но подобные структуры опасны тем, что в любой момент могут захотеть убрать нежелательного свидетеля. А мне Чтец нужен живым.

– Я не смогу уехать. Я ведь несовершеннолетний. И в школе меня хотят заставить учиться еще два года. Думаю, если я откажусь, они пожалуются в службу опеки или кто там этим занимается, и до восемнадцати меня вообще запрут где-нибудь.

– Так не пойдет, – решительно воспротивился такому варианту Асфодель. Он призадумался. – Ладно, я подумаю, что можно сделать. Держи меня в курсе происходящего. И не забывай читать.

Пару недель все было спокойно. Я справился с половиной экзаменов, читал книги. Зайдя однажды в магазинчик к Альберту, поинтересовался, не мог бы он найти мне работу, – Амир не объявлялся, да даже если бы и объявился, связываться с ним больше было нельзя. Тратить деньги, полученные в ресторане, я тоже пока не хотел – на случай, если объявится Басир, в чем я почти не сомневался, и потребует их обратно. Альберт сказал, что подумает, и на следующий день познакомил меня с пожилым господином не от мира сего, который был помешан на каких-то эзотерических теориях и хотел, чтобы я перевел ряд древних текстов. Он предоставил мне их в виде снимков и переписей с глиняных табличек, папирусов и черт знает чего еще. Откуда у меня способности к переводам с шумерского, древнеегипетского и прочих языков, в большинстве своем безнадежно мертвых и не до конца понятных даже ведущим современным исследователям, его не волновало совершенно и, что интересно, он нисколько в этих самых способностях не сомневался. Я начал делать для него переводы, заказчик был очень доволен, и я получал от него неплохие деньги. Асфодель тоже одобрял эту работу, потому как я занимался малоизвестными языками. На вопрос, неужели мне придется читать кому-нибудь книгу на шумерском языке – где ее взять-то? – Асфодель сухо ответил: «Даже не сомневайся». Меня это насторожило, но я не стал настаивать на более подробных разъяснениях, просто переводил. В большинстве своем тексты представляли собой астрономические наблюдения, гимны, молитвы и заклинания, иногда торговые записи, совсем редко – пророчества или легенды.

Однако потом начались проблемы. После очередного экзамена я, выходя из школы, был вынужден остановиться перед Богданом – он преградил мне дорогу и предложил пройтись. Я пытался отказаться, ссылался на то, что мне срочно надо домой, но все было тщетно. В конце концов Богдан просто положил руку мне на плечо и повел рядом с собой. Хотя он был совсем чуть-чуть выше меня, сила в нем таилась нешуточная. Я понимал, что, если он захочет отволочь меня куда-нибудь подальше, сопротивление будет бесполезно.

Но Богдан, неспешно шагая по улице, повел речь о том, что им-де нужно, чтобы я еще кое-что перевел, и заплатят мне даже больше, чем в прошлый раз.

Надо сказать, известие о том, что пачка денег была моей зарплатой, не сильно меня обрадовало – это подтверждало, что я напереводил чего-то такого, чего по-хорошему вообще переводить не следовало. И все же у меня немного отлегло от сердца. Я почувствовал себя увереннее и принялся усиленно отпираться: уже взял другую работу, пора экзаменов и вообще дел по горло. Но Богдан слушал меня с рассеянной полуулыбкой человека, которому говорят глупости. Когда у меня закончились доводы, он услужливо пояснил:

– Ты не понял. Ты же теперь с нами, мы абы кому на наш материал пялиться не даем, не говоря уже о том, чтобы переводить. Хотя что это я? – Богдан словно бы что-то вспомнил. – Зайди к Амиру, он объяснит, что к чему. Но сроками давить пока не будем, конечно. Экзамены – дело важное. – Он с усмешкой посмотрел в сторону моей школы, явно вспоминая собственную недавнюю юность.

С таким вот выражением лица, на котором запечатлелся отголосок ностальгии, он отпустил меня и побрел по своим делам. На меня же вдруг нахлынула ярость на Амира, втравившего меня в эту мутную историю. И я действительно решил зайти к нему, только не для того, чтобы он что-то мне объяснял, а чтобы сказать, что я о нем думаю. Возможно, и пригрозить чем-нибудь. Пусть сам разбирается с Басиром и его приятелями, потому как ничего переводить я им не собираюсь. Пока я еще мог разжалобить их, думал я, и сослаться на то, что из-за выпитого вообще не помню, что переводил – и так оно и было. Но дай они мне работу второй раз – тут уже отмахнуться не получится.

Я пришел к дому Амира, вошел в подъезд, поднялся на нужный этаж, уверенным шагом направился к двери его квартиры. Хотел постучать как следует кулаком, чтобы начать выражать свое возмущение. Но треснул только один раз, и дверь приоткрылась.

В коридоре у Амира, как всегда, царил бардак. Однако было одно важное отличие от того, что я наблюдал прежде, – по дорожке, проторенной между брошенными кое-как вещами, тянулись следы крови.

Даже нет. Не следы. Потоки крови. Как будто кого-то, истекающего ею, протащили через весь коридор.

Я с минуту стоял, завороженный ужасным зрелищем, и слушал собственные тупые мысли о том, что, может, это и не кровь вовсе, а просто что-то разлили. Сироп. Краску. Не кровь.

Очнулся я только, когда из комнаты вышел Константин.

– Спятил? – он всплеснул руками, ничуть не обескураженный ни моим появлением, ни кровавым коридором. – Ты бы хоть предупреждал, что ли. Подумал, Богдан пришел. Но тихо. Решил, сосед или еще кто. Так и пулю получить в лоб можно, знаешь ли.

Я был уверен, что именно это меня и ждет, но все же выдавил из себя ужасно наивным тоном:

– Хотел поговорить с Амиром, но вообще-то мне уже пора.

– Иди, – кивнул Константин. – Амиру сейчас не до разговоров.

Я попрощался и стал медленно спускаться по лестнице. Путь до первого этажа казался мне вечным. Тем не менее я спустился в целости и сохранности, и никто за мной не гнался.

Когда я отошел на порядочное расстояние, липкий панический страх, наполняющий тело, словно ледяной кисель, то и дело норовящий застыть, немного отступил. Я старался глубоко дышать и чувствовал болезненную пульсацию в висках. Нельзя было не думать о том, что едва ли я еще когда-нибудь поговорю с Амиром. И, вероятно, если не соглашусь на работу, то и мне говорить недолго придется.

Добредя до парка, в котором иногда проводили время мы с Асфоделем, я сел на поломанную скамейку в самой его глубине. Потом произошло что-то странное. Я хорошо помню, как сидел, дышал прохладным воздухом, наблюдал за золотыми лучами солнца, озаряющими буйно разросшиеся заросли… И вдруг открыл глаза и обнаружил себя в темном парке. Уснул? Потерял сознание? Не знаю.

Я встал со скамьи и огляделся. Взгляд сразу устремился к ближайшему тусклому фонарю. Под ним стоял Богдан. Сунув руки в карманы джинсов, он смотрел прямо на меня и улыбался – отнюдь не по-доброму. В его выражении лица застыло что-то зловещее, вызывающее отвращение и заставляющее чувствовать себя в опасности. Как ни странно, это напряженное чувство было гораздо сильнее того, что я ощутил на пороге квартиры Амира.

Он сделал шаг мне навстречу. В тот же момент сзади на мое плечо легла чья-то рука. Я едва не завопил от ужаса, обернулся так резко, что чуть не упал и чуть не свалил Асфоделя.

– Поосторожнее, – хмыкнул он.

Я облегченно вздохнул и снова устремил взгляд к фонарю. Там никого не было.

– Я… Я видел… – забормотал я, уже сомневаясь, не причудилось ли мне. – Там же был…

– Был, – подтвердил Асфодель. – Но теперь нет. Все серьезнее, чем нам казалось, – добавил он, чем совсем меня не ободрил.

– Я знаю. Я был у Амира и…

– Не в этом дело. Для тебя опасен тот, кто был сейчас здесь.

– Богдан?

– Это не его имя, но пусть будет Богдан, – сказал Асфодель. – Ты нужен ему. Не для переводов – он просто искал тебя и проверял с помощью тех людей. У них свои дела – с оружием или нет, до тебя им нет никакого дела, они всегда смогут найти другого переводчика. Но он знает, что ты будешь Чтецом, и хочет, чтобы ты служил ему.

– Служил – это как? – насторожился я.

– Читал все, что он скажет. – Асфодель нахмурился. – В ущерб своему долгу Чтеца. Он хочет, чтобы ты был Чтецом только для него.

– Откуда ты знаешь? – задал я глупый вопрос.

– Неужели непонятно? – Асфодель презрительно фыркнул. – У него же на лице написано: он – троеградец.

– А чем, – спросил я, – так уж плохи троеградцы?

– Они одержимы своей целью и готовы пойти на все ради нее.

Мне стало неловко. Я наконец понял, что имел в виду отец, когда выдал мне такой странный диагноз, и почувствовал стыд. Да, родители никогда не уделяли мне особого внимания, но, наверное, я должен был понять, как ударила по ним потеря Лилии, и если не простить, то хотя бы не лезть в их мир со своими мальчишескими понятиями о нормальной и ненормальной жизни.

Асфодель окончательно решил, что мне лучше уехать.

Он сам все устроил. Я получил аттестат, после чего Асфодель собственной персоной явился к директору. Не знаю, о чем они говорили, но директор выглядел подавленно и дал понять, что я свободен. Я воспринял известие рассеянно – в мыслях я уже был далеко от родного города, хотя понятия не имел, куда поеду. Асфодель сказал, что не всегда будет со мной, но я окажусь в надежных руках – с тем самым священником, который отпаивал меня кофе. От меня требовалось усердно тренироваться в чтении, по возможности и в речи, и выполнять работу, если мне ее дадут.

Родители на мой отъезд отреагировали спокойно. Я сказал, что уезжаю, а они спросили, вернусь ли я. Я сказал, что вернусь, и оставил им все деньги, которые у меня были, надеясь, что они смогут сами о себе позаботиться.

Следующие пять лет я провел в постоянных разъездах. Я совершил столько перелетов и переездов, что при всем желании не смог бы перечислить их все. Я побывал во множестве стран, однако назвать мое длительное путешествие увлекательным невозможно, да и впечатлений я получил мало.

По приезде в очередную страну мы селились где-нибудь на отшибе, Рауль шел по своим церковным делам, с кем-то встречался, отправлялся в глухие деревни, делал записи. Иногда он брал меня с собой – когда требовался переводчик. Со временем я научился на слух понимать любой язык и отвечать на нем же. Это сильно меня утомляло, но все же я мог это делать. Особенно хорошо получалось под рентгеновским взглядом Асфоделя, который иногда присоединялся к нам, но под ним и мертвый бы заговорил.

Кстати, мы всегда сталкивались с ним неожиданно, потому что с нами он никогда не летал. Я как-то раз пошутил по этому поводу, что уж у него-то не должно быть аэрофобии. Асфодель в ответ на это поморщился и сказал, чтобы я не смел сравнивать самолеты с «нормальными» полетами.

Встречались мы далеко не в каждой стране, и хотя я успевал соскучиться по нему, жаловаться было не на что. Рауль хорошо ко мне относился, давал достаточно денег на расходы и не притеснял никакими запретами. Я, в свою очередь, старался не доставлять ему проблем. В основном сидел в келье, гостиничном номере или комнате, в зависимости от того, где мы останавливались, делал переводы записей, которые давал мне Рауль – деловые письма, иногда – местные газетные статьи; также я продолжал переводить эзотерические тексты и искать книги для себя и Альберта. Мы наладили взаимовыгодную связь: я звонил ему, он диктовал мне названия книг и статей, которые нужно было перевести для эзотерика, а заодно – книги, которые сам Альберт хотел получить для своего магазина. Иногда я заставал Альберта и эзотерика вместе, и тогда оба этих полоумных отбирали друг у друга трубку – каждый хотел первым заказать мне иностранной литературы. Я делал переводы, покупал книги – себе, Альберту и эзотерику – и отправлял их почтой на имя Альберта с соответствующими пометками. Он обещал сохранить все тома, которые я решу оставить себе, и свое слово сдержал.

Самым сложным в этой схеме было найти те записи, которые нужны эзотерику. В магазинах они находились редко, да и сами магазины не везде можно было найти, поход в библиотеку тоже требовал определенных усилий – впрочем, при посредничестве Рауля мне это чаще всего удавалось. В своих поисках я пропустил через себя столько страннейших вещей, что, кажется, на всю жизнь отбил у себя способность удивляться.

Впрочем, однажды мне все же пришлось удивиться.

К тому времени мне исполнилось восемнадцать. Я уже был начитан до неприличия. Если я и не читал какую-то книгу, занявшую в прошедших веках сколько-нибудь значимое место, то знал о ней, и неважно, о какой стране шла речь. Спектр языков, с которыми мне довелось практиковаться, расширился до такой степени, что Рауль, услышав нашу беседу с Асфоделем, который справлялся о моих успехах, поперхнулся пивом и попросил рассказать, о чем речь, хотя он был разносторонне образованным человеком и на первых порах сам немало мне помогал.

Дело было в Индии, мы с Раулем два года скитались по Южной Азии и наконец прибыли в Дели, чтобы оттуда вылететь в Европу. В городе нас уже поджидал Асфодель, и мы втроем отправились в ресторан. Я и Рауль были порядком измучены не только многодневной жарой, но и перенесенной малярией, которую подхватили почти одновременно. Однако для Асфоделя это не было достойной причиной отлынивать от работы, тем более что о нашей болезни он прекрасно знал и сам нас вылечил – явился из ниоткуда, впихнул мне в рот что-то мерзкое, по ощущениям – кожуру какого-то фрукта, заставил разжевать и проглотить, так же обошелся с Раулем и удалился. Со следующего утра мы оба пошли на поправку.

Поэтому, едва я успел приложиться пылающей щекой к холодной кружке с пивом, Асфодель принялся выяснять, какие языки я «изучил» за то время, что мы не виделись. Я принялся послушно перечислять:

– Телугу, сантали, кодагу, ассамский, гуджарати, тода, тамильский… Каннада, малаялам… Ах да, еще сингальский и ведда. Бишнуприя-манипури, курух…

– Я и половины не понял, – не выдержал Рауль. – Где ты такого набрался?

– Везде понемногу. Это все местные языки. Кожикоде помните? Вот там был малаялам. А сингальский и ведда – на Шри-Ланке. Бишнуприя-манипури – кажется, в Импхале. Курух – это в Бангладеш, то село, помните, мы еще в такой хибаре жили… Вроде еще какие-то были, но я так и не узнал, как они называются. Почти у всех самоназвания языков другие, трудно было соотносить, где что.

– А ведийский? – не отставал Асфодель. – А бодо? Панджаби? Малто?

И так далее, и так далее. В одной только Индии я подхватил более тридцати языков, а ведь это была лишь небольшая часть нашего путешествия.

Так или иначе, когда мне уже исполнилось восемнадцать и мы прибыли в Италию, я был знаком со множеством различных языков и неплохо ориентировался в мировой литературе и ее истории, что приложилось само собой. Прежняя робость давно канула в небытие – я был готов одолеть любую надпись, будь она сделана хоть на инопланетном языке. Но, несмотря на это ощущение непобедимости, интерес оставался. Видя книгу на языке, с которым мне еще не приходилось сталкиваться, я открывал ее с замиранием сердца, пробегал пальцами по страницам, медленно и с любопытством впитывал в себя незнакомую письменность и слова, которые она передавала.

Все европейские языки давно стали для меня пройденным этапом, и, бродя между книжных стеллажей большого магазина, я чувствовал смутную потребность в вызове – хотелось проверить себя. Тогда я вспомнил нашу первую с Асфоделем встречу наяву и его заверение, что я смогу прочесть даже «Манускрипт Войнича». Я обратился с этим запросом к продавцу. Тот очень оживился и сказал, что я не мог найти магазин лучше для такого вопроса.

– Вообще-то я лингвист по образованию, – поделился он. – И очень интересовался этим предметом. Раз спрашиваешь об этом здесь, ты не знаешь, что это за рукопись, верно?

Я подтвердил.

– Ее, конечно, нельзя купить в магазине. В тысяча девятьсот двенадцатом году манускрипт обнаружил Вилфрид Войнич – поговаривают, купил его у Римской коллегии. Прочесть его так никто и не смог: он написан на никому не известном языке. Что это за книга, кто ее автор, что у нее за назначение – этого никто не знает. Предполагали, что это какой-нибудь зашифрованный труд алхимиков или вообще подделка, не содержащая никакого смысла. Рукопись исследовали долгие годы, но так и не достигли никакого успеха. Однако выяснили, что создана она была в начале пятнадцатого века. Ну и иллюстрации ясно намекают, что там говорится о растениях – правда, сложно сказать, существовали ли такие в реальности, мой друг-биолог уверяет, что определенно нет. Возможно, это медицинский или действительно алхимический трактат – там есть еще что-то вроде астрономических карт.

Все это продавец выпалил с горящими глазами, и мне сразу стало ясно, что он уже не один год бьется над расшифровкой таинственной рукописи. Действительно, было редкой удачей, что я обратился именно к нему.

– А где рукопись сейчас? – спросил я. – Можно на нее взглянуть?

– Рукопись хранится в Йельском университете, взглянуть на нее по понятным причинам затруднительно. Я бы многое отдал, чтобы воочию посмотреть на нее. – Он мечтательно воздел глаза к потолку и тут же поморщился, потому как его ослепил яркий свет ламп.

Я приуныл – в Америку Рауль вроде бы не собирался. Но продавец добавил:

– Я могу показать тебе пару страниц. Они есть у меня на компьютере.

– Буду вам очень благодарен, – кивнул я.

Он оглядел зал, убедился, что никого, кроме меня, в магазине нет, и скрылся в подсобном помещении. Через минуту вышел оттуда с ноутбуком, включил его, нашел нужные файлы. В этот момент автоматические двери отворились, и в магазин вошли несколько человек. Продавец повернул ко мне ноутбук и отправился выполнять свои рабочие обязанности.

На первом снимке была нижняя часть пергаментной страницы – видимо, ее специально увеличили, чтобы разобрать текст, оно и понятно – он был бледен и читался с трудом. Но я все-таки прочел написанное.

«Конечно, было бы огромным кощунством собирать травы в Далтараэтроне. Но за время, которое сад стоял без людей, он разросся настолько, что растения перекинулись через … и из-под высокой ограды. И я счел возможным собирать плоды и стебли. Интересно, что хотя они и выбрались за пределы сада, они не доходят даже до руин Троеграда. Между садом и городом … полоса пустоши».

Одно слово я прочитать не смог – чернила слишком выцвели, да и снимок оставлял желать лучшего, – а второе было пропущено или стерто. Но я почувствовал себя удовлетворенным – последняя вершина взята, текст читается, хотя одновременно меня пробрала неясная дрожь. Прежде я никогда не встречал упоминаний о Троеграде, а слышал о нем всего однажды – от Асфоделя. И отрекомендовал он троеградцев так, что от одного упоминания города повеяло мрачной тревогой.

Я переключился на следующий файл. На сей раз страницу засняли полностью, на ней было изображено растение с зелеными и желтыми листьями. Строки рядом подробно описывали его внешний вид, а также уверяли, что листья настолько жесткие, что сжевать их непросто, и напоминают они кожуру апельсина, а на вкус горько-сладкие, зато хорошо помогают от «кровавого кашля» и «африканской лихорадки».

Прочитав это, я подумал, а не разорил ли Асфодель сад Далтараэтрон, чтобы вылечить нас с Раулем от малярии.

– Ну как, прочитал? – шутливо спросил продавец, возвращаясь на свое место у кассы со стопкой книг. За ним вереницей шли покупатели.

– Конечно. – Я усмехнулся. – Спасибо, что показали. И за рассказ.

После этого, когда я бывал в библиотеках, магазинах и прочих местах, с тем чтобы найти что-нибудь для Альберта или эзотерика, я пару месяцев интереса ради искал и информацию о Троеграде или троеградцах. Бесполезно. Я искал в нескольких европейских странах, но не нашел ни одного упоминания.

Однако вот что любопытно. При том что о Троеграде нигде не было написано, некоторые люди все-таки знали – если не о нем, то о троеградцах. Так, в Испании, пока я ждал окончания отпевания у кладбищенской ограды – сразу после этого мы с Раулем должны были отправиться в аэропорт, чтобы лететь во Францию, – от нечего делать я разговорился со сторожем. Он начал рассказывать мне о своем умершем брате, бездельнике и законченном эгоисте, и я как-то машинально спросил, не троеградец ли он. Сторож ответил:

– Да нет, конечно… Хотя если бы – местечко на этом кладбище нашлось бы.

– В смысле? – не понял я.

– Ну, там, справа – могилы троеградцев. Правда, давненько там уже никого не хоронили. Годов с сороковых, наверное.

Я пошел посмотреть на эти могилы. Ничего особенного в них не было. Мраморные надгробия, венки и трепещущие ленты, словно каждый из покоящихся здесь при жизни был уважаемым военачальником. Но фамилии, выбитые на плитах, ни о чем мне не говорили.

Кстати, тогда же случилась моя первая встреча с будущими слушателями – и с другим Чтецом. Я направился к выходу с кладбища, но немного заплутал. Оглядываясь, я шел по тропе и чуть не врезался в высокий памятник. Это был ангел, закрывший лицо руками; у его ног лежали каменные цветы, как если бы он только что выронил их, но поверх них кто-то положил и живые розы. Они уже увяли, но все равно казались чудесным продолжением каменного изваяния, как будто оно постепенно становилось живым, пытаясь разорвать путы вечного холода.

Я залюбовался этой картиной, чувствуя при этом пронизывающую тоску, и не сразу понял, что вижу за памятником странное мельтешение. Призрачные силуэты неясно колебались в зыбком осеннем воздухе, как если бы неподалеку находилось озеро, и блики, отброшенные водой, чудесным образом скользили по легкому ветру. Я сначала присмотрелся, чувствуя непреодолимое любопытство, потом, заметив, что силуэты похожи на человеческие, отступил. В тот же момент за моей спиной раздалось:

– Привет. Заблудился?

Голос прозвучал угрожающе. Я, и без того напряженный неясными видениями, резко обернулся. Передо мной стоял человек лет двадцати пяти, черноволосый, с глубокими синими глазами, которые при взгляде на меня сразу утратили свое грозное выражение. Мое лицо тоже, наверное, изменилось. Не знаю, как объяснить, но, едва глянув друг на друга, мы сразу все поняли.

– Ты тоже Чтец, да? – спросил он и протянул мне руку. Он говорил по-испански. – Меня зовут Амбросио.

– Маркус. – Я протянул свою и уточнил, тоже по-испански: – Пока еще только учусь. А это… – Я указал назад, за памятник.

– Не видел их еще? – Амбросио понимающе кивнул. – Привыкнешь. Обычно они так не показываются, но, наверное, приняли тебя за мою смену. – Он рассмеялся. – Я как раз иду читать. Сегодня – на арабском. Извини, что напугал. Здесь иногда приходится разгонять людей.

– Почему?

– Они портят памятники. – Амбросио поморщился. – Или шляются тут без дела, чтобы скоротать время, сделать фотографии. Мертвых это тревожит, но сторожу это не объяснишь. Только и говорит, что у него нет прав гнать людей, пока он не увидит лично, что они делают что-то не так. Но как ему увидеть, если он торчит у ворот? Пришлось взять дело в свои руки. Сейчас все гораздо лучше, чем раньше.

– Как же ты их отвадил? – поинтересовался я.

Амбросио кивнул на статую плачущего ангела. Потом подошел к ней и осторожно, почти нежно коснулся каменных цветов.

– Поставил его. Те, кто приходит сюда без дела, при его виде поворачивают назад. И раскаиваются, что вообще посмели ступить сюда.

– Я подумал, что эта статуя очень красивая и как будто живая, – поделился я. – Но еще чувствовал что-то вроде тоски…

– Все правильно, – улыбнулся Амбросио. – Но ведь ты Чтец. А приди сюда кто-нибудь с плохими или просто бестолковыми намерениями, тоска охватит их целиком и долго не оставит.

– Разве Чтец может так сделать? – озадачился я.

Амбросио покачал головой.

– Нет, конечно. Мне помог ангел. Внутри – его перо.

Я просиял. Ощущение было схоже с тем, что я испытал, когда впервые увидел Асфоделя – чудесное облегчение от того, что нечто необъяснимое получило все-таки свое объяснение, каким бы странным оно ни было.

– Маркус!

Мы с Амбросио обернулись. На тропе стоял Асфодель.

– Нам пора, – сказал он.

Я попрощался с Амбросио. Он отвесил Асфоделю поклон; Асфодель в ответ кивнул ему. Я задался вопросом, а не готовил ли он и Амбросио тоже к роли Чтеца, но с удивлением обнаружил, что не хочу этого знать. И усмехнулся сам себе.

Асфодель заметил мою усмешку.

– Что смешного?

Мы уже шли к выходу с кладбища. Я объяснил, что пришло мне в голову, и добавил:

– Если это так, я мог бы приревновать. Поэтому лучше не знать.

Асфодель хмыкнул.

– Я готовил много Чтецов, – сказал он. – Но ни с кем не был так долго, как с тобой.

Я предпочел сохранить это в сердце как заверение в дружбе, а не в том, что я по сравнению с остальными Чтецами безнадежно глуп. И поклялся про себя, что не подведу Асфоделя. Поклялся и немногим позже подвел; но сначала я должен завершить рассказ о нашем с Раулем путешествии и еще одном эхе Троеграда, которому предстояло меня настигнуть.

После очередного заезда в Европу мы отправились на Ближний Восток. Обстановка там была далека от спокойной, но мы счастливо избежали потрясений. В Багдаде нас встретили и вместе с вещами забросили в кузов грузовика, где я благополучно отключился на те несколько часов, что нас везли до места назначения – глухой иракской деревни неподалеку от города Ана. Понятия не имею, что там понадобилось Раулю, но он по приезде велел мне располагаться, а сам спешно куда-то ушел. Я пожал плечами, сказал хозяйке неказистого каменного дома, что мне ничего не нужно – я уже успел выяснить, что книг у нее нет и вообще она не умеет ни читать, ни писать, – уселся прямо на земляной пол и раскрыл привезенный с собой «Язык птиц» Аттара на персидском. Погрузившись в красивые многозначные фразы, сплетающиеся в историю потрясающей красоты и глубины, я в конце концов уснул. Мне снился Симург, рассыпавшийся на тридцать птиц, и этих птиц кто-то манил к себе звонкой песней…

Я проснулся от того, что почувствовал – рядом кто-то есть. Открыл глаза и увидел над собой смуглое лицо мальчишки лет восьми. Увидев, что я уже не сплю, он отшатнулся, и послышался слабый звон, напомнивший о мелодии из моего сновидения, – это гремел браслет у него на руке.

– Чего тебе? – спросил я – спросонья на персидском Аттара.

Мальчик, конечно, не понял, но сказал на своем наречии:

– Пойдемте со мной, мне велели вас привести.

Я послушно встал и позволил себя увести. Мне и в голову не приходило, что мальчику мог дать такое задание кто-то, кроме Рауля, у которого, должно быть, возникли сложности в общении с местными. К тому же говорил мальчик уверенно, словно и мысли не допускал, что я могу его не понять.

Он шел впереди, я старался не отставать. Деревня была совсем небольшой, бедной, но очень тесно застроенной, по некоторым улочкам едва можно пробираться если не из-за их узости, то грязи.

Это плотное скопление домов и участков оборвалось неожиданно. Дальше тянулся небольшой пустырь, за ним – ветхие развалины дома или сарая, явно нежилые, следом – еще одни, но с грязной тряпицей, завешивающей покосившийся вход, и утварью рядом. Словом, было понятно, что там кто-то есть.

Именно туда меня и подвел мальчик. Он пригласил войти, а сам повернулся и стал прохаживаться по пустырю, пиная попадающиеся под ноги мелкие камни.

Я двумя пальцами отвел почти истлевший занавес в сторону, нагнулся и вошел в жилище. Внутри оно оказалось столь же плачевным, как и снаружи. В единственной комнате было практически пусто, не считая разбросанных по земле тряпок, пары проржавевших сосудов, приставленных к тонкой шиферной стене, и узкой лежанки, на которой находился человек. Его тело полностью скрывало рваное одеяло, лицо было прикрыто чем-то вроде марли. Вокруг стоял тяжелый, чуть сладковатый запах, смешанный с запахом мочи и помоев.

Я был готов поверить, что под одеялом труп, но тут из-под рванья прошелестело:

– Маркус…

Я подошел к лежанке. Человек явно не мог пошевелиться – он лишь слегка помотал головой, и я принял это за призыв убрать марлю. Чувствуя, как внутри все холодеет, я сдернул ее и обомлел.

Под марлей оказалось смуглое, обезображенное язвами лицо с почти потухшими глазами. И оно было мне знакомо.

– Ты помнишь меня, Маркус? – прошелестел несчастный на курдском языке.

– Басир, – промолвил я в ответ, хотя все еще не верил своим глазам.

После нашей встречи прошло несколько лет, и я тогда был ужасно пьян, но забыть лица злополучной троицы, с которой свел меня Амир, не смог бы, даже если бы выпил вдвое больше. Учитывая обстоятельства, в которых я последний раз видел Богдана и Константина, вполне логичным казалось броситься прочь сломя голову, но с тех пор я повзрослел и не мог не внять голосу рассудка. Слишком необычной была эта встреча, слишком непонятным то, что произошло тогда, несколько лет назад, да и, в конце концов, я находился один на один с умирающим человеком, измученным какой-то страшной болезнью.

– Это правда ты. Я сразу понял, когда мне сказали, что объявился человек, который знает много языков и собирает книги… Я не раз слышал о тебе за эти годы, Маркус. И хотел увидеть тебя снова. Наверное, тебя привел ангел.

– В общем, да, – подтвердил я. – Но зачем вы хотели меня видеть? Я не собираюсь на вас работать.

Губы, тоже изуродованные язвами, изогнулись в подобие усмешки; из горла Басира вырвался хрип – неудавшаяся попытка засмеяться.

– Ты знаешь, кто я, Маркус? – проговорил он почти неслышно.

– Нет, – ответил я. – Но мне сказали, что Богдан – троеградец. Может, и вы тоже?

Я следил за тем, что говорю, и намеренно упомянул Богдана. Мне казалось, это будет лучшим способом скрыть, что я что-то знаю – например, что помню тексты про оружие или что Константин наверняка убил Амира. И я никак не мог ожидать, что этот ответ окажется близким к истине.

– Нет… Нет, – прошептал Басир. – Сейчас я все тебе расскажу. Мне осталось недолго, а я должен объяснить и передать это тебе…

Он сделал несколько тяжелых и хриплых вдохов и выдохов и заговорил, часто прерываясь от усталости и нехватки дыхания:

– У меня были свои люди, мы выполняли разного рода операции… Перевозили кое-что через границу для местных… Этот человек, которого ты называешь Богданом, как-то предложил нам странную сделку… Он хотел что-то найти здесь, но никак не мог пробраться в страну. Я ему не поверил, но пообещал подумать… Какое-то время он помогал нам кое-чем… Тогда мы и встретились с тобой. Я не поверил тому сопляку, который был нам должен, что какой-то малец знает все языки мира… Но этот человек… Богдан… сразу заинтересовался и уговорил нас встретиться с тобой… Я был поражен, но мне не нужен был кто-то вроде тебя… Эти переводы… Мы собирались уезжать из страны… Но Богдан… Я буду называть его так… Он был одержим тобой, хотел тебя найти… Я знаю, ему не удалось. Со временем я понял: ему нужен был кто-то, кто мог прочесть книгу… Написанную на редком языке… Но у него ее еще не было, а он многое сделал, чтобы найти ее… Здесь он тоже собирался заняться поисками. Я мог провезти его в страну, но вместо этого сам стал искать… Надеялся продать ее ему… И кое-что нашел. Но я не знал всей его одержимости. Это ужасный человек… Он готов на все ради своей цели…

– Троеградец.

– Да… В своих поисках я сталкивался с этим словом… Ему нужны были книги о Троеграде… Одну мне удалось найти… Но я не знал, во что ввязываюсь… Не только Богдан, другие люди тоже… Узнав, что она у меня… Мне многое пришлось пережить, как видишь… Но я не отдал им книгу.

– Почему? Все еще хотели продать ее?

– Нет. Просто я был уверен… Что она не должна попасть им в руки… Если бы я знал, что в ней написано… И мог быть уверен, что она не принесет зла… Но я не знаю – и, похоже, никто во всем мире, – не может прочесть троеградский язык…

– Троеградский язык?

– Да… Я узнал об этом от человека, у которого хранилась книга… Он уже умер и ничего больше не успел мне сообщить… Кроме того, что он наверняка последний троеградец, кто владел этим языком… И именно на нем он написал свою книгу… Он говорил, что изложил в ней все, что знал… Маркус. – Он повернул ко мне свое жуткое лицо, глаза его дико завращались. – Может, ты сумеешь ее прочесть. Она здесь… Под этим ковром… Возьми ее.

Я аккуратно приподнял край его одеяла и лежанки, дрожащей от нетерпения рукой вытянул из-под нее книгу. Она была в потертом самодельном переплете. Я в волнении раскрыл ее; листы бумаги покрывали рукописные строки.

Язык, как ни странно, был мне знаком. Именно на нем написан манускрипт Войнича.

В книге говорилось о Троеграде.

– Можешь прочесть, Маркус? – прошептал Басир. Увидев, что я кивнул, он расслабился и еще тише проговорил: – Тогда я отдаю ее тебе. Можешь уничтожить ее… Или оставить себе… Как знаешь.

– Скажите, а как Богдан искал книги? – спросил я торопливо, видя, что его сознание меркнет. – Он давал какие-то описания, подсказки?

– Книги о Троеграде… Они написаны… На нечитаемом языке… Он думал, что найдет их в Зимбире… Но все книги там были уничтожены… Только тот человек… Знал, о чем они… И написал…

На этом он потерял сознание. Во всяком случае, мне хочется верить, что он отключился, а не умер прямо у меня на глазах. Я кликнул мальчика, который привел меня сюда, объяснил, что Басиру плохо, и велел позвать кого-нибудь, после чего вернулся к себе.

Так я получил бесценную книгу об истории Троеграда. При первой же возможности я показал находку Асфоделю. Он велел мне сохранить ее, потому что среди моих слушателей однажды непременно окажутся троеградцы, и они будут счастливы, если я прочту им эту книгу. Но ее следовало спрятать. Уяснив, что основным критерием поиска книги загадочного Богдана был никому не известный язык, я перевел книгу на греческий, распечатал, переплел и на всякий случай написал, что это «Иудейская война» Флавия – первое, что пришло в голову. Уповал я на то, что если кто-то случайно откроет книгу, то у него не возникнет сомнений, что это именно Флавий, которого никому не придет в голову читать – во всяком случае, в оригинале. А рукопись, полученную от Басира, я отдал Асфоделю.

Это было первым, что я сделал, вернувшись домой. Потом я предупредил Асфоделя, что сделаю небольшой перерыв в своих тренировках – поскольку только ими я и занимался последние годы, он не возражал, – и с головой погрузился в заработки. После путешествий с Раулем я оказался обладателем довольно большой суммы, но ее все равно не хватало на то, что я хотел. А хотел я съехать от родителей.

Я застал их в добром здравии – или, точнее, в том же состоянии, в каком их когда-то оставил. Они отреагировали на мое возвращение душевным «хорошо, что ты вернулся, Маркус», и я в мгновение ока оказался в прежней унылой атмосфере ожидания Лилии. Но дело было даже не в этом. В нашем доме, сверху донизу забитом ключами (пока я отсутствовал, эта напасть затронула и мою комнату), мне и моим книгам, дожидающимся у Альберта, места явно не было, и о том, чтобы в полной мере выполнять долг Чтеца, как того хотел Асфодель, в таких условиях не могло быть и речи.

Теперь найти работу стало гораздо проще и безопаснее. Я был совершеннолетним, у меня имелась масса контактов после нашего с Раулем путешествия и блестящие рекомендации самого Рауля. Сразу пришла уйма заказчиков; иногда, чтобы заработать побольше, я брал работу переводчика-синхрониста. Не со всех языков, потому что даже при моих сверхъестественных способностях непросто было заниматься подобным, но на английском и немецком получалось неплохо, а при нетребовательных клиентах можно было браться практически за все европейские языки. Попутно у меня появился и еще один заработок: я рассекал по городу в поисках различных книг, которые могли мне пригодиться в дальнейшем, а заодно справлялся и о книгах, нужных Альберту, за что тот мне приплачивал.

Дела шли очень неплохо, и вскоре я приобрел отдельную квартиру – не очень далеко от родительского дома, чтобы можно было проверять их время от времени, однокомнатную, совсем маленькую, но именно в таком жилище мне хотелось поселиться. Я не стал ее ремонтировать и обставлять, хотя при желании мог обделать это с полным шиком. Но меня манили мрачноватые стены с кое-где порванными блеклыми обоями, поцарапанные крашеные стены кухни, треснувший кафель в ванной, старая мебель. От всего этого веяло затхлым уютом, необъяснимо притягательным. Это было место только для меня. Ну и для Асфоделя, который стал частенько захаживать ко мне на чашку кофе – специально для него я приобрел кофеварку.

Но одну вещь я все-таки притащил в свое новое обиталище. Я нашел ее в квартире родителей, когда сунулся в кладовку, в которой сложил свои книги, привезенные из-за границы. Совсем забыв, что добрая их часть лежит под моей кроватью, я стал обшаривать кладовку, забитую всяким хламом, в поисках недостающих томов, и случайно зацепился взглядом за белый шкаф – точнее, два, соединенных друг с другом, со множеством маленьких ящичков. И сразу вспомнил, что когда был маленьким, этот двойной шкаф стоял у нас в коридоре и я часы проводил, открывая и закрывая ящики и дверцы, пряча в них всякую ерунду – то кусок мела, то значок, найденный на улице, то еще что. В конце концов я положил туда мертвую птицу, и это стало поводом для родителей убрать шкаф подальше.

Меня одолело почти неуемное желание забрать шкаф себе, что я в результате и сделал, даже не удосужившись, между прочим, проверить, есть ли в нем что-нибудь. Когда его выгружали нанятые грузчики, я слышал стук и скрежет, но подумал, что это, быть может, остатки давно забытого мела.

У себя я поставил его в ванной – в узком коридоре для него не хватало места, – и хотя там он смотрелся странновато, я ощутил полное удовлетворение. Как если бы мне снова было три-четыре года, родители ушли, я один во всей квартире на неопределенное время и могу играться с этим шкафом сколько душе угодно. Открывать и закрывать ящики и дверки, класть в них заветные вещицы, смысл которых понятен мне одному, оставлять на месяцы и даже годы, а потом открывать, вынимать, снова класть…

Тут же воплотив свою затею в жизнь, я наугад выдвинул ящик и положил в него кожаный браслет, украшенный круглыми серебристыми колокольчиками – небольшой трофей из деревни под городом Ана, память о последнем разговоре с Басиром. Этот браслет носил мальчик, приведший меня к нему, и перед самым отъездом я обнаружил его рядом со своей подушкой. Позже мне пришло в голову, что мальчик, наверное, просто забыл его там или потерял, но сделанного было не вернуть – я сунул его в свою сумку, приняв за подарок на память, и мы с Раулем сразу сели в подъехавшую машину и отправились дальше.

Потом рассовал по другим ящикам разные принадлежности, которые привык хранить в ванной – бритвенные лезвия, кое-что из лекарств, бинты, вату, запасы мыла и все в таком роде. Я не стремился полностью заполнить ящики, мне просто хотелось в них что-нибудь положить. Поэтому я присовокупил туда же пару молитвенников, подумав, что буду читать их во время приема ванны – молитвы на любом языке очень расслабляют, а заодно ласкают сознание своей певучестью. Добавил отвертку, которой прикручивал шкаф к стене. В еще один ящик сгрузил осколки плитки, нашедшиеся после уборки. В общем, хватал все, что попало, и каждую новую вещицу клал в отдельный ящик – не по порядку, открывая наугад.

Все открытые ящики оказались пустыми. После того как я вдоволь наигрался с ними, я вспомнил, что слышал – внутри громыхало, значит, в шкафу что-то оставалось. Я стал открывать один ящик за другим. И вскоре нашел источник шума.

Сердце невольно дрогнуло, причинив ощутимую боль и нечто вроде злобы. Я бы мог и догадаться.

В одном из ящиков лежали ключи. Пять штук, ржавые и поломанные, но все-таки это были ключи, насколько я мог судить, не имеющие к нашей семье никакого отношения. Кроме, конечно, того, что их где-то насобирала Лилия.

Сперва я хотел выбросить свою находку. Потом меня загрызла совесть пополам с горечью. Мои родители продолжали упорно собирать ключи. Когда я сказал им, что купил себе квартиру и переезжаю, они воззрились на меня с безнадежной мольбой, как смотрят на взрослых дети, выпрашивающие на день рождения непомерно дорогую игрушку, и едва слышно спросили: «Ты дашь нам ключи, Маркус?..» После короткого колебания я отдал им запасной комплект. Родители были счастливы. Так может, подумал я не без эха старой обиды, отдать эти ключи им, раз уж они так важны для них?

Думая об этом, я стал просматривать другие ящики. Новые находки совершенно затмили ключи. В одном ящике я обнаружил птичий скелет. В другом – птичьи перья сине-сизого цвета. Больше в шкафу с прежних времен ничего не осталось, но и этого было более чем достаточно.

Остаток вечера я провел в тщетных попытках понять, как тут могла оказаться растерзанная птица. Я смутно помнил, что мертвая птица стала причиной, по которой шкаф убрали подальше от меня, но не могли же ее оставить внутри? Или это была другая моя находка? Я так и не сумел вспомнить.

Наконец я оставил работу – денег было предостаточно. Асфодель сказал, что в таком случае скоро я начну читать мертвым на кладбище, по его выражению, «под чутким руководством». Я взволновался – в голове сразу всплыла встреча с Амбросио и белесые силуэты, мелькающие за статуей ангела. Думая о них, я ощущал что-то вроде смеси смущения и легкого страха и понимал, что вполне могу впасть в ступор или, еще того хуже, сбиться во время чтения.

Необходимо было успокоиться и настроить себя на нужный лад. Ради этой цели я взял из комнаты, уже заполненной книжными башнями, первую попавшуюся книгу и отправился в заброшенную часть парка, где когда-то читал Асфоделю. Я знал, что сейчас там его не будет, но мне и не нужно было его присутствие. Просто хотелось побыть одному, в безлюдном месте, где я мог бы представить себя в окружении призраков и попробовать почитать им.

Найдя глухое место, окруженное деревьями, я с немалым трудом привел мысли в порядок, создал кое-как воображаемых слушателей и стал посвящать их в «Махавамсу» на языке пали, которую привез со Шри-Ланки. Я был уверен на сто процентов, что мне никогда не придется читать кому-либо нечто подобное, но брал такие книги ради тренировки. Замысловатый язык и тон написанного усложняли дело – непросто читать историческую хронику, пусть и с примесью причудливых мифов, так, чтобы сделать повествование для слушателя по-настоящему ярким и живым, – иначе он быстро заскучает и перестанет слушать.

Я читал до глубокого вечера и остановился только, когда буквы смешались со сгустившимися сумерками и стало невозможно разобрать ни единого слова. Поздний вечер наступил незаметно. Я начал пробираться туда, где, по моим представлениям, был выход, но мои представления значительно разошлись с реальностью, и вскоре я оказался один среди плотной темноты, шуршащей листьями деревьев. Я попытался все же рассмотреть дорогу, но в глазах, утомленных чтением, поплыло и окружающий меня ночной парк плавно превратился в океанское дно. Сходство довершил слабый отблеск, который вдруг замаячил впереди, – как будто мимо проплыла рыба-удильщик.

Я пошел на свет и вскоре разобрался, в чем дело. То был обычный фонарь, от меня его заслоняли тяжелые ветви деревьев, которые ветер своими порывами отводил в сторону. Место знакомое: когда-то именно здесь я сидел после визита в залитую кровью квартиру Амира, на поломанной скамейке, и под этим самым фонарем в последний раз видел Богдана.

Скамейка до сих пор имелась, и ее так никто и не починил. Поразительно – в столь неуютном месте и в такой поздний час она была занята, и не кем-нибудь, а прехорошенькой девушкой.

Несмотря на то что на дворе стояло позднее лето и было еще вполне тепло, она куталась в дутое сине-серое пальто, словно для нее уже настала осень, если не зима. У нее были светлые волосы и удивительно ясные глаза – я заметил это с порядочного расстояния и сначала подумал, что меня ввел в заблуждение свет от фонаря. Но когда подошел поближе, поразился снова: они так и лучились теплом, но одновременно грозили затянуть в пугающую бездну, вроде той, что когда-то разверзлась передо мной в том памятном сне, где я впервые встретил Асфоделя.

– Привет, – нерешительно проговорил я. – Что-то случилось?

Девушка скользнула по мне взглядом. Она была совершенно спокойна и разве что немного растеряна. Потом посмотрела на меня еще раз, уже пристальнее, слабо улыбнулась и сказала со значительным запозданием:

– Привет. А что должно было случиться?

– Ну, сидишь здесь одна, в темноте. Почти ночь. А в парках по ночам кто только не шляется. В мире полно опасных людей.

– Почти – это еще не ночь. – В ее удивительных глазах заиграло веселье. Она говорила со слабым акцентом, но я не мог разобрать, каким именно. – И тут шляешься ты, а ты не опасен. Люди вокруг разные. Как и днем.

Я был польщен тем, что она не шарахнулась от меня и так спокойно и дружелюбно заговорила, но почувствовал себя неловко, как если бы клеймо неопасного человека сообщало также о слабости. Почему она была так уверена в том, что меня можно не бояться? Она ровным счетом ничего не знала обо мне, встретила поздним вечером в заброшенном уголке старого парка – и такая реакция. Впору было увериться в том, что девушка со странностями, но меня это только еще больше расположило к ней.

– Можно я присяду? – спросил я.

Девушка кивнула и подвинулась, хотя на скамейке было достаточно места. Но это был приглашающий жест. Я присел и спросил:

– Как тебя зовут?

– Лилия.

– Красивое имя, – сказал я и не соврал: впервые в жизни это имя зазвучало для меня не в мрачных тонах семейного горя, а чем-то новым, ярким и волнующим. – Я – Маркус.

– Маркус… – медленно повторила она, не то пробуя имя на вкус, не то стараясь запомнить.

– Так что ты здесь делаешь в такой час? – поинтересовался я. – Может, помочь чем?

– Можно было бы, но это безнадежно. – Лилия вздохнула. – Я потеряла ключи. Они должны быть где-то здесь, но я все обыскала – и ничего.

У меня само собой вырвалось хмыканье. Это было уже чересчур. Девушка по имени Лилия, которая ищет ключи. Определенно, я был проклят этой напастью.

– В чем дело? – заметила она мое кислое выражение лица.

– Меня на протяжении всей жизни окружали люди, которые одержимы ключами, – сказал я. – Не знаю, куда от этого деться. Куда ни повернись – всем нужны какие-то ключи. И вот я встречаю тебя, и ты тоже ищешь ключи.

Лилия рассмеялась.

– Ничего удивительного. Ключи – штука важная, ты так не думаешь? Они ведь открывают двери. А вообще, одержимость ключами – это красиво и таинственно. – Она вдруг воодушевилась. – Ключ – это секрет. Чтобы разгадать секрет, нужно найти ключ. Не пробовал думать об этом с такой стороны?

– Можно было бы, не приноси это столько проблем. Ну, знаешь, это очень романтично, но представь, что кто-то, как сумасшедший, собирает ключи повсюду, везде, где только можно найти, в диких количествах и без всякого толка.

Лилия на минуту задумалась.

– Это немного грустно, – решила она. – Но я не думаю, что без всякого толка. Наверное, просто ищет один конкретный. От какой-то важной двери. – У нее вырвался вздох, и она зябко поежилась. – Правда, мне сейчас нужен не один ключ, а связка ключей. Но я обыскала все. Странно. Я была уверена, что найду ее здесь.

Тут меня осенило, и я наградил самого себя парочкой грубостей. Сижу, делюсь трагедиями детства, а девушка, похоже, просто потеряла ключи от квартиры и теперь не могла вернуться домой. И жутко замерзла. Может, еще и голодная.

– Уже совсем темно, вряд ли сейчас можно что-нибудь найти, – сказал я. – Пойдем, попьем чего-нибудь горячего?

Лилия окинула тоскливым взглядом деревья, в темноте слившиеся в огромную шуршащую стену. Она колебалась, но тут снова налетел порыв ветра, и она, сжавшись, со вздохом согласилась.

Мы совместными усилиями выбрались из опустевшего парка и устроились в ближайшем кафе-баре. Там Лилия сразу же заказала нам обоим по огромному сэндвичу и горячему имбирному коктейлю. Я и слова не успел вымолвить. Официантка отошла, а Лилия наконец расстегнула свое пальто, но снимать не стала. Под ним у нее оказалась вязаная серая кофта, а шею опоясывал тонкий голубой шарф с затейливой вышивкой, напоминающей иероглифические письмена. Или просто мне так казалось за всеми моими языковыми упражнениями.

– Ты не простужена? – не удержался я от вопроса. – Обычно в такую погоду не мерзнут.

– Обычно нет, – согласилась Лилия. – Но я только сегодня приехала. У нас не особо жарко, но здесь какой-то злой ветер.

– Злой? – Я улыбнулся.

– Злой. – Лилия утвердительно наклонила голову. – Я взяла эту одежду, если вдруг останусь на осень и зиму, но когда приехала, поняла, что и сейчас без нее не выживу.

– А откуда ты приехала?

– Из Гленхопа.

Нам принесли заказ, и Лилия буквально набросилась на еду. Видимо, и впрямь сильно проголодалась. Я, тоже принявшись за сэндвич, мысленно перебирал в уме страны. Поставил на Америку, хотя акцент Лилии совсем не был похож на американский.

Когда с едой было покончено, Лилия спросила, что я делал в парке так поздно, и после моего короткого объяснения мы заговорили о книгах. Лилия рассказала, что читать у нее никогда толком не было времени, однако с большим интересом расспрашивала меня, какие книги мне нравятся, требовала о каждой рассказать подробнее, прерывала на середине и строила свои догадки, чем закончится история. Какую бы книгу я ни упоминал, она все находила увлекательным. Умудрилась даже предположить, чем продолжится «Энхиридион» Августина, о котором я сказал уже забавы ради. Бесполезно; как мне довелось узнать впоследствии, любой предмет превращался для Лилии в интересную историю, будь это хоть учебник по высшей математике.

В тот вечер я проводил Лилию до дома, где она могла остановиться на ночь. Это было не очень далеко от моей обители, в старом многоквартирном доме в три этажа, рядом с заброшенной церковью, где я впервые воочию увидел Асфоделя. Я довел Лилию до самой квартиры, из которой на ее звонок вышла пожилая женщина.

– Лилия? – удивилась она. – Мне сказали, ты сразу пойдешь домой.

– Я не смогла найти ключи. Можно пока останусь у вас?

– Конечно! – Женщина радушно распахнула дверь, и я решил, что это ее родственница.

– Спасибо. – Уже за порогом Лилия обернулась и сказала: – Спасибо, Маркус. Еще увидимся!

В тот момент я не знал, радоваться ли обещанию новой встречи. Лилия мне понравилась, но все-таки было в ней что-то странное. Хотя, думал я, может, просто сказался долгий перелет, потом потеря ключей – тот еще стресс. Хорошо еще, что родственница ее приютила.

На следующий день мне предстоял поход на кладбище и первое «публичное» чтение. Я был уверен, что за волнением Лилия вылетит у меня из головы, но не тут-то было. Я лег спать с мыслями о ней, проснулся с ними же, и когда ко мне пришел Асфодель и сказал, что пора идти, я воззрился на него с таким видом, словно понятия не имел о том, куда это мы собрались. Но Асфодель знал, чем привести меня в чувство, и пообещал напоить меня кофе, если я немедленно не проснусь. Эта угроза действовала безотказно.

Я давно не был на кладбище. До отъезда родители регулярно таскали меня на могилу сестры, пытались и после моего возвращения, но я ссылался на дела. Теперь же, когда Асфодель вел меня по тропинкам, я был неприятно поражен тем, как все изменилось.

Ограды многих могил облезли или вовсе были поломаны. Памятники пестрели многочисленными сколами. Дорожки заваливал мусор, как если бы люди вдруг нашли хорошим отдыхом выпивать в компании ушедших близких.

Асфодель привел меня на площадку, окруженную могилами. Я морально готовился увидеть белесые силуэты, но ничего подобного не было. Только старый человек сидел на гранитной плите с книгой в руках.

Увидев нас, он встал.

– Это Маркус, – сказал Асфодель, повернулся ко мне и кивнул на старика. – А это Чтец. Ты займешь его место, но пока он будет наблюдать за тобой, объяснять и поправлять.

После этого дня моя жизнь стала постепенно входить в приятно заурядное русло. Я приходил на кладбище, читал, иногда поднимал глаза от книги и видел человеческие силуэты. В них не оказалось ничего страшного. Они молча сидели или стояли вокруг меня, как дети, жадно слушавшие сказку. Иногда я слышал слабое эхо их голосов, просящих меня в следующий раз принести такую-то книгу на таком-то языке. Асфодель был, как обычно, прав: запросов оказалось великое множество, и говорили призраки на самых разных языках. Мне было интересно, как здесь оказались такие разные люди, но и Асфодель, и Старый Чтец напутствовали меня, что нельзя приставать к мертвым с расспросами. Я вполне это понимал. И было нечто невыразимо скорбное в силуэтах, трепетно ловящих каждое слово очередной истории и робко и тоскливо спрашивающих о книгах, которые они когда-то любили или просто хотели прочесть, но не успели.

Когда чтение завершалось, Старый Чтец говорил мне, чтó я сделал не так, давал советы, и я изо всех сил старался исправиться. Замечаний было немного, все мной были более или менее довольны – даже я сам.

Свободное время я проводил с Лилией. Через несколько дней после нашего знакомства мы столкнулись неподалеку от парка, и она согласилась на мое предложение встретиться и погулять. Она по-прежнему жила у родственницы, но сказала, что проблема с потерянными ключами скоро должна разрешиться, и предпочитала бродить по улицам, а не обшаривать газон в парке в бесполезных поисках связки, которую наверняка уже кто-нибудь себе присвоил.

Мне очень нравилась эта девушка. Лилия была по-неземному красива, со своими необычными глазами и чуть рассеянной, теплой улыбкой. Ей ничего в жизни не казалось странным; она невольно заставляла быть открытым с ней, и однажды я даже признался ей, что встретил ангела. Лилия без тени удивления сказала, что мне очень повезло. А когда я сказал, что знаю все языки мира, она посмотрела на меня с детским восхищением и не подумала уточнить, не преувеличиваю ли я.

Мы могли до бесконечности обсуждать книги, которые я прочитал, да и Лилия рассказывала занимательные истории, похожие на мифы и сказки о разных животных. Некоторые из них оказывались довольно дикими, но тем интереснее было слушать. Никогда не получалось предположить, чем закончится следующий рассказ.

Особенно мне запомнилась история о моа, потому что Лилия рассказывала ее чаще всего.

Рассказ о Стране Моа

Давным-давно существовала Страна Моа. В ней жили моа, и правили там тоже моа. Еды им хватало вдоволь – повсюду росла трава и фруктовые деревья. Иногда к ним во владения залетали другие птицы, забегали мелкие зверьки, даже люди! Но моа никого не прогоняли и с удовольствием делились всем, что у них есть, и их тоже никто не трогал. Люди, редко забредавшие к ним, недолго наблюдали за их мирной жизнью, съедали плоды с фруктовых деревьев, если были очень голодны, и, умиротворенные, уходили.

Но все изменилось в тот день, когда к моа пришла Смерть. Она сказала, что установит свой порядок, потому что в стране стало слишком много моа, а это неправильно. На земле все обязано быть в должных количествах. Поэтому Смерть придумала для людей войны, а для животных и растений – ураганы, землетрясения, гигантские волны, пожары и прочие бедствия. Но она не могла так уничтожить страну Моа, потому что они жили в особенном месте и с ними бы погибло то, что пока не должно умирать.

Однако Смерть была богата на выдумки. Она собрала вокруг себя моа и сказала, что они не знают важной тайны о себе. Они всю жизнь питались плодами земли и никогда не пробовали крови, а ведь если один моа убьет другого и отведает его крови, то вместе с ней в него войдет вся сила убитого. Мудрые короли моа сказали на это, что им ни к чему сила, потому что у них все есть в изобилии и их жизнь мирная и прекрасная. Но королями всегда выбирали самых больших и сильных моа, и когда остальные услышали такие слова, они тут же набросились на королей, а потом и друг на друга. Они выклевывали глаза, вонзали клювы в плоть, стремясь вырвать ее кусок и отведать крови. В мгновение ока цветущая местность превратилась в опустошенное поле яростной битвы. Этот кровопролитный бой продолжался долгие дни, пока в Страну Моа не пришел один человек.

Он называл себя Учителем. Он прибыл издалека и вышел к полю боя уверенно и с высоко поднятой головой. За сражением наблюдала Смерть – она стояла и улыбалась, ее глаза возбужденно горели – она любовалась плодами своих рук, этим побоищем. Уже немногие птицы носились по полю и устало тыкались окровавленными клювами в шеи и бока друг друга.

Учитель спросил Смерть, что здесь происходит. Смерть, смеясь, рассказала о своей задумке уничтожить Страну Моа и ее великолепном воплощении, которое можно наблюдать прямо сейчас.

Учитель не улыбнулся в ответ и подошел к поверженным королям. Все они были мертвы, и только тело одного не было разодрано его собратьями.

«Эй! – закричал Учитель. – Смерть обманула вас!»

Услышав человеческий голос, моа обернулись. Некоторые из них разразились угрожающим ором, широко разинув свои клювы, с которых свисали ошметки мяса, другие от неожиданности замерли. А Учитель вдруг выхватил из-за пояса нож, вспорол шею убитого короля и припал к ней губами. «Смерть обманула вас! – повторил Учитель. – Вам нужно было выпить крови самого могущественного короля, чтобы стать сильнее, но вы, бестолковые, набросились друг на друга. Теперь уже поздно. Я выпил его кровь, и я теперь ваш правитель».

Не все моа поверили Учителю, но он спросил, чувствует ли хоть кто-то из них себя сильнее. Моа стали неуверенно переглядываться. «А я чувствую», – сказал Учитель. Он легко оторвал лапу свергнутого короля и поднял ее высоко над головой. И моа успокоились и преклонились перед ним.

Но Учитель не хотел власти над моа, он желал только уберечь их от Смерти. И долгие годы он сидел в пещере со своим скипетром-лапой и приходил на помощь моа советом и делом, когда они в этом нуждались. После Побоища равновесие в стране было нарушено, и люди уже не уважали гармонию моа и убивали их. Это была вторая попытка Смерти. Но мудрый Учитель просто увел моа из прежних мест и этим снова спас их. И теперь никто не знает, где найти Страну Моа.

Мне прежде не доводилось слышать о моа, но после нескольких наших встреч я понял, что эта история занимает важное место в жизни Лилии. Она рассказывала много разных вещей, но песня про моа повторялась с заметным постоянством. Я никогда не говорил Лилии об этом – когда она рассказывала эту историю, наблюдать за ней было сплошным удовольствием. Ее глаза, устремленные вдаль, сверкали, щеки розовели, дыхание перехватывало. В один из таких моментов я понял, что хочу ее. Но вместе с тем ее окружала такая аура неприкосновенности, что я не посмел заикнуться о чем-то подобном. К тому же в нашем общении было нечто более ценное, и я ни за что на свете не хотел потерять этого. Я чувствовал, что если она оскорбится или просто скажет, что не может больше быть со мной, то мое сердце закровоточит в прямом смысле этого слова.

Мои мысли ежечасно были о Лилии, и, придя в очередной раз в библиотеку и дожидаясь, пока соберут книги по моему громоздкому заказу, полному изощренных наименований, я просмотрел кое-какие материалы и узнал, что птицы моа действительно существовали, они обитали в Новой Зеландии, но давно вымерли. Они были огромными – чуть ли не четырехметровыми, не умели летать и внешне напоминали страусов. Журнал, в котором я наткнулся на наиболее полную статью о них, утверждал, что моа уничтожили люди в пятнадцатом веке.

Самое интересное заключалось в том, что почти все известные останки птиц были найдены в районе, носящем название «Центральный Отаго», однако не так давно, в восьмидесятых годах, потрясающую находку сделали в национальном парке Кахуранги, находящемся довольно далеко от Отаго. Нашли не что-нибудь, а лапу моа – настолько хорошо сохранившуюся, что сначала подумали, будто она принадлежит совсем недавно умершей птице. Что было еще удивительнее, нашли ее в пещере.

Принесли мои книги. Я вернул журнал и еще поискал информацию. Ничего, похожего на рассказ Лилии, не нашлось. Зато я узнал, что один из государственных языков Новой Зеландии – маори. В интернете я нашел запись песни на этом языке и понял – Лилия приехала вовсе не из Штатов, и вот откуда этот ее странный акцент.

Домой я шел в мягком и плотном облаке, состоящем из полумифического ореола, обрывков полученной информации и неясных чувств такой силы, что мое сердце колотилось, словно я пробежал не один километр. Голова при этом была абсолютно пустой – все как бы вывалилось наружу и застыло вокруг меня пуховым коконом, а внутри осталось только надоедливо бьющееся сердце. И оно забилось еще сильнее, когда я увидел Лилию, идущую мне навстречу.

– Привет! – Она радостно улыбнулась. – Ты куда?

– Домой. – Я улыбнулся в ответ. – Был в библиотеке. – И для убедительности тряхнул большой спортивной сумкой, в которой переносил книги. – Если у тебя есть время, можем встретиться минут через пятнадцать.

– А можно я зайду к тебе?

Она не могла шокировать меня больше, даже если бы попросила жениться на ней. Пусть я уже некоторое время был единственным хозяином своей собственной квартиры, то ли я еще не свыкся с ее наличием и воспринимал скорее как секретную читательскую лабораторию, путь куда был доступен только Асфоделю, то ли невеселое детство навсегда наложило на меня свой тяжелый отпечаток, и прием гостей при любых условиях казался мне чем-то недопустимым. Но Лилия очень нравилась мне, одна только мысль о ней приводила меня в блаженное состояние: от библиотеки я брел, словно одурманенный, именно потому, что, даже мельком соприкоснувшись с ее жизнью, ощущал Лилию рядом с собой. Поэтому я предупредил, что мне неловко за беспорядок, но если ее это не беспокоит, мы можем зайти.

Сказать по правде, беспорядка у меня не было, просто я не знал, как еще окрестить не совсем обычную обстановку своей квартиры. Я сразу намеренно отказался от книжных полок, понимая, что на все мои книги их все равно не хватит, даже если протянуть их по всем стенам, и начал строить башни. Во многом это было неудобно, зато так книг вмещалось гораздо больше. Да и приятно ходить между этих книжных строений. Они дарили ощущение безграничных знаний и, странным образом, безопасности, как будто книжная стена могла спасти от внезапной ракетной атаки.

Лилия восприняла все как должное. Она прошагала между башен – тогда они еще позволяли мерить шагами комнату – и заявила, что ей здесь очень уютно и она не прочь остаться здесь, со мной, насовсем.

Она, конечно, говорила не всерьез, но у меня после этих слов помутнело в голове от безграничного восторга. Я чувствовал, что Лилия относится ко мне очень тепло, что ей нравится проводить со мной время, но о том, чтобы как-то упрочить эти отношения, я думать боялся. Однако после такого сдержаться было невозможно, и мои губы сами собой выговорили:

– То есть ты хочешь быть со мной?

Лилия перевела взгляд с самой высокой книжной башни на меня и улыбнулась:

– Конечно, Маркус.

Я сделал шаг и поцеловал ее. Мне казалось, что ничего естественнее быть не может, но, к моему удивлению, для Лилии такой поворот событий стал полной неожиданностью. Она испуганно дернулась, попыталась отступить, однако я, плохо контролируя себя, обхватил ее рукой и прижал к себе – слишком сильно. Я испугался того, что делаю, этого потока безрассудной влюбленности, в который внезапно примешался ручеек ярости, и приказал себе немедленно отпустить Лилию. Но она вдруг сама прильнула ко мне. Я подумал, что, быть может, это просто ее первый поцелуй…

Отпустив ее, я прошептал:

– Я люблю тебя.

Лилия посмотрела на меня, как обычно, рассеянно, но ответила очень тепло:

– Я тоже люблю тебя, Маркус.

Мы встречались еще несколько раз и гуляли. Потом я спросил, по-прежнему ли она живет у родственников, и когда Лилия, чуть помедлив, ответила «да», пригласил ее жить к себе. Думаю, излишне говорить, что в первую же ночь под одной крышей я захотел овладеть ею, и овладел. Но это было хоть и волшебно, но столь же странно, как и наш первый поцелуй.

Я не хотел торопить события, особенно после того как грубо схватил ее тогда, и сказал, что если она не хочет спать со мной в одной кровати, я что-нибудь придумаю. Лилия очень удивилась и сказала, что, конечно, мы будем спать вместе. В постели я обнял ее – она ответила теплым объятием. Поцеловал – ответила поцелуем. Стал снимать с нее белье – засмеялась и помогла мне. Перешел к активным действиям – растерялась, в глазах мелькнули сомнение и страх, и она, похоже, была готова вырваться.

Я немалым трудом остановил себя и спросил, все ли в порядке.

– Не знаю, Маркус, – ответила она дрогнувшим голосом. – Наверное, не стоит.

– Почему?

Она замялась, как будто пыталась придумать ответ.

– У тебя это в первый раз? – пришло мне в голову единственное логичное объяснение. Но Лилия покачала головой.

– Нет… Вообще-то нет.

– Тогда почему? – Мне стало обидно.

Она положила руку мне на щеку и посмотрела на меня своими удивительными глазами.

– Я люблю тебя, Маркус.

Я принял это за положительный ответ и продолжил. Она больше не сопротивлялась, но в ней ощущалась какая-то обреченность, как будто она все делала только ради меня. Я был огорчен, и Лилия, заметив это, заулыбалась и осыпала меня ласками.

Следующий день был одним из счастливейших в моей жизни. И второй тоже. Третий обещал стать таким же, но его омрачил приход Асфоделя.

Я ничего не говорил ему о Лилии, разве что мельком заметил, что мне понравилась одна девушка. Асфодель принял это как должное. Но, придя ко мне и столкнувшись с Лилией, оторопел.

– Это Лилия… – несколько запоздало представил я. – Мы теперь вместе живем.

– Понятно. – Асфодель кивнул на дверь: – На два слова, Маркус.

Я ожидал выговора и заранее приготовил оборонительную речь. В конце концов, я имел право на личную жизнь, будь я хоть Чтецом, хоть кем еще! Асфодель требовал, чтобы я ничего не делал в ущерб своему долгу; но я и не делал. Я читал на кладбище мертвым, исправлял свои ошибки, дома читал новые книги, усиленно практиковался. Когда я предупреждал Лилию, что мне нужно почитать, она с пониманием кивала и уходила, чтобы не мешать мне, хотя я и не просил об этом. Но она говорила, что так даже лучше – у нее тоже есть дела. Ей явно не хотелось вдаваться в подробности, но я понял так, что у нее проблемы с какими-то родственниками. Расспрашивать не стал – ведь и Лилия не расспрашивала, куда меня уносит почти каждый вечер. В любом случае, моя совесть перед долгом Чтеца была абсолютно чиста.

О чем я и сказал с ходу Асфоделю. И с удовольствием заметил, что он растерялся.

– Я не то имел в виду…

– Тогда что? – я нахмурился. – У меня что, не может быть личной жизни?

– Ты спишь с ней?

Такой неожиданный и прямой вопрос от Асфоделя меня несколько смутил. Я уже давно не обращал внимания на его сутану, но теперь обратил.

– Ну, конечно.

Асфодель тяжело вздохнул и прикрыл глаза рукой, словно ему сообщили что-то ужасное.

– Слушай! – Я снова начал закипать. – Когда-нибудь это должно было случиться! И раньше случалось, если на то пошло. – Я вспомнил о своем предыдущем опыте в баре, если это можно было так назвать. – И вообще, какая разница! Ничего не изменится. Ты по-прежнему можешь приходить, я читаю столько же, сколько раньше, даже больше. И…

Он поднял руку, и я замолчал.

– Я понял, Маркус, – устало проговорил Асфодель. – Успокойся. Ты действительно имеешь право на личную жизнь. – Он невесело усмехнулся. – Все равно уже ничего не поделаешь.

Мы с Лилией прожили вместе довольно долго. Это было насыщенное время, но потом оно вспоминалось мне безмятежным потоком. Я проводил дни за книгами, вечера – на кладбище, в компании Старого Чтеца и иногда Асфоделя, а когда возвращался домой, меня ждала Лилия, всегда нежная и ласковая, готовая выслушать, понять, помочь советом и рассказать очередную причудливую историю.

Асфодель частенько заходил ко мне домой, как и прежде. Лилия приветливо встречала его, именуя исключительно «святым отцом», и оставляла нас одних. Асфодель же всегда награждал ее не в меру серьезным, рентгеновским взглядом. Лилию это порядком смущало, и я ее вполне понимал. Но был благодарен Асфоделю уже за то, что он не грубил ей и не читал нотации мне.

В один из таких визитов я поделился с ним своим беспокойством. На кладбище творился полный беспредел. Туда постоянно приходили шумные компании, разрисовывали надгробия, ломали ограды, как я слышал от сторожа, ночами даже включали громкую музыку. Теперь они добрались уже и до того места, где я читал. Я пытался привести все в порядок, убирал мусор, но он появлялся вновь. Разговор со сторожем ничего толком не дал, в полиции пожали плечами. И тогда я вспомнил свою встречу с Амбросио.

– Я хочу, чтобы на кладбище поставили статую, – сказал я. – В виде ангела.

– Это дорого, – заметил Асфодель.

– Я знаю, но у меня еще остались деньги, а если нужно дополнительно – я заработаю. Мы сделаем статую, и никто больше зря туда ходить не будет… Если ты дашь мне свое перо. – Асфодель посмотрел на меня, чуть прищурившись, и я покраснел: – Ну, если все ангельские перья так работают.

Асфодель некоторое время молча пил кофе, серьезно размышляя, видимо, над тем, стоит ли жертвовать своим пером.

– Ладно, – наконец сказал он. – Но у меня есть условия. Никаких трагичных образов. Нет ничего глупее, чем плачущий ангел.

– Да там, в Мадриде, он вроде не плачущий, – вступился я за труды Амбросио. – Просто, ну… Тоскует, наверное.

– Одно и то же. – Асфодель презрительно фыркнул.

Я заверил его, что образ он может выбрать сам. Денег на статую нужного размера, однако, не хватило, пришлось подработать. С два месяца я брал переводы. Неплохую сумму добавила Лилия. На мой вопрос, откуда взялись такие деньги, она безразлично пожала плечами и сказала, что ей регулярно присылает отец, но она их практически не использует. Я легко в это поверил: Лилия покупала себе что-то лишь из крайней необходимости, в основном она осталась при том небольшом количестве вещей, с которыми приехала в нашу страну, и ежедневно выходила на улицу в одном и том же серо-синем пальто.

В общем, нужная сумма вскорости набралась, Асфодель одобрил эскиз, где был изображен воинственный ангел, сильно смахивающий на него, с угрожающе поднятым мечом, и мастер начал работать. Оставалось достать перо. Я несколько дней мучился мыслями, как бы напомнить об этом Асфоделю, который, как я заметил, крайне болезненно относился к этому вопросу.

Однажды вечером я возвращался из мастерской в глубокой задумчивости, и вдруг на глаза мне попалось ослепительно-белое перо. Я был готов увериться, что мне почудилось из-за непрестанных мыслей о перьях. Остановился, зажмурился, снова открыл глаза. Ничего не изменилось. Большое перо лежало на асфальте, прямо у моих ног. Я наклонился, чтобы поднять его. Оно было очень большим и не могло принадлежать птице, если, конечно, город не посетили воскресшие из небытия моа-альбиносы.

Поднялся ветер. К моим ногам хлынула целая волна огромных белых перьев. Я поднял глаза.

По улице брел человек. Или кто-то, похожий на человека. Его плечи были уныло опущены, голова низко наклонена. Из спины вырывались тонкие кости, с которых срывались перья – их осталось совсем немного.

Я замер с пером в руке, не зная, что делать. Человек с крыльями прошел мимо меня и вскоре исчез где-то на другом конце серой улицы, вполне соответствующей его понурому ходу.

Домой я пришел в смятении и был ужасно рад, когда увидел, что у подъезда стоит Асфодель. Он принес мне перо – черное. Я показал ему белое, примерно такого же размера, и взволнованно рассказал, что увидел.

– Ничего страшного, – сказал Асфодель. – Перо, которое подобрал, можешь выбросить – оно больше не имеет никакой силы. Ты видел падшего ангела.

– Но разве ангелы не пали все мигом, вместе с Сатаной? – припомнил я. – Это ведь произошло очень давно, еще до Потопа?

– Да. – Асфодель как-то странно качнул головой. – И нет.

По его лицу я понял, что изнанка мира либо не имеет ничего общего с религиозными учениями, либо люди неправильно понимают написанное, и сказал:

– Ладно, падший так падший.

Но перо я не выбросил, положил его в свой шкаф в ванной. А то перо, которое дал мне Асфодель, отдал мастеру. Вскоре на кладбище установили статую ангела – Защитника. Мы с Асфоделем и Старым Чтецом были довольны. Теперь никто не посмеет сюда приходить просто так, думали мы.

И план удался. Компании пару раз все-таки явились. Один раз, второй. И канули в Лету. Если раньше они и находили сомнительное удовольствие в том, чтобы распивать алкогольные напитки и слушать музыку на могилах, ломать ограды и рисовать на надгробиях, то теперь аура Защитника селила в их душах страх и гнала прочь. Перо Асфоделя было совсем не похоже на перо того ангела, что Амбросио спрятал в своей статуе. То вызывало тоску, а это внушало ужас. Даже я порой чувствовал себя неуютно, проходя мимо – сразу вспоминал все свои прегрешения. Асфодель внимательно следил за мной и довольно ухмылялся моей реакции.

Когда мы поняли, что подростки больше не придут, то решили убраться на кладбище, очистить надгробия и памятники и починить ограды. Своими силами справиться было тяжело, и я позвал Лилию, а еще, по ее настоянию, своих родителей. Они восприняли затею с энтузиазмом. Убирали мусор и рассказывали Лилии, как это хорошо для их Лилии и как будет здорово, когда их дочь вернется. Моя Лилия беседовала с ними очень мило, задавала вопросы, как они живут, неужели действительно собирают ключи и так далее. Я сперва нервничал от всего этого, но потом Старый Чтец отвлек меня каким-то разговором.

После уборки на кладбище прошло совсем немного времени, и Лилия вдруг попросила меня сводить ее в гости к моим родителям.

– Это зачем? – Мне совсем не понравилась эта идея.

– Ну, это неправильно, – сказала Лилия. – Что вы как-то отдельно, хотя живете рядом. Ты что, скрываешь меня от них? Мы же с ними так хорошо поговорили на кладбище. Надо навестить их. Они ведь всегда одни.

Заново рассказывать историю своего детства и тягостных чувств, вызываемых ею, совсем не хотелось, а обижать Лилию – тем более. И я счел за лучшее сводить ее к родителям. Это было проще, чем разъяснять ей, что я регулярно у них бываю, приношу деньги, но стараюсь никак не посвящать их в свою жизнь, тем более что им на нее глубоко наплевать.

Родители очень обрадовались нашему визиту, можно сказать – встретили с распростертыми объятиями. «Какая хорошая девушка!» – восхваляли они Лилию, с чем я, впрочем, как раз был вполне согласен. Мне было тяжело все это выносить, и я непрестанно напоминал себе, что все ради Лилии. Сидел на кухне, пил нашедшийся в кухонных шкафах доисторический ликер и, пока предки проводили моей девушке экскурсию по комнате Лилии, старался не вспоминать о годах, проведенных в этом месте. Сложно, что и говорить – почти вся жизнь здесь прошла… Если подумать, неплохая жизнь. Меня никто не бил, не попирал в правах. Но обо мне никто и не заботился, никому не было до меня дела. Что ненамного лучше.

Когда мы с Лилией возвращались домой, я заметил, что она постоянно поправляет свою серебряную цепочку, опоясывающую ее шею, как будто та вдруг стала весить тонну.

– Все в порядке? – спросил я.

Лилия почему-то помялась и тихо проговорила:

– Да. – И снова потянула за цепочку.

Всю следующую неделю я был погружен в работу. Мне понадобилось отыскать очень редкую книгу, и я ежедневно навещал Альберта, прохаживался по связям моего старого заказчика-эзотерика, искал контакты людей, которые хоть мельком упоминали о книге в прессе или интернете. Наконец мне удалось найти нужного человека и договориться с ним, что он пришлет мне книгу по почте.

Домой я вернулся в самом благом расположении духа и предвкушал, как обрадуется Лилия, которая всегда и во всем мне сопереживала. И я не могу найти слов, чтобы описать свои ощущения, когда, войдя в комнату, застал ее за сбором вещей.

– Маркус, – сказала она, продолжая упаковывать сумки и даже не посмотрев в мою сторону. – Я должна уехать.

Некоторое время я молча наблюдал за ней. Потребовалось немало сил, чтобы выйти из ступора. Когда мне это удалось, я попробовал прокрутить в голове события последних дней. Я ее чем-то обидел? Нет, все было как обычно. Я не давал никакого повода. А она ни намеком не давала понять, что что-то не так.

– Почему? – наконец спросил я. Получилось так тихо, что я почувствовал к себе презрение.

– Дело не в тебе, Маркус. – Она по-прежнему на меня не смотрела. – Просто я сделала, что должна была, и теперь мне нужно вернуться.

– Я могу поехать с тобой.

– Нет, не можешь.

Она была права. Я ведь Чтец.

Внутри у меня все похолодело. Но, по крайней мере, это были какие-то внешние причины… Дело не во мне… Возможно, думал я, у меня есть шанс все исправить.

Но в тот момент я не был способен размышлять здраво и ушел, не сказав ни слова. Для начала нужно было успокоиться и только потом все серьезно обдумать.

Ноги сами привели меня в парк, где мы впервые встретились и куда с тех пор ни разу не заходили. Чувствуя невыразимую тоску, в сто раз более мощную, чем ту, что вызывал ангел Амбросио, я разглядывал пустые дорожки и грязные газоны, на которых из-под почти оттаявшего снега выглядывала жухлая трава. Была ли жизнь без Лилии? Я любил ее. Я привязался к ней. Я ни за что не хотел с ней расставаться. Настолько, что, пожалуй, готов был бросить все и поехать за ней. Предать Асфоделя… Я с омерзением почувствовал, что вполне способен на это.

Эти ужасные мысли отрезвили меня, правда, от этого стало еще хуже. Я понял простейшую вещь. Лилия не знала, что я был Чтецом. Почему же она сказала, что я не могу поехать с ней? Вывод напрашивался один: потому что она этого не хотела.

Я еще не знал, что мой мир не рухнул. Ему только предстояло рухнуть – здесь, в этом парке.

Выйдя к тому месту, где я встретил Лилию, а когда-то, кажется, целую жизнь назад, и троеградца, я услышал тихие голоса и характерные звуки, сообщающие о том, что кто-то копает землю. Меня это так удивило, что я немного отвлекся. Никаких уборок здесь точно не планировалось, да и не время было для них, ведь еще не сошел снег.

Я пошел на голоса, стараясь не издавать лишнего шума. Неподалеку от тропы, среди деревьев, сидели двое. Снега там не было, об этом заранее позаботились. Мужчина и женщина, которых я видел со спины, что-то выкапывали или закапывали – их локти двигались, и я слышал, как металл врезается в землю.

– Мне уже надоело, – уныло проговорил мужчина. – Зачем нам это делать? Можем оставить так. Все равно сюда почти никто не ходит.

– Ходит. Лучше приведем все в порядок. Это же несложно, – ответила женщина.

Ее голос показался мне смутно знакомым. Я осторожно выглянул и по темной шевелюре женщины и ее широкой спине предположил, что это родственница Лилии – та самая, у которой она жила поначалу.

Какое-то время они молча работали. Я стоял за деревьями, не зная, стоит ли подойти к ним. Я уже почти решил уйти, но тут мужчина сказал:

– Сил нет! Зачем она вырыла так много?

– Искала свои ключи.

– Если она потеряла ключи, они явно не могли зарыться в землю.

– Она сама их зарыла. Когда была маленькой. Знала, что нужно будет вернуться, и зарыла в парке. Но столько лет прошло, сам понимаешь. Забыла. Вот, пыталась найти. Весь парк перерыла. Но не нашла.

– И искать больше не собирается?

– Больше не нужно. Маркус провел ее в квартиру. Она взяла оттуда то, что нам нужно. Кстати, и родителей своих повстречала, как и хотела.

– Подожди, каких родителей? Разве наш Отец ей не родной отец?

– Такой же Отец, как и нам. Он увез ее отсюда, когда она была совсем маленькой. Воспитал, как родную.

– Как так? Все знают, что у него есть родная дочь.

– Есть, но не Лилия.

Мне было трудно дышать. Слова отдавались в голове эхом. Если раньше я чувствовал внутри тоску и холод, то теперь – настоящую боль. Как будто меня кто-то ударил. Так сильно, что я мог умереть.

Я прислонился спиной к широкому стволу дерева и старался справиться с дыханием, неуверенный, что хочу этого. Может, лучше было бы перестать дышать. Совсем. Но инстинкт творил со мной, что хотел: пытался восстановить подачу кислорода, убрать из воспоминаний только что услышанное, забыть последние годы жизни.

Шорохи стали громче. Звуки сбрасываемой земли назойливо ударяли по слуху.

– Я устал.

– Крепись. С другой стороны еще больше.

Я оттолкнулся от дерева и, не чувствуя ног и себя самого, пошел вперед. На плечи навалилась многотонная тяжесть. Толком не соображая, я вышел на дорогу, пересек ее и снова нырнул за деревья. Небольшая полянка за ними и все меж стволов, насколько хватало глаз, было изрыто небольшими ямками.

Лилия говорила, что у нее тоже есть свои дела.

До тех пор, как я сводил ее к родителям.

В уши будто налилась вода, и я весь оказался глубоко под водой, под чудовищным давлением. Меня шатнуло, я уперся ногами в землю, чтобы сохранить равновесие, и почувствовал под правым ботинком что-то твердое. Посмотрел вниз; из земли торчала бородка ключа.

Пытаясь ни о чем не думать, я сел на корточки, поднял ветку и стал разрывать ею землю. Вскоре я вытянул связку ключей и сразу узнал их. С тех пор прошло много времени, я поменял один замок и перестал использовать второй, и все же это были они. Ключи от квартиры родителей.

Я снова забросал их землей и пошел домой. В голове было мутно.

Лилия находилась дома. Она закончила собирать свои вещи и дожидалась меня, чтобы проститься и уйти.

Ураган чувств, вспыхнувший во мне, был немыслим. Я любил Лилию и ненавидел одновременно. Я не хотел, чтобы она уходила, и хотел, чтобы она исчезла. Я любил ту девушку, что прожила со мной два этих года и стала частью меня; я ненавидел свою сестру, испортившую мне жизнь. Одна стала другой. У меня в голове все смешалось, я чувствовал, что еще немного, и просто потеряю сознание. Или сойду с ума.

– Лилия, – сказал я. Имя показалось чужим.

– Мне… Мне пора, – сказала она неуверенно и обеспокоенно посмотрела на меня. – Я совсем не хочу оставлять тебя одного, но мне правда надо уехать.

– Я ненавидел свою сестру, – медленно проговорил я, ощущая себя при этом так, словно говорил кто-то другой. – Она постоянно искала ключи. Думал, что это из-за нее у меня была такая жизнь…

– Разве твоя жизнь была плохой, Маркус?

Ее простодушное удивление вывело меня из себя. Я набросился на нее и повалил на пол, что было сил прижал ее руки к полу. Я не знал, что хочу сделать. А она продолжала с удивлением смотреть на меня, в глазах сквозило искреннее непонимание, и даже не пыталась вырваться. Во время падения ворот ее кофты сбился, цепочка на шее скользнула вверх, и я увидел край какого-то кулона. Раньше его у нее не было. Я дернул за цепочку. На ней висел ключ. Его я тоже хорошо знал.

Тот самый ключ, что родители получили в конверте. Как они думали, весточка от убийцы.

«Маркус провел ее в квартиру».

«Она взяла оттуда то, что нам нужно».

Ключи. Везде проклятые ключи.

Я отдал ей всего себя, а она использовала меня, вошла в мою жизнь, чтобы потом бросить, прекрасно зная, что я люблю ее и не смогу жить без нее.

Она не просто позволила всему случиться, она специально к этому шла.

«Я сделала, что должна была, и теперь мне необходимо вернуться».

И все ради ключей. Однако…

– Не уходи. Ты нужна мне.

Слова сорвались у меня с губ сами собой. Я все еще не полностью принял правду, которую узнал. Я все еще чувствовал, что не смогу жить без этого человека, кем бы он ни являлся на самом деле.

– Я должна уйти, Маркус. И я уйду. – Лилия пристально посмотрела на меня.

У меня потемнело в глазах от непереносимой боли – и ярости. Я плохо помню, как все случилось потом. Я сомкнул руки на шее Лилии. Кажется, ощущал слабое сопротивление, может, даже удары, но не мог выбраться из пропасти сна наяву, напоминающей ту черную бездну, у которой я впервые встретился с Асфоделем. Мне было больно. Душу рвало на куски. В мгновение ока та жизнь, что я выстроил, в которой у меня было все, оказалась разбита на множество осколков.

На улице полил дождь. Уголком разума я отдавал себе отчет, что слышу его. Наверное, громыхал гром. Я сидел на полу. В комнате стало очень темно, но я все равно видел белое лицо Лилии и ее посиневшие губы. И продолжал чувствовать боль. Только сопровождающая ее ярость сменилась отчаянием. Пониманием, что ничего не вернуть. Не потому, что Лилия умерла. А потому, что она меня предала.

Вместе с очередным раскатом грома вошел Асфодель. Или, может, я сам его впустил; не помню. В памяти отпечаталось только его лицо, почти такое же белое, как у Лилии, и пораженный взгляд.

– Что ты наделал, Маркус, – прошептал он.

Я ощутил во рту соленый привкус, мне показалось, что я захлебываюсь собственной кровью. Из горла вырвался сдавленный вопль, полный боли.

Асфодель присел рядом и прижал меня к себе. Это было властное объятие: он приказывал мне успокоиться. Я пытался, но только у меня начинало получаться, я снова слышал слова Лилии, потом женщины в лесу, и заново осознавал, что моя жизнь кончена.

Не знаю, сколько я пробыл в таком состоянии. Когда я очнулся все так же сидящим на полу, рядом никого не было – ни Асфоделя, ни Лилии.

Я встал и огляделся. Все вещи Лилии исчезли. Увы, я не мог соблазниться заманчивой мыслью, что все это сон. Было слишком больно, чтобы я мог предположить, будто сошел с ума и Лилии здесь никогда и не было.

Многим такое событие – расставание с любимым человеком – не причинит ощутимого вреда и не сломает жизнь, даже не надломит ее. Такие люди не смогут понять, что творилось со мной в тот момент. Но это значит только одно – они не были по-настоящему привязаны к своим избранникам. Пусть и недолго, Лилия была частью моей жизни, без которой я не мог помыслить себя. Она делила со мной все – насущные дела, разговоры, мысли. Напитывала все вокруг теплой атмосферой. Все, что я делал, имело ценность лишь потому, что она была рядом. И вдруг все исчезло; я бы не чувствовал себя так, если бы она просто умерла. Но она намеренно разорвала нашу связь.

Была ли она плохой? Наверное, нет. Просто у нее была своя цель – найти ключ. Я сам виноват, что позволил так себя одурачить. Я понимал это, но это не умаляло боли.

И все-таки ее вещей не было. Я помнил, что Лилия не дышала. Она не могла встать, забрать вещи и уйти. Но я не был способен думать об этом. Мне хотелось лечь и умереть. Я лег на кровать – при этом обыденном действии воспоминания снова полоснули по сердцу, – но, конечно, организм и не думал умирать.

В конце концов я забылся зыбким сном, полным кошмаров. Бодрствование было лишь немногим лучше. Я ничего не мог делать – ни есть, ни пить. Просто просыпался, смотрел в потолок и старался ни о чем не думать.

За этим незатейливым занятием меня и застал Асфодель. Он сел на край кровати и уставился в стену. Лицо его по-прежнему было мертвенно-бледным и как-то странно подрагивало.

Только тогда до меня наконец дошло. Я совершил нечто ужасное, непростительное, то, чему не может быть оправданий. Это наверняка не могло не сказаться на Асфоделе. Он выбрал меня, сделал Чтецом, и что в результате? Я перечеркнул все его старания. Вряд ли убийца мог быть Чтецом.

– Прости. – Мой голос прозвучал тихо и хрипло, как после долгой болезни. – Я знаю, что… Я пойду в полицию и обо всем расскажу.

– Не расскажешь, – отрезал Асфодель, по-прежнему не глядя на меня.

– Вряд ли Чтецом может быть убийца, – высказал я вслух свою мысль. – Ты же ангел. Наверняка твое дело предать мою душу адскому пламени… Или что-то вроде того.

– Примерно так, – хмуро проговорил Асфодель. – И однажды я это сделаю, не сомневайся. Но у меня уже нет времени готовить нового Чтеца. Поэтому я все уладил… Как смог.

Он повернулся ко мне. В его глазах скользнула жалость: так смотрят на жестоко изувеченных жертв катастрофы.

Я приподнялся на локте и тупо посмотрел на него, не понимая, что он имеет в виду.

– Твое дело – забыть об этой женщине, – жестко проговорил Асфодель. – И больше не вспоминать. Ни о ней, ни о том, что случилось. Завтра ты пойдешь на кладбище и будешь читать. Ясно?

– Ясно, – растерянно пролепетал я.

– И что бы ты ни увидел… Что угодно, связанное с ней, или кого-то, похожего на нее, твое дело – не обращать внимания. Понятно?

У меня возникло много вопросов, но я ответил утвердительно и стал морально готовиться к предстоящему походу на кладбище. Я не чувствовал в себе сил читать. Но я уже подвел Асфоделя, а он, кажется, давал мне шанс все исправить. В качестве извинений я должен был как минимум воспользоваться этой возможностью.

На следующее утро я заставил себя встать. В ванной увидел себя в зеркале – и быстро зажмурился. Мне показалось, что лицо мое исполосовано, как будто кто-то бил меня ножом по лицу, и из безобразных шрамов сочится кровь. Я открыл глаза и понял, что они меня обманули. Но только глаза. Я ощущал эти шрамы. Я знал, что они есть, хоть и не все их видят. Вот почему Асфодель тогда так на меня посмотрел.

Я плелся на кладбище в полном безразличии к своей дальнейшей судьбе и со слабым желанием, чтобы меня сбила машина. Но когда я достиг цели, мне стало стыдно. Старый Чтец сидел на появившихся откуда-то гранитных плитах, сложенных креслом, и очень обрадовался, увидев меня. Среди умерших тоже ощущалось радостное волнение. Я был им нужен. Они хотели меня слушать. Я не имел права обманывать их ожидания. Они были мертвы, а я жив. Теперь эта привилегия казалась мне крайне сомнительной, но мы не могли выбирать.

Боль, мешающая дышать и думать, сменилась отголоском злости на самого себя. Я решительно раскрыл книгу и начал читать. Сперва получалось неважно, как я счел сам: голос был ниже необходимого, и из-за того, что я старался слушать себя со стороны, звучал несколько отстраненно. Но потом я почувствовал в строках спасение и полностью погрузился в них. Читая, я отвлекался от того, что произошло.

После того как закончил чтение, я ожидал справедливых замечаний от Старого Чтеца. Но, обернувшись, увидел только памятник старика на гранитных плитах.

Мертвых тоже не было. По кладбищу пронесся порыв ледяного ветра. Где-то недалеко захлопали ленты или, быть может, флаги.

Я медленно двинулся к выходу с кладбища. Там меня встретил Асфодель.

– Старый Чтец умер, – сказал он, опережая мой вопрос. – Но он все еще будет приглядывать за тобой. Некоторое время.

«Некоторое время» растянулось не на один год. Как-то Асфодель объяснил мне, что читаю я уже идеально, но это нужно для того, чтобы удостовериться – после произошедшего я смогу быть Чтецом и читать так же, как и раньше.

Меня это задело, но я не подал виду и вместо этого с утроенными усилиями отдался делу Чтеца. Это было уже после того, как Асфодель в течение нескольких недель чуть ли не силой запихивал в меня еду, беспощадно заваливал книгами и так далее – в общем, делал все возможное, чтобы я выбрался из омута и забыл о своей потере. Его усилия не прошли даром. Вскоре мои шрамы перестали кровоточить, а потом и зарубцевались.

Но с тех пор я сильно изменился. Иначе и быть не могло; Асфодель говорил, что альтернативой этому могли быть только сумасшествие и смерть.

Мир превратился в зыбкое и малоинтересное место. Туман безразличия, окутавший его, постепенно становился бледнее, но происходило это томительно медленно. Время от времени я набирался сил, отправлялся за книгами, брал работу, даже купил машину и научился водить – все ради того, чтобы отвлечься. Но общаться с кем-либо у меня не было сил. Я почти не вспоминал о Лилии, она превратилась в бледное воспоминание, однако боль осталась и я часто впадал в прострацию, мне приходилось делать усилие над собой, чтобы сосредоточиться на том, что мне говорят. Я стал рассеянным и мог на вполне обыденную фразу ответить какой-нибудь чушью. Это происходило ненароком и было основной причиной, по которой те, кто порывался сблизиться со мной, спешно меняли свое решение. Меня это не огорчало. Я сознавал, что вряд ли в мире мог найтись кто-то, способный понять такого меня, медленно соображающего, бездумно выдергивающего фразы из огромного запаса разносторонних сведений, подхваченных из множества прочитанных книг. Смешно, но я, можно сказать, стал тем самым ненормальным, которых жестоко укорял в детстве. Чем-то похожим на своих родителей. Вдобавок, опасаясь новых утрат, пережить которые я был не в состоянии, я выстроил вокруг себя самую настоящую крепость, никому не оставляющую шанса пробиться сквозь мощные стены.

Я привык к незатейливому ритму своей жизни, уединенной, с мертвецами и книгами, периодически захаживающим Асфоделем, редкими диалогами со Старым Чтецом, который продолжал присутствовать на кладбище, хотя давно уже умер. Из учителя он превратился в стража и слушателя.

Я был готов провести всю оставшуюся жизнь в таком неспешном темпе, когда сдал очередную работу для благотворительной организации, которая помогала Раулю и его приходу, и получил приглашение на торжественный прием. Мне совсем не хотелось идти, но Рауль очень меня попросил, и я не смог ему отказать.

Именно там я впервые встретил тебя. Сначала я подумал, что мне пригрезилось. Красивая девушка с неимоверно длинными прямыми темно-русыми волосами стояла одна среди беседующих компаний, словно прокаженная. Ее лицо было исполосовано кровоточащими шрамами, и никто не обращал на это ровно никакого внимания.

Это наблюдение привело меня в чувство. Я моргнул и понял: это те шрамы, что, наверное, при известном желании можно увидеть и у меня на лице – только еще совсем свежие. А вокруг девушки – прочная ограда, из-за которой к ней никто не может приблизиться.

Еще одна жертва чудовищного предательства. Я почувствовал эхо теплоты, некое сочувствие, желание поддержать. Но как это выразить – не знал. Мы же не были знакомы, случайной фразой можно причинить еще больше боли. А без пресловутого «держись» она и так вполне обойдется. Не говоря уже о том, что, скажи я это ни с того ни с сего, она примет меня за законченного психа.

Так я думал о тебе. Но ты тоже посмотрела на меня с таким пониманием, что я несколько оторопел. Нас кто-то быстро познакомил, я даже не заметил, кто, и ты совершенно свободно обратилась ко мне:

– Какая у вас впечатляющая ограда!

Я невольно улыбнулся. Похоже, разум у тебя тоже был не на месте. Я ответил тебе в тон и пригласил посидеть в машине, где мы благополучно распили странный напиток из греческих букв. Я с трудом верил происходящему и сейчас не могу сообразить, что было сном, а что нет. Твоя мысль вливалась в мою, а моя – в твою. Я понятия не имел, что у тебя за жизнь, ты ничего не знала обо мне, а мысли лились совместным потоком, переплетаясь, дополняя друг друга, ныряя в общие бездны знаний. Это было так удивительно, что мы тут же пообещали, что у нас будет все, кроме самого главного. Как будто у нас за спинами была одна и та же история. Как будто после долгих лет скитаний по безлюдному леднику мы увидели друг друга и впервые за долгое время ощутили тепло человека – незнакомого, но близкого, просто потому что это создание почти такое же, как и ты, с общими невзгодами, с теми же ранами. Пусть он не заполнит чудовищную пустоту внутри, но одно его понимание может помочь…

Наслаждаясь этим теплом, я в какой-то момент заметил, что тебя нет, открыл дверь и выбрался на улицу. Ты стояла на заснеженной поляне, окруженной голыми деревьями, – в незнакомом и странно мрачном месте, неизвестно откуда взявшемся около фешенебельного ресторана.

На твоей руке сидела птица. С безграничным удивлением я наблюдал, как ты говоришь с ней.

Асфоделю не очень-то понравилось наше знакомство. Наверное, в отличие от нас, он сразу почувствовал, чем это все может обернуться, и не на шутку заволновался, несмотря на наше торжественное обещание избежать «самого главного», а именно – хоть какой-нибудь привязанности. На следующий вечер он пришел на кладбище и внимательно следил за моим чтением. И не мог не заметить, что все мои мысли о встрече с фантастическим существом, разговаривающим с птицами и похожим на Марию, только без черепа в руке. Пытаясь развеять чары, Асфодель сказал, что в тебе нет ничего особенного, просто, как и все Птицеловы, ты можешь говорить с птицами. Я покивал. Эта любопытная способность впечатлила меня в меньшей мере, чем ты сама. В конце концов, прежде я уже знал одного Птицелова, хоть и не видел ее в действии. А вот у Асфоделя явно было какое-то предубеждение против Птицеловов в принципе. Я спросил его об этом. Он нехотя пояснил, что не любит, когда люди сидят без дела, а птицеловский талант никакого особого занятия не предполагает. И то, что ты бродишь по коридорам, до добра не доведет.

Я не понял, о каких коридорах речь, но не мог отрицать, что опасения Асфоделя зиждутся не на пустом месте, и проверил стены своей крепости. Тверды и неприступны. Однако во снах мне то и дело являлись туманные дороги, призрак заснеженной поляны и ты со свиристелем на поднятой руке. Я мало что помнил, но когда просыпался, чувствовал себя так, словно часами бродил с тобой за руку, говорил и слушал, слушал и говорил. Я пытался не думать о тебе и думал целыми днями, гадал, встретимся ли мы когда-нибудь снова и какой будет эта встреча. Ведь я даже не знал твоего адреса. Я мог спросить у Асфоделя, но не был уверен, что он мне расскажет.

Скоро я уже почти смирился с мыслью, что ты будешь следовать за мной в качестве воображаемого образа – неплохой вариант. Это стало бы залогом спокойствия Асфоделя и гарантией того, что мои шрамы когда-нибудь совсем исчезнут. Кроме того, я мог быть разочарован. Кто знает, сколько мне пригрезилось в тот вечер и какую долю воспоминаний подарил алкоголь.

Я как раз думал об этом, когда мы с тобой столкнулись на людной улице.

– Ты убрал туман, – сказала ты мне, и все мои опасения сразу развеялись как дым.

Я предложил выпить кофе, и ты сразу согласилась. Мы пошли в кофейню, куда мы обычно ходили с Асфоделем. Я был твердо убежден, что все стоящие люди пьют кофе, поэтому очень обрадовался, что ты с наслаждением налегла на напиток, который всегда пил Асфодель, и не стала спрашивать, почему я не взял ничего для себя. Я не смог бы признаться, что пью только горячий шоколад. Что бы ты тогда обо мне подумала?

Я несколько минут наблюдал за тобой, взвешивал все за и против, потом все же решил спросить о коридорах, в которых, как утверждал Асфодель, ты бродишь. Ты ответила мне пронзительной и грустной историей о долгих блужданиях в беспробудных снах, о бесполезном бесцельном поиске. Ты считала, что этот путь дан тебе в наказание, но не сказала, за что. Я понял, что Асфодель был неправ; конечно, ты не специально бродила по этим коридорам, и если забрела туда самостоятельно, то по неведению. А еще я узнал, что у тебя есть своя страшная тайна. Может быть, даже такая же страшная, как моя. Я думал, что если это действительно так, я никогда не смогу упрекнуть тебя в содеянном, и вовсе не потому, что сам поставил на себя несмываемое клеймо убийцы. Просто твое красивое лицо, израненное глубокими шрамами, служило оправданием всему: человек, которому причинили столько боли, мог безвозмездно совершить что угодно. У того, кто понимал, что тебе пришлось пережить, никогда не достало бы сил поставить тебе что-нибудь в вину.

В следующий раз мы столкнулись с тобой, когда я вел родителей на кладбище. Со стороны наш поход выглядел, как всегда, нелепо: я шел впереди, за мной, словно дети за воспитателем, семенили отец и мать, погруженные в свою извечную тему – Лилия! Это имя давно превратилось для меня в воздушное слово, которым именовали мою маленькую мертвую сестру. Оно значило только то, что когда-то у моих родителей была дочь и она умерла ребенком – ни больше ни меньше. И поскольку когда я шел рядом с ними, все равно казалось, что мы чужие люди, я широко шагал впереди, прокладывая путь. В этот момент ты вдруг появилась из ниоткуда и бросилась мне в объятия.

Я оторопел. Меня пробрала дрожь, безусловно приятная, но все-таки меня окружала слишком плотная стена, чтобы я мог хоть на секунду потерять голову. Я хотел отстранить тебя, ради нас обоих, но тут ты еще крепче сжала свои руки, и я понял, что тебе нужно не это. Тебя окружал ореол тоски, и тебе требовалось объятие. Я дал его тебе. Потом извинился и сослался на дела.

К несчастью, родители обратили на тебя внимание и рассыпались в восторгах. Слушать их бестолковые восклицания было выше моих сил; я повернулся и двинулся вперед, не попрощавшись с тобой. Ты поняла это по-своему и пошла рядом с моими родителями. Я слышал краем уха ваш разговор и не переставал изумляться, как легко он лился. Успех был закреплен подарком – ни на минуту не задумавшись, ты отдала им свои ключи.

– Маркус! – позвал меня отец. – Ты обязательно должен познакомить эту девушку с сестрой.

Кто бы сомневался. Что ж, подумал я зло, почему бы и нет. Свидание на кладбище. Знакомство с Лилией. Все для того, чтобы увидеть тебя в истинном свете; если еще оставался шанс, что мой взор затуманен пережитой трагедией, потаенным желанием заполнить кем-то бездонную пустоту или туманом бестолковой мечтательности, то после такого похода реальность расставит все по своим местам. Должно быть, я бросал вызов судьбе. Подсознательно ждал очередного удара и решил встретить его в гордой позе.

Я привел тебя к могиле Лилии и рассказал ее историю такой, какой знал ее бóльшую часть своей жизни. Я ждал чего угодно – торопливого прощания, подавленного страха, бестолковой жалости, – но только не того, что случилось. Ты прямым текстом сказала, что я тебе нужен, что ты меня хочешь, а я хочу тебя. Вот так просто. Весь смысл жизни свелся к одной короткой формуле. При этом в твоих глазах полыхнуло такое пламя, что я был уверен – откажи я тебе, и ты схватишь меня за руку и силой потащишь в укромное место.

Но мне и не хотелось отказывать. Я опасался только, не случится ли очередной беды. Не повредят ли стены. Не сойдем ли мы с тобой с ума – окончательно и бесповоротно.

И мы сошли. Не так, как я думал, но это было подлинное безумие. Стоило прикоснуться к твоему обнаженному телу, и меня захлестнуло потрясающее по своей силе наваждение. Все мысли до единой, которыми я старательно набивал голову несколько лет, в мгновение ока преобразовались в чувственную субстанцию, при желании способную остановить цунами или разрушить горную цепь. Все мыслимое и принимаемое вокруг исчезло: книги, Асфодель, Старый Чтец, Лилия, вся моя жизнь, осталась только ты, потрясающе материальная, которую я крепко сжимал в объятиях и не смог бы отпустить ни за что на свете. И ты отвечала мне тем же, твое забытье сквозило в каждом движении, в стремлении отдать себя полностью, всю, без остатка.

Таких странных и великолепных ощущений я не испытывал никогда и ни с кем. Но когда вновь осознал себя, мои руки поневоле дрогнули. Ты тут же отстранилась от меня, и, встретив в твоих глазах безграничное понимание, я ощутил ни с чем не сравнимую нежность.

Следующие несколько дней я изо всех сил старался отделаться от мыслей о тебе, напоминая себе о нашем обещании, о стенах, которые окружали тебя и меня, но все было тщетно. Не помогало даже чтение. Ни Асфодель, ни Старый Чтец при всем желании не могли ни в чем меня упрекнуть – я читал блестяще. Но, хотя я был погружен в текст, другая часть меня терзалась мыслями о тебе. Я хотел тебя увидеть. Хотел говорить с тобой. Коснуться тебя.

Эти желания не исчезали даже под тяжелым взглядом Асфоделя. Он, конечно, все прекрасно видел и понимал. И, хотя не говорил мне ни слова о тебе, я знал, о чем он думает. Мне хотелось оправдать себя перед ним за давний проступок, но стоило представить, как я решительно обрываю нашу с тобой связь, и в глазах предательски темнело. Ты говорила, что я нужен тебе; я не сказал тебе об этом ни слова. Но чувствовал это. И все же я старался. Я не предпринимал никаких попыток встретиться с тобой, не говорил о тебе, исправно ходил на кладбище, читал даже больше, чем был обязан, ночами тоже погружался в книги или переводы.

Но когда однажды вечером соседка столкнулась со мной на лестнице и сказала, что ко мне приходила ты, я несколько часов не мог найти себе места. Я вставал, шел к двери, вспоминал, что не знаю твоего точного адреса, возвращался к книге, понимал, что не могу прочитать ни страницы, и снова вставал. Так продолжалось до ночи.

Я так и не смог уснуть, и когда в очередной раз нерешительно вышел в коридор, услышал шаги. Я распахнул дверь прежде, чем успел предположить что-либо, и с дрожью восторженной радости поймал тебя в свои объятия. Ты плакала и говорила о каком-то стуке, а я, ничего не понимая из твоего спутанного рассказа, смеялся, чего не было уже много месяцев, целовал тебя и ни за что не хотел отпускать.

Потом я думал, что начало конца зародилось на следующий день. С твоей просьбы почитать. Сначала я отнесся к этому как к должному, но в следующую секунду меня прошибло холодной волной. Я читал мертвым и совсем не хотел, чтобы ты была среди моих слушателей. Почему-то мне казалось, что для того, чтобы слушать меня, непременно нужно умереть. Я мягко отказал, но еще долго чувствовал острую внутреннюю дрожь. Меня и без того взволновала твоя высокая температура, хотя, как я узнал на следующий день, в твоем недомогании не было ничего удивительного: ведь ты провела на холодном кладбище несколько часов.

Узнав об этом, я не выдержал и рассказал тебе все. Как встретил Асфоделя, как учился быть Чтецом, как стал им. И ты, вместо того чтобы испугаться и отстраниться, предложила читать вместе. Это было настолько неожиданно, что меня ненадолго выкинуло в бездну мечтаний – вот я, на кладбище, рядом с тобой, моя реплика, твоя реплика… Настоящий спектакль. Мне показалось, это бы понравилось и Старому Чтецу, и мертвым: хоть какое-то разнообразие. Но можно ли было так сделать, не нарушало ли это каких-нибудь правил? Я не знал. И все же ответил «да».

Ты накинулась на меня с поцелуем, и на этот раз я ощутил нечто удивительное и пугающее. Как будто раздался громкий хруст, с которым лопнула ледяная оболочка, окружавшая кого-то из нас. Я в испуге проверил – нет, моя стена еще цела. А твоя почти разрушилась.

Отстранившись, я почувствовал боль. Твои шрамы вот-вот могли закровоточить снова. Я не хотел этого, но ты явно была готова рискнуть. Твой взгляд обжег меня. Я хотел посмотреть на тебя с ноткой строгости, подражая Асфоделю, но краем глаза уловил какое-то движение у твоего дома.

За палисадником пряталась девочка. Маленькая, светловолосая, она выглядывала из-за деревьев, смотрела в нашу сторону и казалась испуганной. Мы встретились с ней глазами. Нет, не испуганная. Во всем облике какая-то нервозность, но взгляд прямой и пронизывающий. Странный ребенок.

Она юркнула за угол. Ты сказала, что будешь ждать меня, и вылезла из машины, а я все смотрел туда, где минутой назад была девочка. Может, мне показалось? Я понял, что она привлекла мое внимание не только поведением. В конце концов, может, ребятня играла в прятки. Но ее вид. Мягкие светлые пряди волос, выбивающиеся из-под шапки, необычно тяжелый для ребенка взгляд. Как это напоминало портрет Лилии с могильного камня.

Я очнулся, только когда рядом вдруг оказался Асфодель. Встряхнувшись, я увидел тебя у машины и помахал тебе. Когда машина тронулась, я сказал:

– Только что я видел девочку. Похожа на мою сестру. Будто из мертвых воскресла.

– Это не твоя сестра, – сказал Асфодель.

– Точно?

– Точно.

Я немного успокоился. Немного девочке нужно, чтобы походить на портрет моей сестры. Светлые волосы, голубые глаза, мрачное личико. Таких детей в округе пруд пруди, просто раньше я как-то не обращал внимания, а тут обратил – из-за странного поведения девочки.

Асфодель попросил меня поменьше думать о тебе, и я пообещал постараться, но из этого почти ничего не вышло. Мысли о тебе преследовали меня неотступно. Я хотел тебя видеть, хотел ощущать рядом с собой, но вспоминал твои шрамы и осаживал себя. Надеясь отвлечься, я откликнулся на просьбу Рауля перевести какой-то религиозный трактат. Мне полагались деньги за перевод и процент с продаж, так что это дело было в той же мере приятным, как и полезным. Без толку: я переводил в соседстве с мыслями о тебе. Единственным плюсом было то, что почти неделю я удерживался от встречи с тобой.

Но потом, дочитав на кладбище очередную книгу, я получил очень странный заказ. Колеблющийся в угасающем свете дня белесый силуэт робко спросил меня, знаю ли я что-нибудь о книге Амридала. Я насторожился. Силуэт продолжил говорить, и я понял, что речь о той книге, которую мне отдал Басир. А силуэт рядом со мной – не что иное, как тень ее автора.

– Я очень хочу послушать то, что написал когда-то, – тихо проговорил силуэт. – Слова преследуют меня, но я не могу их ни прочитать, ни услышать. Я спрашивал многих Чтецов, но никто не знает о ней.

В нем буквально сквозила боль. Я быстро взглянул на Асфоделя, который в этот день тоже слушал мое чтение. Он кивнул.

– Я могу прочитать эту книгу, – сказал я. – На греческом. Чтобы поняли и другие, не только ты.

Силуэт восторженно закивал. Я тоже обрадовался. Я знал, что могу пожалеть об этом, но уже решил: я непременно приглашу тебя почитать вместе со мной.

Накануне я предупредил Старого Чтеца. Он сказал, что должно быть интересно, но посоветовал мне не увлекаться подобными экспериментами, потому как это может не понравиться Асфоделю. Я вполне понимал это. Но убеждал себя, что не делаю ничего страшного, – ты ведь уже знала, кто такие Чтецы и чем они занимаются. Ты слушала, как я читал, и ничего страшного не случилось. Чем могло навредить наше совместное чтение? Разве что оно могло не понравиться слушателям, но и в этом я сомневался. Почему-то я был уверен, что ты будешь читать хорошо.

И я не ошибся. Честно говоря, я был поражен твоим безусловным успехом. За годы тренировок я стал очень предвзятым к чтению, и редко когда кто-то удостаивался моего одобрения. На нескольких мероприятиях и спектаклях, на которые меня брал Рауль во время нашего путешествия, я так нещадно критиковал чтецов, что Рауль смеясь говорил, что скоро я не только сам стану Чтецом, но и смогу обучать других, как Асфодель. Но ты читала с такой эмоциональностью, таким сильным, поставленным голосом, что меня самого уносило из реальности. Старый Чтец тоже был поражен – а это значило очень многое.

Наше совместное чтение захватило меня так, что почти ввело в транс. Тогда я впервые понял, что чувствуют мои слушатели. И я бы наверняка еще долго пребывал в блаженной радости, если бы на выходе с кладбища нас не встретил Асфодель. Я никогда не видел его в таком гневе, как в тот день.

– Этого не должно быть! – накинулся он на меня. – Ты не имел права!

– Ничего страшного не случилось, – ответил я, понимая, впрочем, что это было слабым оправданием.

– С меня хватит. Ты должен прекратить это. Немедленно. Это мое последнее слово!

Бросив это, он повернулся и ушел. Я кричал ему вслед, но бесполезно.

По пути в город я думал о том, что сказал Асфодель. Однажды я подвел его и не имел права подвести еще раз. Я не мог поручиться за то, что в любой ситуации сохраню разум. Что снова не натворю чего-нибудь ужасного. Что не поставлю под удар все, включая наши с Асфоделем многолетние труды.

Но что важнее, только от меня зависело и твое благополучие. Ты готова была схватить меня за руку и не отпускать, и я решал, отдернуть ли ее. И я понял, что должен отдернуть – в том числе ради тебя. Чтобы твои стены укрепились, шрамы зажили и ничто не грозило тебе опасностью снова испытать невыносимую боль.

Поэтому я сказал, что мы должны все закончить. Говорил, а сам чувствовал, как бунтует все внутри. Это чудовищное напряжение так меня разозлило, что я почти захотел, чтобы ты безропотно приняла мое решение, мы расстались и моя жизнь снова состояла только из книг и кладбища, на котором я буду один читать великие произведения мертвенной пустоте.

К моему удивлению, ты действительно восприняла все спокойно. Ты расстроилась, я видел это, но все поняла – как и то, что бесполезно спорить с тем, что выше нас самих. Ты спросила лишь, будем ли мы видеться.

Я попытался ободрить тебя улыбкой – насквозь фальшивой, потому что больше всего в этот момент мне хотелось кричать. Я уже причинил тебе боль и теперь счел необходимым дать тебе хоть толику облегчения – а себе причинить боль еще большую.

Я пообещал рассказать свой секрет. Был уверен: после того как ты узнаешь о нем, тебе не покажется такой уж трагедией, что меня больше не будет рядом. Вряд ли кто-то в мире, думал я, мог стерпеть человека с таким прошлым. Но ты в долгу не осталась и пообещала рассказать свою тайну. Я скорее почувствовал твое смятение, чем увидел его, и, хотя был уверен, что твой секрет не может быть страшнее моего, понял: ты тоже скрываешь нечто зловещее.

На следующий день я подарил тебе птичий череп. Я долго чистил его и приводил в порядок. Мне казалось, что лучшего подарка придумать нельзя, и он и в самом деле очень тебе понравился. Теперь ты была истинной Марией, при черепе, как и положено, и глядя на тебя, я не мог не улыбаться, но прятал улыбку, чтобы ты не расценила ее как надежду на продолжение наших отношений.

Ты снова спросила, будем ли мы видеться. Я сказал, что иногда, но на самом деле был уверен в обратном. Пусть Асфодель довольствуется тем, что мы не будем вместе, но ничто не помешает мне проходить мимо твоего дома, исподволь смотреть на тебя, питаться одним твоим видом. По крайней мере, первое время; я не мог так сразу, окончательно и бесповоротно выбросить тебя из своей жизни.

Тогда нас разогнал дождь, не дав открыться друг другу. Ты убежала. Я тоже собрался уходить, но задержался, чувствуя удовлетворение от того, что по лицу хлещут ледяные струи. Хотелось, чтобы они били как можно сильнее, заглушая режущую боль внутри.

– Привет, – неожиданно произнес рядом детский голос.

Я опустил взгляд. Рядом со мной стояла девочка – та самая, которую я видел у твоего дома. Вблизи она меньше походила на могильный портрет, но все-таки походила, и еще кого-то напоминала. Возможно, все-таки Лилию, не с портрета, а из жизни, но, попытавшись удостовериться в этом, я осознал, что не помню точно, как она выглядела.

– Привет, – ответил я.

Девочка что-то сказала, но за шумом дождя я не расслышал.

– Что? – переспросил я и наклонился к ней.

Она приоткрыла рот, но вдруг испуганно вздрогнула, обернулась, вскрикнула и, оттолкнув меня, бросилась бежать. Я от неожиданности отступил и посмотрел не ей вслед, а вперед, чтобы увидеть, что ее так испугало. И оторопел – прямо на меня шел Богдан. За дымкой дождя он казался не человеком, а скорее видением. Он шагал быстро, но стена непогоды словно делала воздух вокруг него вязким, и каждый шаг растягивался на много секунд. Или так казалось?

Наваждение оборвал визг тормозов и глухой удар. Я обернулся и снова замер – от ужаса.

Девочка, еще минуту назад стоявшая рядом со мной, недвижно лежала на окровавленном асфальте, как сломанная кукла. Рядом обреченно мигала иномарка, врезавшаяся в фонарный столб – водитель пытался увернуться от столкновения и влетел в него.

К месту происшествия стали стягиваться люди. Я блуждал по ним глазами, то и дело невольно возвращаясь к маленькому тельцу, лежащему на асфальте, и думал о том, что Богдан исчез. Почему девочка так испугалась его, что бросилась бежать через проезжую часть? Почему он ушел? Испугался расправы?

Пока я стоял, погруженный в эти мысли, подъехали «Скорая» и полиция. Девочку положили на носилки и внесли в машину «Скорой». Она тут же сорвалась с места. Один из полицейских подошел ко мне.

– Видели что-нибудь? – спросил он.

– Насмерть? – выдал я вместо ответа.

– Пока живая. Знаете ее?

– Нет. Она подошла ко мне, сказала что-то, потом испугалась и бросилась бежать.

– Чего испугалась?

Я подробно описал внешность Богдана. Был он виноват в этом случае или нет, полиции все равно нелишне с ним потолковать. Ведь он как минимум был причастен к контрабанде оружия.

Зафиксировав приметы Богдана и мои данные, полицейский спросил:

– А что вам сказала девочка?

– Я не расслышал.

– Ну хоть примерно. Не просто же так она к вам подошла.

– Вроде сказала что-то про ключ, но я не уверен.

– О, – сказал полицейский. – Понятно.

– Правда? – удивился я.

– Да. Я, кажется, знаю, кто она. Странный ребенок, не раз была замечена в краже ключей и приставании к людям, опять же из-за ключей. Я сам ее не видел, но слышал рассказы товарищей. Они довольно часто наведываются к ее бабушке, но той как будто дела нет. Так что не волнуйтесь, – ободрил он, видимо, прочувствовав охвативший меня тошнотворный мрак. – Вы тут уж точно не виноваты, рано или поздно все равно бедой бы закончилось. Всего хорошего.

Он ушел, а я остался стоять, слабо осознавая, кто я и где я. Воспоминания, от детства до трагической развязки, сплелись в плотный комок и никак не хотели отставать одно от другого. Маленькая светловолосая девочка, сошедшая с могильного камня, продолжает искать ключи и, похоже, следит за мной. Кто-то из нас проклят – она или я, а может, и оба. Учитывая то, что произошло, это совсем неудивительно.

Я не обращал внимания на одежду, промокшую от дождя, и продолжал стоять, тупо созерцая бесконечность, наполненную ключами и светловолосыми девочками. Из забытья меня вывела ты.

Ты сказала, что уезжаешь.

И со мной снова случилось это. Я думал, ничто и никогда не сможет вызвать те темные всплески эмоций, которые несколько раз кружили мне голову и заставляли действовать почти помимо своей воли. Но когда ты сказала, что уезжаешь, во мне разверзлась бездна, полная черного пламени.

Я забыл обо всем: о Лилии, Асфоделе, чтении. Остался только я, и все, что мне было нужно – ты. Перед этим чувством все обращалось в ничто.

Я едва пришел в себя, когда уловил в твоем лице мимолетный испуг и боль, которые вдруг сменились счастливой улыбкой. Только тогда, поняв, что делаю, я отпустил тебя.

Все во мне разом утихло, оставив чувство опустошенности. Ты не была ею. Ты была другой, много сильнее меня самого, и тебе под силу укротить не только птиц, но и черноту, способную убить. И с помощью чего? Счастливой улыбки. Чему ты так обрадовалась? Что я причинил тебе боль? Или тому, что люблю тебя настолько, что способен потерять разум?

– Ты мне тоже нужен, – сказала ты. – Сейчас я должна уехать, но я обязательно вернусь, и у нас все будет хорошо.

Я был благодарен за этот ответ, но сомневался в его правдивости, особенно в том, что у нас все будет хорошо. Снова попав в черный водоворот, я как никогда четко осознал, что я – убийца, убил один раз и, наверное, могу убить снова. Что бы ты сказала, если бы узнала об этом?

Ты словно прочитала мои мысли и напомнила, что мы должны поделиться секретами. И я рассказал. Одной холодной фразой. Ты дрогнула – не от страха, а от сочувствия. Кажется, ты даже хотела коснуться меня, но удержалась.

– У меня была дочь, – сказала ты. – Ее звали Лилия. Я убила ее. Буквально. – Ты помедлила и добавила: – Я не хотела, но так получилось.

Не знаю, почему, но я не удивился и не ужаснулся. Только почувствовал боль внутри – боль за тебя. Хотя наши секреты прозвучали практически одинаково, между ними была огромная разница, и я подумал, что тебе, должно быть, пришлось многим тяжелее, чем мне. Мне захотелось обнять тебя, но я подавил этот порыв.

А потом ты ушла. Я долго смотрел тебе вслед, надеясь и не веря, что ты действительно вернешься.

Жизнь вдали от тебя потекла устрашающе серым потоком. Я продолжал переводить и читать, но меня окружало плотное мрачное облако. Это заметили не только Асфодель и Старый Чтец, но, по-моему, даже мои слушатели, в обликах которых появилась причудливая смесь настороженности, интереса и сочувствия. Асфодель, конечно, сказал, что все к лучшему, для нас обоих. После этих его слов я попробовал на прочность свою ограду. Хлипкая, но она все еще существовала, и я подумал, что, может быть, действительно сумею прийти в себя и забыть о тебе.

Время шло, и постепенно я если не почувствовал себя лучше, то хотя бы немного забылся в повседневных делах. Впрочем, по вечерам я неизбежно думал о тебе. Смотрел в темное небо за окном и пытался представить, где ты. Я ведь даже не спросил, куда и зачем ты едешь.

В одну из таких долгих минут за окном вдруг запела птица. Свиристель. Тот самый звук, который разносился по заснеженной поляне, где я впервые увидел, как ты разговариваешь с птицей. Губы невольно тронула улыбка – подумалось, что он передал привет от тебя.

Не успел я расстаться с этой мыслью, как птица вспорхнула на карниз и посмотрела на меня сквозь стекло. Красновато-пепельный хохолок придавал ей недобрый вид, да и черные глаза глядели, как мне показалось, недружелюбно. Птица раскрыла клюв и разразилась новой трелью.

Я потянулся к окну и приоткрыл его. Свиристель не улетел. Его «сви-ри-ри» прокатилось по кухне оглушительной, режущей ухо песней.

– Я тебя не понимаю, – сказал я. – Лучше бы тебе найти Птицелова.

Вместе с новым всплеском пронзительного звука позвонили в дверь. Оставив окно открытым, я вышел в коридор и распахнул дверь. Я ждал Асфоделя, но вместо него на пороге оказался человек в нелепой шапке и с торчащим хохолком на затылке. Сходство со свиристелем было разительное, и я невольно подумал, а не превратилась ли птица в человека, чтобы поговорить со мной по-человечески, раз уж я не понимал по-птичьи.

– Старший следователь Каимов. – Он показал мне корочку.

– А, – сказал я. – Вы из-за девочки?..

– Нет, Маркус, я из-за вас. Позвольте пройти.

Я посторонился. Старший следователь Каимов уверенно перешагнул порог и целенаправленно двинулся в кухню. Я пошел за ним. Свиристель так и сидел на карнизе, разрушая мою версию о превращении. И я вдруг все понял.

– Разрешите приготовить кофе? – спросил старший следователь Каимов.

– Готовьте, – ответил я.

Пока он с заметной легкостью варил кофе, я внимательно наблюдал за ним. Свиристель перепрыгнул с карниза на подоконник и принялся чистить перышки.

Спустя пять минут старший следователь Каимов поставил перед ним пробку с водой, куда свиристель тут же окунул свой клюв, передо мной – кружку шоколада, а перед собой – черный кофе.

– Я вас знаю, – сказал я, сделав глоток шоколада. Напиток получился подозрительно идеальным.

– Неужели?

– Я вас видел, – поправился я. – Вы шли по улице. С ваших крыльев опадали перья.

– Довольно неловко. – Старший следователь Каимов вздохнул и приложился к кружке.

Об истинности разных видений

Чтец. Я видел.

Камио. Это было давно, и то, что вы видели это недавно, не значит ровным счетом ничего. Человеческие глаза часто видят то, чего видеть не следует и чего давно уже нет.

Чтец (выходит из кухни, возвращается и кладет на стол большое белое перо). Но то, что сейчас этого уже нет, не значит, что этого никогда не было.

Камио (берет перо двумя пальцами и с любопытством рассматривает его). Конечно. Вам говорят, что вы видите свет звезд, которых давно уже нет, потому что свет достигает вас спустя миллионы лет. Это в какой-то мере верно.

Чтец. Но я не могу найти на земле осколок звезды, которая все еще горит в небе.

Камио. То, что вы не нашли этот осколок, вовсе не означает, что вы не можете его найти. Вы ведь даже не пробовали.

Чтец. (подумав.) Значит, ваше падение случилось давно, но увидеть его стало возможным совсем недавно.

Камио. Не совсем так. Его можно было увидеть раньше, можно увидеть сейчас и можно будет увидеть или услышать потом – в любой момент времени. Как и любой эпизод из истории мира. Иногда возможно суметь увидеть, иногда это происходит случайно. Все в мире находится в непрерывном движении и постоянно меняется. Нет ничего странного в том, что разные потоки, впадая в один, пересекаются и смешиваются.

Чтец. Согласен. Но увидеть или услышать – это одно, а подхватить нечто материальное – совсем другое.

Камио. Что есть материя? Вы видите ее и осязаете. Осязание – такое же чувство, как и зрение. Любое человеческое чувство несовершенно – оно может обманывать, и в то же время обладает гораздо большим потенциалом, чем тот, с которым привыкли считаться люди.

Чтец (берет перо, протянутое Камио, и долго смотрит на него; затем поднимает глаза). Но если найти на земле осколок звезды, он больше не будет гореть.

Камио. Горение в данном случае – излучение света. Осколок не будет излучать свет, но это не значит, что он не излучает вообще ничего.

Чтец (кладет перо на стол). Кажется, свиристель хочет что-то сказать.

Камио. (внимательно выслушивает трель свиристеля). Он говорит, что ничто в мире не проходит бесследно и ничто не исчезает без остатка.

Допив шоколад, я отставил кружку. Мне показалось, что атмосфера в кухне ощутимо накалилась, но не из-за чьего-то раздражения или напряжения, как это обычно бывает; скорее, это ощущалось так, будто на крыше скопилось слишком много воды и она должна была вот-вот прорваться, чтобы выплеснуть все на меня. В определенном смысле так и случилось.

– Вот что я вам скажу, Маркус, – заявил старший следователь Каимов, тоже отодвинув опустевшую кружку. – Мы с этим свиристелем навестили вас по одной и той же причине. Я бы здесь и не понадобился, но Антонины рядом с вами больше нет и переводить вам некому. Асфодель может многое, а вот понимать птиц не умеет. Потому, должно быть, и не любит Птицеловов.

Мне не понравилось, что он так говорил об Асфоделе, но, подумав, я решил, что это вполне возможно. Гордость у Асфоделя имелась в неограниченных запасах, хотя он и старался всеми силами это скрывать. Куда сильнее встревожило то, что этот странный тип говорил о тебе.

– Вы знаете Антонину? – спросил я.

– Знаю. А почему бы и нет? У вас вот ангел, хранитель, можно сказать, а она – одна. Куда это годится? Вот я и решил, почему бы мне не помочь Антонине.

– Это вы сказали ей уехать?

– Не сказал, а подсказал, как это сделать и в каком направлении двигаться. Поверьте, Маркус, все идет как надо. Вернется ваш Птицелов, никуда не денется. Дело ей предстоит нелегкое, но там она в большей безопасности, чем здесь. – Старший следователь Каимов вздохнул и устало потер лоб. – А вот с вами история другая. То есть та же самая – но под другим, так сказать, углом. Поэтому мы со свиристелем и пришли, из уважения к Антонине. Он – сказать, я – перевести.

– Не похожи вы на Птицелова, – честно признался я.

– А я и не Птицелов. – Старший следователь Каимов как-то недобро усмехнулся. – Я скорее тот, кто создает Птицеловов. Не думаете же вы, что на вас и ваших книжках свет клином сошелся? Асфодель раздает дар понимать языки, так почему другие тоже не могут что-нибудь пораздавать? То-то же. Лучше бы поблагодарили: если бы не симпатия Антонины к вам и не мое к ней сочувствие, и не подумал бы сюда прийти.

Свиристель разразился заливистой песней.

– И в самом деле, пора бы. – Старший следователь Каимов кивнул. – Вот вам, Маркус, перевод: будьте осторожны. Оглядывайтесь. А лучше вообще не ходите по улицам в одиночку, особенно в темное время суток. Троеградцы не дремлют, и теперь, когда Антонина уехала, примутся за вас.

– Что им от меня нужно? – спросил я, восприняв его слова больше как угрозу, чем как предостережение.

– Сейчас им нужен ключ, которого у вас нет. Но они этого не знают. Скажете честно, что нет, – все равно не поверят. Так что просто соблюдайте осторожность. Благодарю за кофе.

Свиристель выпорхнул в окно. Старший следователь Каимов поднялся и направился к двери. Уже переступив порог, он оглянулся и сказал:

– Послушайте, Маркус… А почему вы так уверены, что свет в небе излучают звезды?

Не дождавшись ответа, он вышел из квартиры и исчез в темноте лестничной клетки. Я даже не услышал удаляющихся шагов – словно он просто растворился в воздухе.

После этой странной и малопонятной встречи я продолжил влачить безрадостное будничное существование. Переводил и читал, читал и переводил, и так погрузился в бесконечные буквенные миры, что очень скоро старший следователь Каимов вылетел у меня из головы, как свиристель из окна, оставив после себя лишь неприятный осадок. Впрочем, и он стремительно развеялся.

Асфодель не появлялся. Когда я созвонился с Раулем по поводу перевода, над которым работал, он сказал, что Асфодель просил мне передать, что чем-то занят и зайдет попозже. Такое иногда случалось и прежде. На кладбище он тоже не приходил, и Старый Чтец его не видел.

Минула неделя. Я читал всю ночь и заснул под утро, а проснулся ближе к вечеру. Я обещал отправиться на кладбище, так что, несмотря на поздний час, пришлось привести себя в относительный порядок и пойти. Но что-то в этот день было не так; после пробуждения я мог думать только о тебе, накопившаяся тоска вызрела в с трудом переносимую боль. Если бы я знал, где ты находишься, наверное, рванул бы за тобой, ни о чем не думая. И рядом не было Асфоделя, чтобы охладить мой пыл проповедью о долге Чтеца и о том, что порознь нам с тобой будет лучше.

Я с три часа читал мертвым Чеслава Милоша на польском языке, и хотя все внимание, как обычно, было приковано к моему чтению, я чувствовал, что и со слушателями сегодня что-то не так. Или это только казалось? Воздух вокруг сгущался. Ночь выдалась необыкновенно холодной. Тоска колом пронизывала меня насквозь и приковывала к земле.

Я никогда еще не задерживался на кладбище так поздно. И когда, почувствовав необыкновенную, леденящую тишину и усталость напряженных глаз, силящихся рассмотреть буквы в кромешной тьме, умолк и поднял взгляд, то ощутил себя как никогда одиноко.

На кладбище было пусто. Ни силуэтов. Ни Старого Чтеца. Никого. Только я и старые надгробия вокруг. Меня вдруг начало уволакивать в темную бездну; в пугающий своей бездушностью мир, в котором всего этого никогда не существовало, а был лишь я и могильные плиты. Я словно превратился в призрака, все эти годы присутствовавшего за моей собственной спиной, и видел пустое кладбище и слушал собственное чтение – не идеальное произношение всех языков мира, а бестолковую тарабарщину, несуществующие слова, выговоренные с глупым, невыносимо пафосным выражением.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы одолеть нахлынувшие головокружение и тошноту и взять себя в руки. Я хватался за тебя, за Асфоделя, за Старого Чтеца – и за надгробие, на котором было вырезано его имя. Нужно было выбираться отсюда. Я чувствовал необходимость этого каждой клеточкой тела и души.

Ночью света на кладбище не было, но я так часто бывал здесь, что ноги помнили дорогу. И все же идти было тяжело. В уши вливался непонятный, раздражающий звук, что-то вроде хлопков, подзуживая тошноту, я постоянно спотыкался и ударялся об ограды и плиты, словно был пьяным.

Меня вдруг охватило четкое ощущение, что сзади кто-то есть. Шорох шагов замолкал, стоило мне остановиться, но когда я снова шел, то опять слышал его.

Хотелось как можно скорее добраться до Защитника. Но когда меня вынесло на тропу пошире, я с ужасом понял, что его нет. Просто пустая развилка. В голове еще сильнее помутилось. Мне даже пришлось сесть на землю и сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем пойти дальше.

Хлопающий звук нарастал. Я уже совсем не разбирал дороги, когда вдруг выбрался к лентам венков, развевающихся на ветру. Это было место с захороненными троеградцами. Хотя я считал это самым неприятным местом на кладбище, у меня отлегло от сердца: я всего-навсего заплутал, что-то сбило меня с дороги, и Защитник не исчез – я просто сильно отклонился в сторону.

Сознание этого придало мне сил. По-прежнему слыша шаги за спиной, я быстро направился к выходу с кладбища. И вскоре уже сидел в машине, откинув голову назад и тяжело дыша.

Ворота со скрипом покачивались на ветру. Единственный работающий фонарь тускло освещал неровный треугольник перед входом и часть могил за забором, но не сами ворота. Поэтому когда из них начали выходить люди, я не видел их лиц – только темные силуэты, которые, крадучись, один за другим стали покидать кладбище.

Я резко тронулся с места, повернул машину, стараясь ни о чем не думать, и помчал в сторону города.

Подъехав к дому, я не стал выходить из машины. За время пути я успокоился, но случившееся на кладбище не желало так просто покидать мои мысли. Ощущение того, что часть прожитой жизни – лишь безумный сон, грызло изнутри. Я знал, что это неправда, и все же хотел поймать реальность с поличным.

Посидев какое-то время в машине, нервно барабаня пальцами по рулю, я вышел и направился туда, откуда все началось. К старой церкви, давно затерявшейся в нашем районе. Когда-то я спрашивал о ней Асфоделя, предлагал поработать на дело ее восстановления, но он отказался. Сказал, что Бога там больше нет, и я не стал спрашивать, что он имеет в виду. Асфодель наверняка знал ответы на подобные вопросы, и это заставляло меня избегать их.

Я побрел по темным улицам. Идти было недалеко, но я давно здесь не бывал. Вокруг выросли новые дома, сменились ограды палисадников, появились магазины и какие-то сомнительные конторы с потухшими вывесками. Кое-где дорогу расширили, кое-где урезали и высадили пышные кусты. Так что было не так уж и удивительно, что я свернул – практически наугад – вправо и засомневался, правильно ли выбрал направление. Фонари горели тускло, в их мрачном свете все казалось даже не чужим, а инопланетным, существующим где-то в другой реальности, не имеющей ко мне никакого отношения.

Я пытался выбрать, стоит ли мне продолжать идти до знакомых ориентиров, повернуть в сторону или вообще вернуться домой и отложить это дело до утра. Решение созрело в виде третьего варианта, когда на пустой улице послышались шаги.

Обернувшись, я сначала почувствовал резкую боль и только потом осознал, что вижу Богдана. Слишком близко, чтобы он не имел отношения к этой боли.

Он что-то сказал, но я не смог расслышать. Рука сама собой рванулась к боку и погрузилась в горячую кровь. У меня в глазах потемнело, и я провалился в мир, который ощутил на кладбище – пронзительно-холодный, пустой, без тебя, Асфоделя, Старого Чтеца и мертвых, внимающих моему чтению.

Искатель

Сколько я себя помню, меня грызло желание найти ключ. Ключи мерещились мне повсюду. На столе, когда меня сажали за стол. Под столом, когда спускали обратно на пол. В комоде, если мне удавалось до него добраться. Я хваталась за все увиденное. Но оказывалось, что это не ключи. Ложка, брошка или еще какая-нибудь ерунда. Меня это приводило в ярость. Мне нужны были ключи. Я взяла связку от квартиры. Нашла пару штук на улице. Но этого оказалось мало.

Я рано поняла: нужно быть осторожной. Летом к То пришла подруга. Я взяла ключи из ее сумки, но То заметила и отругала меня. Это не страшно. Страшно, что ключи отобрали. Хотя это все равно были не те ключи.

То видела мою одержимость. То всегда все видит, хотя не подает вида. И как-то раз она усадила меня на стул (терпеть не могу, когда она так делает) и спросила, почему ключи так важны для меня. Я не думала, что То поймет. Но у меня не было никого, кроме нее.

Я объяснила, что мне нужен ключ. Один. Не понимаю, почему. Просто нужен. Я не знаю, как он выглядит. Где он. Зачем он. Знаю одно – он нужен мне. Необходимо его найти. Это важнее всего.

То задала очень правильные вопросы. Она спросила, как я найду ключ, если не знаю, как он выглядит. Я сказала правду. Я уверена, когда у меня в руках окажется нужный ключ – я пойму.

То спросила, я что, собираюсь провести всю жизнь в поисках какого-то ключа? Я ответила, что собираюсь. Мне нужно найти его. Тогда То сказала, что я могу искать, сколько захочу.

Она, как и раньше, следила, чтобы я тепло одевалась. Но с того разговора не ограничивала меня в прогулках. Просто позволяла выйти на улицу. А еще научила меня контролировать себя.

– Ты ведь знаешь, что это ключи от квартиры, – сказала она и показала мне связку.

– Знаю, – подтвердила я.

– Среди них есть ключ, который тебе нужен?

– Нет, я уже говорила!

– Тогда держи их при себе и не суй в свой ящик. Носи с собой. Чтобы ты в любое время могла вернуться домой.

Я не доставала до замка, но По, который жил с нами, сколотил скамейку и поставил ее в коридоре. Он во всем всегда слушался То. Я стала уходить, когда захочу. Уходила далеко от дома. Приходила, когда хотела. Меня всегда ждала горячая еда. Меня мыли и одевали. Меня это устраивало. Я наполнялась сил и могла отправляться на поиски ключа.

Я люблю То. Она помогла мне справиться с одержимостью, так она это называет. Я не порывалась хватать все ключи, которые вижу. Я научилась себя контролировать. Это помогло избежать многих проблем.

Но мои поиски не прекращались. Я наблюдала за людьми. Смотрела на ключи, которые они держат в руках. И без необходимости не пыталась достать их.

Иногда мне перепадали и настоящие клады. Однажды весной я нашла целое кладбище ключей.

Эта история кажется мне забавной. Дети во дворе нашего дома постоянно шептались о том, что в овраге неподалеку, в Снежных Лабиринтах, гниют трупы пропавших детей. Я пошла туда из любопытства.

Снежным Лабиринтам очень подходило их название. Спуск в овраг был крутой и весь в снегу. Туда, наверное, спускались собаки или кто-то сбрасывал мусор. В общем, в сугробах протоптали узкие и очень глубокие дорожки. Соваться туда явно было опасно. Но я все равно пошла. Если я правильно поняла, у других людей такого нет. У них нет чутья, которое гонит их к своей цели. Но у меня было. Когда я ощущала его, то не могла остановиться. Мне нужно было идти. Где-то там могло оказаться то, что я ищу. Может, в снегу действительно гнили трупы детей. И у них в карманах вполне могли остаться ключи. И один из этих ключей мог быть тем, что я ищу.

Я стала спускаться в овраг. Ноги проваливались в снег, иногда очень глубоко. Мне еще не приходилось плавать, но я думаю, что спуск был похож на плавание. Я изо всех сил двигала ногами, руками разгребала сугробы впереди. Так я прошла, наверное, довольно много. Точно не знаю, потому что по обе стороны высились снежные стены, они были выше меня, как соседский мальчишка, у которого я когда-то стянула ключ, и он побил меня за это. Потом все резко пошло под уклон, и я покатилась вниз. Снег набился за шиворот куртки, я насквозь промокла и совсем замерзла. Но не забывала о цели. Нужно было пройти еще дальше, только передо мной был тупик. Я копнула снег и наткнулась на что-то скользкое.

Пакет.

Я принялась разрывать снег, а потом и землю. И вскоре вытянула большую картонную коробку, обернутую полиэтиленом. В коробке что-то гремело. Я сорвала пакет, оторвала картонную крышку. В коробке лежала шапка, свернутая куртка и небольшой рюкзачок. Я с трудом открыла проржавевшую «молнию» и радостно вскрикнула. Рюкзак был полон ключей!

Если бы это случилось раньше, я бы прямо там стала разбирать их, пытаясь найти тот самый, единственный. Но уроки То даром не прошли. Я должна трезво оценивать ситуацию. Ключи у меня, никто не сможет их забрать. Я ослабла и замерзла, у меня осталось мало сил. Ключи можно разобрать дома, главное – выбраться из оврага.

Я вытащила рюкзак из коробки, снова засыпала ее землей и снегом. Потом начала громко кричать. Вскоре услышали взрослые и вытащили меня оттуда, отвели домой. Им и в голову не пришло, что рюкзак не мой. Они только сказали, что он слишком тяжелый для меня и сильно испачкался, но я ответила, что То постирает.

Дома То искупала меня в горячей ванне, дала молока с медом. Я взяла кружку, села на пол и принялась за разбор ключей. Их было много. Среди них не оказалось моего ключа, но, я думаю, они мне все-таки помогли в моих поисках. Не знаю, кто собирал эти ключи, но в них было нечто общее. Я долго смотрела на них, и в голове постепенно выстраивался образ того ключа, который я должна найти. Это трудно объяснить словами. Я и раньше сразу узнала бы ключ, если бы увидела его. Но то было бы только ощущение. А теперь – и видение тоже.

Эти ключи подсказали мне, какой именно ключ я ищу. Сначала я хотела нарисовать его и показать То, попросить помощи. И я даже начала рисовать! Но не закончила рисунок и наполовину. Я устала. После купания в снегу у меня заболело горло, а потом стала кружиться голова. Я решила передохнуть немного и легла прямо на пол.

Мне приснился сон. В нем я видела противного человека, который предложил мне посмотреть далекую страну. Он мне ужасно не понравился, но взглянуть на эту страну очень хотелось, и я согласилась. Я оказалась там немедленно. Вокруг было пустынно, на огромном поле огромные птицы рвали друг друга на части. В их клювах виднелись острые зубы. Одна птица вырвала кусок мяса из другой, посмотрела на меня и заорала, как пожарная сирена. Я закричала от страха и проснулась.

То держала меня на руках и несла, наверное, в кровать. Я плакала и кричала, что не хочу больше в Страну Моа, что никогда туда не пойду. То успокаивающе говорила, что я заболела и мне просто снятся кошмары.

Я действительно заболела и долго лежала в постели. Когда мне стало лучше, я упросила По взять меня с собой в магазин. Конечно, никакой магазин мне был не нужен. Но мне казалось, что я так долго лежала в постели, что мир за окном успел измениться и я теперь в нем ничего не найду. Нужно было разузнать, что к чему.

Мы вышли из дома. С виду все вроде бы так же, как всегда. Разве что снег немного подтаял. Но когда мы возвращались домой…

Я увидела его. Человека из моего сна. Он смотрел прямо на меня и улыбался. Не так, как улыбались То или По. Его улыбка заставляла думать о страшных вещах.

Едва По привел меня домой, я бросилась к себе в комнату и изорвала незаконченный рисунок с ключом. Я должна была хранить все в голове. Так же, как я знала, что должна найти ключ и что ни в коем случае не должна допустить, чтобы ключ достался этому человеку.

Ночью мне пришло в голову, что он может поймать меня. Он ведь посмотрел на меня. Наверняка будет добиваться, чтобы я рассказала ему про ключ. Но я не стану. Даже если он сделает мне больно.

Днем я тайком стащила у То большую иголку, она называла ее цыганской. И стала пытаться проколоть себе кожу. До крови не получалось, но рука покраснела и стала сильно чесаться. Я решила, что буду делать так каждый день. И если однажды этот человек станет меня пытать, я все выдержу и ничего ему не скажу.

К весне я полностью поправилась и смогла снова одна выходить на улицу. Я стала еще осторожнее. Я знала теперь, что ключ ищу не только я. Но все права на него были у меня! Я искала его столько, сколько себя помнила. Никто, кроме меня, не мог найти его.

Через мои глаза и руки проходило множество ключей. Но нужного не находилось. Пока однажды похожий ключ не сверкнул в руке взрослого. Он собирался открыть дверь, но меня очень взволновал блеск ключа, так похожего на тот, что я искала.

Я бросилась к взрослому, подпрыгнула и вцепилась в его пальцы. Он этого не ожидал и оступился, чуть не полетел с крыльца. Я держала крепко. Он – тоже.

– Отпусти, – попросил он. Именно попросил, а не велел. Даже не закричал.

– Мне нужен этот ключ, – сказала я. – Я давно его ищу! Он мой!

После болезни я ослабла и потеряла контроль над собой. Обычно я так не говорила и старалась всячески скрыть, что меня интересуют только ключи. Так легче было завладеть ими.

Но этот взрослый, у которого волосы смешно топорщились на затылке, не разозлился и не удивился. Он сказал:

– Отпусти. Давай поговорим. Если ты меня убедишь, я отдам тебе ключ.

Я первый раз слышала, чтобы со мной так разговаривал взрослый. Как будто я тоже была взрослой. Даже То говорила по-другому.

От удивления я отпустила его руку. И он не обманул – сел на крыльцо, зажав ключ в кулаке.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Лилия, – ответила я. Небольшая цена за ключ. Но оказалось, это было еще не все.

– Где твои родители, Лилия?

– Я не знаю. Я живу с То и По.

– Ну, где-то родители должны быть.

Я честно попыталась вспомнить. У меня в жизни слишком много дел, чтобы думать о родителях. В этом не было смысла. Родители – это те, кто заботится о тебе. У меня были те, кто обо мне заботится. Настоящие мама и папа – То объясняла, что это те, кто дал тебе жизнь, – казались лишними. Они дали мне жизнь – большое спасибо, до свидания. Почему это должно означать, что мы обязаны оставаться вместе?

– Мама очень больная, поэтому пока мне нельзя видеться с ней. – Я все-таки вспомнила, что еще говорила мне То. – А папа бросил маму, и ему запретили видеться со мной. Теперь ты отдашь мне ключ?

– Зачем тебе мой ключ?

– Я ищу этот ключ много лет. А лет мне мало. Поэтому почти всю жизнь!

– А что будешь делать, когда найдешь?

Вопрос застал меня врасплох. Я никогда об этом не думала. Знала только, что мне нужен ключ. А что делать с ним дальше – нет.

– Ты знаешь, какую дверь открывает тот ключ, который ты ищешь? – продолжал этот странный взрослый.

Я покачала головой.

– А хочешь, скажу, где находится эта дверь?

Я кивнула.

– Она находится в Стране Моа.

Я вздрогнула и отступила на шаг. Мой ночной кошмар! Нет, я не хотела, я просто не могла отправиться туда. Я была уверена, что в человеке заложено все, чего он может и чего не может. Я могла и обязана была найти ключ. Но я не могла отправиться в страну со страшными птицами.

– Это по-своему хорошая страна, – сказал взрослый. – Но не для всех. Ты не сможешь туда отправиться.

Мне пришлось подтвердить. Но я все равно должна была найти ключ. И я сказала ему об этом.

– Я могу тебе его дать. Но это не твой ключ. – Взрослый распахнул ладонь.

Я взяла ключ в руки и рассмотрела. Он был очень похож на тот, что я искала, но все же не он. Я чуть не заплакала от обиды. Повернулась и пошла в направлении дома.

– Лилия! – окликнул меня взрослый. Я обернулась. – Ты поняла, почему я это сказал? Если ты найдешь ключ, сразу отдай его тому, кому он нужен. Твое дело только найти.

Выискался! Я побежала домой и еще долго злилась на странного человека. Столько времени потратила из-за него, уже поверила, что скоро буду держать ключ в руке. А оказалось – ключ не тот.

Я продолжала поиски. Благодаря им я знала все окрестности как свои пять пальцев. И даже была несколько раз за городом – То и По об этом не знают. Я бывала в самых разных местах и многое видела. Однажды я искала ключи в лесу и увидела, как человек тащит в чащу женщину, а она кричит как резаная. Хотя, может, она и была резаная. Я тогда спряталась, чтобы меня не заметили. Не то вдруг он и меня потащит, а в самой чаще леса ключам неоткуда взяться. Но у его края я провела много времени и еще раза три видела этого человека, он все кого-то тащил, иногда спящего. Однажды он пришел весь в крови. Потом его, кажется, искали, но я ничего не сказала. У каждого свое дело. Он убивает и тащит в лес или наоборот, или делает что-то еще свое, а я ищу ключи.

Но самое необычное я увидела через несколько дней после встречи со странным взрослым, который задавал мне глупые вопросы. Я бродила по какому-то двору, внимательно глядя себе под ноги. По опыту я знала, что чаще всего люди теряют ключи рядом со своим домом – недалеко от подъезда или около палисадников. И вот я шла, искала, и тут кто-то открыл окно. Я подняла голову и посмотрела вверх. На улицу выглянула взрослая, у нее были ужасно длинные волосы, которые тут же подхватил ветер. Птицы на ближайшем дереве зачирикали. Мне показалось, они засмеялись. Но мало ли что мне показалось! А взрослая им ответила. Ответила на настоящем птичьем языке.

Я знаю, что взрослые любят обманывать детей. Вечно плетут им какие-то глупые небылицы. Про Деда Мороза, Бабу-ягу. По любит такие глупости. Они говорят это и не знают, какие страшные вещи существуют в мире. Вещи, которыми действительно бы стоило пугать. Может, Баба-яга и ест детей, не знаю, я никогда ее не видела. Но я видела Страну Моа, видела, как огромные птицы вырывают из тел друг друга куски мяса. Почему бы им не вырвать и у меня тоже?

Но есть и такие вещи, в которые хочется верить. Не в какого-то старика, который непонятно за что приносит подарки. Если это правда, почему бы ему не принести мне ключ, ведь я, как никто другой, идеально себя веду и ищу, ищу не переставая. А во что-то волшебное, что может открыть новые двери.

Я увидела, как взрослая говорит с птицами. И мне хотелось в это поверить. Но я помнила, что взрослые любят лгать, и отступила. Отошла так, чтобы меня точно не было видно. Но взрослая даже не смотрела в мою сторону. Она меня вообще не заметила. Продолжила говорить с птицей, а потом закрыла окно.

Домой я пошла в такой задумчивости, что даже забывала иногда оглядывать края дорог и руки людей. Я все думала об этой взрослой. Если она правда умела говорить с птицами, какая она была счастливая! Я бы многое отдала за такую способность. Ведь птицы повсюду и наверняка многое знают. Они могли бы помочь мне отыскать ключ. Может быть, даже сразу бы сказали, где он лежит или у кого, и я бы пошла и забрала. А может, они бы и сами забрали для меня. То говорила, что птицы-сороки часто воруют маленькие блестящие вещи.

Вечером я спросила у То, умеют ли люди говорить с птицами.

– Некоторые умеют, – ответила она. – Их называют Птицеловами.

– А откуда они это умеют? – спросила я.

– Просто умеют. – То отвечала без охоты.

– А можно этому научиться?

– Нельзя.

– И в книгах ни в каких не сказано, что как-нибудь можно?

– Нет. В книгах говорится только, что некоторые демоны могут даровать такую способность. Надо же! – То сама себе удивилась. – Столько времени прошло, а помню эти дурацкие книжки.

– А откуда ты их помнишь?

– У нас они раньше были.

– Зачем? Демоны же плохие.

– Демоны – это падшие ангелы. Мало ли почему они пали.

– А разве когда они падают, они не становятся плохими?

– Не знаю. Ты становишься плохой, когда падаешь?

– Нет. Я только злюсь, что упала.

– Вот и они тоже.

Я поверила То, но это все равно был сложный способ. Где найти демона, который бы еще и согласился дать возможность говорить с птицами! А вот человека, умеющего это делать, я видела. Но я помнила о том, что должна быть сдержанной. Нельзя бросать поиски и кидаться уговаривать эту взрослую мне помогать. Я решила продолжать искать старыми способами, но при случае заглянуть еще разок в тот двор, узнать, в какой квартире живет Птицелов. Может, постучать в дверь, узнать, какая она.

На следующий выход у меня был большой маршрут. Но, как я ни старалась, мысли о Птицелове не желали уходить из моей головы. Ноги сами собой привели меня в тот двор, хотя он был довольно далеко от моего дома. Я встала поодаль от подъезда и задумалась, что делать. Наконец я решила отыскать нужную квартиру, постучать и наплести какую-нибудь чушь. Например, что я потерялась и мне надо позвонить домой. Ребенку никто не откажет, это я знала точно.

Но все мои планы пришлось отменить. Я увидела впереди человека – того самого, из моего сна, и которого я потом видела на улице. Он шел прямо на меня, но, кажется, пока меня не видел. Он был не один, рядом с ним шел еще кто-то. Не то чтобы взрослый, но и не ребенок, очень высокий. Оба разговаривали и только поэтому меня не увидели.

Я подбежала вплотную к дому, пригнулась, проскользнула за палисадником и спряталась за углом. Потом выглянула и увидела, как они заходят в подъезд. Тот самый, в который я и сама собиралась. Мне это совсем не понравилось. Наверное, Птицелов была связана с этим человеком. Такая мысль показалась мне очень умной. Ведь кто смог бы договориться с жителями Страны Моа? Только тот, кто умеет с ними разговаривать. А они птицы. Значит, Птицелов могла с ними поговорить. Для этого ей нужен был ключ. Но ключ – мой.

У меня мелькнула страшная догадка. Что, если Птицелов и этот человек уже нашли ключ?

Вскоре двое вышли из подъезда и ушли. Я на всякий случай решила оглядеть двор, прежде чем выходить. Как раз подъехала машина, и я сразу заметила в ней Птицелова. Она сидела на месте рядом с водителем. Они говорили. Потом вдруг начали целоваться.

Я снова спряталась за угол. Все было очень запутанно. Страшный человек мог приходить к ней как друг, но не застать ее дома. А мог приходить как враг.

Ничего не решив, я выглянула еще раз. Встретилась взглядом с водителем. Птицелов смотрела на него, а он – на меня. Взгляд у него был рассеянный, но смотрел он на меня не как на обычного ребенка.

Я вернулась за угол, постояла там пару минут, повернулась и направилась домой кружной дорогой. Мысли путались. Я должна была искать ключи, но теперь постоянно думала о том, что ключ может быть у Птицелова. И за этим, наверное, к ней приходил тот страшный человек.

Нужно было отвлечься от этих мыслей и что-то решить. Времени не целая вечность, чем быстрее я найду ключ, тем лучше для меня. Поэтому, когда я увидела в одном из дворов лежащее на земле дерево с яркими гроздьями рябины, то остановилась и стала собирать ягоды вместе с другими детьми. Взрослые вокруг обсуждали, откуда здесь могло взяться это дерево, но мне было все равно. Несложная работа успокаивала и позволяла не думать так напряженно. Просто срываешь ягоды и кладешь их в мешок. Я, правда, клала в шапку, но какая разница. Все равно было нехолодно, даже снег почти сошел. И То наверняка обрадуется рябине. Она постоянно готовит, всему находит применение.

Когда я набрала достаточно рябины, решение уже созрело. Я не особо думала, пока собирала ягоды. Но закончила и поняла: пойду к Птицелову. Действовать буду по обстоятельствам. Спрошу прямо или проникну в квартиру и все обыщу. Иначе все равно не успокоюсь.

Я двинулась обратно. Вообще-то я очень устала, а ведь потом надо еще до дома добираться. Но ключ важнее моей усталости.

С небольшими передышками я добралась до нужного подъезда. На всякий случай посмотрела в окно. Оно было открыто, а на подоконнике стояла корзинка. В ней что-то лежало. Я взбежала по ступеням подъезда и увидела в отражении стекла… Там были ключи!

Это открытие затуманило мне разум. Ключи. Наверняка среди них есть тот самый. Ведь это не случайный клад. Это ключи, находящиеся у Птицелова! Среди них обязательно должен быть…

Я поступила глупо. Но сдержать себя было невозможно. Я сбежала по ступеням, подлетела к стене дома и стала прыгать. Цепляться за стену. Что угодно, чтобы достать ключи. Ключи!

– Что ты делаешь? Ты расцарапаешь себе руки.

Голос меня не остановил. Я чуть повернула голову. Это был тот недовзрослый, которого я видела раньше. Он был связан со страшным человеком и наверняка опасен. Но стремление добраться до ключей не позволяло мне рассуждать и хоть как-то держать себя в руках.

– Мне нужны ключи. – Мой голос был запыхавшимся. Ведь я с таким усилием – заведомо бесполезным – пыталась добраться до окна.

– Они наверняка не твои.

– Ну и что! Среди них должен быть мой! Они нужны мне! Я все равно их заберу!

Недовзрослый задумался. Потом сказал:

– Нельзя брать чужие вещи без спроса. Но если ты так серьезно настроена, дай хотя бы что-то взамен. Иначе это будет кража.

Я лихорадочно перебрала в уме все, что у меня было. То есть практически ничего. Но вдруг вспомнила.

– Рябина, – сказала я и протянула шапку с ягодами этому непонятному взрослому.

Он взял ее у меня, потянулся и легко снял корзинку с подоконника. У меня даже остановилось дыхание. Я подвернула пальто, и он высыпал в него все ключи из корзинки! А в корзинку – рябину, и поставил ее на место. Но это было уже неважно.

Я бросилась бежать. И чуть не столкнулась с тем человеком! Он сперва удивился, потом опустил взгляд на мое пальто, прорычал что-то и попытался схватить меня. Но я увернулась и неслась со всех ног. На всякий случай прокричала, что за мной гонится бандит. Люди стали шептаться. Меня схватили, я чуть не растеряла ключи; к счастью, это оказался человек в форме.

– Что случилось? – спросил он. – От кого ты бежишь? Где твои родители?

Я отдышалась. Тот человек торопливо уходил. Прежде чем скрыться в арке, он обернулся. Его очки угрожающе сверкнули.

– Я потерялась, – сказала я специально плачущим голосом. – Моя бабушка собирает старые ключи. Мы взяли их у ее подруги, но я следила, чтобы они не потерялись, и бабушка ушла без меня. А потом мне показалось, что за мной гонится человек и хочет меня поймать.

Дальше все было делом техники. Полицейский спросил, знаю ли я свой адрес. Я назвала улицу, номер дома и квартиру, он отвез меня домой на своей машине и передал То с рук на руки. Поругал ее немного, что она меня потеряла. То не стала меня выдавать, обещала быть внимательнее и даже напоила его кофе.

Когда он ушел, я в волнении разложила ключи. Потом меня подняла То и положила на кровать. Но я так и не разжала руки. Я упала в обморок в тот момент, когда поняла – нашла. Я нашла его. Этот ключ. Тот самый.

Он был серебристый, на цепочке, со сколами, но это был он. Я еще долго не могла поверить своему счастью и одновременно купалась в сознании того, что мне удалось. Нашла. Сделала то, что должна была.

С помощью То я очистила ключ и цепочку от ржавчины и еще какого-то странного налета. На ключе все равно остались темные пятнышки. То сказала, что это кровь и она почему-то никак не смывается, но мне было все равно. Ключ у меня!

«А что будешь делать, когда найдешь?»

Спустя пару дней я проснулась с этим вопросом в голове. И голова очень-очень болела. Казалось, что она распухла. Я даже заплакала и позвала То. Но ее не было дома. Прибежал По, он вызвал врачей. Те забрали меня в больницу. Пока меня туда везли, в голове все звучал голос взрослого, что расспрашивал о родителях. Этот вопрос повторялся и повторялся.

Я видела кошмары. Знала, что кричу наяву, но не могла заставить себя не кричать. Перед моими глазами были птицы с окровавленными клювами. И тот человек. И толпы других страшных и угрюмых людей. Им кто-то читал на непонятном языке. Раздавался птичий щебет, я видела Птицелова. Потом все горело и все кричали, что все из-за меня. Я не отпускала ключ. А тот взрослый снова спрашивал: «Что будешь делать, когда найдешь, Лилия?»

Мне делали уколы, иногда я просыпалась. Врачи говорили, что у меня тяжелый бред. Кто-то постоянно находился в палате, или То, или По.

Не знаю, сколько я пролежала в больнице. Мне показалось, что целую вечность, но То говорит, это глупости и детям все кажется вечностью. Это было похоже на правду. Наконец меня выписали, но я была так слаба, что половину дороги до дома По пришлось нести меня на руках.

Я полежала немного дома. Кошмары и голоса продолжали приходить. Я часто плакала, но это не помогало.

Вскоре я отправилась на прогулку. То говорила, что мне полезно будет погулять, и однажды я ушла без спросу. Просто без цели побрела по улице. Ключ был при мне, конечно – не оставлять же его без присмотра. Но постепенно мне становилось ясно – я выполнила свою задачу, теперь нужно отдать ключ… Отдать кому-нибудь, кто мог бы отправиться туда, где находится дверь, которую он открывает. Даже если Страна Моа – просто уловка, чтобы меня напугать, правда есть правда: я понятия не имею, где дверь и как ее искать. Ведь дверь – это не ключ.

Я замерла, осознав, что вижу знакомое лицо. Впереди стоял человек, с которым целовалась Птицелов. У меня уже не было сил сопротивляться неминуемому. Я подошла к нему. Голос у меня теперь был совсем слабый, и язык будто забыл, как работать, но я постаралась выговорить:

– Скажи Птицелову, что ключ у меня. Я отдам его, если…

На другой стороне улицы появился тот человек. Он увидел нас, перебежал дорогу и быстро направился к нам. Я повернулась и понеслась прочь, что было сил сжимая в руке ключ. Потом услышала громкий звук, и все вокруг в один миг окрасилось в красный цвет.

Птицелов

– Эй, с тобой все в порядке?

Спросонья я подумала, что это ты, и сладко заулыбалась во сне. Но вопрос повторился, и я заметила, что хотя голос неуловимо походил на твой, говорил он по-английски, а ты бы вряд ли стал так поступать. Если только на греческом, в память о нашем совместном чтении…

Я нехотя открыла глаза. Надо мной склонился высоченный парень, ему пришлось согнуться едва ли не вдвое, чтобы опустить голову до моего уровня. У него были черные волосы и яркие, как брачные перья расписного малюра, синие глаза, а в руках он держал сумку с книгами, и это тоже напомнило о тебе.

Пришлось вернуться в реальность. Оказывается, я задремала на какой-то скамейке, так сильно утомило меня мое долгое путешествие. Хорошо еще, что без Темных Коридоров.

– Наверное, в порядке, – ответила я. – А где это я?

– В Мотуэке.

– Мотуэка! – повторила я необычное певучее название. – Красиво, но нет, я где-то не там. Мне нужно к Оуэну.

– К Оуэну? – он нахмурился. – Ты имеешь в виду гору?

– И ее тоже.

– Это в парке Кахуранги. До парка отсюда можно добраться на машине.

– У меня нет машины, – сказала я, поднимаясь и потягиваясь. – Но спасибо, я где-нибудь поищу.

Он сокрушенно посмотрел на меня, покачал головой и попросил пойти с ним. И при этом так тоскливо вздохнул, что я решила сопроводить его, куда ему нужно.

Мы пришли в небольшое кафе. Там мой подопечный, представившийся Амбросио, отошел куда-то, а я тем временем заглянула в его сумку. Какие необычные книги там оказались! Я разобрала только «Ko nga mahinga a nga tupuna Māori» – это наверняка был местный фольклор, а остальные тома полнились необычными буквами и рисунками. Геометрические птицы, летящие прочь, цветущий сад, жертвенный алтарь, ключ…

Я внимательно рассмотрела последний рисунок, затем сунула руку в карман пальто и вытащила окровавленный ключ, который подобрала на дороге далекой-предалекой отсюда родины. Каждая зазубринка в точности совпадала с изображением.

Спрятав ключ, я продолжила листать книгу. Как жаль, что я не могла ничего прочитать!

Амбросио вернулся с двумя чашками кофе и одну поставил передо мной.

– Нехорошо, – строго выговорил он, – лезть в чужие вещи без спроса.

– Это же книги! В книги можно.

– Нельзя. Мало ли что в них.

– Книги для всех, нельзя запретить кому-нибудь читать. Если уж написано, читать должны все. Иначе зачем писать?

Он уселся напротив меня, усталым жестом взъерошил свои черные волосы, с явным трудом удерживаясь от того, чтобы забрать у меня книгу, и сказал:

– Я поговорил кое с кем, через полчаса тебя подвезут до Кахуранги, но придется заплатить. У тебя деньги-то есть?

– Есть, – сказала я, не отрывая взгляда от книги. – Спасибо. А что это за странный язык? Ты можешь на нем читать?

– Это древний язык, им давно никто не пользуется.

– Как странно! – удивилась я. – А ключ нарисован не такой уж старый, – я повернула к нему раскрытую книгу. – Не настолько старый, чтобы о нем писали на мертвом языке.

– Мертвых языков не бывает, – сказал Амбросио.

О мертвых языках

Чтец. Что делает мертвого мертвым?

Птицелов. Отсутствие возможности читать.

Чтец. Ты не можешь читать на этом языке, а я могу. Тогда кто из вас мертвый, язык или ты?

Птицелов. Но ведь наверняка бывают языки, читать на которых не может никто, потому что все, кто их знал, мертвы, а это значит, что и сам язык становится мертвым.

Чтец. Люди исчезают с глаз себе подобных, а языки остаются. Однажды может появиться тот, кто сумеет прочесть забытый язык. Вероятность этого нельзя отрицать.

Птицелов. Человека объявляют мертвым, если долго его не видят и ничего не слышат о нем; так и язык объявляют мертвым, если о нем долго нет напоминания.

Чтец. Это так. И все-таки это не делает пропавшего человека обязательно мертвым, как и отсутствие говорящих и читающих не делает мертвым язык.

Птицелов (подставляет руку небольшой птице с яркими перьями; птица садится на ее пальцы и щебечет). Она говорит, что и люди, и языки иногда попадают в забытье и находятся в нем, пока их что-нибудь не разбудит.

Чтец. Пожалуй, так.

Птицелов. Пожалуй, так…

Птичка, довольная, что остановила наш спор, важно распушила яркие перья и улетела. Я сказала Амбросио:

– Наверное, в этой книге написано что-то очень важное. Иначе зачем писать на спящем языке?

– Да, – подтвердил Амбросио. – Но я не могу прочитать тебе, что именно здесь написано. Это опасная книга.

– Троеградская?

– Почти.

Я взялась за свой кофе. Не отрываясь от чашки, выпила все до капли, размышляя о том, какими бывают Чтецы: великолепными посланниками ангелов, такими как ты, умудренными жизнью Сократами, как Старый Чтец, бестолковыми и печальными подростками, попадающими под дурное влияние Антония-Птицелова, как Юный Чтец. Каким был Амбросио? Безусловно, похожим на тебя, и от этого приятно и одновременно больно штормило в сердце. Как мне хотелось вернуться к тебе! Но для этого нужно было обязательно завершить мое путешествие, и книга, я знала, могла помочь.

– Ты читаешь мертвым? – спросила я, отставив чашку.

Амбросио медленно поднял на меня взгляд, да так и оставил его на моем лице. Взгляд, на секунду дрогнувший, сказавший мне больше, чем тысяча слов, так что он мог ничего и не отвечать.

– Понятно, читаешь, – покивала я. – Почитай и мне тоже. Я ведь немного мертвая, ты сам сказал. Раз не могу прочитать книгу. Можно немного – вот только про ключ.

На этот раз кофейный марафон устроил Амбросио, а именно прижал чашку к губам и не отпустил ее, пока весь напиток не оказался внутри него.

– Откуда ты знаешь про мертвых? – наконец спросил Амбросио. – Тебе рассказали птицы?

– Нет, мне рассказал другой Чтец, – сообщила я. – И я даже читала с ним немножко. А теперь мне надо кое-что найти, и это кое-что там, где Оуэн.

– Но ты указала на ключ.

– У меня есть ключ. Но я не очень понимаю, зачем он нужен. Разве на Оуэне есть двери?

Амбросио одной рукой стиснул подбородок, а другой принялся стучать пальцами по столешнице. Мне хотелось думать, что он решает, прочитать мне книгу или нет, однако спустя пару минут он молча встал и снова куда-то ушел. Но сумка с книгами осталась на месте, как гарант его возвращения. Куда Чтец денется от своих книг!

Я снова пролистала таинственную почтитроеградскую книгу. Мне попалось несколько карт, а еще – два роскошных рисунка. На одном человек в черном плаще с капюшоном, из-за которого лица его совершенно не было видно, держал в высоко поднятой руке огромную птичью лапу. На другом, в целый разворот, вытянулся красавец моа с короной на голове. За его спиной мельтешили моа помельче.

– Пойдем, – сказал Амбросио, подходя и забирая у меня книгу. – Машина там.

Несколько расстроенная, я поплелась за ним. Мы покинули территорию кафе, прошли немного и остановились у небольшой зеленой машины. За рулем сидела девушка, она поздоровалась со мной широкой улыбкой и жестом. Я ответила тем же.

Амбросио открыл передо мной заднюю дверцу и пригласил сесть. Я послушно забралась на сиденье, но потянула за собой его сумку с книгами. К моему удивлению, она подалась очень легко; в следующее мгновение ко мне и сумке присоединился сам Амбросио.

– Я съезжу с тобой, провожу, – сказал он. – У тебя правда есть ключ?

– Да.

– Хорошо. Это важно, хотя есть вещи не менее важные.

Глухая девушка везла нас в Кахуранги, а Амбросио тем временем рассказывал о том, что меня ждет впереди. Добраться до Оуэна, говорил он, не так уж легко, все подступы к нему охраняют некие люди, совершенно не считающиеся с законами и нормами морали. Они не то чтобы троеградцы, уточнил Амбросио, но почтитроеградцы, и в свое время приехали сюда в поисках того же, что и я, и имели целью не более и не менее чем освободить мир, для чего собрались тесной семьей, причем как минимум некоторые, прежде чем войти в эту семью, были похищены из других семей. Местная полиция несколько раз пыталась распутать это странное дело и понять, что там, в Кахуранги, происходит, однако Учитель, он же Отец почтитроеградцев, оказался человеком со связями, и вскоре их оставили в покое, взяли только слово, что они не будут вредить природе и туристам – и не вредили, и вообще никак не мешали. Они держались подальше от туристических маршрутов, которым до Оуэна не было особого дела.

– Ты – другое дело, – предупредил Амбросио. – Сразу поймут, что ты явилась не просто так. Но про ключ молчи и спрячь его получше. Они ищут его много лет.

– И книгу, значит, написали они?

– Они.

– А их Учитель – случаем не Мейстер Экхарт?

– Случаем, нет, – хмыкнул Амбросио. – Сомневаюсь, что Мейстер Экхарт стал бы так себя вести.

– Это верно, – согласилась я несколько виновато.

– А вот того, что ты Птицелов, не скрывай, – продолжил Амбросио. – Птицеловов они очень уважают.

Остаток пути он перерисовывал на отдельный листок карты из книги. Если я успешно пройду мимо почтитроеградцев, объяснил Амбросио, они мне понадобятся.

– А ключ? – спросила я. Почему-то именно этот незатейливый предмет вызывал у меня волнение с тех пор, как я увидела его изображение в книге.

– Не волнуйся, был бы ключ, а дверь найдется. У тебя он есть, так что все в порядке. Главное теперь – дойти до конца.

Вскоре машина остановилась. Амбросио сказал что-то девушке, четко проговаривая чудны́е слова, чтобы она могла прочесть по губам, затем открыл дверцу, выбрался из машины и помог выйти мне.

Едва мы оказались на территории Кахуранги, из зеленых зарослей раздался пронзительный, жалобный писк, интересующийся, в самом ли деле я Птицелов. Я свистнула утвердительно и тут же об этом пожалела: весть о моем визите понеслась по парку множеством песен. Группа туристов, прошедшая вслед за нами, завороженно посмотрела сначала на меня, затем вдаль, куда, волной уносясь все дальше, мчались мелодичные трели. Двое парней попытались повторить мой свист, и мне стало смешно: у них ничего бы не вышло, даже если бы они в точности воспроизвели этот несложный звук. Птицы всегда знают, кто настоящий Птицелов, а кто пытается обмануть.

Невидимая птица из кустов смущенно извинилась за поднятый переполох и свою невежливость.

– Я не могу к тебе выйти, потому что рядом много людей, – сказала она.

– Ничего, – великодушно простила я.

Туристы, увлекаемые своим гидом, направились к одной из специальных троп. Я пошла было за ними, но Амбросио меня удержал.

– Мы пойдем по другой дороге, – сказал он. – Я доведу тебя до места, с которого видна стоянка людей Учителя, а дальше пойдешь сама.

– А обойти их никак нельзя? – понадеялась я.

– Нельзя. Не подойдешь к ним сама, попытаешься обойти – они все равно тебя остановят, и тогда будет сложнее.

Мы двинулись в путь. Вокруг раскинулись пейзажи потрясающей красоты – бесконечные заросли деревьев и кустов, яркая, сочная зелень на скалах, вершины гор, маячащие вдали, прозрачные ручьи под ногами, и все это полнилось щебетом, жужжанием, шуршанием – одним словом, жизнью. Но я бы предпочла оказаться не здесь, а в твоей книжной квартире, рядом с тобой. И еще на меня давило сознание того, какая сложная задача стоит передо мной и как много от нее зависит.

Амбросио словно бы это заметил и решил поиздеваться надо мной: он сказал, чтобы я говорила с птицами; по его словам, если поддержать переполох, то почтитроеградцы непременно это заметят и встретят меня с еще большим интересом, чем если я просто заявляюсь и скажу, что я Птицелов. Так что мне пришлось сжать кулаки и шагать, почти не глядя вокруг, и без умолку нести какую-то чушь: здравствуйте, я Птицелов, как поживаете, приятно вас видеть, и все в таком роде. Птицы очень обрадовались моему приходу. По существу, говорить нам с ними было не о чем, но они, видно, так истосковались по человеческому общению, что были довольны уже пустыми приветствиями. Или просто птицы здесь легкомысленные – кто знает.

– Ну вот. – Амбросио придержал меня за плечо и указал вперед. – За этими деревьями склон. Некрутой, спустишься. Сразу увидишь стоянку. Покажется, что туристическая, но на самом деле это именно то, что тебе нужно. Обязательно дай знать, что ты Птицелов. Твоя цель – встретиться с Учителем, но постарайся не говорить этого прямо, иначе они что-нибудь заподозрят и не пустят тебя к нему.

– А если пустят? – спросила я. – Чего мне от него добиваться?

– Чтобы он разрешил пройти на ту сторону. И молчи про ключ, что бы ни случилось, что бы он тебе ни наговорил. Поняла? Ключ не должен оказаться у него.

Я заверила, что все усвоила, попрощалась с ним и пошла в указанном направлении.

Склон за деревьями и в самом деле оказался не крутым. С него хорошо было видно скопище палаток, поставленных внизу.

Я вдохнула в грудь побольше воздуха и понеслась вниз. Где-то на середине прямо из-под ног вылетела птица, прятавшаяся в негустой траве, и на лету назвала меня самым ругательным птичьим словом на свете. Я попыталась было извиниться, оторвала взгляд от земли, споткнулась и кубарем покатилась со склона; вслед мне несся злорадный смех треклятой птицы. Но надо быть справедливой, все-таки это я едва не пробежалась по ней и у нее были все основания для недовольства.

Когда я наконец упала на спину, небо закружилось, играя пушистыми клочьями облаков. Пришлось закрыть глаза, но даже в темноте облака неслись по кругу, на этот раз в форме цветастых вспышек. Пережидая их, я на несколько секунд не то уснула, не то просто отключилась; во всяком случае, голос, прозвучавший рядом, донесся до меня как бы из темноты.

– Живая? – спросил он.

Еще не выйдя из своего забытья, я сонно что-то прощебетала, пытаясь дать понять – я вполне живая, во всяком случае с того времени, как встретила тебя.

– Что с ней? – послышался другой голос.

Я открыла глаза и села, щурясь от золотистых лучей закатного солнца. Рядом находились пожилые мужчина и женщина, которые удивленно на меня таращились. Они были одеты в походную одежду, довольно чистую, но старую, будто изношенную за долгие годы непрерывных путешествий.

– Ты в порядке? – спросила женщина. Она говорила по-английски.

– Да. – Я уверенно кивнула.

– Что ты здесь делаешь?

– Мешает другим жить своей жизнью, – проворчала откуда-то виновница моего падения.

– Помолчи, – раздраженно ответила я.

Мужчина и женщина переглянулись.

– Неужели ты Птицелов? – Глаза мужчины расширились от восторженного удивления.

– Ну да. Я упала из-за птицы, – объяснила я и поморщилась от гневного вопля, сообщившего мне, что я сама виновата. – Вы не приготовите мне кофе?

– Конечно, – сказала женщина. – Птицелова мы всегда рады пригласить в гости. Пойдем! Можешь встать?

Я встала, выяснила, что если и ушиблась, то совсем чуть-чуть, и направилась за новыми знакомыми к лагерю.

Он был разбит у самой горы – за дальними палатками виднелись ступенчатый подъем и несколько пещер, похожих на разинутые пасти. В них, кажется, тоже жили люди или занимались там некими делами – во всяком случае, рядом со входами лежали разнообразные вещи, а из пещеры повыше показывали дивный спектакль чьи-то длинные бледные руки, рисующие в воздухе плавные формы.

Среди палаток было довольно много людей – мужчин и женщин, взрослых и детей. Каждый занимался своим делом – кто стругал дерево, кто мыл посуду, кто готовил, кто рисовал. Одна женщина читала толстенную книгу, завернутую в непромокаемую обложку, и что-то выписывала из нее в почти такую же толстую тетрадь, а ее соседи выглядели еще удивительнее: потягивая из походных кружек кофе, они стучали по клавишам ноутбуков, поставленных на колени. Как дурно сочеталось это с фантастическим природным пейзажем!

Моя сопровождающая заметила, что я не могу взять в толк, как так можно, и улыбнулась:

– Мы природой вдоволь налюбовались! И продолжаем любоваться каждый день. Но у нас много работы с внешним миром, а с этим без техники не разобраться. Да и удобно иметь всякое такое.

– А, так вы тут давно! – сказала я.

– Очень давно. Считай и не высовываемся отсюда уже сколько лет. Так, в город – за продуктами, генераторами, – и обратно.

– Так разве можно? – простодушно удивилась я.

– Если очень захотеть – все можно, – сказал мужчина. – Наш… начальник человек такой, сумел все устроить. Но мы платим за это и не безобразничаем тут. Даже за порядком следим. Не мешаем никому, в общем. И в крайности он нам не позволяет впадать. Город рядом, если непогода сильная или заболел кто – уходим ненадолго.

– Неспроста они тебе все это рассказывают, – прошелестела вдруг из кустов птица – похоже, та самая, что заговорила со мной первой при входе в парк.

Я молча кивнула, хотя и не знала, видит ли она меня. Почему-то расхотелось показывать, что я Птицелов.

А между тем многие в лагере, продолжая заниматься своими делами, бросали на меня пристальные взгляды.

– Я только за кофе, – поторопилась я объясниться.

– Это Птицелов! – объявила женщина во всеуслышание. – Примем ее как следует. – Она сделала паузу, словно собиралась произнести нечто необыкновенное, и торжественно выговорила: – Принесите турку, кофе и кориандр.

– И корицу, – добавила я совсем не торжественно, просительным тоном. – Спасибо.

Я присела на расстеленный на траве плед и вскоре уже попивала ароматный кофе, казавшийся во стократ вкуснее оттого, что он был приготовлен на огне от сухих веток, а выпивался на свежем воздухе, среди легкомысленного птичьего щебета и природного многообразия.

Люди продолжали не таясь смотреть на меня, словно я была невесть каким дивом дивным.

– Ну, что вы молчите? – спросила я в перерыве между глотками. – Скажите же что-нибудь.

Но они молчали, продолжали работать и смотреть. Я будто снова оказалась на троеградском кладбище, в тихом окружении мертвых, только вот досада – рядом не было Старого Чтеца, чтобы проводить меня к выходу.

Что-то вдруг заставило поднять голову и бросить взгляд на холм, с которого я так неудачно скатилась. Расстояние было порядочным, но все же показалось, что я вижу на фоне деревьев неестественно темный стройный силуэт. Возможно, Чтец все-таки был поблизости.

Неожиданно рядом с ним появился еще кто-то. Они, видимо, заговорили друг с другом. Я прищурилась; рука, в которой я держала кружку, дрогнула. Нельзя было сказать наверняка, но облако светлых волос над длинным темным одеянием не могло не напомнить о твоем Ангеле.

Мне стало страшно. Что он мог делать здесь, подумала я, в такой дали от тебя и такой близости от меня? Обучал и сопровождал ли он всех Чтецов или нет, каким странным было его появление в Кахуранги!

Я допила кофе и резко встала, твердо намеренная подняться на холм и выяснить, что к чему. Но женщина удержала меня за руку, заставила снова сесть, и на меня посыпались вопросы со всех сторон, словно кто-то наконец дал людям разрешение говорить. Как мое имя, откуда я, сложно ли говорить с птицами… Рассеянно отвечая, я в какой-то момент снова бросила взгляд на холм. Но там уже никого не было.

Когда обыденные вопросы иссякли, люди начали откладывать свои дела и становиться в очередь. Ко мне подходили и взрослые, и дети, и каждый задавал вопрос – теперь уже не мне, а птицам. От меня требовалось получить ответ и перевести его. Дело было утомительным, людей собралось много, с два десятка человек вышли из пещер, и только в верхней чьи-то руки продолжали дирижировать невидимым оркестром.

К счастью, птицы охотно пошли на контакт и почти не приходилось отправлять какую-нибудь пичугу на поиски ответчика. Узнав, что за мероприятие организовали люди Учителя, подтянулись всевозможные птицы: голуби, крапивники, камышовки. Высунулся из кустов пугливый киви, соизволил прилететь даже гордый кеа.

Вопросы были самые разные: от того, кто повинен в расхищении запасов (виновным оказался киви, который покаялся в своем преступлении и был единогласно прощен) и что надо сделать, чтобы такое не повторялось, до простых и сложных орнитологических уточнений, большую часть которых задали дети. Чтобы составить представление, как это все проходило, стоит сказать только, что кеа на вопрос о том, как работают его крылья, хрипло хохотнул и попросил у семилетнего малыша сначала объяснить, как работают его руки. Птицы не особенно задумываются о своем организме, как и люди – о своем; и уж тем более они не любят рассказывать, как и что у них устроено. Мало ли куда попадут эти сведения!

Я порядком утомилась: получив ответ на интересующий вопрос, люди возвращались к концу очереди и ждали момента, когда смогут подойти снова. Это продлилось до глубокой ночи. Я держалась только благодаря тому, что мне постоянно подливали кофе да пару раз сунули в руки многоэтажный бутерброд. Однако полноценного перерыва мне не выделили, поэтому приходилось быстро-быстро жевать, пока очередной человек выговаривал вопрос или пока птица давала ответ.

Навалилась жуткая усталость, поэтому, когда чей-то голос громко велел всем отправляться спать и люди неохотно начали расходиться, я готова была упасть и уснуть там, где сидела. Но меня взяли под руки и повели в пещеру. Мне совсем не хотелось туда заходить, однако спорить и тем более сопротивляться не было сил.

Мне грезилось, что мы шли очень долго, петляя по мрачным проходам, напомнившим мне злосчастные Коридоры, пока не вышли в неожиданно теплое, слабо освещенное место. У каменной стены лежала постель, она была довольно мягкой и очень теплой. Не раздеваясь, я уютно закуталась в одеяло и окончательно провалилась в сон; мне снились не Коридоры, а улица Ангела Разиэля, где свиристели, облепившие голые ветви деревьев, невозмутимо смотрели на чернокрылого ангела, который тащил за собой по грязной талой воде мертвое тело в длинном сером пуховике, чтобы оставить его здесь навсегда. А потом я увидела тебя, стоящего поодаль, на сухой земле, ты демонстративно отвернулся и глядел в сторону. Мне приснилось, что тело в пуховике – мое, а ты не смотришь и не хочешь слышать моего крика; стало так страшно и больно, что я закричала как могла сильно и проснулась.

– Тебе приснился кошмар?

Спрашивал мужчина, с головы до ног завернутый в черную мантию. Он сидел чуть поодаль, на камне, накрытом вышитой подушкой, и не показывал своего лица.

Я огляделась и вспомнила, что я в пещере. Стены вокруг были каменными, но внутри чисто и тепло, имелся очаг и даже полки, на которых громоздились разные сосуды и книги. Ни дать ни взять убежище сказочного чародея или средневекового алхимика, скрывающегося от инквизиции.

– Похоже на то, – сказала я. – Мне снился ангел с черными крыльями. А вы Учитель?

– Да. Так меня здесь называют.

Он встал, отошел и бросил кому-то пару слов – насколько я расслышала, сказал, чтобы нас с ним не беспокоили. Когда он вернулся, то скинул капюшон. Под ним оказался мужчина средних лет, с небрежно остриженными темными волосами и серыми глазами. Мне показалось, что посмотрел он на меня чересчур ласково для могущественного и неприступного Учителя.

– Ты узнаёшь меня? – спросил он.

Я всмотрелась в него и нашла в его чертах что-то знакомое.

– Вы, наверное, один из моих отцов, – неуверенно проговорила я. – Кажется, самый первый.

– Да, – кивнул Учитель. – Я твой первый отец, а ты моя первая дочь. Теперь у меня много детей. Некоторые из них старше меня!

– А у меня много отцов, – поделилась я. – Только они не все сразу, а по очереди.

– Я понял. Свято место пусто не бывает! – Он улыбнулся и протянул мне чашку с каким-то напитком. – Зачем ты пришла сюда?

Думая, как лучше ответить, я сделала глоток пряного настоя. Он был горячим и вполне вкусным. Я мыслила так: о ключе говорить нельзя, а перебраться «на ту сторону», как сказал Амбросио, надо. Значит, можно сослаться на Мейстера Экхарта. Но кто знает этого человека! Вдруг я случайно выдам то, что выдавать нельзя?

И я сказала:

– Мне нужен Оуэн.

– Это Оуэн.

Тогда я уточнила:

– Я ищу Страну Моа.

– Вот оно что! – Учитель потер подбородок, поросший щетиной. – А откуда ты узнала о Стране Моа?

– А я о ней и не знаю, – призналась я. – Просто раз есть моа, должна же у них быть своя страна, правда?

– Да… Да, это так. – Учитель вздохнул и покачал головой. – Только вот моа давно вымерли, так все думают.

Он подошел к полкам, схватил было книгу, но тут же поставил ее обратно. Затем взял какой-то кувшинчик и тоже сразу вернул на место. Это повторилось несколько раз, пока он наконец не вернулся и не сел напротив меня, так ничего и не принеся.

– Понимаешь, Антонина, вот как оно вышло-то, со Страной Моа… Я, когда жил с вами, с тобой и твоей мамой, очень страдал. Не из-за вас, а от Незнания. Оно выедало меня изнутри. Я прочел много книг, пытаясь узнать о мире, но вскоре понял, что этого недостаточно. И отправился в путь… Я много где был, много что видел и слышал. Но все, что я узнал, – это то, что мир не такой, каким должен быть. И вот отчего мое смущение… И не только мое – многие это чувствуют… Я продолжил поиски и нашел, как можно все поправить. Не хватало только ключа. Я не мог его найти, потому что не представлял, что искать. Мне только удалось узнать, что другие тоже ищут ключ, и некоторые способны его найти – их называют Искателями. Но я не был Искателем и не знал никого, кто мог бы им быть. И тогда я вернулся домой, растерянный и пораженный. Я просто не знал, куда мне еще идти.

Учитель тяжело вздохнул, затем улыбнулся так, словно вспомнил нечто очень приятное.

– Но я не успел дойти до квартиры! По пути я случайно увидел девочку. Это была такая хорошенькая светловолосая малышка. Можешь себе представить, где я ее увидел? Она рылась в куче мусора. Я подошел и спросил, не потеряла ли она что-нибудь. Она ответила, что нет, но что ей необходимо найти ключи. Я спросил, зачем они ей, а она сказала, что не знает, просто должна найти, и потребовала у меня ключи. Я нашел ключ от нашей старой квартиры, протянул его ей, она сказала, что это не тот, но она все равно оставит его себе… Ее звали Лилия. – На мгновение лицо Учителя болезненно перекосилось, но он продолжил ровным голосом: – Она убежала, а я замер, от удивления не мог даже с места двинуться. Запоздало до меня дошло, что она – тот самый Искатель. Она знает, как выглядит ключ, и может его найти! Я забыл о возвращении домой и стал ее искать. В конце концов мне это удалось… Но когда я ее нашел, она лежала в траве без движения, с залитым кровью личиком, и ладошки у нее тоже были в крови. Какой-то человек убегал от нее со всех ног – видимо, я его напугал… Я не поверил в трагедию, наклонился над бедной девочкой и увидел, что она дышит, жива. Тогда я забрал ее к себе. Она не была серьезно ранена и быстро поправилась. Мне удалось вывезти ее сюда, но тогда у меня не было здесь ничего – ни дома, ни власти. Я пробрался с ней сюда, в Кахуранги, к этой самой горе.

– Ты забрал чужого ребенка, – сказала я.

– Потом я это понял, а до тех пор думал, что она беспризорница. Да и сейчас частично думаю так же. Какие родители позволят, чтобы ребенок один бродил по городу и рылся в мусоре в поисках каких-то ключей?.. Так она стала моей дочерью. И я решил, что она найдет ключ здесь, где-нибудь поблизости от двери, ведь где дверь, там и ключ должен быть, верно? Кажется верным, но все оказалось иначе. Мы с ней нашли Страну Моа, а вот ключ не нашли. Она не помнила, что с ней случилось и что было до этого, – весь тот день просто выпал у нее из головы. Но это не давало ей покоя, и после того как поиски здесь не увенчались успехом, она особенно пыталась вспомнить… И наконец у нее получилось. Каким глупцом я был! Оказывается, она уже давно нашла ключ. Он был где-то там, на нашей родине. Теперь нужно было вернуть его.

Учитель снова болезненно поморщился.

– Я не хотел отпускать ее одну. К тому времени нас уже было много, я призвал к себе тех, кто, как и я, чувствовал несовершенство мира и хотел это исправить… Мы все очень переживали за нее. И все же рискнули. Она утверждала, что не пропадет. Но пропала! Сначала она посылала сообщения… Что нашла нужного человека, что пытается через него найти ключ. Наконец она сказала, что все получилось и она возвращается… И с тех пор о ней никто ничего не слышал.

Тут он оборвал себя на полуслове и пристально посмотрел на меня.

– Ты ведь что-то знаешь о ней, – сказал он почти утвердительно.

Я не смогла ответить – во мне бушевала буря эмоций. Как мне было больно за тебя! Знал ли ты об истинном намерении Лилии? Вероятно, да, но открытие наверняка свалилось на тебя слишком поздно, вместе с ворохом стрел, располосовавших твое лицо множеством шрамов, – иначе все закончилось бы по-другому… Но даже если и нет – как подло было вот так войти в твою жизнь ради какого-то ключа, пусть от него и зависело благополучие мира. Что такое мир в сравнении с твоим счастьем?

– Только скажи, вернется она или нет, – попросил Учитель.

Мне вспомнилось полуразложившееся тело, утопающее в талой воде, и я решительно ответила:

– Нет, не вернется.

Учитель понурился, и мне даже стало немного жаль его.

– А почему вы решили, что я знаю о ней? – попыталась отвлечь его я.

Учитель вместо ответа снова подошел к полкам, взял маленькую шкатулочку, открыл ее и показал мне ключ. Точь-в-точь такой же, какой был у меня. Вернее, и я поняла это в следующую секунду, это и был мой ключ.

– Вы вытащили его у меня, пока я спала? – Я была возмущена до глубины души.

– Нет. Он лежал рядом с тобой, у склона. Мои дети подумали, что ты свалилась нам как некое приложение к нему. – Учитель улыбнулся. – И я думаю, что так и есть! Ведь ты Птицелов, а наш Птицелов, к прискорбию, умер с год назад, и мы еще не нашли другого. Мы получили ключ – и тебя!

– Ничего вы не получили, – возразила я. – Вы похититель, вор и не знаю уж, кто еще, ключ вам не принадлежит, и я сразу же уйду, как закончу здесь свои дела.

– Нет, ты останешься со мной. Ты ведь моя дочь, самая настоящая.

– Разве вас волнует, настоящая или нет? – Его слова, признаться, меня несколько удивили. – Сколько чужих детей вы присвоили, и вдруг важно, что я – самая настоящая.

– Нет, это неважно. – Учитель ничуть не смутился. – Я сделал лучше для них и никого не принуждал силой. Я наблюдал за ними и брал их к себе после долгих размышлений. Когда-нибудь они станут – многие уже стали – лучшими версиями себя. А чего бы добились их родители? Они либо бестолково потакали их пристрастиям, либо пытались пресечь их. Страшно подумать, скольких Чтецов, Птицеловов и Искателей они погубили! Родители должны помогать развивать таланты, дарованные их детям, а не губить их. Поэтому за дело взялся я. Если бы я знал, что у тебя талант к птицеловству, я бы и тебя забрал к себе.

– У меня нет «таланта к птицеловству»! – Я возмущенно фыркнула. – Просто я Птицелов, и с этим ничего не поделаешь.

– Да? Это даже лучше! – Учитель расплылся в глупой восторженной улыбке. – А я и не знал. Когда ты была маленькой, этого не было заметно… Видишь ли, многих детей нам удалось обучить кое-чему. Они разбираются в птицах, могут с ними общаться – хотя и не так, как ты, – читают книги на разных языках и легко находят самые разные вещи. Один юноша, которого я воспитал, сделал поразительные успехи и стал почти настоящим Чтецом. К сожалению, он нас покинул…

– Умер? – Я посочувствовала почти настоящему Чтецу.

– Нет. Однажды, когда мы были в другой стране, с ним заговорил какой-то человек. Очевидно, он его куда-то увел. Мы искали его, но безрезультатно.

– Этот человек был рыжим, с бородой, в толстых очках? – догадалась я.

– Ты его знаешь?

– Не то чтобы знаю, – ответила я, – но он троеградец. И ваш несчастный Чтец при нем.

– Ты очень много знаешь, Антонина. Я так этому рад. Потом мы обязательно поговорим об этом. А сейчас нам надо завершить твое принятие в нашу семью.

Он сунул ключ в карман и сделал шаг ко мне. Я собиралась встать и громко повторить, что не собираюсь здесь оставаться и что он должен вернуть мне ключ, но он вдруг буквально накинулся на меня и повалил на постель, где я так уютно спала. Когда меня с размаху бросили на нее, она уже не показалась такой мягкой; я сильно ушиблась.

Я не сразу поняла, что он пытается сделать, и только когда мое пальто отлетело прочь, а грубые руки, совсем не похожие на твои, стали пытаться сорвать с меня свитер, я осознала, что нахожусь в минутах от страшного и непоправимого. Ужас и отчаяние выплеснулись вместе с громким призывом о помощи, но Учитель, прижав меня всем своим телом и тяжело дыша, хрипло проговорил:

– Успокойся, Антонина! Никто не придет. Они знают, что здесь должно произойти. Они все прошли через это. В этом нет ничего страшного – это для того, чтобы стать семьей в высшем смысле этого слова.

«Ни один человек снаружи не прибежит на мой крик», – пронеслось у меня в голове. И тогда я закричала иначе. Это был пронзительный писк – зов, который я никогда не издавала прежде, зов, которым птицы зовут на помощь не только свою стаю, но вообще всех птиц, кто способен помочь. Люди понятия не имеют, что он существует; что по такому зову может прилететь ястреб, чтобы спасти галчонка, или не в меру храбрый воробей, чтобы помочь соколу.

Но для меня этот спасительный крик был бесполезен. Я находилась в глубине пещерного лабиринта, и, конечно, ни одна птица не могла услышать мой вопль.

Я стала вырываться всеми силами, которые были мне доступны, и Учителю очень скоро это надоело. Он схватил меня за плечи, резко поднял и опустил, и так дважды. Оба раза я сильно ударилась головой о каменный пол, и мое сознание помутнело.

А потом все слилось; дыхание Учителя, шорох и шелест, плеск крови внутри, чей-то пронзительный голос, стук камней, речь, льющаяся чарующей песней.

– …Очнись, девочка, ну же.

Голос говорил по-немецки, но как-то странно, и это вызвало у меня такое любопытство, что я заставила глаза снова видеть.

Надо мной склонился человек в черном плаще с капюшоном, совсем как у Учителя, но это был не он. Этот неизвестный стоял совсем близко от меня, однако я не могла разглядеть его лица, только нижнюю его часть, что виднелась из-под капюшона.

– У меня голова болит, – пожаловалась я.

– Это ничего, – ободрил человек. – Это пройдет. Давай я помогу тебе сесть.

Он мягко, но крепко взял меня одной рукой за локоть, другой – за плечо, и ловко помог мне сесть. Руки у него были ужасно холодные, но ласковые.

Я отметила, что полностью одета и чувствую себя вполне неплохо, если не считать боли в затылке, которым я ушиблась, а это значило, что кто-то остановил Учителя раньше, чем он совершил очередное свое злодеяние.

– Вы мне очень помогли, – сказала я.

– Не я, – признался человек. – Я бы хотел, но слух, скорость и сила у меня уже не те. Это он тебе помог, а я просто подоспел следом. – Он кивнул назад и отодвинулся.

Что за невероятную картину я увидела! У меня сперло дыхание.

Учитель лежал на полу, раскинув ноги и руки. Стук, разносившийся по пещере, издавал большой клюв – над распростертым телом стоял огромный моа, который клевал его, безжалостно вырывая куски мяса.

Я потрясенно уставилась на человека рядом и благоговейно прошептала:

– Вы Мейстер Экхарт!

– Да, – кивнул он.

– Я вас очень люблю, – не мудрствуя лукаво, призналась я. – А можно мне поблагодарить этого моа?

– Можно, когда он доест. Подождем.

Он присел рядом со мной и сказал так:

– Это один из принцев Страны Моа, совсем еще молодой, но он наверняка будет следующим королем!

– Но, Мейстер, – удивилась я, – разве не вы король моа?

– Я был им когда-то. Но только потому, что им надо было помочь. Я подготовил преемника и выбросил скипетр своей власти подальше отсюда. И хотя я до сих пор помогаю им советом и делом, они могут справиться и без меня… Посмотри на этого принца! Как только он услышал твой крик, сразу помчался сюда. Такими и должны быть настоящие Короли и Учителя. Но тем лучше, что все так получилось; этот человек мог не только навредить твоему телу и разуму, но и не пустить тебя на ту сторону, а это было бы скверно. Он говорит, что хочет освободить мир, но у него были свои представления об освобождении. Скверно бы было, окажись ключ у него в руках!

Принц Моа тем временем выпрямился в полный рост. Ему приходилось пригибать голову, чтобы не стукнуться о потолок пещеры – таким большим он был.

С помощью Мейстера Экхарта я поднялась, сделала несколько шагов и опустилась на одно колено.

– Спасибо тебе, Принц Моа, – сказала я.

– Береги себя, Птицелов, – ответил он, еще чуть наклонив голову.

Я потянулась вперед, подняла ключ, выпавший из кармана Учителя, и выпрямилась.

– Мы отведем тебя в Страну Моа, – сказал Мейстер Экхарт. – Пойдем.

– Пойдем, – согласилась я.

Пальто я оставила на полу, но сумку взяла с собой.

Принц Моа пошел вперед, сгибая свою длинную шею, чтобы не задевать головой потолок. Мы с Мейстером Экхартом последовали за ним.

Из пещеры, где были мы с Учителем, вел довольно узкий проход. На протяжении нескольких десятков метров он изгибался, затем расширился. Мы пошли по широкому и высокому коридору, свернули влево, потом направо, снова направо, влево… Как это напомнило блуждания по моим Коридорам! И хотя это были не они, от этой похожести чуть кружилась голова. Я понимала, что никогда не найду дорогу обратно.

– Не бойся, – сказал мне Мейстер Экхарт. – Мы, конечно, проводим тебя, когда будешь возвращаться.

Я замешкалась, потом благодарно улыбнулась. Надеюсь, ты не осудишь меня за мимолетное желание остаться в Стране Моа с ее прекрасным принцем и Мейстером Экхартом до самой смерти, а может, и навсегда, – остался же здесь наш Мейстер! Но мысль о тебе напомнила: я просто не могу не вернуться. Куда бы меня ни занесло, без тебя мое существование снова станет невыносимым, ведь ты мне нужен как воздух.

Наконец повеяло свежим ветерком, впереди засверкали лучи света, не без труда дотягивающиеся до гладких камней. Я вышла из пещеры следом за Принцем и Мейстером, и от увиденной картины у меня перехватило дыхание – такой прекрасной она была.

Мы стояли довольно высоко, а внизу, у подножья горы, раскинулась дивной красоты зеленая долина, разрисованная ярко-синими реками. Эти чудесные извилистые линии местами припорошил невесомый серебристый туман. Там росли кусты и деревья, увешанные тяжелыми плодами, и вокруг них расхаживали моа – кто важно, кто со скучающим видом, а кто и с суровым. Какими же огромными они были! Принцу я едва доставала до бедра, но некоторые из тех, что расхаживали внизу, были гораздо больше.

Я бы могла любоваться этим пейзажем бесконечно, но меня отвлек Мейстер Экхарт. Он сказал:

– Тебе нужно пройти через эти земли и направиться дальше. Принц поможет тебе.

Принц Моа опустился передо мной. Я растерялась, однако Мейстер Экхарт протянул мне руку, и когда я вложила в нее свою ладонь, подтолкнул к Принцу. Мне было ужасно неловко, но поскольку они оба этого хотели, я с помощью Мейстера взобралась на спину Принца. Он тут же выпрямился, и я, с трудом сдержав крик, ухватилась за его шею.

– Он побежит быстро, как ветер, – сказал Мейстер. – Но не бойся, он не даст тебе упасть. Удачи тебе, Птицелов!

– Спасибо, Мейстер! – Я бы поклонилась ему, но уж больно страшно было пытаться сделать это на такой высоте, поэтому я просто кивнула.

Принц Моа стал спускаться, и делал он это пугающе быстро. Я прижималась к его шее. Шелковистые перья приятно скользили по щеке, но под ними чувствовались изгибы мышц – твердых и налитых силой, как книги, запечатлевшие в себе обрывки мира Моа.

Мы спустились с горы, и Принц побежал еще быстрее. Но все-таки я успевала рассмотреть, что происходит в стране. Трава здесь и впрямь оказалась зеленее некуда, ручьи – насыщенно-синими или кристально прозрачными. Однако сверху картина казалась обманчиво мирной!

Еще издали я увидела, как два моа начали толкать друг друга, и почти сразу к ним присоединился третий. То один, то другой разражался криками, которые становились все громче. Я вспомнила, как Принц вырывал мясо из тела Учителя, и испугалась, что вот-вот эти птицы примутся за старое, а именно – начнут калечить друг друга.

Но когда Принц пробегал мимо них, я увидела, что подоспели еще два моа – гораздо выше первых. От их пронзительных криков у меня зазвенело в ушах, а в душе все содрогнулось. Незадачливая троица тут же понурилась и разбежалась.

– Это стражи, они следят за порядком, – сказал мне Принц, не сбавляя скорости.

– А если бы те трое напали на стражей? – спросила я.

– Тогда их бы покарал король, – объяснил Принц.

Его слова меня успокоили. Страна Моа была в надежных руках!

Когда мы проносились мимо, некоторые птицы отвлекались от своих занятий и провожали нас взглядами. Я приятно удивилась: они как будто были совершенно спокойны и разве что чуточку любопытны, но совсем не возражали против моего присутствия. В какой-то момент мы миновали еще одну шумную компанию и рослого стража; Принц чуть замедлил бег, и я, признаться, напряглась, но страж, увидев меня, кивнул в знак уважения. Я ответила тем же.

Принц прочувствовал мое настроение и сказал, что они, моа, не ненавидят людей и давно простили их кровожадность, просто не хотят их видеть в этих пределах, дабы зря не подвергать опасности гармонию своего королевства; но против присутствия добрых людей, тем более Птицеловов, они ничего не имеют, а тех, о ком хорошо отзывается сам Мейстер, они особенно рады приветствовать.

Вскоре моа стало значительно меньше, и вот уже последние две птицы лениво прохаживались меж пышно разросшихся кустов. Дальше простерлось пустынное, бесплодное место, а за ним широкая гора угнетающе-темного цвета, как будто груда камней растеклась под действием дьявольского пожара. На ней ничего не росло, и даже у ее подножья не наблюдалось ни зелени, ни живых существ.

Здесь Принц остановился и опустился на землю. Я неловко сползла с его спины. С непривычки от такой езды мышцы наполнились неуверенностью и слабостью.

– Дальше тебе придется пойти самой, мы не заходим за эту гору, – сказал Принц.

– Хорошо, а куда именно? – спросила я.

– Обойди гору с этой стороны, так делал тот, что называл себя Учителем, – пояснил Принц.

Я поблагодарила его, низко поклонилась и поторопилась скрыться с его глаз. Он мне очень нравился, этот моа, но все-таки порядком смущало, что он настоящий принц – особенно после того, как я проехалась на его спине!

В этих местах не существовало ни одной тропы. Идти по голой земле было легко, разве что не очень приятно, поэтому первую четверть пути я прошла быстро и ничего не опасаясь – вокруг, чувствовалось, не было не то что души, но даже самого простейшего организма.

Однако стоило мне обогнуть гору, и все разительно поменялось.

За мертвой глыбой черного камня оказались настоящие джунгли. Деревья и кусты росли так тесно, что их ветви сплетались друг с другом и нельзя было даже сразу понять, как проникнуть в эти дремучие тропики. Из них доносился мерный гул. Мне стало жутко от этого звука, монотонного и зловещего. Я была почти уверена, что стоит забраться в тесные и влажные заросли, как я тут же натолкнусь на Бааль-зевува в окружении своих подданных, чего мне, понятно, совсем не хотелось.

В слабой надежде обойти джунгли я стала забираться на гору и где-то на середине окинула взглядом заросли. Увы, они простирались далеко-далеко – в обе стороны и вперед, до самого горизонта.

Вздохнув, я присела на камень и подумала, что хорошо бы все-таки со мной пошел кто-нибудь – хотя бы тот другой Чтец, Амбросио.

Тут и вспомнилось – он дал мне карты из книги. Я нашла их в сумке и внимательно рассмотрела.

Хорошо оказалось то, что это были действительно нужные карты. Плохо – что необходимо все-таки пройти через джунгли. На листах бумаги я увидела и гору Оуэн, и Страну Моа за ней, и Черную гору, и Топкие джунгли, и цель, любезно обозначенную кружочком, – прямо в сердце этих самых зарослей.

В конце концов я решила, что быстрее пройду – быстрее вернусь. Соскользнув с горы, сверилась с картой, нашла узкий проход слева и, задержав дыхание, как будто перед прыжком в воду, вошла на территорию Топких джунглей. Жужжание громче не стало, но неуловимо изменилось, стало тревожным и недовольным.

Если мой первый отец и сделал что-то хорошее, так это умело проложил путь. Теперь ориентирами мне служили отметины на стволах деревьев, а схемы, которые он составил для книги, оказались незатейливыми и понятными. Приписка в самом низу, несколько раз подчеркнутая Амбросио, гласила, что единственный способ справиться с проходом через джунгли – ни в коем случае не искать источник жужжания и вообще не обращать на него внимания, как если бы его совсем не было.

Задача непростая: непрекращающийся звук надоедливо врывался через уши в голову и давил на сознание, но я старалась не обращать на него внимания, даже когда головокружение начало валить меня с ног. Держась за ветви кустов и деревьев, я пробиралась все дальше в указанном направлении, думая о тебе, вспоминая твой голос, разносившийся по кладбищу.

И вдруг звук смолк! Я словно очнулась. Сама того не заметив, я вышла из зарослей на огромную поляну, посреди которой лежали руины, потемневшие от времени и сырости.

Я обошла их кругом. Было похоже, что когда-то здесь высилось большое здание. Рядом во влажной траве, уже совсем незаметные, таились следы еще нескольких строений.

Карты говорили, что я добралась до цели. И я уже знала, что ждет меня там, внизу. Захотелось заплакать от бессилия и желания бросить все и побежать обратно, а потом вернуться к тебе! Если честно, я была готова сдаться и поступить именно так; но мне вспомнилось, как Принц Моа сказал, что обо мне хорошо отзывался сам Мейстер Экхарт. Вот уж кого я не могла подвести! Поэтому пришлось набраться храбрости.

Я взошла на развалины здания и с трудом откатила несколько камней. Почти сразу увидела тонкий металлический люк в полу, подцепила его пальцами и подняла. Вниз вела лестница.

Я спустилась по ней и оказалась в Темных Коридорах.

Помнишь, когда ты впервые угостил меня кофе, я рассказывала тебе о своих беспробудных блужданиях? Теперь я оказалась в них наяву, и это почти ничем не отличалось от моих многодневных снов. Разве что тьма была кромешная, ни зги не видно, я даже не могла разглядеть каменные плиты и начала лестниц. Что мне было делать? Я просто закрыла глаза и пошла вперед, сначала медленно, потом быстро, а потом побежала со всех ног! Я сама не верила в то, что происходит, но в голове у меня рисовались коридоры и лестницы, по которым я так долго блуждала, и я смело неслась по ним и ни разу не ошиблась; когда мысленно я видела лестницу и заносила ногу, она опускалась на первую ступеньку, когда лестница в уме заканчивалась, она заканчивалась и в реальности. Я не ошибалась с поворотами и не открыла глаз даже у злосчастной стены, с которой меня связывал самый страшный кошмар.

Здесь не было невидимого преследователя, он остался в снах, во всяком случае хотелось в это верить. Да и чувствовала я себя тут гораздо лучше, чем в Топких джунглях с назойливым жужжанием.

Я вытянула руки и ощупала стену. Вспомнила указание Валькирии и повернула налево. Меня ждала лестница, ведущая вниз, и я была даже рада, что закрыла глаза, хотя и в уме темнеющий проем выглядел жутко…

Лестница оказалась длинной. Спустившись, я сделала с десяток неверных шагов и остановилась. Сюда мне забредать еще не приходилось, я понятия не имела, что ждет меня дальше, но теперь догадаться было нетрудно. Передо мной находилась дверь. Невообразимо тяжелая, больше похожая на каменную стену, но все-таки дверь, – потому что это был правильный путь и потому что сбоку нашлась замочная скважина.

Я вытащила из кармана ключ, вставила его в замок, повернула семь раз и вытащила. Послышался тихий скрежет. Когда он смолк, я поняла, что могу идти дальше – преграда исчезла с пути.

Темнота чувствовалась кожей. Ощущение опасности выплыло мне навстречу и покрыло снаружи и изнутри вязкой холодной пленкой. Дыхание само собой участилось. По сознанию расползлась тьма, и я подумала, что не будет большой разницы, открою ли я глаза или оставлю их закрытыми. Готовясь встретить темноту взглядом, я подняла веки и не сдержала крика, который, впрочем, намертво застрял в горле.

Прямо передо мной из тьмы выступало белое лицо, испещренное черными линиями, выписывающими непонятные знаки. Его обрамляли гладкие светлые волосы, скользящие по оголенным плечам и теряющиеся где-то в перьях сложенных черных крыльев.

Я не без труда узнала твоего Ангела, но от этого мне не стало легче. Он смотрел на меня совсем не добро.

Не сводя с меня глаз, он расправил крылья и отступил назад, в темноту. Я последовала было за ним – надо же как-то добраться до цели! – однако что-то (быть может, мимолетная мысль – зачем он расправил крылья?) заставило меня сперва попробовать путь ногой. И я едва не провалилась в пустоту.

Часто-часто дыша от пережитого страха, я отшатнулась, оступилась и плюхнулась на каменный пол. Потом села на колени, подползла к самому провалу и протянула вперед руку – так далеко, как только могла, – но нащупала лишь воздух. Слабый ветерок веял откуда-то из недоступной дали, и я поняла, что до другой стороны мне не добраться.

– Помоги мне! – позвала я.

В ответ донесся едва слышный шорох крыльев. Твой Ангел ушел, оставив меня одну в темноте.

Я легла на пол, свернувшись калачиком, и расплакалась.

Как выразить словами, в чем была причина моего плача? Я испугалась твоего Ангела и того, что чуть не упала в пропасть; я впала в отчаяние, потому что мой путь прервали самым безжалостным образом. Я не могла пересечь провал, я даже не видела, где он заканчивается.

Но я ни минуты не сердилась на твоего Ангела. Он хотел оставить меня здесь, чтобы я не угрожала твоим стенам. Как можно злиться на это? Он был готов обречь на страдания целый мир – и все ради тебя одного. Мы не могли быть врагами, потому что любили тебя одинаково сильно, пусть и разной любовью.

Не знаю, сколько я пролежала в темноте. Мне показалось, что бесконечно долго – дни и недели. Начали грызть жажда и голод, но я и подумать не могла о возвращении. Ведь от меня так много зависело, нельзя было просто повернуть назад.

В конце концов, когда тьма уже настолько напитала мое тело, что я казалась себе ее неотъемлемой частью, я подумала: не один же в мире твой Ангел! Наверняка найдется и другой, который мне поможет. И я позвала, веря всей душой, что кто-нибудь да придет.

Прошло еще несколько часов, во время которых ангелы наверняка совещались, кому именно следует явиться на мой зов. Затем послышались знакомые звуки, призрачные и все-таки уловимые – мелодичная птичья трель…

Я закрыла глаза, прислушиваясь к словам, но через несколько минут они стихли. Зато совсем рядом со мной раздался голос, говоривший на человеческом языке.

– Пойдем, я тебя провожу, – сказал он.

Я поднялась и только тогда открыла глаза – осторожно, боясь, как бы меня снова не испугал суровый лик, изборожденный чернильными заклинаниями. Но этот ангел совсем не походил на твоего. У него были медные волосы и печальное сероватое лицо. Крыльев я у него не увидела, но из-под волос виднелись рыжие перья, сливающиеся с густыми медными прядями, так что он походил на птичьего бога или Симурга – того и гляди рассыплется на тридцать птиц. Этот образ замечательно дополнял мой старый знакомый – цветастый Ару.

Увидев его, я поняла, кто поторопил совещающиеся силы небесные, и кивнула ему с благодарностью. Ару тихо прощебетал, расправил крылья и улетел вперед. Я с сожалением посмотрела ему вслед, а потом обратилась к добровольному проводнику:

– Спасибо! Ты Симург?

– Нет, – ответил он. – Я Разиэль.

– Разиэль! – поразилась я и призналась: – Я была на твоей улице.

Он улыбнулся, но лицо его при этом осталось таким же печальным.

– Это не моя улица, просто она названа моим именем.

– Подходящее название, – решила я. – Там довольно грустно, и ты тоже совсем не веселый. Почему?

– Это след Знания, – пояснил Разиэль. – Невозможно много знать и не быть печальным. Я выбрал знание, а вместе с ним и печаль. Как и люди когда-то.

– И правда, – согласилась я. – Как только люди подошли к Древу Познания, все пошло наперекосяк.

– Это нормально, быть немного печальным, – успокоил меня Разиэль. – Это не плохо. Тот, кто не чувствовал такой печали, никогда не почувствует и радости открытия. А эта радость стоит всех остальных радостей мира.

– Тоже верно.

– Но лучше обезуметь от печали, чем от знания. Ты готова идти? Встань здесь.

Я, немного смущенная из-за последних его слов, послушно развернулась и встала рядом с ним. Наши глаза были устремлены вперед, в темноту коридора, где затаилась смертельная пропасть.

– Обними меня, – велел Разиэль.

Не поворачиваясь, я протянула руки и крепко обняла его. От него пахло солнцем, дождем и старыми книгами. Он прижал меня к себе и сказал:

– Теперь мы вместе пойдем вперед. Не закрывай глаз, но смотри только прямо. Посмотришь вниз – упадешь.

Я кивнула, и мы вместе сделали первый шаг, потом еще один и еще. Я смотрела вперед и старалась не думать о том, что под моими ногами зияющая пустота. Мне представился узкий мост, ведущий на другую сторону, и я пошла по нему, ощущая, как ноги опускаются на что-то не твердое и не мягкое, но вполне способное выдержать мой вес.

Так мы шли несколько минут. Наконец я почувствовала под собой каменную поверхность, и как странно было снова очутиться на чем-то твердом! Как будто я много часов плавала на корабле, а не совершила небольшую прогулку по несуществующему мосту.

Разиэль отпустил меня, но слегка придержал за плечи, чтобы я не упала от нахлынувшего головокружения. Когда оно прекратилось и я смогла оглядеться, ангела уже не было. Как будто темнота поглотила его, а быть может, он самовольно растворился в ней, чтобы продолжать предаваться печали и радостям открытий.

Я поблагодарила Разиэля за помощь, надеясь, что слова успеют настигнуть его, и на ощупь пошла вперед. Вскоре я оказалась в довольно просторном помещении и заколебалась, последовать ли мне дальше или сперва обойти его.

– Это здесь, – услышала я знакомый голос.

Я повернула голову влево и увидела Ару. Его роскошные перья сверкали в удушающей тьме и освещали небольшой участок на полу у стены.

Ару сидел на крышке сундука, прямоугольного и серого, так что он даже вблизи походил на каменную ступень. Но, ощупав его, я нашла скважину – точь-в-точь такую же, как на двери.

Достав ключ, я вставила его в замок и повернула три раза. Крышка взметнулась вверх, и Ару перепорхнул с нее ко мне на плечо.

В сундуке лежала книга. Я взяла ее в руки, открыла и в свете Ару разглядела ровные строки причудливых символов, которые, конечно, не могла прочитать. И сразу поняла, что мне следует делать.

– Ты не позовешь Разиэля снова, чтобы я смогла вернуться? – спросила я Ару.

– Ты можешь пойти по другому пути, – ответил он.

Ару расправил крылья и полетел вперед. Я пошла за ним.

В конце комнаты зиял черной пастью еще один проход. Ару очень скоро растворился в его темноте, последовав за Разиэлем, и я, прижав книгу к груди, направилась за ним, с горечью подумав, что снова отправляюсь в путешествие по коридорам.

Но это уже совсем не было похоже на мои сны. Всего через несколько метров я снова уперлась в дверь и отперла ее все тем же ключом, сделав семь оборотов; едва я прошла за нее, тьма мягко уползла за мою спину, открыв слабо освещенный коридор, в конце которого виднелась лестница, ведущая вверх. Оттуда и падал свет.

У ее подножия я оглянулась и посмотрела назад, но увидела только глухую стену. Ни намека на проход, ни скважины – просто неровная серая каменная стена.

Лестница вывела меня из страшных подземелий. Густой лес окружал со всех сторон, однако никаких звуков в нем не раздавалось, так что было очевидно, что это не то место, которое мне нужно.

Я наугад побрела через заросли, несколько раз свернула и, уже пошатываясь от усталости, набрела-таки на Топкие джунгли. Жужжание роем пчел пробиралось в уши и расползалось внутри головы. Стоило больших усилий не остановиться и не рухнуть прямо там, но книга, прижатая к груди, заставляла мое сердце биться быстрее, кровь с утроенной скоростью струилась по жилам, и каждая новая порция сил шла на то, чтобы сделать еще один шаг. Так, понемногу превозмогая себя, я выбралась из зловещего леса и сразу приободрилась, хотя не увидела черной горы и не представляла, куда меня принесло. Это было не то место, где началось мое путешествие.

Я добрела до полянки, усеянной жухлой травой, и плюхнулась прямо на землю. Открыв сумку, выбросила кое-что из своей одежды, чтобы освободить место, и засунула в нее книгу. Затем обняла ее, уронила голову на траву и провалилась в глубокий сон.

Темные Коридоры меня не потревожили. Больше они никогда мне не снились.

Чтец

Я очнулся от острой боли во всем теле и без малейшего представления, где нахожусь. Зато рядом был Асфодель. Я лежал на жесткой кушетке, не в силах не то что подняться, а даже двинуться, а он сидел рядом: сжимал мою руку в обеих ладонях и прислонялся лбом к безвольным пальцам – картина, намертво врезавшаяся мне в голову и вызвавшая бурю смятения. Я понятия не имел, что могу быть так дорог ему. Он как будто едва не потерял нечто настолько ценное, без чего не мыслил своего существования.

Это так меня напугало, что я на мгновение уверился в том, что умер, и от эха первобытного страха мои пальцы слабо дрогнули. Асфодель отнял от них голову и посмотрел на меня.

– Маркус, – прошептал он.

Асфодель не раз говорил мне, что ангелы не умеют плакать, во всяком случае «по-настоящему», что бы это ни значило, и, судя по всему, считал это неоспоримым ангельским достоинством. Но его глаза тускло блестели, по векам вились тонкие красные линии, и мне показалось, что он все-таки плакал – может, и не «по-настоящему», так, как умел.

Хотя отмечать это вслух, был уверен я, опасно для жизни. Вместо этого я спросил:

– Что случилось?

Вышло жалко – тихо и хрипло, почти неслышно.

– На тебя напали.

Я вспомнил, как шел по темной улице, как неожиданно встретил Богдана, и все понял. Источник боли находился в левом боку. Очевидно, он ударил меня ножом и этим как бы поставил точку в наших так и не состоявшихся деловых отношениях, если это можно было так назвать. То ли необходимость во мне как в Чтеце отпала, то ли в приоритет вышло что-то другое, а может, верны оба варианта.

– Где мы? – спросил я. – Это ведь не больница?

Хотя я лежал на медицинской кушетке, у стены стоял шкаф с лекарствами, а в углу нашла пристанище раковина, помещение никоим образом не походило ни на операционную, ни на обычную больничную палату.

– Не больница.

Дверь отворилась. В комнату вошла пожилая женщина.

– Очнулся, Маркус? – спросила она. – Вот и хорошо. Давненько хотела тебя увидеть, вот только не в таком состоянии. Помнишь меня?

Я кивнул. Это была Медсестра-Птицелов, и при ее виде у меня сразу потеплело на душе – даже боль стала ощущаться менее остро. Конечно, все потому, что она не могла не напомнить о тебе.

– Так мы в школе? – уточнил я.

– Да. Благо ты оказался неподалеку, да и я задержалась. Ну-ка, посмотрим…

Она подошла ко мне. Асфодель повел себя странно: он встал и торопливо отошел подальше, при этом в его облике сквозило напряжение. Как будто он испугался этой пожилой медсестры. Или как если бы по решению суда должен был соблюдать определенную дистанцию.

Медсестра-Птицелов, не обратив на него никакого внимания, приподняла простынь, которой я был накрыт, и я увидел подкрашенные кровью бинты, зафиксированные пластырем.

– Ничего, поправишься, – сказала она, перехватив мой взгляд. – К счастью, ничего особенно важного не задело. За что тебя так?

– За ключ, которого у меня не было.

Асфодель, уставившийся было в окно, при этих словах обернулся и пристально посмотрел на меня.

– Вот как… – протянула Медсестра-Птицелов. – Да уж, тут ничего не попишешь – все беды на свете из-за ключей, которых у нас нет.

Я решил, что она говорит о Лилии, и промолчал. Медсестра-Птицелов еще поколдовала с моей раной, потом снова накрыла меня простыней и вышла. Асфодель тут же занял свое прежнее место.

– Почему ты решил, что это из-за ключа? – спросил он.

– Ангел сказал… Ну, бывший.

Я подробно рассказал ему о визите старшего следователя Каимова и его предупреждении. Асфодель эту историю никак не прокомментировал, но мне показалось, что он еще сильнее расстроился. Когда я спросил его об этом, он сказал:

– Это моя вина.

– С чего это? Меня предупреждали, но я, дурак, не послушал. Сам виноват.

Асфодель не ответил.

Я отказался обращаться в больницу, опасаясь расспросов, и провалялся в школьном медкабинете несколько дней, благо были каникулы и никто, кроме заботливой Медсестры-Птицелова, сюда не заглядывал. Если не считать Асфоделя, который регулярно меня навещал, не забывая держать дистанцию между собой и Медсестрой-Птицеловом, и Лилии, – очевидно, на мне лежало проклятие быть окруженным людьми с этим именем.

Когда я впервые увидел ее, то подумал, что ко мне явился призрак моей сестры, сошедший прямиком с могильного камня. Светловолосая девочка сидела на кушетке у противоположной стены, поджав к себе колени и положив на них подбородок. Я зажмурился, снова открыл глаза и пригляделся. Воспоминание о сестре потухло.

Я узнал эту девочку. Именно ее я увидел когда-то у твоего дома, и это ее сбила машина. На голове у нее была повязка, выражение лица казалось совершенно потерянным, словно она не понимала, кто она такая и как здесь оказалась. Но я обрадовался, что она не сильно пострадала.

Заметив, что я очнулся, девочка впилась в меня взглядом, полным безысходности.

– У меня нет ключа, – сказала она. Тем же тоном она могла бы сообщить, что ее родители умерли – глубина горя была беспредельной.

Мне стало жаль ее.

– У меня есть пара штук, могу дать.

– Нет, – тихо проговорила она. – Мне больше не надо. У меня был тот самый, но теперь его нет. Ничего нет.

Не могу передать то, что я испытал в тот момент – при виде ребенка, потерявшего единственный смысл жизни. Я не нашелся, чем ее утешить, да и было ли это возможно?

Вскоре она растянулась на кушетке и уснула. Когда пришла Медсестра-Птицелов, и я спросил, кто эта девочка и что здесь делает, она объяснила:

– Это Лилия, моя правнучка. Она была Искателем, как твоя сестренка. Но поиск закончился, и теперь она, бедняжка, никак в себя не придет.

Медсестра-Птицелов сняла со спинки стула плед, накрыла им девочку, затем присела рядом со мной.

– Слушайте, – не сдержал я любопытства, – а почему Асфодель так вас сторонится?

– Потому что сделал то, чего ему делать не следовало. – Медсестра-Птицелов сильно нахмурилась. – У людей это называется совестью и стыдом, не знаю, как это называется у ангелов. Сказать он ничего не может, гордости много, только вот бегает от меня, как черт от ладана.

– Он что, сделал вам что-то плохое?

– Косвенным образом.

Больше она ничего не сказала.

По каким-то причинам Лилия проводила в школьном медкабинете почти весь день – Медсестра-Птицелов забирала ее только на ночь. Когда девочка не спала, она сидела и безучастно смотрела то на стену, то на меня. От нечего делать я пытался разговорить ее, но она отвечала через раз, без охоты и односложно. Мне удалось узнать только то, что родителей у нее нет и, судя по всему, всю ее жизнь вплоть до аварии составляли сплошные ключи. Впервые я задумался об этом как о чем-то вроде болезни, и от души пожалел несчастного ребенка. Но ей от этого, понятно, лучше не стало.

Зато стало от другого. Обезумев от бестолкового лежания, я попросил Асфоделя принести мне какую-нибудь книгу, чтобы не растерять ненароком навыки Чтеца. Он воспринял это как симптом моего выздоровления, и в кои-то веки мрачная мина, воцарившаяся у него на лице в эти дни, немного рассеялась. Он принес мне небольшую стопку, и я, выбрав из нее роман Гезы Гардони «Звезды Эгера», начал читать.

Время от времени я отвлекался и смотрел на Лилию – чтобы, если она начнет засыпать, прекратить чтение и не мешать ей, так как после аварии, по словам Медсестры-Птицелова, со сном у нее стало совсем плохо.

Поначалу девочка никак не отреагировала на венгерскую речь. Сидя в своей обычной позе – прислонившись к стене и поджав колени к груди, – она просто смотрела прямо перед собой и время от времени грызла ногти. Где-то через полчаса я заметил, что она перевела взгляд на меня. Когда я отвлекся в следующий раз, то вздрогнул от неожиданности: Лилии не оказалось на месте, она переместилась на пол рядом с моей кушеткой и внимательно слушала.

– Если хочешь, я почитаю тебе на русском, – предложил я.

– Нет, давай на этом. Только рассказывай, что происходит.

Я прочитал пару абзацев на венгерском, потом перевел на русский. Снова прочел на венгерском и снова перевел. Так я действовал несколько часов, пока за Лилией не пришла Медсестра-Птицелов, и за все это время девочка не сомкнула глаз и ни разу не отвлеклась.

– Почитаешь завтра? – спросила она перед уходом.

– Почитаю.

Мне понравилось ей читать. Она была первым живым человеком, которому я читал, так сказать, в полную силу, и это оказалось совсем не страшно, а очень даже приятно. Я решил, что, когда ты вернешься, я обязательно почитаю и тебе тоже.

Так я каждый день стал читать Лилии, и ей это не надоедало. Более того, она постепенно оживала, и уже не казалось, что ее жизнь оборвалась вместе с поиском ключей. Медсестра-Птицелов была очень удивлена такому повороту, но, вне всякого сомнения, довольна.

– Где ее родители? – спросил я как-то раз. – Они умерли?

– Нет, – ответила Медсестра-Птицелов. – Ее мать была больна и не могла о ней заботиться, а теперь еще и пропала без вести. Отец бросил их обеих. Лилия почти с самого рождения живет со мной и моим мужем.

Да уж, подумал я, страшный набор для ребенка – и ключи, и все прелести разбитой семьи, и авария.

В тот вечер я читал Лилии гораздо дольше обычного. Она всегда была молчаливой, а тут удивила меня несколькими вопросами: что я думаю о Герге, существует ли Эгерская крепость на самом деле и кто и зачем придумал венгерский язык (последний вопрос я счел особенно замечательным, хотя и не смог ответить на него ничего толкового). Так мы немного поговорили, к обоюдному удовольствию. Медсестра-Птицелов терпеливо ждала, когда мы закончим, и, читая газету, краем уха прислушивалась к нашей беседе.

Когда они ушли, мне пришлось встать, чтобы попить воды, – я слишком долго читал, потом говорил, и у меня так пересохло в горле, что до утра я бы не дожил. Да и сколько можно лежать, тем более что Медсестра-Птицелов уже второй день подряд была очень довольна моим состоянием и делала обнадеживающие прогнозы.

Я встал и нашел, что чувствую себя вполне неплохо. Да, при движении появлялась боль, но не особенно сильная. Во всяком случае, я смог не только налить себе воды, но и неспешно выпить ее, стоя на своих двоих.

А потом я поставил стакан и увидел твое фото в газете, оставленной Медсестрой-Птицеловом.

Постояв еще с минуту и убедившись, что мне это не снится и на фотографии действительно ты, я взял газету и стал читать – медленно, вдумчиво, но не желая осознавать написанное и уж тем более верить в него.

Суть статьи была в следующем. Некая девушка прилетела в Новую Зеландию и отправилась на прогулку в парк Кахуранги, где уже давно окопалась какая-то секта, за главарем которой тянулся длинный шлейф преступлений, в основном похищений и изнасилований. Кто, когда и за сколько позволил ему обосноваться в национальном парке вместе со своей «семьей», для автора статьи осталось загадкой, запрос на ответ он отправил прямиком правительству. Всплыла эта грязная история по той причине, что самого главаря обнаружили в одной из пещер жестоко убитым – буквально разорванным на части, притом что многих частей тела недоставало. Членов секты и посетителей парка допросили с пристрастием и выяснили тревожный факт: как минимум одна туристка пропала – именно она была на фотографии, – а в пещере, где обнаружили труп главаря, лежало ее пальто. Учитывая послужной список главаря, нетрудно было сложить два и два. В конце журналист делал вывод, что кто-то из членов секты не выдержал и убил главаря, но не уточнял, предъявлены ли кому-нибудь обвинения и был ли убит кто-нибудь еще, кроме несчастной туристки.

Интересно, что твоего имени указано не было, равно как и национальности, и даже просьбы опознать. Видимо, статья попала в газету исключительно с целью рассказать жуткую историю о секте.

Я снова посмотрел на твою фотографию, случайно сделанную кем-то из посетителей парка; на ней ты делала широкий шаг навстречу зарослям, с высоко поднятой головой, говоря – я был уверен – с птицей, ради которой и был сделан этот снимок, но пернатая вовремя взмахнула крыльями, оставив смазанный след, и осталась только ты.

Медленно отложив газету, я сел на кушетку и просидел с час, придавленный грузом ничего не значимых мыслей: они громоздились одна на другую, выносить их было так тяжело, что я не мог и не пытался понять, что значит хоть какая-нибудь из них или все они вместе взятые. Я боялся, что ты не вернешься и я больше никогда тебя не увижу; в то же время я был уверен, что это невозможно по одной простой причине: я этого не переживу. Я не верил в написанное, но фотография намертво отпечаталась в моей голове, и иллюзии того, что с тобой теоретически могло произойти, вяло, но довольно настойчиво пытались пробраться к моему воображению.

Беспросветное уныние нарушила Медсестра-Птицелов.

– Вы с Лилией так меня удивили, что я совсем забыла обработать твою рану… – объяснила она свое возвращение. – Что с тобой, Маркус?

Я молча показал на газету. Медсестра-Птицелов скользнула по ней взглядом и спросила:

– Ты что, знаешь ее?

– Да.

– И в каких вы с ней отношениях?

При этих словах Медсестра-Птицелов так строго нахмурилась, будто имела на меня некое эксклюзивное право. Не знаю, почему, но мне была приятна эта родительская гримаса, хотя, как выяснилось позже, я не имел к ней прямого отношения.

– Довольно близких, – сказал я. – То есть были… То есть когда она вернется… Если… Я хочу сказать…

Пришлось умолкнуть. Я не знал наверняка, вернешься ли ты, и если да, что из этого выйдет. Ведь наша последняя встреча ознаменовалась страшными открытиями.

– Вот оно что. Это очень серьезно, Маркус. Ну-ка, приляг.

Она обработала мне рану, сменила повязку, накрыла одеялом, заботливо подоткнула его и только после этого сказала:

– Это многое объясняет, знаешь ли.

– Вы о чем? – не понял я.

– Об Антонине. Не волнуйся, она в порядке. Пока, во всяком случае… Мне птицы сказали. Я давно их расспрашиваю, но Новая Зеландия – край далекий. Пришлось подождать.

– А вы откуда ее знаете?

– Она моя внучка.

Мозги у меня заворочались с таким трудом, что отсутствие скрипа показалось странным. Я еще не отделался от истории с сектой и твоим пальто, найденным в какой-то богом забытой пещере, а мне уже подкинули новую сенсацию – сенсацию, которая противоречила тому, что я знал.

– Разве? – осторожно спросил я.

– Почему ты так удивился, Маркус? Разве мы с ней не похожи? – Медсестра-Птицелов добродушно усмехнулась. – Да хотя бы тем, что Птицеловы.

– Похожи, – не покривил я душой. – Но ведь это значит, что Лилия – ее дочь?

– Ее.

– Но ведь она… – начал было я, но вовремя закрыл рот. Какое я имел право выдавать твой страшный секрет?

Медсестра-Птицелов с минуту пристально смотрела на меня и в конце концов догадалась.

– Ты думал, что она умерла? – Я кивнул, и она печально улыбнулась. – Вот, значит, как она считает, Антонина? Видишь ли, Маркус, когда случилось это… несчастье, ей было очень плохо. Не думаю, что она понимала, что творит. Да и все инстанции, которых дернуло влезть, признали это. Лилия поправилась, но когда на первых порах попытались поговорить об этом с Антониной, она не поняла, в чем дело, и вела себя так, будто у нее вообще никогда не было ребенка. Ну ее и оставили в покое, врачи порекомендовали. – Она неодобрительно поморщилась. – Все равно оставить Лилию с ней не разрешили. А почему ее мать потом с ней об этом не поговорила – вот уж не знаю… Может, посчитала, что Лилии будет лучше со мной.

– Вы тоже так думаете?

– Честно? Не знаю. Мы с Антониной не так уж много общались, а последние несколько лет я вообще ее не видела. Дочь пожелала, чтобы я к ней не приближалась. Боялась, видно, что надоумлю ее с птицами говорить, – усмехнулась она.

– Она сама надоумилась, – сообщил я с гордостью за тебя.

– Вот и хорошо. Именно это ее и спасло, я думаю, да и всех остальных… Впрочем, еще далеко не конец, посмотрим, что будет дальше.

На этой загадочной ноте Медсестра-Птицелов пожелала мне спокойной ночи и ушла, прихватив газету, чтобы она, видимо, не мозолила мне глаза. Вскоре я на несколько часов провалился в тяжелый сон – такой тяжелый, словно кто-то положил поверх одеяла каменную глыбу.

Мне приснился туман, чем-то похожий на тот, по которому когда-то бродили мы с тобой в мирах сновидений, но несравненно более мрачный. Я пошел наугад в надежде встретить тебя на каком-нибудь туманном перекрестке и вскоре выбрел на мрачную каменистую равнину, опущенную в безжизненный серый рассвет. По ней расхаживали огромные двуногие птицы, время от времени выгибающие свои длинные шеи и разражающиеся воплями. Вид у них был довольно жуткий – как и звуки, которые они издавали. Я хотел было ретироваться тем же путем, что и пришел сюда, но вдруг уловил краем глаза движение справа. Прямо на птиц быстро шествовала армия троеградцев, вооруженных длинными копьями. Я отступил, и последующую кровавую бойню, в которой троеградцы пронзали птиц копьями, а те в ответ вырывали у них из тел клочья мяса, наблюдал как бы со стороны. Это, впрочем, не помешало мне испытать не самые лучшие эмоции, тем более что во главе армии шел хорошо знакомый мне персонаж – тот, что ударил меня ножом.

Я проснулся и не сразу сообразил, что увидел. Смутное воспоминание билось где-то внутри головы. Насилу я вытащил из глубин памяти давний рассказ о Стране Моа, который узнал от Лилии.

Это воспоминание пронзило меня, как удар молнии. Я подумал – а так ли уж равны наши с тобой секреты? Когда ты вернешься, я скажу тебе – просто не могу не сказать, – что твоя дочь не умерла, следовательно, на твоих руках нет крови. Сказать такого о себе я не мог.

– Вы не о том беспокоитесь, Маркус.

Мужской голос, раздавшийся совсем рядом, заставил меня вздрогнуть всем телом. Я резко сел и тут же скорчился от боли.

– Да уж не двигайтесь. Не в том вы состоянии, чтобы меня прогнать. Подождите, включу свет, чтобы нам было удобнее.

Щелкнул выключатель. Я на мгновение зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел в комнате старшего следователя Каимова. Окно было открыто, из него веяло холодом. На столе, вплотную придвинутом к подоконнику, сидели три свиристеля и неотрывно смотрели на меня, наклоняя свои хохлатые головки то в одну, то в другую сторону, будто пытались разглядеть то, что нельзя различить с первого взгляда.

– Не переживайте, мы просто поговорим. – Старший следователь Каимов отодвинул от стола стул и уселся на него, закинув ногу на ногу. – Не хотел вас будить, но обстоятельства требуют. Времени не так много, но оно есть. У меня, по счастью, еще достаточно средств, чтобы не дать вашему ненаглядному Асфоделю помешать нам.

Его последние слова меня насторожили – если что-то может насторожить больше, чем появление человека в школьном медкабинете посреди ночи.

– С чего бы ему нам мешать? Вы же сказали, что мы просто поговорим.

– Да, так и есть. Буду с вами откровенен, Маркус, а впрочем, я ведь никогда не лгу, попросту не умею, вы это учтите. Вы вообще в курсе, что сделал Асфодель?

Я пожал плечами. Мы с Асфоделем проводили вместе довольно много времени, но он, понятно, не отчитывался мне о своих делах, да и зачем, если я не имел к ним ровно никакого отношения. Когда наши разговоры лишь по касательной затрагивали сферы небесного и духовного, я уже чувствовал себя безнадежным гуманитарием, пытающимся влезть в спор о решении тригонометрического уравнения.

– Понимаю, – покивал старший следователь Каимов и, заметив мой подозрительный взгляд, спокойно добавил: – Не волнуйтесь, не читаю я ваши мысли. Так, слегка. Сложно этого не делать, у людей все всегда наружу. За некоторыми исключениями. Антонина ваша, кстати, прекрасный пример такого исключения – сам дьявол не разберет, что творится в ее голове.

– Вы о ней что-то знаете? – Я невольно подался вперед. Ведь в прошлый раз он прямым текстом заявил, что взял на себя роль твоего помощника.

– Я-то знаю, конечно, а вот вы нет, хотя вас это касается самым непосредственным образом. Видите ли, Антонина должна была спокойно пройти себе путь и вернуться, но один наш общий знакомый решил, что лучше бы ей не возвращаться, и любезно простер на ее пути пропасть… Понимаете, о ком я говорю?

У меня внутри поневоле все похолодело. Страна Моа, троеградцы, Асфодель, почти прокричавший, что я должен расстаться с тобой, твои последние слова, адресованные мне, статья о твоем исчезновении – все это смешалось в склизкую и невыразимо мучительную массу.

– Асфодель не мог, – тупо проговорил я.

– Ой ли? Уж вы-то, Маркус, должны знать, что пропасти на пути – его профиль. Не считая языков, разумеется, но эти вещи, как бы странно ни звучало, тесно связаны. Языковые пропасти – самые страшные в мире, чтоб вы знали. Хотя после того, как вы стали Чтецом, едва ли это поймете.

Я вспомнил свое давнее сновидение, предшествующее встрече с Асфоделем. Тогда я полз по какому-то подземелью и наткнулся на пропасть. Раньше я думал, что мне случайно посчастливилось встретиться с Асфоделем, который по доброте душевной (либо из каких-то своих соображений, что я вполне допускал) помог мне в трудную минуту, но теперь начал понимать: наверняка он сам выбрал меня или еще кто-нибудь выше, а наша первая встреча в таких экстремальных условиях была испытанием.

Вспомнил и другое. Медсестра-Птицелов говорила, он сделал ей что-то плохое, косвенным образом; то есть, получается, не ей, а кому-то ей близкому.

– Подождите, – с усилием проговорил я. – Медсестра-Птицелов сказала, что она жива…

Один из свиристелей на столе сердито заголосил. Каимов мягко взмахнул рукой, и птица, нахохлившись, умолкла.

– Жива, – сказал он, – благо для всех очевидна неправильность и возмутительность такого поступка. Он ведь сделал это из-за вас, Маркус. Не из-за вашего долга Чтеца, а конкретно из-за вас самого. Это, знаете ли, настоящая сенсация в ангельском мире – не поделить человека с другим человеком.

Я молчал. Как бы я ни любил тебя, я не мог злиться на Асфоделя, во всяком случае злиться достаточно сильно, чтобы сразу броситься на его поиски и высказать все, что я думаю о его поступке. У меня возникло такое желание, но вместо того чтобы воплотить его в жизнь, я спросил:

– Так где она? Что с ней? Как мне ее вернуть?

– Очень просто, на самом деле: нужно только взять на себя одно важное обязательство. Все говорит о том, что оно и так свалилось бы на вас, если бы не Асфодель. Ведь к кому полетела бы Антонина сразу после того, как нашла то, что должна была найти? К вам. Теперь вот вынуждены заниматься бюрократией…

Старший следователь Каимов отогнул ворот куртки, извлек из внутреннего кармана свернутый трубкой листок плотной бумаги и протянул его мне. Я развернул и прочел короткую фразу, размашисто написанную поперек листа: «Настоящим документом на роль Чтеца утверждается…» – и прочерк для того, чтобы вписать нужное имя.

Текст был написан на языке, которого мне раньше видеть не доводилось. Его символы больше напоминали пиктограммы, чем буквы.

Я поднял глаза.

– Но ведь я и так Чтец. Разве нет?

– Прочли? Браво, Асфодель может вами гордиться. Да, конечно, вы истинный Чтец, и только что блестяще это доказали. Но тут речь о совершенно конкретной роли. Вижу, задаетесь вопросом, в чем подвох. Озвучу: в том, что как только вы обязуетесь прочитать определенную книгу – по некоторым причинам ее название здесь не указано, но как бы зашифровано, человеку не видно… Так вот, как только вы впишете сюда свое имя, ваше положение резко изменится. Прежде вы были умелым Чтецом, и у кое-кого мог возникнуть соблазн заставить вас читать для своей пользы. Соблазн, полагаю, недостаточно сильный – троеградцы умны и прекрасно понимают, что не стоит зря соваться к подопечному Асфоделя, чревато последствиями.

– Уверены? – Я положил руку на свою рану.

– Абсолютно, – невозмутимо проговорил старший следователь Каимов. – Нападение на вас – акт бестолковой агрессии, холодный расчет тут ни при чем. Согласитесь, вряд ли можно заставить человека читать, ударив его ножом. – Он внимательно посмотрел на меня и сжалился: – Тут все просто. Этот человек охотился за Антониной, а она возьми и упорхни из-под его носа в нужном ему направлении, прихватив ключ и не оставив никаких следов. Как не взбеситься? А в последнее время она была с вами, не говоря уже о том, что у вас есть кое-какие личные счеты…

– Например? – насторожился я. Наши встречи с Богданом нельзя было назвать приятными, но я не припомнил, чтобы чем-то всерьез насолил ему. Разве что мешался как ненужный свидетель.

– Например, увели так называемую Книгу Амридала, которую он очень долго искал. Скажете, нет? Ну вот. А как только вы впишете свое имя, все прочие Чтецы для решения данной задачи станут абсолютно бесполезными. Понимаете?

Я понимал. Богдан непременно попытается до меня добраться, и, скорее всего, не он один. И кто знает, какие методы они вздумают использовать, чтобы заставить меня читать.

Но мне было все равно. Главным было помочь тебе. Я не мог без тебя – это раз; ты попала в беду в некотором смысле из-за меня – это два.

– Чем писать? – спросил я. – Кровью?

– Господь с вами, Маркус. Где вы таких страстей начитались? Вот вам ручка.

Я взял классическую шариковую ручку, из тех, что коробками продаются на школьных ярмарках и используются повсеместно уже лет тридцать, если не больше. Старший следователь Каимов подсказал, что я могу написать свое имя латинскими буквами, что я и сделал.

– Вот и чудно, – он удовлетворенно кивнул, свернул лист и сунул его обратно во внутренний карман.

Я почувствовал себя неважно. Хотя обошлось без кровавой клятвы, все равно получалось, что я заключил договор с падшим ангелом – то есть, по сути, демоном. И кто знает, выполнит ли он свое обещание.

– Да не берите вы в голову, Маркус. – Старший следователь Каимов снова легко прочитал мои мысли. – Может, я и падший, но и вы не лучше – или вы думаете, то, что вы сделали, вот так раз – и забыли? Знали бы вы, скольких трудов Асфоделю стоило, хм… Выгородить вас. Назовем это так. Но не сомневайтесь, ничего не забыто, у нас никогда ничего не забывается. Однако смею вас успокоить: в данном случае я всего лишь посланник, глас общей совести, можно сказать. А вы должны собой гордиться – сделали благое дело. Если завершите его до конца и исполните обязательство до того, как умрете, – вообще цены вам не будет, несмотря на все ваши… проступки.

Я понял, на что он намекает – я могу снова подвергнуться нападению и, не ровен час, просто не успею исполнить то, что пообещал сделать.

– Что это за язык? – довольно неуклюже перевел я тему. Но мне и правда стало интересно.

– Этот-то? Знаете о ронго-ронго?

– Может быть… – Я напряг память, пытаясь отыскать в тоннах прочитанного нужный материал. – Кажется, это какие-то письмена, найденные на острове Пасхи?

– Верно; до сих пор вами, людьми, не расшифрованные. Полагают, что письмо на них рапануйское, а у рапануйцев, знаете ли, был занятный взгляд на мир. Верховным богом у них был Маке-маке, этакий птицечеловек.

Свиристели запрыгали по столу и залились стрекочущими песнями – не то смеялись, не то и впрямь пели, а может, просто кричали.

– Ну, так говорят. Сами рапануйцы многое утаивают, и правильно делают, – продолжал старший следователь Каимов. – Хотя если бы они что и сказали, кто бы им поверил? Вот если я скажу, Маркус, что птицечеловек был, и даже не один, вы мне поверите?

– Поверю, – сказал я, думая о тебе.

– Я в вас и не сомневался. Можете гордиться собой в двух отношениях – и хорошее дело сделали, и как Чтеца себя показали – почитали на языке Маке-маке. Мы любим этот язык: он гораздо ближе к небесам, чем к земле. – Старший следователь Каимов поднялся. – Ну, всего хорошего вам, Маркус. Бдите!

Я был морально готов к тому, что он обратится в птицечеловека и вылетит в окно, вытянув вперед птичью голову и размахивая руками-крыльями. Но он просто открыл дверь и вышел. С минуту я слышал его удаляющиеся шаги, эхом отдающиеся в пустом школьном коридоре. А вот три свиристеля, напоследок распушив перышки – я расценил это как просьбу не подкачать, – как раз вылетели в окно. Я тут же его закрыл. Затем проделал то же самое с дверью. Для верности еще и подпер ее свободной кушеткой.

Обезопасив себя таким, прямо скажем, не слишком надежным образом, я лег и попытался уснуть. Как ни странно, мне это удалось почти сразу – должно быть, сказался стресс. Или подсознательная надежда на то, что, когда я проснусь, окажется, что и визит следователя, и статья в газете – просто ночной кошмар, и ничего больше.

Сон был вязким и не особо приятным, но достаточно глубоким. Его волны плавно опустили меня в бездны, по сравнению с которыми Марианский желоб казался детским бассейном, и окутывали так мягко и уютно, что я был не прочь проваляться там если не вечность, то хотя бы часов десять.

Тем ужаснее было мое пробуждение. Я проснулся разом, буквально в одну секунду, как если бы прямо над ухом раздался громкий хлопок.

Но в комнате было тихо.

Сначала.

Стараясь унять непонятно отчего бешено бьющееся сердце, я в волнении прислушивался и через полминуты с удивлением осознал, что все вокруг какое-то ненастоящее, звонкое, отдающееся мутным эхом. Даже пыль, мерещилось мне, издает раздражающий жужжащий звук. Словно пока я спал, пылинки, пляшущие в предрассветном сером свечении, обратились в рой миниатюрных пчел.

И вдруг в мерный и зловещий рой вмешались шаги. Тихие, осторожные, но уверенные. Кто-то шел по коридору.

Я откинул одеяло, встал и как мог быстро оделся. К тому моменту, как я натягивал свитер, кто-то уже яростно тряс ручку двери с другой стороны. Хрустнул хлипкий замок. Кушетка, которую я поставил в качестве защиты, тревожно задребезжала.

Кто бы ни явился по мою душу, наши силы были неравными. Если мне и можно приписать какие-нибудь занятия спортом за последние годы, то только перетаскивание книг с места на место. Так себе подготовка для драки, особенно учитывая наличие раны. Поэтому я открыл окно – оно предательски скрипнуло, – залез на подоконник, примерился к небольшой высоте и спрыгнул, или, точнее, сполз. Но даже такой неловкий спуск вызвал дикую боль во всем теле.

Я замер под окном, согнувшись в три погибели и не в силах пошевелиться. Из комнаты донесся треск, затем скрежет и грохот – кто-то ворвался в комнату. Я понимал, каким жалким и безрезультатным будет мое бегство, но все равно прижался к стене и стал двигаться вправо. Почему-то Богдан не сразу выглянул в распахнутое окно – наверное, думал, что я преспокойно дожидаюсь его в кровати. Мне почти удалось добраться до угла, но в последний момент он меня увидел.

Сдаваться без боя я не собирался. За углом обнаружился островок чахлой рощицы. Я протиснулся между деревьев и увидел в удачно просочившемся сером предутреннем свете давешнего свиристеля. Он сидел рядом с небольшим булыжником и многозначительно вертел хохлатой головой туда-сюда. Я наклонился, с трудом обхватил и поднял камень, почти сросшийся с землей. Из-под него тут же поползли насекомые.

Громкий треск за спиной заставил меня обернуться. Голова закружилась, пришлось опереться на ближайшее дерево. Но камень я держал.

– Мар-р-кус-с, – прошипел Богдан.

Его озлобленное лицо вырвалось из смешения ветвей и листьев, в руке сверкнул нож. Я не придумал ничего лучше, кроме как вдарить камнем ему по голове. Богдан вскрикнул, но это был крик скорее ярости, чем боли. И все же он пошатнулся и осел на землю, дав мне несколько драгоценных секунд на еще одну попытку побега.

Я выбрался на школьный двор, серый и пустынный, и увидел приоткрытую дверь подсобки, где целую вечность назад мы с моими одноклассниками брали инвентарь для добровольно-принудительной уборки территории. Ее сложно назвать убежищем, к тому же из темноты помещения что-то слабо блеснуло, но выбор у меня был невелик. Я протиснулся в щель – и едва не сбил Лилию. Она прижала палец к губам.

Вид у нее был до смерти перепуганный, и немудрено. Я едва не застонал от отчаяния. Что она здесь забыла? Если бы я хоть на секунду предположил, что она может оказаться в такой час в подобном месте, и шагу бы не сделал в эту сторону.

Но что было, то было. Пока на улице раздавалось приглушенное «Мар-р-кус-с» – Богдана по-прежнему душила ярость, еще жарче распаленная камнем, – я огляделся. Мне помнилось, здесь должен был находиться выход в спортзал – и он был, но, разумеется, дверь оказалась заперта.

Меня коснулось что-то холодное. Это Лилия сунула мне в руку связку ключей – видимо, в искательские времена стащила их у кого-то из работников школы. Старый замок заело, открыть его удалось лишь с третьей попытки. Мы с Лилией вылетели в зал, и я захлопнул дверь достаточно быстро, чтобы не только преградить Богдану путь, но и еще раз заехать ему по лбу. После этого я повернул ключ. За дверью воцарилась пугающая тишина.

– Маркус. – Нарочито спокойный голос прополз по крашеному дереву и просочился в скважину. – У тебя нет выхода. Тебе придется либо прочитать книгу, либо исчезнуть. Чтобы ее мог прочитать другой.

Я постарался ответить с вызовом, но получилось жалко:

– Не припомню, чтобы я отказывался что-то читать.

– Поклянись, что прочтешь мне все, что я тебе скажу.

Лилия дернула меня за рукав и замотала головой. Я и сам почувствовал подвох. Если бы дело было в какой-нибудь ерунде, Асфодель просто сразу велел бы прочитать что надо, и все. Он бы не стал вывозить меня из страны и предостерегать. И уж тем более ко мне не пришел бы падший ангел с намерением заключить до-говор.

Мы тихо пошли прочь от двери. Благодаря ключам, добытым Лилией, нам удалось без приключений выбраться из спортивного зала. Куда идти дальше, я не знал. Богдан уже как-то проник в школу – проникнет еще раз.

Тихие и пустынные коридоры навевали ужас и распаляли животный страх. Чувствовать себя загнанным зверем было невыносимо.

Я наугад свернул в учительскую и запер за нами дверь. Здесь был телефон, но, в лучших традициях триллеров, он не работал. Я попытался включить компьютер, надеясь связаться со спецслужбами через интернет, но уткнулся в пароль.

От боли и слабости кружилась голова. Сложно сказать, что мне удавалось лучше – ковылять или соображать.

– Так, – наконец прошептал я Лилии. – Останься здесь. Спрячься. Под столом или в шкафу. Поняла?

Девочка уверенно кивнула, но с места не сдвинулась. При этом на лице у нее отразилось твердое намерение последовать за мной, какие бы опасности это ни сулило. Я не понимал, почему, и подозревал, что она тоже не понимает. Может, боялась оставаться одна, а может, опасалась, что я сдамся Богдану.

Находиться здесь и дальше было небезопасно. Первой моей вымученной мыслью было спрятать Лилию здесь, выйти в коридор и попытаться добраться до выхода. Но при понимании, что она может пойти за мной, план сразу превращался в убийственное безумство. Пусть Богдану нужен я, сложно поверить, что он проигнорирует Искателя, не отдавшего ему ключ. Собой я мог рисковать сколько угодно, но не ею.

Я подошел к окну. Выбраться не сложнее, чем в медкабинете. Рядом никого не было. Велика вероятность, что Богдан сразу выскочит из-за угла, и все-таки… Окна учительской выходили на узкую дорожку между зданием и спортивной площадкой, на которой я в незапамятные времена играл в футбол. Совсем недалеко была калитка, о существовании которой посторонние, как правило, не знали – ее сделали исключительно ради того, чтобы быстрее добираться до огороженной спортплощадки. Стоило рискнуть.

Отворив окно, я выглянул наружу и никого не увидел. Снова неловкий спуск, полный боли. Я сразу отступил на шаг, понадеялся, что Лилия не рискнет пойти за мной, но девочка забралась на подоконник и на полном серьезе планировала спрыгнуть. Если бы она это сделала, могла покалечиться. Пришлось протянуть к ней руки и спустить ее. Мы быстро – насколько я был способен – двинулись в путь. Увы, в утренней тишине осторожные шаги вызывали чудовищно громкие звуки – или так казалось.

Я уже повернул ключ в замке калитки, когда краем глаза заметил движение. Богдан бежал к нам – видно, он вышел из главного входа. Времени вполне хватало на то, чтобы выбраться и закрыть за собой калитку, но все вышло иначе.

Калитку я открыл. Выпустил Лилию и даже сам сделал шаг наружу. Взгляд вперился в чью-то фигуру, замаячившую надеждой на спасение. Но в следующую секунду во мне возникло леденящее и разрушительное чувство. Возможно, я начинал бредить от боли, но в тот момент мне было все равно.

На другой стороне улицы стояла Лилия. Не девочка, которая замерла за оградой, дожидаясь меня, а девушка, которую я так старательно пытался вычеркнуть из памяти. Я не верил своим глазам. И все же… Светлые волосы, ее извечное серо-синее пальто.

Она смотрела прямо на меня.

Из глубин памяти всплыло предупреждение Асфоделя. «И что бы ты ни увидел… Что угодно, связанное с ней, или кого-то, похожего на нее, твое дело – не обращать внимания. Понятно?»

Промедление оказалось фатальным. Богдан был совсем рядом.

На меня вдруг накатило спокойствие. Я решительно закрыл калитку и повернул в замке ключ, отрезав себя от пережитого. Настоящее казалось гораздо страшнее, но я предпочел встретиться с ним, а не с прошлым.

Впрочем, предпочел – сильное слово. Мое тело действовало само по себе. Закрыло замок. Бросило связку ключей через ограду.

Лилия вроде бы пожала плечами и двинулась прочь. Может, это вообще была не она. Лилия, которую я знал, бросилась бы за ключами. Или дело в том, что поиск закончился?

Нет.

Может, на самом деле ее никогда и не существовало – той Лилии, которую я убил. Бóльшая часть моей жизни вдруг показалась невразумительным сном: чтение мертвым, случайно подслушанный разговор в парке, окоченевшее тело на полу моей комнаты, ангелы с черными и белыми крыльями. Реальной среди всего этого была только ты.

Я повернулся, чтобы встретить Богдана лицом к лицу. По его лбу и щекам размазалась кровь – последствия моего удара. В руке он по-прежнему держал нож. Злость, которую он испытывал, была ощутима даже на расстоянии. Этот человек был готов снести все, что способно помешать его плану.

– Троеградец, – бросил я с презрением.

Слово возымело странный эффект. Богдан как будто еще больше воспылал яростью, если это было возможно, но остановился. Он тяжело дышал, пытаясь справиться с собой, – очевидно, очень хотел что-то сказать.

Но он не успел, или, быть может, я не услышал.

Мир вокруг нас потемнел. Город исчез, зыбкий утренний свет поглотил его и превратил в невыразительное серое пространство. Между мной и Богданом возникла черная бездонная пропасть. На его лице мелькнуло сначала удивление, затем – призрак паники.

Я окончательно потерял способность понимать, что происходит. Машинально отступил назад, врезался во что-то спиной и почти с радостью встретил новый всплеск боли: он помог мне погрузиться в темноту, такую вязкую и уютную, совсем не страшную, за исключением одного-единственного минуса – в ней не было тебя.

Когда тьма отхлынула, я оказался в мрачном льдисто-сером месте. Здесь были деревья, в которых сердито перекликались свиристели. Под ногами стелилась каша из воды, снега и соли. Я не знал, куда идти, и просто стоял на месте.

«Разиэль, Разиэль!» – позвал кто-то. Голос затих далеко от меня, и после этого я долго вслушивался в тишину и вдыхал льдистый и затхлый воздух.

Почему-то я наверняка знал: здесь больше никого нет.

Птицелов

В книгах часто описывают, как персонаж теряет сознание в минуту страшной опасности – очень удобно! – а потом просыпается в незнакомом месте, и здесь возможны два варианта развития событий: либо он попадает в новую беду, либо находит благодетелей, которые спасли его и собираются выхаживать. Со мной вышло иначе: я, истощенная и обессиленная, заснула на поляне и проснулась в постели, но никак не могла сообразить, что мне сулит это пробуждение. С одной стороны, я лежала на чистой соломенной подстилке, которую чувствовала телом, под головой у меня было что-то мягкое, запахи трав и свежего воздуха приятно наполняли организм, но при всем при этом мне было тревожно. В уши вливался звук, похожий на жужжание Топких джунглей. Признаюсь, страшновато было открывать глаза, и я не торопилась это делать, хотя очень хотелось обратиться к кому-нибудь с просьбой приготовить кофе.

Послышались шаги. Кто-то присел рядом и коснулся моей щеки, чтобы слегка повернуть мне голову. Прикосновение было странным: длинные, тонкие и необъяснимо гладкие пальцы с чуть загнутыми, а потому царапающими острыми когтями.

Человек – я подумала тогда, что это человек – придерживал меня одной рукой, а другой поднес к моим губам блюдечко с чем-то очень приятно пахнущим, как будто в нем смешали мед, цикорий и лаванду. Я выпила жидкость в два глотка и во время этого слегка приоткрыла глаза. Блюдечко держала рука с красивыми длинными пальцами и черными коготками.

Снова закрыв глаза, я откинулась на подушку. И вдруг вспомнила: книга!

Я вскочила и оказалась нос к носу – или, точнее, нос к клюву – с огромной птичьей головой, сидящей на вполне человеческом теле. Птицечеловек моргнул черными крапинами глаз и успокаивающе положил свою когтистую руку мне на колено.

Только тут я заметила, что совершенно голая, и одновременно смутилась и возмутилась.

– Вот твоя одежда, – сказал Птицечеловек по-птичьи – что логично, раз уж у него птичья голова.

Я пробормотала слова благодарности и принялась торопливо одеваться. Птицечеловек при этом не сводил с меня глаз, ничуть не стесняясь, и мне пришлось успокоить себя тем размышлением, что птицам наверняка нет дела до того, одет человек или нет.

Птицечеловек, видимо, понял, что я пребываю в некотором замешательстве, потому что уточнил: «Мы хотели посмотреть, все ли в порядке и нет ли у тебя чего-нибудь птичьего», – сказал он.

– Ладно, а где другие мои вещи? – спросила я.

Птицечеловек пододвинул ко мне мою сумку. В ней все перерыли, но главное, не было книги. Я строго спросила, где она.

Птицечеловек молча встал и протянул мне руку, как бы говоря, что придется пойти с ним. С его помощью я тоже поднялась, и меня шатнуло от слабости. Я засомневалась, что дойду, но мы всего лишь вышли из-под плетеной крыши. Двор оказался совсем маленьким, его окружали деревья с густой листвой, поэтому нельзя было узнать, что находится снаружи.

Я села на траву у небольшого столика, на который Птицечеловек поставил поднос с тремя мисочками и двумя чашками. В первой миске лежали нарезанные фрукты, по виду персики, но с мякотью скорее красного, чем оранжевого цвета; во второй высилась горка белых шариков, похожих на снежные комочки; в третьей был салат из листьев двух видов, маленьких и необычно плотных. В одной чашке был напиток, который я уже попробовала из блюдечка, в другой чистая вода.

– Ешь и пей, а потом мы поговорим о книге, – сказал Птицечеловек.

Я не стала спорить, сил у меня не было, так что и думалось с трудом. Я налегла на угощение, про себя порадовавшись, что не пришлось есть червяков или мертвую плоть – кто их знает, этих Птицелюдей! Ведь многие птицы совсем не прочь так полакомиться.

Все оказалось очень вкусным, особенно белые шарики – я так и не поняла, что это такое, но они забавно хрустели на зубах и по вкусу были как воздушный рис. Я, правда, опасалась, что такая вегетарианская еда не особо прибавит мне сил. Но нет – быстро пришло насыщение, и мне стало приятно и хорошо.

– Спасибо, теперь книга, – сказала я тоном, не терпящим возражений.

Птицечеловек кивнул и повел меня со двора. Я приготовилась увидеть поселок или дорогу, но мы оказались среди точно таких же деревьев. Птицечеловек ловко лавировал между ними. Вот он повернул за огромное дерево с толстым стволом; я пошла за ним, отшатнулась и чуть не упала. Показалось, что я превратилась в Птицечеловека и увидела это в коварно подставленном зеркале. На самом же деле передо мной стоял еще один Птицечеловек, примерно одного роста со мной и в моей одежде. Птичья голова выглядывала из пушистого ворота моего фиолетового свитера, а тонкие ноги прикрывала юбка, сшитая для меня Валькирией.

Птицечеловек в моей одежде вежливо кивнул мне и пошел своей дорогой. Я посмотрела было ему вслед, но он быстро скрылся за деревьями, и я бросилась догонять своего проводника.

Мы вышли на поляну, где стоял точь-в-точь такой же плетеный навес, как тот, под которым я очнулась. Перед ним на траве сидели три Птицечеловека, причем на одном была моя шаль, а другой накинул на голову мое полотенце. Они повернулись к нам и поздоровались.

– Почему на вас моя одежда? – не выдержала я.

– Мы нашли ее рядом с тобой, – объяснил один Птицечеловек.

– А я взял ее у тебя в сумке, – беспардонно вставил мой проводник, и я только теперь заметила, что вокруг бедер у него повязан мой цветастый шарф.

Мне вспомнилось – я выбросила часть одежды, чтобы освободить место для книги. Это еще куда ни шло, но влезть в мою сумку и взять что приглянулось, да еще так просто заявить об этом! «Безобразие», – подумала я возмущенно.

– Ладно, можете оставить себе одежду, только верните книгу, – сказала я, с немалым трудом сдержав эмоции.

– Она хочет вернуть книгу, – добавил мой проводник, как будто я и без того непонятно выразилась.

Птицелюди загалдели все разом. Ничего конкретного в этом галдеже не было, и я догадалась, что они кого-то зовут.

Из-под навеса вышел высокий Птицечеловек в длинной мантии. Я шагнула ему навстречу, твердо намеренная выяснить, где книга, но он предупредительно вытянул вперед руку, прося меня остановиться.

– Оставьте нас, – обратился он к остальным.

Птицелюди нехотя разошлись. Но мне казалось, они просто встали за деревьями и продолжают наблюдать и слушать. Птицечеловек с книгой жестом пригласил меня присесть. Я села, он тоже – напротив меня.

– Знаешь, почему ты здесь? – спросил он.

– Я пошла не по тому пути, наверное, но по-другому не могло получиться, потому что там была пропасть, – объяснила я.

– Это нас не волнует, ты здесь, и значит, не можешь вернуться, поэтому книгу мы тебе не отдадим, потому что ты не сумеешь ее прочесть. Нас смущает, что в тебе нет ничего птичьего, но в конечном итоге это не так и важно, главное, что ты можешь говорить по-нашему и поэтому останешься здесь и будешь жить, как мы, – сказал Птицечеловек.

– С чего это вдруг? – возмутилась я.

– Потому что ты Птицелов, а все Птицеловы в конце концов попадают сюда, – уперся он.

Еще новости! Мне стало тоскливо и немного страшно. Совсем не хотелось здесь оставаться. Все внутри меня бунтовало против этого места, хотя оно было по-своему приятным. Но, во‐первых, во мне пока действительно не имелось ничего птичьего. Во-вторых, непрекращающееся жужжание неприятно крутилось в ушах и било по голове. В-третьих, я безумно хотела вернуться к тебе.

– А с чего вы взяли, что сейчас именно конец концов? – спросила я.

– Это не в нашей компетенции, поэтому мы точно не знаем, но отсюда обычно не возвращаются, – объяснил Птицечеловек.

– Но я должна была найти книгу, и я ее нашла, так что теперь ее необходимо прочитать, чтобы освободить мир от троеградцев, – возразила я.

– Нет нужды снова возвращать ее в мир людей, мы сами ее прочитаем, – заверил Птицечеловек.

– Докажите, не то я пожалуюсь Симургу или Мейстеру Экхарту, – пригрозила я.

Птицечеловек недоуменно моргнул и вроде бы даже пожал плечами – под широкой мантией нельзя было толком разглядеть. Затем он встал и пригласил меня следовать за собой. Пошел он в заросли деревьев, которые, похоже, окружали каждый двор плотной стеной.

Насыщенно-зеленое и пахнущее свежестью, это место было обманчиво приятным, а на самом деле пугало гораздо сильнее, чем сами птицелюди. Деревья здесь росли так плотно, что пройти между двух стволов вдвоем было нельзя, зато заблудиться в трех соснах – хотя это были вовсе не сосны – не составляло труда, так же как и врезаться в какого-нибудь птицечеловека, выходящего из-за дерева. Любой, кто бродил здесь, волей-неволей выныривал к случайному встречному неожиданно.

Я и мой проводник чудом избежали пары таких столкновений и наконец выбрались на открытое пространство. Это был огромный утес, поросший травой. На его краю стояли птицелюди. Каждый одной рукой прижимал к себе гнездо, кто большое, а кто поменьше; они запускали в них пальцы и бросали что-то вниз, словно внизу было вспаханное поле, которое они вознамерились засеять таким вот необычным способом. Из любопытства я попросила своего проводника подождать, подошла к ним и глянула вниз.

Там оказалось не поле, а темная заводь, вода в ней была почти черной. Птицелюди доставали из гнезд всякую всячину – бусинки, брошки, стеклышки, обрывки фольги – и бросали ее вниз. Россыпи блестяшек несколько секунд красиво колыхались на поверхности, а потом уходили в бездну, образуя в ней живописный снегопад.

– Что это вы делаете? – спросила я.

– Звезды, – ответил ближайший ко мне птицечеловек, бросая в воду обломки ложек, звенья цепочек и прочий мусор.

– Они имитируют звездный свет, – сказал мой проводник.

Мне стало больно от того, что, оказывается, красивейший свет, которым украшено ночное небо, всего лишь фикция.

– Но разве звезд не существует на самом деле? – спросила я почти жалобно.

Проводник моргнул своими круглыми птичьими глазами, прищелкнул клювом и прояснил: существуют, конечно, но люди разучились их видеть, вот и приходится выкручиваться, не то, не приведи Господь, заинтересуются, куда исчезли звезды, и, как обычно, придут не к тем выводам, к которым следовало бы.

Мне ничего не оставалось, кроме как согласиться с ним. Если звезды вдруг пропадут, люди построят тысячи предположений, что не так с небом, самими звездами – всей Вселенной, но только не с ними самими.

Мы отошли от утеса и двинулись вдоль древесного лабиринта. Потом свернули и направились навстречу мутной серой завесе. Она выглядела не как туман, а скорее как призрак заблудившейся пылевой бури, и проходить сквозь нее совсем не хотелось. Но мой проводник смело пошел вперед, и я, горестно вздохнув, последовала за ним.

В облаке пыли не было видно решительно ничего, так что в конце концов я взялась за край мантии птицечеловека и зажмурилась. Так мы шли какое-то время, пока мой проводник не остановился, и я вместе с ним. Открыв глаза, я увидела каменистую землю, на которой расселись странные создания. Они напоминали одновременно и людей, и сожженные деревья. Совершенно черные и непостижимо худые, лишенные глаз, они отчаянно шарили длинными паучьими пальцами по каменной поверхности, непрестанно что-то ища и не находя.

Я хотела спросить, кто эти несчастные создания, но тут увидела, как над ними возвышается, сидя на каменном уступе, словно на языческом троне, знакомая фигура с бледной кожей, исполосованной чернильными знаками, и огромными черными крыльями за спиной. Мы случайно встретились взглядами, и его прищуренные глаза пронзили меня такой уничтожающей суровостью, что я невольно отступила на шаг.

Но, удивительное дело, он сразу отвернулся, будто мое присутствие делало его положение несколько неловким.

Пока я растерянно топталась на месте, ко мне подползло одно из черных существ. Оно забегало пальцами по моим ногам, словно они могли быть покрыты шрифтом Брайля. Ничего не найдя, оно подняло голову и, распахнув рот, тоскливо завыло. Остальные подхватили его вопль.

Асфодель и крылом не повел. Даже взгляд не скосил.

– Что им нужно? – спросила я, исполненная сочувствия и готовая дать им все, что только смогу. Как они страдали!

– Им нужны книги, слова, все что угодно, лишь бы было написано, – ответил птицече-ловек.

– Неужели это Чтецы? – перепугалась я.

– Только те, кто не исполнял свой долг, – объяснил мой проводник и добавил, что те Чтецы, которые нам нужны, находятся дальше. Несколько успокоенная, я направилась за ним. Что бы ты ни сделал, долг Чтеца, я была уверена, выполнял добросовестно, да и вряд ли твой Ангел позволит тебе влачить такое ужасное существование.

Каменная земля пошла под уклон. В низине раскинулся огромный лабиринт, он тянулся вперед до самой бесконечности. Я бы сказала – горизонта, но здесь горизонта не существовало. Лабиринт состоял из книг, положенных одна на другую, его стены были довольно низкими, в половину человеческого роста, но они тянулись так далеко, что я была уверена – здесь собрали все книги, которые только существовали.

В лабиринте находились добросовестные Чтецы. Они сидели, облокотившись на книжные стены, и, конечно, читали. Делали они это пугающе быстро. Я присмотрелась к тому Чтецу, что находился ближе всех к нам: вот он взял со стены новую книгу, осмотрел ее со всех сторон, как ребенок, нашедший новую любопытную игрушку, зачем-то потряс, а потом поднес ее уголок ко рту, наклонил и заулыбался.

Я со всех ног побежала к нему и бросила обвинительно-завистливое:

– Ты выпил книгу!

Чтец посмотрел на меня несколько удивленно, смекнул, что я не из их компании, и объяснил:

– Мы поглощаем книги разными способами. Можем читать, как и раньше, только быстрее. – Он указал на две пары глаз, и его ресницы взвились и снова опустились. – Можем осязать, – он показал ладони с глубокими бороздами, в которых как будто шевелились тысячи крохотных гусениц, – а можем пить или просто впитывать, вот так. – Он взял новую книгу, прижал ко лбу и сказал: – Эту стоит прочитать глазами. Глазами – это самое верное. Но не все книги заслуживают того, чтобы их читали именно так.

– Прочти вот эту, – сказал птицечеловек, протягивая ему книгу из Коридоров.

Чтец взял ее, осмотрел со всех сторон, погладил и наконец открыл. Его глаза распахнулись и внимательно уставились на страницы. Он пролистнул несколько и пробежал по ним пальцами. Затем легонько коснулся губами уголка, потом приложил ко лбу.

– Я не могу ее прочитать! – воскликнул он.

В его голосе не послышалось страха, только искренний интерес. Он встал и замахал рукой. Кто-то заметил это и обратил внимание остальных Чтецов. Некоторые нехотя оторвались от книжек и тут же снова вернулись к ним, другие не смогли побороть искушения и отложили чтение. К нам подбежали еще несколько Чтецов. Они передавали книгу из рук в руки, крутили ее и так и эдак, подносили к головам, шептались, снова брали и осматривали со всех сторон.

– Это удивительно, – сказал один Чтец. – Я знаю этот язык, но…

– Это троеградский язык, – перебил другой. – Я тоже имел с ним дело.

– Я читал на нем совсем недавно, – вставил третий. – Вон в той стене есть несколько книг на нем.

– Надо их принести.

Третий Чтец быстро доставил стопку книг на троеградском языке. Все Чтецы без труда прочитали их, но когда снова взялись за мою книгу, ничего не вышло.

– Нужно спросить Асфоделя, – сказал Первый Чтец.

Он взял книгу и пошел прочь из лабиринта. Остальные Чтецы хвостиком увились за ним. Мысль, что существует книга, которую они не могут прочитать, никак не укладывалась в их головах и терзала сознание – я видела это невооруженным глазом. На душе потеплело: уверена, ты бы чувствовал себя так же.

Я не стала идти за ними – мое появление и так явно не обрадовало твоего Ангела. Поэтому пришлось наблюдать издалека.

Чтецы, словно дети, наперебой принялись объяснять, что случилось. Ангел слушал. На книгу, которую протягивал ему Первый Чтец, он глянул с грустью, и весь его облик выражал бессильный гнев и безысходность. Чтецы ждали. Он молчал.

Наконец Ангел отвернулся, так что я не могла видеть его лица, и что-то тихо сказал. Чтецы понуро побрели обратно к нам с птицечеловеком.

– Ее может прочитать только один Чтец, – сказал Первый. – Отнеси ему.

Он протянул мне книгу, я взяла ее и с трудом удержалась от того, чтобы смерить птицечеловека победоносным взглядом, – дразнить его не стоило, иначе он не захочет показывать мне путь обратно.

Как выяснилось, опасения мои были не беспочвенны, но тревожиться из-за этого не следовало.

– Они тебя не отпустят, – сказал Второй Чтец.

– Я покажу, куда тебе идти, – заявил Третий.

Он потянул меня за руку, и ощущения от этого прикосновения были странными, словно его пальцы считывали с моей кожи невидимые знаки. Я толком не успела попрощаться с остальными; оглянувшись, увидела вдалеке размытые фигуры, печальные – Чтецов, которым не удалось прочитать книгу, растерянную – птицечеловека, оставшегося и без книги, и без Птицелова, а далеко за ними реял мрачный силуэт с черными крыльями.

Чтец остановился и подтолкнул меня вперед. Вокруг растекся серый туман, я брела по нему бесконечно долго, пока не заметила вдруг, что в нем неспешно вырисовываются силуэты деревьев. Они показались мне миражом, и я упрямо продолжила путь, видя и не видя перед собой серо-зеленую кашу. Руки сжимали книгу, мысли были о тебе. Безликий шум подбирался со всех сторон и больно вливался в уши. Мне вспомнилось страшное жужжание в душном лесу, но вокруг было свежо и пахло дождем.

На какой-то миг я подумала, что очнулась. Меня окружали деревья, раздавался птичий щебет, но я не понимала ни одного возгласа. Это ошарашило, как если бы из памяти вдруг исчез родной язык.

«Сон», – пронеслось в голове, и тело как-то сразу оказалось внизу, на влажной траве.

Чтец

Мир сузился до стен моей квартиры. Я спал и просыпался. Иногда рядом был Асфодель, иногда нет. Он ничего не говорил. Я тоже молчал.

Раньше книжные башни дарили мне блаженное чувство отгороженности от всего на свете – приятное дополнение к моим собственным стенам. Но теперь потрепанная ограда пестрела трещинами и целыми провалами, а башни неприятно давили на сознание: того и гляди рухнут, засыплют образовавшуюся пустоту и помешают тебе пройти, если ты вернешься. Выбираться из них, однако, не было ни сил, ни желания.

Гробовое молчание Асфоделя убивало робкую надежду, что все образуется. Он не смотрел мне в глаза. Сторонился. Совсем как от Медсестры-Птицелова.

Я находился в полном упадке духа, и если меня что и радовало, так это то, что по крайней мере малышка Лилия вышла из этой истории целой и относительно невредимой, если не считать злополучной аварии. После ночного происшествия Асфодель, презрев принцип «женщины и дети прежде всего», сперва занялся мной, и какое-то время Лилия находилась у меня дома, глядя огромными глазами на книжные башни и сооружая из них нечто вроде спортивных лестниц. Асфодель такого кощунства долго не выдержал и, как только моя персона перестала требовать ежечасного внимания, сдал Лилию с рук на руки бабушке.

Когда зазвонил телефон, я подумал, что это она – и отвернулся к стене, заранее решив не отвечать. Лилия в порядке, и незачем мне больше подвергать их опасности.

Асфодель взял трубку и некоторое время молча слушал. Затем позвал:

– Маркус. Ответь.

Его голос был таким вымученным, что я сразу протянул руку. Если подумать, я и Асфоделю доставил немало проблем, не хватало теперь еще делать его своим секретарем.

Звонок превзошел все ожидания. Хотя собеседник первым делом представился, сперва я не понял, кто говорит, и лишь через минуту вспомнил о давней встрече на испанском кладбище. Амбросио. И он говорил о тебе.

Ты была жива. Жива и готова вернуться домой. В сравнении с этим все остальное, что говорил Амбросио – о том, что тебе удалось добыть вожделенную троеградцами книгу, и если мы все сделаем правильно, мир наконец-то вздохнет с облегчением, – не имело ровным счетом никакого значения.

Я встал с кровати. Рана не оценила резкого движения, но я не собирался обращать внимания и на это. Хотелось бежать к тебе со всех ног, и неважно, что нужный рейс прибывал через несколько часов.

– Маркус, – тихо проговорил Асфодель. – Ты узнал – он тоже узнает. Там будет небезопасно.

– Ты хочешь, чтобы я не ехал? – По моему тону было понятно, что это самое нелепое и безнадежное указание, какое только можно мне дать.

Асфодель с грустью посмотрел на меня. И снова я вспомнил обо всем, причиненном ему, и злости сразу поубавилось.

– Я обязался прочитать книгу. Если я это сделаю, то все закончится, правильно? Как мне это сделать? Меня ведь должен кто-то услышать?

На лице Асфоделя слабо отразились задумчивость и понимание неотвратимости того, что должно было случиться. Он долго молчал и наконец сказал:

– Я все сделаю. Езжай.

Я глянул на него с подозрением, но понял: он говорит не о тебе. Похоже, Асфодель искренне сожалел о том, что натворил. Ну или, во всяком случае, он не собирался делать новых попыток препятствовать нашему воссоединению.

– Езжай, – повторил Асфодель. – А потом – сразу на кладбище.

Прозвучало не обнадеживающе, но я не стал заострять на этом внимание, просто кивнул. Все мои мысли устремились к тебе.

Амбросио сказал, что твой путь был не из легких, однако после всего двух дней в больнице ты была готова к долгому перелету. Как ни радовался я тому, что все завершилось благополучно, невозможно было не думать о том, какой будет наша встреча. Уезжая, ты сказала, что обязательно вернешься ко мне; но из-за меня ты оказалась в беде, да и твой секрет оказался не таким страшным, как мой. Что сталось с твоими стенами во время нашей разлуки? Были ли они так же сильно повреждены, как и мои, или, наоборот, лишь стали крепче?

Я думал обо всем этом, стоя в аэропорту, и был настолько погружен в это, что не заметил ни Медсестру-Птицелова, ни Лилию, ни даже Асфоделя.

И вот появилась ты. Я не успел испугаться: ты выбежала из дверей и с радостной улыбкой бросилась в мои объятия.

– Я вернулась, – сказала ты.

Обо всем остальном я забыл. Помню только, как обнимал и целовал тебя в мире, где не существовало никого и ничего, кроме нас двоих. Но, наверное, в какой-то момент нам пришлось отстраниться друг от друга и оглядеться; в обрывках памяти запечатлелось облегченное выражение лица Медсестры-Птицелова, устремленный на тебя подозрительно-настороженный взгляд Лилии и слабая, с оттенком вины, улыбка Асфоделя.

На кладбище мы отправились все вместе. Почему-то никто этому не удивился. Вышли из аэропорта, погрузились в машину. «Поехали читать?» – спросила Лилия. «Поехали!» – с энтузиазмом отозвалась ты.

Вскоре мы увидели необычную картину: ворота кладбища были широко распахнуты, перед ними теснилось множество машин. Только тогда я понял, что задумал Асфодель.

– Так правильно? – тихо спросил я.

Он молча кивнул.

Не знаю, что могло случиться, будь мы одни, но Асфодель сопровождал нас через толпу народа – и живого, и мертвого – к статуе ангела, и мы благополучно добрались. Нас плотно обступили со всех сторон самые разные люди: мужчины в строгих костюмах и джинсах, женщины в шикарных платьях и потертых куртках, шушукающиеся дети. В первом ряду находился Богдан, хмурый, как сезон дождей, и даже печальный. В первый и последний раз я ощутил к нему нечто вроде сочувствия. Непросто смотреть на человека, мечта которого, какой бы она ни была, обращена в прах и развеяна по ветру.

С другой стороны, повезло, что ему вообще разрешили присутствовать. Ведь он хотел рая для себя одного – а значит, был готов лишить его других.

Я открыл книгу и заскользил глазами по строчкам. Я не испытывал ни любопытства, ни благоговения. Просто, как Чтец, выполнял свою работу. Завороженные слушатели ловили каждое мое слово, разносившееся по кладбищу вместе с теплым ветром, но я ничего не понимал. Не хотел. Я ведь не был троеградцем – так какое мне дело до их рая? Мой рай – это ты.

Наконец была перевернута последняя страница. Ошеломленные люди постояли еще несколько минут и начали расходиться. Сперва они шли медленно и молча, затем все быстрее и говоря на ходу, потом срывались на бег. Так бегут люди, которых ждет что-то крайне важное, то, что они мечтали получить – или хотя бы увидеть – давным-давно.

– Вы услышали то, что хотели? – спросила ты. – Теперь вы знаете, как найти свой рай?

Богдан оглянулся, кивнул и ушел следом за остальными. Он хотел рая для себя одного, но теперь у него не было иного выбора, кроме как уйти туда вместе со всеми.

Асфодель забрал у меня книгу и молча удалился. Исчез за спиной себя самого в каменном обличье и растворился в рощице.

Я посмотрел ему вслед с сожалением и ощущением, что теряю нечто очень важное, но не сделал попыток нагнать его. Мы вернулись к моей машине. По дороге в город мы с Медсестрой-Птицеловом наблюдали за тобой и Лилией. Тебя еще в аэропорту не удивило присутствие ребенка, ты просто сказала ей «привет», как если бы это была самая обычная встреча. Что касается Лилии, она поглядывала на тебя с легкой ревностью. Признаюсь, мне это было приятно.

В какой-то момент вы обе заговорили. Лилия спросила, откуда ты вернулась, а ты сказала, что была в Стране Моа, чем живо заинтересовала малышку.

Мне казалось, что я по-прежнему нахожусь в каком-то сне.

– Маркус, – сказала Медсестра-Птицелов. – Давай-ка я сяду за руль.

Я не понял причин, побудивших ее сделать такое предложение, но спорить не стал и уступил место. Сев на заднее сиденье, я сразу же провалился в глубокий сон – черный, как пропасть, без сновидений и чувств. Крепкий настолько, что в него не пробралась бы ни одна лихорадка мира.

Но потом, когда сознание плавно начало подниматься на поверхность, я увидел смутные образы; мне снился великий исход, множество фигур уходили куда-то прочь, и я не понимал, были ли это все троеградцы мира, уходившие на поиски сада Далтараэтрона и руин своей империи, или это остатки бреда покидали мое сознание.

Когда я проснулся, я был дома.

А рядом была ты.

Примечания

1

Немецкий философ, теолог и мистик, жил в XIII–XIV веках.

2

Гете И. В. «Фауст». Перевод М. Булгакова.

3

Эминеску М. «Лучафэр». Перевод Д. Самойлова.

4

Видовое название apoda происходит от греч. ἄπους (или ἄ-πους – безногий).

5

«Полночь, от Бастилии до самой церкви Магдалины ни одного омнибуса. Ни одного… – но вот, будто внезапно вынырнув из-под земли, показался один экипаж. Ночных прохожих мало, но каждый непременно обернется и посмотрит вслед – так странен он». Здесь и далее – цитаты из «Песен Мальдорора» графа Лотреамона. Перевод на русский Н. Мавлевич.

6

«Спеша прибыть к конечной станции, несется вихрем омнибус, и мостовая стонет. Все дальше, дальше!»

7

«Мчит омнибус! Все дальше, дальше… А сзади, в клубах пыли, мучительно, но тщетно стремясь догнать, бежит, трепещет тень».

8

Здесь и далее Юный Чтец проговаривает последнее сказанное слово на разных языках.

9

«Где мудрец, где книжник, где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие?» (1 Кор. 1:20)

Content

Марина Клейн
Хроники Птицелова

Птицелов

Валькирия

Чтец

Искатель

Птицелов

Чтец

Птицелов

Чтец

Примечания