Владислав Отрошенко

Гоголиана. Фантасмагория в тринадцати новеллах

Исторические биографии

В оформлении переплета использована картина Федор Моллер. Портрет Николая Васильевича Гоголя.

Начало 1840-х. © Государственная Третьяковская галерея

© Отрошенко В.О.

© ООО “Издательство АСТ”.

Предуведомление к новому изданию

Гоголиана” началась для меня в то время, когда я впервые надолго уезжал в Италию. Нужно было очень тщательно отобрать книги, с которыми предстояло жить в Риме. Взгляд тут же упал на книжную полку с собранием сочинений Гоголя. Пришла мысль взять “на родину души”, как называл Италию сам Николай Васильевич, “Мертвые души”. Хотелось почитать их именно в том городе, где они лучше всего писались. Сесть на мраморные ступеньки Испанской лестницы, неподалеку от дома, где Гоголь квартировал, и зачитаться – “Русь! Русь! вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека”, – находясь в том самом “далеке”. Или за чашкой кофе в кофейне “Greko” на Via Condotti, где Гоголь был завсегдатаем, открыть первую страницу поэмы: “В ворота гостиницы губернского города NN въехала довольно красивая рессорная небольшая бричка…”

Но ничего этого не случилось.

В суете сборов я по ошибке положил в чемодан вместо “Мертвых душ” последние тома с записными книжками и письмами Гоголя. Когда обнаружил это в Италии, страшно расстроился. Однако принялся читать гоголевские записки, послания, наброски задуманных и брошенных сочинений. С этого чтения начались исследования и расследования. Поездки по чрезвычайно затейливым гоголевским маршрутам в Италии и заальпийской Европе. Поиски следов во Франкфурте и Неаполе пропавшего векселя петербургского банка Штиглица на 4 000 рублей – не полученного Гоголем гонорара за “Мертвые души”. Заводящие ум за разум выяснения, что за двойник Гоголя, хорошо знакомый самому Николаю Васильевичу, морочил головы именитым европейским банкирам, российским послам и петербургским издателям. Установление немыслимых причин, по которым маленький Никоша Гоголь утопил в пруду родового поместья кошку. Изучение необъяснимых отношений Гоголя с собственным заграничным паспортом. Я как будто заново с потаийного хода вошел в громадное и таинственное здание, в котором раньше казалось всё знакомым, а теперь вдруг открылись неизведанные пространства. Безнадежно заболев Гоголем, я начал писать “Гоголиану”, чтоб наконец перестать думать о нем. Перестать погружаться душой в гоголевские безумства, сумасбродства, причуды, странности – в гоголевость. Мне хотелось как можно быстрее закончить книгу и поставить точку. Забыть о Гоголе. О его ошеломляющих поступках, загадочных мистификациях и мистических деяниях. О том, как горела в печи рукопись второго тома “Мертвых душ”, о его слезах после сожжения, о его невероятной смерти. Обо всем, что составляет сущность и побочные эффекты гоголевской гениальности. Забыть. Потому что длительное нахождение в силовом поле этого абсолютно отдельного человека и особого великого писателя мира оказывает слишком сильное воздействие на физическое и душевное состояние.

После того как было написано некоторое количество эссе-новелл, составивших корпус “Гоголианы”, мне какое-то время представлялось, что спасительная точка достигнута. Но вскоре стало ясно, что “Гоголиана” не может быть закончена. Это предполагает сама личность Николая Васильевича. Гоголь – непревзойденный творец персонажей. И он же – персонаж Творца. Или – иначе – уникальный персонаж “литературы”, которую создает сама жизнь. И как в любом знаменательном персонаже, в нем заключен замысел, который необходимо разгадать.

“Гоголиана” продолжена. Продолжается. Написаны новые вещи, чрезвычайно важные для понимания того, что происходило с Гоголем в жизни, в искусстве, в смерти, во сне и за гробом. И в этих вещах, как и во всех эссе-новеллах корпуса, я дал себе волю не фантазировать, не придумывать образы, похожие на реальность. В “Гоголиане” я позволяю себе эксплуатировать саму реальность. В этой книге воплощен мой принцип фантасмагории. Он прост: правда может быть более странной, чем любой вымысел.

Владислав Отрошенко

Гоголь и паспорт

Заграничный паспорт Гоголя, служивший ему верным залогом беспрепятственных путешествий, невыразимо любезных его загадочному сердцу, был в полном порядке всегда. Он был в полном порядке и в ту декабрьскую минуту 1846 года, когда Гоголю вдруг явилась на ум необыкновенная мысль – испросить себе у императора Николая Павловича… заграничный паспорт. Это случилось в Неаполе, в доме графини Софьи Апраксиной, где Гоголь тогда зимовал. Мысль была настолько резкой и оживляющей, что Гоголь, который уже не первый месяц бездействовал воображением, уже не первый месяц ожидал в тоскливом оцепенении удобного парохода и возвышенного расположения духа, чтобы отплыть в Палестину, к Гробу Господню, для смиренных молитв, тотчас же и с былым жаром взялся за перо.

Всемилостивейший Государь!

Не вознегодуйте, что дерзаю возмущать маловременный отдых Ваш от многотрудных дел моей, может быть неуместной просьбой.

Так начиналось это огненное неапольское послание Гоголя о паспорте к царю Николаю I.

Царь, конечно, не мог в полной мере ощутить эту затаенную огненность – не потому, что ее скрывали громоздкие начальные слова послания; нет. Просто царь не имел ни малейшего представления о том, в каких затейливых, удивительных, до крайности необычных отношениях со своим паспортом находился во все время заграничных странствий его подданный, сочинивший “Мертвые души”. Об этом имели представление только те редкие друзья и приятели Гоголя, которым доводилось ездить с ним одним дилижансом сквозь государства Европы, да негусто расставленные по аккуратным дорогам этих государств разноязыкие трудяги‑ чиновники, которым случалось по долгу полицейской или пограничной службы обратиться к Гоголю с буднично вежливыми словами на своем языке: “Извольте предъявить ваш паспорт, сударь!”

Вот тут‑то и сказывалась в полную силу вся необъяснимая странность отношений между Гоголем и паспортом.

Исправно скрепленный надлежащими подписями и печатями паспорт лежал у него в кармане. Гоголю нужно было только вытащить его на свет, показать полицейскому чиновнику и благополучно ехать дальше. Но Гоголь не вытаскивал и не показывал. Полицейский учтиво повторял свой запрос на ином европейском языке и с привычной терпеливостью выдерживал паузу, еще не подозревая, что его ожидает. Гоголь между тем раздраженно и как бы обиженно отворачивался в сторону. И вдруг объявлял полицейскому на языке его нации самым решительным и неприязненным тоном, что никакого паспорта он ему не покажет, хотя паспорт при нем и имеется.

Полицейский уже менее учтиво и менее отстраненно, пытаясь вникнуть удивленным умом в происходящее, требовал дать ему паспорт. Но Гоголь стоял на своем. “Не дает, да и только”, – досадливо вспоминает издатель “Москвитянина” Михаил Погодин, который не раз попадал на дорогах Европы из‑за паспорта Гоголя в приключение, потому что не хотел предательски обидеть друга, то есть поступить иначе, чем Гоголь, находясь у Гоголя в попутчиках. Он тоже (напряженно хмурясь и краснея) не показывал паспорт. Завязывался скандал. Пассажиры дилижанса уже слышали громкую и ядовитую брань, произносимую на местном языке. Как вдруг язык менялся; менялся и голос бранившегося человека. Звуки совершенно чуждой речи раздавались в воздухе альпийского селения. Это Гоголь говорил по‑русски. И притом говорил так плавно, так задушевно и таким просительно‑нежным тоном, каким произносит трепетный юноша самые ласковые извинения своей возлюбленной. Но Гоголь, конечно, не извинялся. Глядя ясными и спокойными глазами прямо в глаза полицейскому, он “на чем свет стоит”, как свидетельствует Погодин, ругал сначала самого полицейского, потом “императора австрийского, его министерство”, потом “всех гонфалоньеров и подест” – словом, все высшие и высочайшие власти стран, распростершихся в окрестном мире, включая власти (военные и судебные) излюбленной Италии. Полицейского охватывало противоречивое чувство. Его одновременно и смущала и завораживала непрекращающаяся музыка слов, в которой ему слышались именно ласковые извинения. Пораженный такой резкой и беспричинной переменой в человеке, он лишь изредка и растерянно подавал тихий голос, не обращаясь уже ни к кому в особенности: “Господа… попрошу… паспорта…”. А Гоголь тем временем, не умолкая ни на мгновение, пятился к дилижансу и направлял туда же друзей‑попутчиков, украдкой помахивая им за спиной ладонью. Потом он вспрыгивал на подножку, объявлял кондуктору, что можно ехать, дилижанс трогался и вскоре исчезал из пределов селения, где обескураженный чиновник, стоя на дороге, все еще нашептывал себе под нос: “Господа… паспорта…”

Было бы ошибкой заключить, что Гоголь слишком трепетно любил свой паспорт, не желая его даже выпускать из рук. Хотя на эту мысль и наводят слова Погодина, который подчеркивает, что “Гоголь ни за что на свете не хотел никому показывать своего паспорта, и его надо было клещами вытаскивать из его кармана. Он уверял меня даже что когда ездит один, то никогда не показывает паспорт никому по всей Европе под разными предлогами”. Всё так. Но бывали случаи, когда дело поворачивалось совершенно иначе. И об этих случаях свидетельствует сам же Погодин. Из его воспоминаний следует, что таким манером, как описано выше, Гоголь поступал тогда, когда паспорт находился при нем очень близко. “Теперь – представьте себе, – пишет Погодин, – что паспорта у него нет, что он засунул его куда‑нибудь в чемодан, в книгу, в карман. Он должен, наконец, искать его, потому что мы приступаем с просьбами: надо ехать, а не пускают. Он начнет беситься, рыться, не находя его нигде, бросать все, что попадается под руку, и наконец, найдя его там, где нельзя и предполагать никакой бумаги, начнет ругать самый паспорт, зачем он туда засунулся, и кричать полицейскому: «На тебе паспорт, ешь его!»”

А далее происходило нечто и совсем уж невероятное. Как только полицейский брал паспорт в руки, Гоголь свои руки прятал за спину и теперь уже ни за что на свете не хотел брать паспорт назад – отказывался от него так гневно и так настойчиво, что, кажется, был бы очень доволен, если бы полицейский и в самом деле положил в рот, разжевал и съел негодяя.

Вот об этих‑то отношениях между Гоголем и паспортом, переменчивых, страстных, непостижимых, и не знал ничего царь Николай I, на чье имя в некую минуту декабря 1846 года Гоголь принялся сочинять послание о паспорте. Единственное, что мог узнать царь, справившись у министра двора графа Владимира Адлерберга или министра иностранных дел Карла Нессельроде, так это то, что паспорт у Гоголя имеется. Знал это, очевидно, и сам Гоголь. Но совершенно иной паспорт явился в ту минуту его неукротимому воображению, которое вдруг очнулось ото сна и, словно раненый великан, обрело удвоенную способность двигать любые громады. Это был паспорт необыкновенный, исполинский – не по своим размерам, а по заключенной в нем силе. Это был паспорт, затмевающий все паспорта на свете!

Послание далось Гоголю на редкость легко. Во всяком случае, оно было очень коротким и цельным. Гоголь быстро – в два предложения – перелетел вступление и, уже не скрывая огня, писал:

Я осмеливаюсь просить Ваше Императорское Величество о высочайшем повелении Вашем выдать мне пашпорт на полтора года, особенный и чрезвычайный, в котором бы великим именем Вашим склонялись все власти и начальства Востока к оказанию мне покровительства во всех тех местах, где буду проходить я.

В финальных строках, по-восточному поэтичных, Гоголь с восточной же тонкостью выражал надежду, что такой паспорт волей царя возникнет в земной реальности:

Тайный твердый голос говорит мне, что не останусь я в долгу перед Вами, мой царственный благодетель, великодушный спаситель уже было погибавших дней моих!

Двойными узами законного благоговения и вечной признательности сердца связанный с Вами

верноподданный Ваш,

Николай Гоголь

В начале января 1847 года царь получил послание. Он долго и сосредоточенно вчитывался в него, то и дело поднимая вверх брови; читали его и перечитывали много раз Нессельроде и Адлерберг. Отвечать было поручено Адлербергу, чью ловкость и деликатность в делах сверхобычного свойства царь всегда высоко ценил.

Министр двора не стал называть паспорт странным; он не стал называть его фантастическим, неземным; не стал говорить, что такого сказочного паспорта, какой нарисовал Гоголь, не существует и никогда не существовало в природе… Впрочем, одному только богу известно, что говорили между собою царь и министры, обсуждая характер этого паспорта. Но составленный Адлербергом ответ, где в особом сцеплении вежливых слов чувствуется какая‑то сильная, с трудом подавляемая гримаса, был таков:

Его Величество Высочайше повелеть мне соизволил: уведомить вас, милостивый государь, что таковых чрезвычайных паспортов, какого вы просите, у нас никогда и никому не выдавалось.

Да, низведения во плоть летучего вымысла не произошло. Русский царь и его министры не обладали способностями богов… Но если бы произошло? Или скажем иначе: если бы этот паспорт, вообразившийся Гоголю под небом Неаполя, все ж таки существовал в многогранной природе российского государства, в которой есть место любым граням, в том числе и совершенно феерическим. Как воспринял бы Гоголь это овеществление своей фантазии? Возгордился бы он, получив такой паспорт, извлеченный им на свет благодаря тончайшему художническому чутью? Щеголял бы он этим паспортом на дорогах мира, показывая его с ехидным удовольствием всевозможным чиновникам – и таможенным, и полицейским, и даже таким, которые паспорта никогда и не требуют?..

Ясно, что эти вопросы предполагают в художнике мелочное тщеславие. Ясно также, что подобное предположение в случае с Гоголем неправомерно. Потому что, во-первых, кто может поручиться, что Гоголь шаг за шагом не вступил бы с новым паспортом в точно такие же отношения, как и с прежними паспортами. А во‑вторых, нельзя утверждать с полной уверенностью, что образ Великого Паспорта, явленный в Неаполе, в доме графини Апраксиной, принадлежит исключительно гоголевской фантазии, а стало быть, и гоголевской гордыне.

Этот образ принадлежит, быть может, в качестве юнговского архетипа коллективному бессознательному. Или даже – в качестве чистого первообраза всех паспортов на свете – платоновским небесам.

Гоголь и рай

Вечный город не вдруг приобрел для Гоголя свойства рая. Когда он впервые увидел Рим, город показался ему неожиданно маленьким и захолустным. Поначалу Гоголь даже “не мог дать себе ясного отчета” в своих впечатлениях. Что это? Где великий и грозно блистательный Рим? Где следы его сиятельного могущества?.. Какие‑то узкие, темные улочки, гирлянды застиранного белья, монахи верхом на ослах, полуразваленные тележки; по городу бродят козы, объедая листья с кустов, выросших кое‑где прямо из стен обветшалых домов, – повсюду знаки будничной, мирной ничтожности.

Впрочем, и сама Италия, впервые увиденная Гоголем ранней весной 1837 года по пути в Рим, не обещала его душе ничего райского, небесного – ничего такого, чего бы душа не ведала в земной жизни. “Что сказать тебе вообще об Италии? – писал он Александру Данилевскому. – Мне кажется, что будто бы я заехал к старинным малороссийским помещикам. Такие же дряхлые двери у домов, со множеством бесполезных дыр, марающие платья мелом; старинные подсвечники и лампады в виде церковных. Блюда все особенные, все на старинный манер. Везде доселе виделась мне картина изменений. Здесь всё остановилось на одном месте и далее нейдет”.

Рима Гоголь достиг 26 марта 1837 года, накануне Пасхи. Он снял квартиру на Via Isidoro, 17, близ площади Барберини. Это было в нескольких минутах ходьбы от дома № 126 по Via Felice (ныне Via Sistina), буквально – Счастливой улице, где верхним – третьим – этажом владел “сухой краснощекий старичок” по фамилии Челли. Именно в этом доме, на этаже старичка Челли, Гоголю суждено было обрести постоянный адрес в пределах “чудного, прекрасного далека”, или, как сказали бы эдические поэты, “прекрасного Мидгарда” – светлой и упорядоченной области мира, очищенной богами для счастливого обитания смертных от великанов, карликов и демонов.

Однако тогда, во время своего первого приезда в Рим, Гоголь еще не помышлял ни о каком постоянном адресе в Вечном городе. Город он вскоре тщательно обследовал и нашел в нем все то, что и предполагает найти взыскательный иностранец, требующий от Рима великолепия и величия. Он исходил вдоль и поперек Римский форум, то и дело останавливаясь с запрокинутой головой перед аркой Септимия Севера, зданием Курии и колоннами храма Сатурна; обошел в задумчивом изумлении неоглядные термы Каракаллы; вдоволь, со всех сторон, налюбовался заслоняющим полнеба Колизеем; отыскал могучий Пантеон Агриппы, опутанный лабиринтом тесных улиц; поднялся с подзорной трубой на Капитолий; и, обувшись в мягкие сапоги, излазил руины императорских дворцов на Палатинском холме. Рим уже не казался Гоголю маленьким: “…чем далее, он мне кажется бóльшим и бóльшим, – писал он Данилевскому, – строения огромнее, виды красивее, небо лучше, а картин, развалин и антиков смотреть на всю жизнь станет”. Собор же Святого Петра, где Гоголь отслушал пасхальную обедню, представился ему уже просто-напросто “беспредельным”.

Это были сильные, но все же предсказуемые и даже обязательные впечатления. Никаких сверхобычных ощущений земное пространство, занимаемое Римом, в Гоголе тогда не вызвало. Разве что “звезды ночи” как-то по-особенному поразили его. Гоголь заметил, что они горят над Римом не так, как везде: “блещут здесь необыкновенным блеском”, – сообщил он Данилевскому. Но в этих словах, пожалуй, сказывалась лишь чистая поэзия.

В июне 1837 года Гоголь спокойно – без сожаления и грусти, без страха расстаться с ним – покинул Рим. Он уехал в заальпийскую Европу. Несколько месяцев он переселялся там из города в город, из страны в страну. Жил то в Бадене, пользуясь водным лечением, то в Женеве. Навещал друзей во Франкфурте и Страсбурге.

Питаясь новыми впечатлениями, он почти не вспоминал о Риме – не держал его в сердце, а только сухо, между делом, сообщал матери, что, вероятно, снова поедет в Италию, в Рим, может быть, в августе, а может быть, в сентябре или в октябре – словом, тогда, когда найдет нужным.

Однако в начале сентября, в Женеве, по какой-то пока еще неясной причине он вдруг почувствовал, что должен ехать в Рим немедленно – должен мчаться туда сию же минуту! Но сию же минуту – было невозможно. В Италии вспыхнула эпидемия холеры. Все подступы к Апеннинскому полуострову были перекрыты карантинными заставами. Гоголя охватило отчаяние. Он ощутил себя посреди Европы беспомощным пленником, каторжником, ссыльным. Всё вокруг стало действовать на него угнетающе. Швейцария и Германия, которыми он еще недавно восхищался, вызывали у него теперь лишь тоску и отвращение: “Низкими, пошлыми, гадкими, серыми, холодными показались мне они со всеми их горами и видами”. Ему тяжко было вдыхать сам воздух Женевы, которая ему теперь представлялась уже вовсе и не Женевой. Ему чудилось, вспоминал он потом, что он находится “в Олонецкой губернии” и слышит “медвежье дыхание северного океана”.

В средине октября 1837 года, как только карантины были сняты, Гоголь был в дороге.

Через несколько дней он въехал в Италию. И в этот второй приезд, очутившись в ее пределах, он обнаружил в своей душе нечто такое, что было больше, чем обязательное восхищение прекрасными видами, и больше, чем чистая поэзия. “Наконец я вырвался, – писал он Жуковскому. – Если бы вы знали, с какой радостью я бросил Швейцарию и полетел в мою душеньку, в мою красавицу Италию. Она моя! Никто в мире ее не отнимет у меня! Я родился здесь. Россия, Петербург, снега, подлецы, департамент, кафедра, театр – все это мне снилось. Я проснулся опять на родине…”

К концу октября, проехав через Милан и Флоренцию, Гоголь прибыл в Рим. Город, увиденный им во второй раз, не то чтобы ошеломил его своим “чудным великолепием”; он привел его в состояние такой светлой, спокойной и прочной радости, какая обещана безгрешным душам священными писаниями Запада и Востока лишь за пределами земного бытия – на подлинной родине. Именно о такой – метафизической – родине толковал Гоголь в письме к Жуковскому, как явствует из другого его письма, которое он в апреле 1838 года отправил из Рима своей петербургской ученице Марии Балабиной, датировав его 2588-м годом от основания города. “И когда я увидел наконец во второй раз Рим, – писал он ей, – о, как он мне показался лучше прежнего! Мне казалось, что будто я увидел свою родину, в которой несколько лет не бывал я, а в которой жили только мои мысли. Но нет, это все не то, не свою родину, но родину души своей я увидел, где душа моя жила еще прежде меня, прежде, чем я родился на свет”.

В Риме он не нашел никого из тех приятелей-соотечественников, с которыми изучал город в свой прошлый приезд. Да он и не нуждался теперь ни в ком. Он поселился на Via Felice у Челли, обретя здесь неизменный римский адрес. С этого времени он настойчиво, во всех своих письмах стал говорить о Риме и Италии – мой и моя. И стал ревновать к Риму любых форестьеров – иностранцев, – в особенности же русских, которых ближе к Пасхе встречал в городе, как он раздраженно выражался, “целыми ватагами”. Ему невыносимы были их высокомерно сердитые разговоры о нечистых улицах Рима, о его жалкой дряхлости, об отсутствии в нем развлечений, о грубой неопрятности монахов, шатающихся по городу в таком же непозволительном множестве, как и домашний скот, и о том, что все итальянцы подлецы и обманщики. Но еще больше ему были невыносимы те форестьеры, которые позволяли себе восхищаться Римом – просто Римом, неким каменным городом на юге Европы, пусть древним, пусть необычным, пусть даже повлиявшим на судьбы европейской цивилизации, но все же таким городом, в который можно когда угодно приехать, хотя бы и к Светлому Воскресенью, поглазеть на пасхальные процессии, на Папу в Святом Петре, на диковинные бородки немецких скульпторов, прогуливающихся в огромных шляпах с обвислыми полями по Piazza di Spagna, постоять в мечтательной задумчивости среди живописцев, подкарауливающих в бархатных блузах закаты на Авентинском холме, поесть макарон с ароматным соусом в шумных остериях на Via del Corso, прокатиться до Альбано по римской Кампанье в экипаже говорливого веттурино – и в любое время, хотя бы и на Фоминой неделе, благополучно уехать. Нет, такого Рима, или, лучше сказать, Рима как такового для Гоголя уже не существовало. Город Рим и страна Италия превращались для него во что-то другое, о чем он в письмах к друзьям говорил то с религиозным трепетом, то со страстной тоской, то с молитвенным воодушевлением.

“О, Рим, Рим! Кроме Рима, нет Рима на свете, хотел я было сказать, – счастья и радости, да Рим больше, чем счастье и радость”, – твердил он Шевереву.

“Рим! прекрасный Рим! Ты помнишь ли его? знойную Piazza di Spagna, кипарисы, сосны, Петра и дуб Тасса…” – тревожил он Данилевского.

“Италия, прекрасная, моя ненаглядная Италия продлила мою жизнь…” – изъяснял он князю Вяземскому.

Спустя полгода после второго приезда в Рим Гоголь впрямую заговорил о рае.

“Никогда я не чувствовал себя так погруженным в такое спокойное блаженство. О, Рим, Рим! О, Италия! Чья рука вырвет меня отсюда? Что за небо! Что за дни! Лето – не лето, весна – не весна, но лучше весны и лета, какие бывают в других углах мира. Что за воздух! Пью – не напьюсь, гляжу – не нагляжусь. В душе небо и рай”, – написал он 2 февраля 1838 года из Рима Александру Данилевскому. И в словах этих – небо и рай – не было никакого художества. Рим действительно с некоторых пор стал воздействовать на чувства Гоголя так, что он ощущал себя умершим для всех “других углов мира” и воскресшим в раю, который принял образ города Рима. Рим окончательно превратился для Гоголя в город-рай – в Небесный Иерусалим, в Калапу, в Дар-эс-Салам, в Уддияну – словом, в город без печалей, времени и смерти. В этом истинно вечном Риме – правильней было бы его называть Небесным Римом – и жил теперь на Счастливой улице Гоголь. Само восприятие действительности подвергалось здесь у Гоголя таким изменениям, которые делали это восприятие в высшей степени светлым и устойчиво радостным, то есть пригодным исключительно для неуязвимого обитателя рая. В пределах Рима Гоголь обретал способности, которые были ему недоступны ни в какой другой части земного пространства. “Он сам мне говорил, – сообщает в автобиографических записках его друг, фрейлина двора Александра Смирнова, – что в Риме в одно время он мог глядеть в глаза всему грустному и безотрадному и не испытывать тоски и томления”. О том же – о дарованной ему Богом в Риме райской неуязвимости для мук и тягостных чувств – писал он Марии Балабиной в сентябре 1839 года, говоря о себе в третьем лице: “Можете ли вы понять те ужасные упреки, те терзания адские, невыносимые, которые он слышит в себе. Теперь, вообразите, над этим человеком, не знаю почему, сжалилось великое милосердие Бога и бросило его (за что – право, не понимаю, ничего достойного не делал он), бросило в страну, в рай, где не мучат его невыносимые упреки, где душу его обняло спокойствие, чистое, как то небо, которое теперь окружает…”

Небо в Небесном Риме было повсюду. Оно было над Гоголем и вокруг Гоголя. Небо было в Гоголе, и Гоголь был в небе. И небо несло забвение мукам. Такое забвение, какое может дать душе только город-рай. “Право, странно, – рассуждал он в одном из писем к Данилевскому, – кажется, не живешь, а только забываешься или стараешься забыться: забыть страдание, забыть прошедшее, забыть свои лета и юность, забыть воспоминание, забыть свою пошлую, текущую жизнь! Но если есть где на свете место, где страдания, горе, утраты и собственное бессилие может позабыться, то это разве в одном только Риме. Здесь только тревоги не властны и не касаются души”.

Такими свойствами обладал для Гоголя его Небесный Рим. Там у него было все: и счастье, и вдохновение, и покой, и забвение, и свой надежный страж, свой апостол Петр – послушный старичок Челли, наученный Гоголем лгать всякому и во всякое время, что Гоголя дома нет, – была та “полная действительность блаженства”, о которой говорит в своих “Духовных проповедях” Мейстер Экхарт, утверждая, что она явится “по окончании этой жизни, когда мы освободимся от тела”.

Покинуть Рим когда угодно Гоголь теперь был не в состоянии. При одной мысли, что ему надо выехать из Рима и Италии, он приходил в отчаяние. Для него это было равносильно перемещению с небес на землю или из светлого Мидгарда в мрачный Утгард, туда, где “снега, подлецы, департамент”, карлики, демоны и так далее. “Вы не поверите, как грустно оставить на один месяц Рим и мои ясные, мои чистые небеса, мою красавицу, мою ненаглядную землю”, – жаловался он Марии Балабиной, отправляясь в Германию. Поездка же в Россию представлялась Гоголю и вовсе невозможной. Не потому, что снегов в России больше и демонизм департаментов явственней, а потому, что блаженный Рим-рай мог показаться абсолютно призрачным из глубины ее студеного пространства, где “хоть три года скачи, ни до какого государства не доедешь”, как говорит в “Ревизоре” его городничий. “Неужели я еду в Россию? – испуганно изумлялся Гоголь 10 сентября 1839 года в письме к Шевереву. – Я этому почти не верю. Я боюсь за свое здоровье. Я же теперь совсем отвык от холодов: каково мне переносить?” Но отвык он и от земли; и боялся, кроме того, не вернуться на небеса. И потому всячески оттягивал и откладывал эту свою первую поездку из Рима в Россию, куда его упорно зазывали родные и друзья распутывать дела – семейные, издательские, помещичьи. Гоголь отписывался как мог. Близких – в особенности мать и сестер – стращал своим нездоровьем, говоря, что только в Италии все болезни от него отступают, дальних – издателей, журналистов – умолял пощадить его дар, уверяя, что писать о России он может только в Риме. И то и другое было правдой.

Правдой, впрочем, было и то, что Гоголь, приехав в конце сентября 1839 года в Москву, вновь услышал в себе все “терзания адские, невыносимые”, о которых забыла его душа. Те, кто видел его в Риме, – в России не узнавали его. Вглядываясь в пришельца, подавленного, нелюдимого, капризного, одетого в темные одежды, они пытались найти в нем сходство с тем небесно-римским signore Nicolo, который носил широкополую белую шляпу, белые перчатки, белый же щегольский сюртук поверх синего бархатного жилета; который был жизнерадостно-бодрым, шутливым, подвижным; который в лучах утреннего солнца, поспешая в кофейню “Greco” на Via Condotti, проворно спускался от церкви Троицы по Испанским ступенькам, на ходу фехтуя в воздухе сверкающей тростью; который для забавы своих спутников вдруг принимался выплясывать и петь малоросские песни в дремотных переулках Рима; который во время прогулок одаривал друзей апельсинами и охотно вступал в озорные скандалы с уличными торговцами… Но сходства не находили. Гоголь же не находил себе места, помышляя только об одном – о возвращении. “Я в Москве. Покамест не сказывайте об этом никому, – писал он с унылой таинственностью издателю «Современника» Петру Плетнёву. – Грустно и не хотелось сильно! Но долг и обязанность последняя: мои сестры. Я должен устроить судьбу их. Без меня (как ни ворочал я это дело) я не находил никакого средства. Я на самое малое время, и как только устрою, не посмотрю ни на какие препятствия, ни на время, и через полтора или два месяца я на дороге в Рим”.

Обходиться без Рима – находиться вне Рима – он уже не мог, полагая, между прочим, что Рим должен обладать для всякого теми же небесными свойствами, которые открылись ему. “Бросьте всё! и едем в Рим, – заклинал он Плетнёва. – О, если бы вы знали, какой там приют для того, чье сердце испытало утраты. Как наполняются там незаместимые пространства пустоты в нашей жизни! Как близко там к небу. Боже, Боже! Боже! о мой Рим. Прекрасный мой, чудесный Рим. Несчастлив тот, кто на два месяца расстался с тобой, и счастлив тот, для которого эти два месяца прошли, и он на возвратном пути к тебе”.

Но была еще одна вещь, без которой Гоголь не мог обходиться, и если о ней не сказать, картина гоголевского рая будет не то чтобы неполной, а просто ошибочной. Дорога! Она оказывала на Гоголя такое же чудесное воздействие, как и Рим.

Известно, что самая тонкая и самая волшебная работа вдохновения, связанная с зарождением замысла, у Гоголя чаще всего совершалась в дороге, где он, по его признанию Шевереву, “обделывал” и все свои сюжеты. Но дорога еще спасала его от всех душевных мук, исцеляла от всех болезней, пробуждала от “нервического усыпления”, даровала ему покой и счастье. И в этом она успешно соперничала с Римом.

Упованиями на дорогу, тоской о дороге, мольбами к Богу о ниспослании ему дороги полны его письма. Порою жажда дороги доходила у Гоголя до того, что и сам Небесный Рим меркнул в его глазах! Так было, например, в октябре 1840 года, когда он писал из Рима Погодину: “Ни Рим, ни небо, ни то, что так бы причаровывало меня, ничто не имеет теперь на меня влияния. Я их не вижу, не чувствую. Мне бы дорога теперь, да дорога в дождь, слякоть, через леса, через степи, на край света. Вчера и сегодня было скверное время, и в это скверное время я как будто бы ожил. Так вот всё мне хотелось броситься или в дилижанс или хоть на перекладную”.

Где будет пролегать его дорога и как долго она будет длиться, Гоголю было совершенно безразлично. “О, если бы я имел возможность всякое лето сделать какую‑нибудь дальнюю, дальнюю дорогу! Дорога удивительно спасительна для меня”, – писал он Сергею Аксакову; и о такой же, очень дальней, дороге толковал Погодину: “Мне непременно нужна дорога. Дорога далекая. Как это сделать?” Небезразлично ему было только одно: на любой дороге он должен был знать, что он едет в Рим, пусть даже через тундру, через Камчатку, – но в Рим, ибо для него не было ничего более чудесного и прекрасного, чем возвратный путь в Вечный город, – в этом он клялся Плетнёву в письме из Москвы от 27 сентября 1839 года.

Год спустя, описывая свое возвращение в Рим в письме к Погодину, Гоголь высказал сожаление, что в Риме он очутился слишком быстро. Это случилось после того, как он едва не умер в Вене. Во всяком случае, ему почудилось, что он умирает. Он даже уже составил завещание. “Но умереть среди немцев мне показалось страшно, – пишет он. – Я велел себя посадить в дилижанс и везти в Италию. Добравшись до Триэста, я себя почувствовал лучше. Дорога, мое единственное лекарство, оказала и на этот раз свое действие. Я мог уже двигаться. Воздух, хотя в это время он был еще неприятен и жарок, освежил меня. О, как бы мне в это время хотелось сделать какую-нибудь дальнюю дорогу. Я чувствовал, я знал и знаю, что я бы восстановлен был тогда совершенно. Но я не имел никаких средств ехать куда-либо. С какою бы радостью я сделался бы фельдъегерем, курьером даже на русскую перекладную и отважился бы даже в Камчатку, чем дальше, тем лучше. Клянусь, я бы был здоров. Но мне всего дороги до Рима было три дни только”.

Да, в Риме Гоголю нужна была дальняя дорога, а в дальней дороге нужен был Рим. Рим и дорога нужны ему были одновременно. И в этом было какое‑то мучительное противоречие. Однако райское блаженство противоречий не допускает. Мало того, оно даже не противоречит земной жизни, ибо рай, как открыл самый строгий и объективный исследователь небесных сфер Эммануил Сведенборг, носит сугубо индивидуальный характер: к чему была склонна душа при жизни, в том и будет за гробом состоять ее рай.

Теперь, наконец, мы можем дать точное описание гоголевского рая. Он выглядит так:

Гоголь вечно едет в Вечный город по нескончаемой дороге.

Гоголь и воздух

Гоголь воздух любил. Много думал о нем, писал. Воздух не был для него чем-то неощутимым, прозрачным, бесцветным, однородным. Во время всякого движения воздух для Гоголя очень заметно менялся, как меняются по пути ландшафты. Однажды он пожаловался Михаилу Погодину, что дорога из Австрии в Италию не подействовала на него исцеляюще. “Тут мало было перемен воздуха”[1], – объяснял он. Гоголь никогда не говорил, что он дышит воздухом. Он его “пил”, “втягивал”, “слышал”, чувствовал на себе его “теплые поцелуи”, видел его “невидимый небесный блеск”. И потому он ощущал перемены воздуха так же явственно, как перемены ландшафтов. Чем? Всем: глазами, ушами, языком, кожей, носом. О носе, конечно же, надо сказать отдельно.

Господь не случайно наделил Гоголя острым и выдающимся во всех смыслах носом. Ни один писатель на Земле не может быть узнан по отдельно взятой части своего лица. Мы не можем – во всяком случае, у нас нет на то серьезной причины – рассуждать обособленно, например, о маленьком скошенном подбородке Пушкина или о больших, по-детски оттопыренных ушах Кафки.

О носе Гоголя можно – и дóлжно – говорить серьезно. Хотя бы потому, что этот знаменитый нос – цепкий, тонко чувствующий, бросающийся в глаза и в ум при одной только мысли о Гоголе – этот нос наглядно выражает важнейшее свойство физической природы Гоголя – ее устремленность к воздуху, некоторую даже жадность на воздух, доходившую у Гоголя до веселого помешательства. “Что за воздух! – писал он весной 1838 года о римском воздухе Марии Балабиной. – Кажется, как потянешь носом, то по крайней мере 700 ангелов влетают в носовые ноздри. <…> Верите, что часто приходит неистовое желание превратиться в один нос, чтобы не было ничего больше – ни глаз, ни рук, ни ног, кроме одного только большущего носа, у которого бы ноздри были величиною в добрые ведра, чтобы можно было втянуть в себя как можно побольше благовония и весны”.

Примечательно, что с носом майора Ковалёва произошла обратная метаморфоза. У носа появились и глаза, и руки, и ноги, и мундир статского советника. Но сущность метаморфозы была та же – приобретение носом, этим главным органом, которым Гоголь дегустировал переменчивый воздух планеты, бытийной самостоятельности. Здесь следовало бы, конечно, сказать, подчиняясь во всем метафоре: дегустировал воздухи. Но только Гоголю, глубоко чувствовавшему яркую разнообразность воздуха, его пеструю раздробленность, дано было свободно – без особого умственного усилия, необходимого для снятия оков грамматики, – употреблять во множественном числе существительное воздух, которое относится к разряду singularia tantum. Фрейлине двора Александре Смирновой он, например, так описывал воздух Парижа, сообщая о своей поездке туда зимой 1845 года: “Но Париж, или лучше, воздух Парижа, или лучше, испарения воздухов парижских обитателей, пребывающие здесь наместо воздуха, помогли мне не много и даже вновь расстроили приобретенное переездом и дорогою…”

Наделенный таким зрением, которое способно было расцвечивать и уплотнять воздух до непроницаемости, до явной вещественности, он мог видеть “играющую пестроту домов, церквей и дворцов” не в воздухе, а на воздухе – “на тонком небесном воздухе, блиставшем непостижимою голубизною” (“Рим”).

Воздух для Гоголя был самой ощутительной субстанцией мироздания, о чем свидетельствует и то обстоятельство, что он с полной естественностью, не давая даже почувствовать необычности своей речи, применял по отношению к воздуху такой глагол, как “пользоваться”. Пользоваться воздухом. Он так и написал однажды матери, объясняя ей, почему он не может теперь вернуться домой из Италии: “Благодетельный воздух этой земли действует спасительно. И только долговременное пользование им может одно меня совершенно освободить от моей болезни”.

Каким-то особым чутьем он чувствовал не только тот воздух, который был вокруг него, но и все другие воздухи мира, отдаленные от него. Именно поэтому он смог однажды поставить общий диагноз планетарному воздуху. Это случилось 2 января 1844 года. Гоголь жил тогда в Ницце – “засел в Ницце”, как он писал друзьям. Он скрывался там от дурной погоды, от неотступных дождей, преследовавших его в ту зиму по всей Европе. В Ницце, где он поселился на берегу, в тихом предместье, “в виду небольшого хвостика моря”, погода стояла превосходная. В воздухе не было ни малейшего ветерка. С утра до вечера светило яркое солнце. Старясь вести “жизнь уединенную и преданную размышлениям”, Гоголь нарочно избегал частых встреч с русскими знакомыми – с семействами Виельгорских, Мещерских, Соллогубов, которые жили в Ницце. Он даже не давал себе волю часто видеться со своим задушевным другом – фрейлиной Смирновой-Россет, потому что в Ницце он намеревался жарко работать. И намерение это было столь твердым, что он, по его собственному выражению, готов был даже “насильно заставить себя что-нибудь сделать”. Но несмотря на все старания, подкрепленные чудесной погодой и задумчивым уединением, работа не шла. Ему не писалось. Что-то неясное, неуловимое наводило на него тоску и томление, мешало “как следует работать”.

Второго января Гоголь, как всегда, вышел рано утром к морю, чтоб посмотреть на него вблизи. Он постоял на берегу, вслушался, вгляделся в морскую утреннюю даль, шевельнул тонкими носовыми крыльями. И вдруг понял в чем дело. Воздух! Что-то случилось в ту зиму с воздухом мира.

Возвратившись домой, Гоголь написал короткое послание поэту Николаю Языкову, в котором среди прочего сообщил:

Чувствую, что неспокойство духа, смешанное с непонятною тоскою, есть ныне болезнь повсеместная, следствие какого-то тягостного расположения в воздухе.

Кроме Языкова и самого Гоголя, который вскоре уехал из Ниццы все в той же беспробудной тоске, больше никто не знал об истинном положении дел в воздухе.

Гоголь и ад

Трудно думать, не хочется даже воображать, что Гоголь – в аду.

Но всё же мы обязаны – хотя бы в коротких словах – сказать, из чего бы мог состоять гоголевский ад. Это, во‑первых, холод. Во-вторых, неподвижность. И в-третьих, немцы.

О безумном страхе Гоголя перед холодом и неподвижностью (невозможностью ехать, находиться в дороге) нет нужды говорить подробно. Не было для Гоголя ничего ужаснее стужи, нетопленой сумрачной квартиры, мертвых белых снегов и такого безденежья, при котором нельзя было в любую минуту броситься в дилижанс на верхний этаж (он любил брать верхнее место), запрыгнуть в легонькую коляску или устроиться у окна в просторном омнибусе, то есть, как он сам выражался, “сделать езды и путешествия”. Квартиру, кстати сказать, Гоголь всегда выбирал себе с таким трепетом, с каким это не делал ни один странствующий русский писатель. На само это дело найма квартиры он смотрел как на священный обряд, вмешивая сюда и Провидение, и Господа Бога, и чудесные силы. “Бог простер здесь надо мной свое покровительство, – писал он Жуковскому из Парижа, – и сделал чудо: указал мне теплую квартиру, на солнце, с печкой, и я блаженствую; снова весел”.

Что же касается отношения Гоголя к немцам, то оно тоже слишком известно, чтоб пускаться в детальное исследование этого вопроса. Да и с какой целью? Объяснить?.. Оправдать?.. Нет. Никаких объяснений и оправданий быть не может. На немцев и Германию Гоголь вылил столько несправедливого яда, что никто бы не стал возражать, если бы немцы и Германия сказали, что Гоголь за эту свою ядовитость именно ада и заслуживает.

В самом деле, каким сказочным великодушием должны обладать немцы, чтобы простить Гоголю такие, например, суждения: “По мне, Германия есть не что другое, как самая неблаговонная отрыжка гадчайшего табаку и мерзейшего пива”. Или такие жалобы: “Опять я увижу эту подлую Германию, гадкую, запачканную и закопченную табачищем…”

Впрочем, если бы кто-то и взял на себя благородный (но, скорее всего, тщетный) труд как-нибудь загладить перед немцами несомненную вину Гоголя, то этот кто-то должен был бы осторожно и учтиво, самым тихим голосом, осознавая всю сложность своего положения, высказаться в том духе, что Гоголь вовсе не потому не любил Германию и немцев, что испытывал к ним какую-то изначальную враждебность, а потому что вдруг слишком сильно полюбил другую страну и нацию: Италию и итальянцев. “Как показались мне гадки немцы после италианцев, немцы со всею их мелкою честностью и эгоизмом!” – писал он в 1838 году Марии Балабиной. Здесь следовало бы деликатно обратить внимание немцев на это очень важное после.

До – Гоголь не только не презирал Германию, первую страну, которую он увидел за рубежами Российской империи в августе 1829 года, приплыв на пароходе в Любек, и которую затем основательно изучил во время путешествия по ней в 1836 году, но был влюблен в Германию не меньше, чем Жуковский. Долгие годы Гоголь, как явствует из его писем к поэту, искренне восхищался Германией – “даже, может, с большею живостью, нежели как я въехал в первый раз в Италию”, уверял он Жуковского. Это подтверждают и его письма 1829-го и 1836 годов к матери и сестрам, где Гоголь именно с живым восхищением и любовной теплотой пишет и о самих немцах, которых он называет “добрыми немцами”, поражаясь их “учтивостью и какой-то прелестью обращения”; пишет и об их “прекрасных” городах – о Гамбурге, в котором “жить очень весело”, об Ахене, вид которого “с горы чудо как хорош”, о “щеголе Франкфурте”, который “очень хорошо выстроен, уютный, светленький и окружен со всех сторон предлинным и прекрасным садом”, о “вольном торговом городе” Любеке, где “чистота в домах необыкновенная; неприятного запаху нет вовсе в целом городе” и где “домики, разбросанные за городом, увитые и усаженные деревьями, кустарниками и цветами, прелестны…”

Эта была, так сказать, ранняя гоголевская Германия – светлая, почти райская, утопающая в садах, в цветах, в тонком благоухании, населенная улыбчивыми и красивыми жителями. Потом появилась другая Германия, поздняя и тоже гоголевская, но уже вполне адская – страшная, ужасающая, окутанная серым студеным воздухом, потонувшая в пиве, в грязи и в табачной копоти. А главное, появились и соответствующие такой неземной – подземной – Германии обитатели: “гадкие немцы”, этакие анчутки. Потом, после, когда случилось то, что случилось. Когда Гоголю открылся его Эдем – райская страна Италия и ее обитатели – итальянцы, которых он не просто полюбил, найдя в них и открытость, и великодушие, и подвижный находчивый ум, и детскую жизнерадостность, и мужественную гордость. Нет, он полюбил их так, что с некоторых пор – как раз с тех пор, когда любая поездка на север, за Альпы, начала представляться ему жутким путешествием в некое адское пространство, в некую “подлую Германию”, – с этого времени он стал “почитать всякого итальянца священною особою”, как свидетельствует живший с ним в Риме Николай Языков; “почему его и обманывают на каждом шагу”, – с прозаической грустью добавляет поэт. Гоголь, конечно, не мог разделять этой грусти. Итальянцам он прощал абсолютно все, включая и обманы, наносившие ущерб его кошельку. Даже умилялся, когда какой-нибудь пылкий пройдоха сапожник жульнически подсовывал ему, вознося их если не до небес, то до ног самого Папы Римского, совершенно негодные сапоги. Немцам же не прощал ничего. В немцах Гоголя раздражало все – начиная от “мелкой честности” и кончая телесной полнотой, встречающейся, разумеется, у представителей любой нации. Полных немцев Гоголь просто боялся, хотя поначалу он только подшучивал над своим страхом. “Вы знаете, что такое дилижанс? – объяснял он сестрам. – Это карета, в которую всякий, заплативши за свое место, имеет право сесть. В середине кареты сидят по шести человек. Если со мною рядом будут сидеть два тоненьких немца, то это будет хорошо: мне будет просторно. Если же усядутся толстые немцы, то плохо: они меня прижмут. Впрочем, я одного из них сделаю себе подушкой и буду спать на нем”.

Потом, когда весь мир разделился в его душе на адскую Германию и райскую Италию, ему было не до шуток. Он и кресло-то на верхнем этаже дилижанса брал потому, что опасался ездить внизу на общей скамейке – всё ему чудилось, что его “прижмут” там “толстые немцы”.

Как бы то ни было, нужно признать, что эти “гадкие” и “толстые” гоголевские немцы, возникшие как явная противоположность “священным” итальянцам, никакого отношения к повседневной реальности не имели. И те и другие, скорее, имели отношение к тому, что называется структурой мифа, которая не допускает существование такого мира, где есть, например, одни только асы и нет другой, противопоставленной им группы богов и существ – ванов, ётунов, цвергов, норн и валькирий…

Однако если бы немцы нашли эти объяснения абсолютно неудовлетворительными, то можно было бы довести до их сведения одно очень важное обстоятельство, которое, впрочем, тоже нисколько не извиняет Гоголя, а лишь позволяет иначе взглянуть на дело.

С того времени как Гоголь затеял главное творение своей жизни, то, которое, по его убеждению, должно было “все искупить”, – “Мертвые души”, – он стал любить только те страны, где ему благополучно писалось. А такая страна была только одна – Италия. Отношение же его к другим странам напрямую зависело от того, насколько плохо (хорошо вне Италии быть не могло) продвигались там “Мертвые души”. И если в каких-то странах они не продвигались вовсе (что чаще всего случалось в Германии и Швейцарии, ибо Гоголь, отрываясь от работы, ездил туда в самом угрюмом расположении духа, по принуждению своих болезней – лечиться на водах), то такие страны превращалась для него в сущий ад. Примечательно, что Гоголь иногда полностью отдавал себе отчет в том, что мрачность этого заальпийского ада есть мрачность кажущаяся, которую чувствует, как и свет итальянского рая, только он: “Мутно и туманно всё кажется после Италии. Прежние синие горы теперь кажутся серыми; всё пахнет севером после нее. И как вспомню, что я должен буду прожить месяц, а может, и более вдали от нее (холера, по всем вероятностям, не оставит Рим раньше месяца), то, мне кажется, я заживо вижу перед собою вечность”, – писал он Николаю Прокоповичу из Женевы. Слово “кажется” в этом коротком отрывке повторяется трижды.

Еще более примечательно, что образ любой страны, прилегающей к зоне гоголевского ада, мог в глазах Гоголя резко измениться, если в этой стране сдвигались с места “Мертвые души”. Есть два его письма, удаленные друг от друга во времени всего на полтора месяца: одно – к Прокоповичу, другое – к Жуковскому. В обоих Гоголь описывает Швейцарию. В первом – жалуется: “В Женеве я прожил больше месяца, но наконец не стало мочи от здешнего глупого климата. Ветры здесь грознее петербургских. Совершенный Тобольск. Еду теперь в маленький городок Веве, который находится на этом же озере недалеко от известного тебе замка Шильона. Там климат совершенно другой, потому что с севера заслоняет гора”.

В Веве он, как и обещал Прокоповичу, вскоре переехал. И во втором письме – к Жуковскому – о своей жизни в Швейцарии он уже отчитывался так: “Осень в Веве наконец настала прекрасная, почти лето. У меня в комнате сделалось тепло, и я принялся за «Мертвых душ», которых было начал в Петербурге. Все начатое переделал я вновь, обдумал более весь план и теперь веду его спокойно, как летопись. Швейцария сделалась мне с тех пор лучше, серо-лилово-голубо-синие-розовые ее горы легче и воздушнее”.

Можно, конечно, закрыть глаза на очевидные вещи и простодушно утверждать, что это именно благодаря удачно расположенной горе вдруг явились вместо “совершенного Тобольска” и тепло, и воздушность, и легкость, и играющая красочность природы; а эти изменения, в свою очередь, вызвали в Гоголе вдохновение, и работа, не удававшаяся в Женеве, в Веве мирно и благостно потекла. Но это значило бы путать причину со следствиями.

Очень возможно (хотя нельзя на этом настаивать), что если бы Гоголю с таким же постоянством, как в Риме, писалось бы во Франкфурте или в Любеке, то сады бы их не померкли, не погрузились бы в вонь и грязь, а превратились бы в райские кущи; а вскоре, быть может, объявились бы где-нибудь в отгороженном мире, за Альпами, некие “гадкие итальянцы”, во всем противоположные возлюбленным немцам…

Но если бы и эти суждения показались немцам неубедительными, то нужно было бы, не теряя надежды, предложить их вниманию… Но нет, довольно!

Довольно уклоняться от слов, произносить которые и трудно, и мучительно. Итак, ад Гоголя:

Гоголь вечно сидит посреди заснеженной Германии в холодной прокуренной комнате без камина и печки, стиснутый со всех сторон дородными немцами.

Гоголь и призрак точки

В качестве убийственного примера совершенно неизъяснимой, отвратительной (быть может, просто издевательской) лживости Гоголя крупнейший историк российской изящной словесности, автор торжественных, многажды переизданных хрестоматий по русской литературе, профессор Алексей Галахов (1807–1892) приводит следующий случай, рассказанный ему актером Михаилом Щепкиным. Осенью 1848 года Гоголь жил в Москве у Погодина на Девичьем поле. Он еще не переселился к графу А.П.Толстому на Никитский бульвар в дом Талызина, давно уж намеченный ангелом Азраилом для сокровенной встречи (ранним утром в четверг 21 февраля 1852 года) с тем весьма непоседливым сочинителем, который недвижным стенам предпочитал коляску, вагон, ландолет и которого к месту могло пригвоздить только “тяжелое расстройство нервическое”, наконец-таки охватившее его в полную силу в талызинском доме. В доме же Погодина – на предпоследней московской станции – путешественник еще азартно перебирал лошадей, выискивал самых свежих и статных, помышляя все ж таки доскакать до светозарной точки – до окончания второго тома “Мертвых душ”, жадно ожидаемого литературной общественностью, которая мягко, сердечно, с той задушевной бесцеремонностью, что свойственна обожателям таланта, поторапливала сочинителя, не ведая о том, какая сила, какое искрометное божество должно было слететь к нему, чтоб он мгновенно уверовал в невозможное, в немыслимое, в совершенно невероятное. Или, точнее, в то, что таковым казалось минуту назад…

Гоголь сам не знал, как называть это таинственное божество, которое устраняло перед ним иллюзию незавершенности, внушая сначала ему, сочинителю, а затем и какому-нибудь будущему, бесконечно взыскательному читателю, каким, скажем, считался граф Лев Толстой, удивительно прочную веру в законченность явно незаконченного сочинения. Но Гоголь, кажется, всегда отдавал себе отчет в том, что только оно, “недоступное земле Божество”, “жизнь души моей”, “хранитель”, “ангел”, “мой гений” (“О!.. Я не знаю, как назвать тебя, мой гений!”), – только оно давало ему способность заставить некую точку излучать особенный свет… некую – любую – точку, незатейливый знак препинания, знаменующий собою (по воле божества) уже не препинание, а вдохновенное молчание, окончание, завершенность…

Итак, его поторапливали, его навещали.

Навещавшие ласково спрашивали, над какою именно главою вожделенного второго тома “Мертвых душ” он теперь изволит работать, а главное, как она, эта необходимая отечеству работа, продвигается и далеко ли до выхода в свет заведомо блистательной книги. Гоголь не лгал. Он отвечал, что работа продвигается из рук вон плохо, что “иное слово приходится вытягивать клещами” – откуда? Оттуда же, откуда вытянуты были клещами слова “Женитьбы”, “Коляски”, “Носа” – оттуда, где таятся в строгом и стройном порядке все тексты, когда-либо написанные, пишущиеся, предназначенные написанию – “проявлению”, как сказали бы те многомудрые риши, которые на санскрите называли это незримое оттуда Авьякта Парвой – Непроявленной Книгой, единственно законченной и совершенной Книгой, частично известной ныне живущим по некоторым разрозненным, неясным, до поры бессвязным фрагментам: “Нос”… “Одиссея”… “Искусство кулинарии”… “Закат Европы”… “Авеста”… “Справочник пчеловода”… “Махабхарата”…

Гоголь не лгал и относительно сроков окончания книги. Еще в 1843 году, когда с написанием второго тома “Мертвых душ” его назойливо поторапливал друг-литератор Степан Шевырёв, предательски поместивший в своем “Москвитянине” облыжное уведомление о полном окончании поэмы, якобы уже готовой к печати, Гоголь, с трудом облекая неудержимое чувство гнева в благоразумно-учтивые и назидательно-рассудительные слова, нечаянно приоткрыл Шевырёву свою давнюю тайну: “Иногда силой внутреннего глаза и уха я вижу и слышу время и место, когда должна выйти в свет моя книга”, – признался он заботливому понукателю в письме из Рима от 28 февраля. И тут же, как бы виновато, добавил: “Не осуждай меня. Есть вещи, которые нельзя изъяснить. Есть голос, повелевающий нам, перед которым ничтожен наш жалкий рассудок, есть много того, что может только почувствоваться глубиною души в минуты слез и молитв, а не в минуты житейских расчетов!”

Тогда, в феврале 1843 года, Гоголь ощущал, что божество сияющей точки, призванное слезами и молитвами, явится к нему через два года. “И не раньше! – настаивал он. – Даже если предположить беспрерывную и ничем не останавливаемую работу”. Ибо божеству нет никакого дела до того, как продвигается работа. Оно явится в некую фантастическую минуту, и сочинителю “почувствуется глубиною души”, что работа, даже если она совершенно никак не продвигалась, блестяще закончена.

О двух же годах он толковал и спустя полгода другому любезному понукателю, гимназическому товарищу, поэту Николаю Прокоповичу, урезонивая его гораздо более резко, чем Шевырёва: “Стыдно тебе быть таким ребенком и не знать этого!” —того, что от Гоголя, лично от Гоголя “менее всего можно требовать скорости”. Что же касается божества, то оно внушило Гоголю отписать из Мюнхена простодушному Прокоповичу: “«Мертвых душ» не только не приготовлен второй том к печати, но даже и не написан. И раньше двух лет не может выйти в свет”; а среди причин медлительности покорно назвать равнодушной скороговоркой ту, что стала уже привычной для публики: “терплю всякие помешательства от всяких болезненных припадков”.

Через два года нечто, называемое теперь литературоведами “первоначальной редакцией второго тома «Мертвых душ»”, действительно было написано, но в свет не вышло, а вышло в источник света – в огонь. Божество обмануло. Или “голос, повелевающий нам”, был расслышан Гоголем недостаточно ясно. Так или иначе, долгожданная точка не просияла ни в рукописи, ни в воображении Гоголя (что равнозначно), ни в вероломном огне, соблазнившем доверчивого сочинителя лживым посулом исторгнуть в воздух летучей искрой эту вечно искомую точку.

И посему работа продолжалась.

Она продолжалась и в 1848 году, когда Гоголь жил в Москве у Погодина. Во всяком случае, всем, навещавшим его в погодинском доме, в том числе и актеру Щепкину, Гоголь, по словам Алексея Галахова, твердил одно и то же – что он трудится над вторым томом “Мертвых душ”. Однако сроки окончания труда он называл теперь разные, иногда совершенно фантастические. Поэту и переводчику Николаю Бергу, который, кажется, обстоятельнее других вникал во все тонкости и особенности гоголевского процесса письма, пристально всматриваясь в таинственное как и мало интересуясь всем известным что, припоминается довольно сбивчивый разговор, в котором Гоголь, то оживляясь и желчно браня публику-дуру, то вдруг замолкая надолго и впадая в какое-то стеклянное бесчувствие, требовал дать ему аж 25 лет на отделку второго тома “Мертвых душ” – на проявление одного из самых неподатливых фрагментов Авьякта Парвы. Впрочем, Бергу этот нешуточный срок (“прямо-таки каторжный срок”, – замечает он) вовсе не казался фантастическим. Как и многие друзья-современники Гоголя, Берг (Бергу это можно без оглядки простить, ибо он искренне, совершенно искренне хотел знать даже то, на какого сорта и формата бумаге и, в особенности, какими чернилами – “орешковыми, с бронзовой искоркой!” – пишет скрытный Николай Васильевич) никогда не упускал случая тайком заглянуть в рабочую рукопись Гоголя. И как многие, Берг с удивлением обнаруживал, что Гоголь “вовсе даже и не рисуется”, говоря то с веселой досадой, то с беспомощным сожалением о тех незримых, метафизического происхождения, клещах, которыми ему приходится вытягивать (“из сумрачной области непроявленного в область яснопламенного Агни, в область земного света”, – как пели вдохновенные риши) слова, предложения, периоды, многоточия и перлоподобные точки. Иногда эти клещи, о которых Гоголь с особенным постоянством твердил осенью 1848 года – Погодину, Шевырёву, отцу и сыну Щепкиным, Бергу, Бодянскому, – застревали в некоем мучительно неясном пространстве между горней Авьякта Парвой и дольней рукописью, усыпанной шариками скатанного хлеба и измаранной орешковыми чернилами, надолго, очень надолго. По подсчетам Берга, навестившего Гоголя 17 октября 1848 года, то есть на третий день его водворения в доме Погодина, а затем повторившего визит в средине декабря (и в тот, и в другой раз счастливчику Бергу представился случай взглянуть мимоходом на рукопись), Гоголь восемь недель отчаянно писал одно и то же предложение, “внешне уже представлявшее из себя, – повествует Берг, – какое‑то баснословное сооружение. Что же до его внутреннего содержания, то судить о нем мог теперь только Всевышний…”

И вот за работой именно над этим загадочным предложением (судя по датам, означенным Бергом) и заставал Гоголя почти ежедневно навещавший его в этот период Михаил Щепкин, странный случай с которым заставил автора хрестоматий Алексея Галахова изумляться бессмысленной лживости Гоголя.

Щепкин, в отличие от Берга, никогда не заглядывал в рукописи Гоголя и потому о том, как продвигается работа над вторым томом “Мертвых душ”, судил лишь по настроению Николая Васильевича. Однажды, придя к нему для обычной житейской беседы, не имеющей отношения к литературе – Гоголь в последнее время любил только такие – о том, о сем – легкомысленные беседы, мгновенно мрачнея и холодея, как только речь заходила о его писаниях, в особенности же о “Мертвых душах”, – Щепкин увидел, что Гоголь сидит за письменным столом необычайно веселый и счастливый. До такой степени веселый и счастливый, что Щепкин в замешательстве был вынужден поинтересоваться, в полном ли Гоголь здравии, то есть не намерен ли он вдруг и разом погрузиться в “мертвящую остылость чувств”, предвестниками которой, по верному наблюдению Щепкина, часто бывали приступы беспричинной радости. Не услышав ответа, но и не обнаружив никакой ужасающей перемены в лице и во взгляде Гоголя – Гоголь по‑прежнему, обхватив руками приподнятое колено, высоко и торжественно держа голову, сидел на мягком гамбсовском стуле и с затаенно-выжидательным выражением смотрел на гостя, – Щепкин уже с облегчением, хотя и без должной уверенности, сохраняя оттенок ласковой настороженности в голосе, произнес: “Заметно, что вы в хорошем расположении духа, а?”

И тут вдруг Гоголь, как бы уже не в силах лукаво выманивать из Щепкина иные наводящие вопросы – уже не в силах медлить с торжественным сообщением о том главном, величественном и долгожданном, что вселило в него чувство победоносной радости и счастливого свершения, воскликнул: “Ты угадал! Поздравь меня: кончил работу”.

Да, в тот день, 14 декабря 1848 года, как раз в тот день, когда в дом Погодина нанес свой второй визит любопытник и подглядчик Берг, Гоголь, по сведениям Галахова, изложенным в февральской книжке “Исторического вестника” за 1892 год, объявил Щепкину о полном и окончательном завершении работы над вторым томом “Мертвых душ”, а стало быть, и над всей поэмой, наконец-таки озаренной – точно украинская “вдохновенная, небесно ухáющая ночь” сиятельно полной луною – таинственным божеством всезавершающей точки.

Нет нужды говорить о том, в какой бурный восторг повергло Щепкина это знаменательное объявление. “Щепкин от удовольствия чуть не пустился в пляс”, – пишет Галахов. Понимая всю глубину и значительность свершившегося – для России, современников и будущих поколений, – Щепкин поминутно “и на все лады” поздравлял автора, кланялся ему в пояс от имени всех соотечественников; говорил речи; обнимал бесценного Николая Васильевича, целовал его, хватал его за руки, пытался кружить его в вальсе; охая, падал на диван и снова вскакивал, чтоб целовать, поздравлять, кланяться и кружить. Щепкин просто сходил с ума. Гоголь же на все эти пламенные изъявления то строгих гражданско-читательских, то вольных дружеских чувств отвечал виновато-счастливой улыбкой творца, в трудах заслужившего обременительную признательность.

Наконец настала минута прощания. Гоголь, оставаясь все в том же расположении духа, в каком его застал около часу назад явно желанный гость, спросил у Щепкина, провожая того к дверям своей комнаты: “Ты где сегодня обедаешь?” Щепкин ответил, что обедать он собирался у Аксаковых, но в силу открывшихся ему только что столь значительных обстоятельств… “Прекрасно, я обедаю там же”, – перебил его Гоголь и, много теплее обычного простившись с Щепкиным, направился к своему письменному столу и уже у самого стола, не оглядываясь, добавил: “Там все сойдемся и наговоримся”.

Легко представить, с каким волнительным нетерпением, с какими трепетными мыслями, искрометными тостами и сбивчивыми речами в кружащейся голове мчался на этот обед у Аксаковых нечаянно осчастливленный Щепкин, в тот час единственный на всю Россию обладатель долго-, настойчиво– и томительножданной вести: “Мертвые души” написаны!

Гораздо труднее представить, какие противоречивые чувства вспыхнули в дружески преданном Гоголю сердце актера Щепкина во время той драматической – а если уж не избегать здесь давно напрашивающейся риторики, то самой драматической во всей истории русской литературы – сцены за обедом в доме Аксаковых, которой следовало бы отвести страницы во всех прошлых и будущих хрестоматиях и которую автор хрестоматий Галахов описал очень скупо, увы, очень скупо, не вдаваясь в столь важные для нас подробности. Впрочем, по Галахову, и без подробностей все выглядело впечатляюще и отвратительно, как впечатляюща и отвратительна всякая ложь.

Как только гости, шумно наполнившие дом Аксаковых, расселись за длинным столом и, как водится, на мгновение поутихли, Щепкин поднялся, обвел всех многозначительным взглядом и торжественно возгласил:

– Господа! Поздравьте Николая Васильевича. Он окончил вторую часть “Мертвых душ”!

Если бы всеобщая трепетная и немая неподвижность, воцарившаяся после этих слов, продлилась более трех-четырех секунд, Гоголя бы уже никто не расслышал (да и слушать бы вовсе не стал) в громе аплодисментов и поздравлений.

Но Гоголь успел. Он вдруг вскочил и, сдернув с груди салфетку (на этот пылкий жест гнева тоже ведь потребовалось время), быстро воскликнул:

– Что за вздор!

А мгновение спустя, когда можно было уже позволить себе зловещую неторопливость, Гоголь, дуэлянтски медленно подняв над столом и нацелив в грудь Щепкина руку с салфеткой, грозно и требовательно произнес:

– От кого ты это слышал?

Щепкин, беспомощно опускаясь на стул и еще не веря в случившееся, как не хочет верить сновидец в свою неожиданную и беспричинную наготу на публике, со слабой надеждой пролепетал:

– Да от вас же самих; сегодня утром вы мне сказали.

Но Гоголь тут же рассеял всякую надежду, а заодно и конфуз, возникший в рядах многочисленных сотрапезников:

– Что ты, любезный, перекрестись, – ответил он, уже смягчаясь и предваряя миролюбивой улыбкой всеобщий облегченный смех, – ты, верно, белены объелся или видел во сне.

Нет, конечно же, Щепкину не пригрезился его утренний визит к Николаю Васильевичу. И слышал он об окончании поэмы от него, от Гоголя. Но совершенно от другого Гоголя. Не от того жуликоватого, вздорного и изворотливого Гоголя, которому адресует свое негодующее изумление Алексей Галахов: “Спрашивается: чего ради солгал человек?” – а от того непостижимого нечеловека Гоголя, которому возвышенно лгало как равному само божество. К этому ускользающему (не изворотливому), призрачному Гоголю мы можем приблизиться, вернувшись на полшага назад – к тому феерическому моменту, когда Гоголь, распрощавшись с Щепкиным и договорившись с ним о встрече на обеде у Аксаковых, подошел к своему письменному столу, чтоб еще раз окинуть торжественно строгим взглядом вдохновенное окончание поэмы. Мы можем приблизиться. Но уже никакие детали – реальные или вымышленные – не помогут нам сколь-нибудь ясно представить (как это было в случае с бедным, попросту опозоренным Щепкиным), какие чувства испытал Гоголь, когда он вдруг обнаружил или, лучше сказать, увидел “силою внутреннего глаза”, что последняя точка поэмы, так прочно ему вообразившаяся, так ярко сверкавшая ему все утро немигающей, чистой звездой, меркнет, угасает, тает, превращается в едва различимый фантом; какие молитвы, заклятия и слезы исторгало его сердце, когда из его цепкого воображения безнадежно ускользал и этот бледный фантом сиятельной точки; и в какое “стеклянное бесчувствие” он погрузился, когда божественная точка улетучилась совершенно, оставив ему в насмешку лишь свой обескровленный облик – будничный знак препинания… Не пытаясь проникнуть в эти недоступные нам чувства “лживого” сочинителя и не вступая в безответную дискуссию с давно покойным Галаховым относительно природы этой “лживости”, мы можем с достаточной степенью определенности сказать лишь одно: через некоторое время после ухода Щепкина из погодинского дома, где он так бурно праздновал вместе с Гоголем окончание поэмы, последней точки уже не было во всепобеждающем и всевнушающем воображении Гоголя, а значит, ее не было нигде. Ни среди исписанных листов, ни в толстой стопке чистой почтовой бумаги большого формата, марать которую, как Гоголь скажет в этот же день Николаю Бергу, ему надобно будет аж двадцать пять лет! И уж тем более – в том громоздком, уже неохватном ни для каких клещей предложении, которое Гоголь сооружал отчаянно восемь недель и в мучительном бдении над которым ему воссияла последняя точка…

Да, она горела недолго на небосводе гоголевского воображения, эта странная – мощная, но нежизнеспособная – звезда. Берг объявился у Гоголя часа через два после ухода Щепкина. И судя по тому, в каком состоянии застал он Гоголя, говорившего теперь о “каторжном сроке” и изливавшего желчь на публику-дуру, катастрофа к этому моменту уже случилась. Но как бы то ни было, нам известны границы того периода, во время которого поэма “Мертвые души” пребывала в состоянии абсолютной и безусловной, то есть объективной завершенности, субъективно отразившейся в душе ее творца, по какой-то причине не удержавшего поэму в этом желательном состоянии. Начиная с утренних часов 14 декабря 1848 года – до и во время визита Щепкина – и кончая “приблизительно двумя часами пополудни”, когда о своем приходе велел доложить господин Берг, Гоголь обладал возможностью и способностью представить для чтения или самолично (что было для него более характерно) прочитать по рукописи оконченный второй том “Мертвых душ” любому, кто бы этого пожелал. После же этого времени поэма, увы, приобрела такое состояние, что работа должна была продолжаться.

И она продолжалась. С того же места, с того же предложения… Только Бергу посчастливилось видеть это последнее (теперь уж мнимо последнее) предложение временно проявившейся поэмы – эту опустевшую раковину, уже лишенную жемчужины, но еще сохранившую следы пребывания того светозарного божества, которое не раз даровало Гоголю неизъяснимую силу мгновенно и целиком проявить любой из фрагментов Авьякта Парвы, на какой бы стадии проявления он не находился. Гоголь верил в это божество самозабвенно. Лишь однажды, уже вообразив совершенно законченной мучительно застревавшую на каждом шагу и на каждом же шагу беспримерно блистательную “Коляску”, Гоголь усомнился в своем божестве. По утверждению Александра Данилевского, ближайшего друга Гоголя, в рукописи “Коляски” он доподлинно видел написанные вслед за финальным – теперь финальным – предложением (“Сказавши это, генерал тут же захлопнул дверцы, закрыл опять Чертокутского фартуком и уехал вместе с господами офицерами”) слова: “На следующее утро Чертокутский, одетый в какой-то нескладного кроя фрак, унылостью цвета превосходивший его лицо…” Это с виду вполне естественное – ибо “Коляска” по всем приметам находилась на полпути, – с виду очень трезвое продолжение повести Гоголь решительно зачеркнул. Однако приметливое божество не оставило без внимания этот краткий припадок предательской трезвости. Хотя и не в полную силу – не так беспощадно, как в случае с “Мертвыми душами”, – оно отомстило Гоголю за минуту неверия. Известно, что Н.С.Тихонравов, редактируя двенадцатое марксово издание сочинений Гоголя, упорно, “как бы находясь в расстроенном здравии”, вспоминает его коллега, корректор С.М.Ященко, настаивал поместить “Коляску” в раздел незаконченных сочинений, включенных им в первый том. В 1902 году приват-доцент Киевского университета А.В.Чаговец, читая студентам лекции о Гоголе (опубликованные в том же году в Киеве), сопричислил “Коляску” к “досадно недописанным повестям малоросского гения”. Годом раньше в Таганроге издатель Е.С.Жадько, выпустивший неизвестно для каких целей “Полное собрание неоконченных сочинений Н.В.Гоголя”, включил в него – быть может, в силу своей общей странности как издателя – и “Коляску”. Впрочем, какая бы странность ни стояла за этими случаями, в определенное время их набирается достаточно много, чтобы сказать, что мнение о незаконченности “Коляски” чаще всего возникало в конце и начале века. Последняя точка в “Коляске” навсегда осталась мерцающей, периодической. И наиболее тускло она светила, иногда совсем пропадая, на рубеже веков. Лишь Льву Толстому она виделась в это время ярко, как никому: “Самое прекрасное для меня, – делился граф с Душаном Петровичем Маковицким, прилежным гением «Яснополянских записок», – это «Коляска!», вещица, нет ничего лишнего, закончено всё…”

Нет никаких сомнений, что и поэма “Мертвые души” представлялась бы Льву Толстому, а вместе с ним и всем читателям проявленных фрагментов Авьякта Парвы, абсолютно законченной, если бы вера в законченность нечаянно не улетучилась бы из души самого Николая Васильевича – из его нетленной души, вечно поддерживающей в состоянии проявленного и завершенного каждое его творение, когда‑либо вообразившееся ему таковым. Сохрани он – хотя бы еще на несколько часов, хотя бы до обеда у Аксаковых – эту пылкую веру в последнюю точку, решись он на высшее изъявление преданности своему божеству, то есть на утверждение нереального, невозможного, воображаемого перед лицом реальных публичных чествований, благодарное божество, именно этого и ожидавшее от своего сообщника, уже не посмело бы удалиться из того чудодейного предложения, о котором нам, стараниями Берга, известно, увы, только следующее:

“Вначале достаточно ясно читавшееся, оно затем почти совершенно исчезло в прилепленных к нему невообразимым манером приписках, вставках, помарках, затейливых перечеркиваниях – в целой буре неописуемых знаков какой‑то фантастической, никому не ведомой корректуры и прочих неизъяснимых символов, среди которых выделялся, как бы ни к чему окольному не относясь, некий особливый круг, или, быть может, густо намалеванная, величиною с жемчужину, точка”.

Гоголь и Гоголь

I

Был ли он игрой природы, созданием мысли или диковинным самозванцем – неизвестно. Известно, что он был.

Не украдкой, не мельком, а открыто и основательно, словно желая сродниться с действительностью, он показывался то в новой столице, то в старой, то на окраинах империи, то за ее пределами. Он вовсе не стремился быть невидимкой, этот не тот Гоголь.

Но тот сумел обнаружить его лишь ближе к концу своего жизненного пути.

Взглянув однажды из Германии дальнозоркими глазами души в сторону отчизны, Гоголь вдруг ясно увидел другого Гоголя, самовольно разгуливающего по Петербургу наподобие носа майора Ковалёва.

Шло лето 1847 года.

Гоголь (сам, изначальный) находился во Франкфурте-на-Майне, куда он приехал 10 июня из Неаполя, заглянув по дороге в Рим, Флоренцию, Геную и Париж. Во Франкфурте он остановился у Жуковского. В гостях жил не праздно – день и ночь писал письма, трудился над одним особенным произведением, у которого еще не было заглавия. Дел было много, и дела были важными. И Белинский, и Россия обрушились с жестокой критикой на “Выбранные места из переписки с друзьями”. Нужно было ответить всем – и Белинскому, и России – на злые укоры и ядовитые упреки. И Гоголь отвечал. Тому – в отдельном письме. Той – в специальном произведении, заглавие которому (“Авторская исповедь”) позже дал уже не автор, а Степан Шевырёв, редактировавший “Сочинения Н.В.Гоголя, найденные после его смерти”.

Важным ли было среди этих дел дело о другом Гоголе, установить нетрудно. Дело было наиважнейшим.

Двадцатого июня 1847 года Гоголь отправил из Франкфурта-на-Майне в Санкт‑Петербург письмо. Оно было адресовано его высокоблагородию Николаю Яковлевичу Прокоповичу – кадетскому учителю, отцу шестерых детей и поэту, драгоценному для русской литературы, впрочем, не книжечкой “Стихотворения” (СПб.: изд-е Н.В.Гербеля, 1858), а тем, что он исполнял в России чрезвычайные гоголевские поручения, которые требовали, как правило, отодвинуть в сторону все обыкновенные прокоповичские заботы.

Письмо было не рядовым – напротив, оно было самым главным из всех многочисленных писем, созданных Гоголем в это германское лето на квартире поэта Жуковского в доме аптекаря Петера Зальцведеля на левом берегу Майна.

Отправленное вслед за пробной, в несколько строк, запиской, которая должна была всего лишь проверить, не изменился ли петербургский адрес Красненького (таково было прозвище Прокоповича, полученное им в гимназическом отрочестве от Гоголя за всегдашний румянец на круглых щеках), это письмо окончательно разрушало стену взаимного отчуждения, вставшую между друзьями осенью 1843 года. Не имеет значения, кто виноват был в размолвке. Красненький слишком халатно исполнил возложенное на него поручение выпустить в свет первое полное собрание сочинений Гоголя в четырех томах. Мало того, что он истратил на издание пятитысячного тиража 17 тысяч рублей ассигнациями, тогда как можно было уложиться в восемь, он еще малодушно скрывал, что нанятая им жуликоватая типография “Бородин и К” напечатала множество контрафактных экземпляров “Мертвых душ” и бойко сбывала их по бросовым ценам книготорговцам обеих столиц, блокируя тем самым продажу легального тиража. Гоголь же, в свою очередь, слишком методично подвергал в письмах гимназического товарища словесным экзекуциям – за всё: и за то, что “не сказал о подлостях типографии”, и за то, что “подлец типографщик дал мерзкую бумагу”, и за то, что “буквы тоже подлые”, – Прокопович в итоге обиженно замолчал на годы.

Значение имеет другое обстоятельство. Франкфуртское письмо не только склеивало трещину, которую дала старинная дружба Николая Васильевича и Николая Яковлевича. Оно восстанавливало и саму структуру дружеских отношений – тоже старинную: Гоголь поручает – Красненький исполняет.

Поручений в письме было три.

Гоголь сначала поблагодарил однокашника за письмо, присланное в средине мая, объяснив, почему оно доставило ему удовольствие: “Я начинал уже было думать, что ты от должностных своих занятий, несколько черствых, заклёкнул и завял. Но слог письма бодр, мысль свежа”; затем посоветовал ему “попробовать пера” в прозе, заверив его, что проза, писанная им еще в гимназии, “в несколько раз” лучше его стихов; потом дал знать, что внимательно прочитал рецензию Белинского на “Выбранные места из переписки с друзьями” в февральском номере “Современника”; после этого обрисовал свое отношение и к рецензии, и к рецензенту: “..Мне было очень прискорбно… не по причине жестокости слов… я считал Белинского возвышенней, менее способным к такому близорукому взгляду…”; и наконец приступил к объявлению поручений.

Первое – было сформулировано коротко:

“Пожалуйста, переговори с Белинским и напиши мне, в каком он находится расположении духа ныне относительно меня. Если в нем кипит желчь, пусть он ее выльет против меня в «Современнике», в каких ему заблагорассудится выражениях, но пусть не хранит ее против меня в сердце своем”.

Второе – вытекало из первого и было изложено еще более коротко:

“Если же в нем угомонилось неудовольствие, то дай ему при сем прилагаемое письмецо, которое можешь прочесть и сам”.

“Письмецо” для Белинского, вложенное в конверт, было то самое (“Я прочел с прискорбием статью вашу обо мне…”), которому суждено было привести в бешенство больного чахоткой критика и подвигнуть его на убийственный ответ (“Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов – что Вы делаете? Взгляните себе под ноги…” и т. д.).

Третье же поручение было особенное. И изложено оно было тоже по-особенному – развернуто, обстоятельно, со множеством деталей. Оно-то и касалось таинственного Гоголя, который на ту пору самостоятельно действовал в русской столице и о котором обычный, живущий на чужбине Гоголь, несмотря на душевное потрясение, несмотря на “омут и беспорядок, в каком очутились все вещи мира” после публикации “Выбранных мест”, писал Прокоповичу с несокрушимой ясностью и завораживающей, хотя и избыточной, рассудительностью:

Разузнай, пожалуйста, какой появился другой Гоголь, будто бы мой родственник. Сколько могу помнить, у меня родственников Гоголей не было ни одного, кроме моих сестер, которые, во-первых, женского рода, а во-вторых, в литературу не пускаются. У отца моего были два двоюродных брата священника, но те были просто Яновские, без прибавления Гоголя, которое осталось только за отцом. Если появившийся Гоголь есть один из сыновей священника Яновского, из которых я, однако ж, до сих еще пор не видал своими глазами никого, то в таком случае он может действительно мне приходиться троюродным братом, но только я не понимаю, зачем ему похищать название Гоголя. Не потому я это говорю, чтоб стоял так за фамилию Гоголя, но потому, что в самом деле от этого могут произойти какие-нибудь гадости, истории с книгопродавцами, обманы и подлоги в книжном деле. Я потому и прошу тебя для избежания всяких печатных огласок известить лично книгопродавцев, чтобы они были осторожны, и если кто явится к ним под именем Гоголя и станет что-нибудь предлагать или действовать от моего имени, то чтобы они помнили, что собственно Гоголя у меня родственника нет, и я до сих пор его и в глаза не видал. А потому, чтобы обращались в таких случаях за разоблаченьем дела или к тебе, или к Плетнёву. Тому же, кто выступает под моим именем, не худо было бы как-нибудь дать знать стороной, чтобы он выступал под собственным именем. Всякое имя и фамилию можно облагородить. Верно же будет ему неприятно, если я сделаю какое-нибудь печатное объявление.

II

Исполнить первое поручение Красненький был не в силах. До Белинского в то лето легче было бы доскакать самому Гоголю. Критик находился вовсе не в Петербурге, а на территории Германского союза. Болезнь загнала Виссариона Григорьевича в смертельно тихий городок Прусской Силезии по названию Зальцбрунн, где он с начала июня лечился новооткрытыми водами, живя, как сообщает опекавший его там Павел Анненков, “в чистом деревянном домике с уютным двориком”.

Второе поручение Прокопович выполнил небрежно. “Прилагаемое письмецо”, в котором Гоголь называл Белинского “рассерженным человеком” и пенял ему за “оплошные выводы” относительно “Выбранных мест”, следовало передать адресату в том случае, “если в нем угомонилось неудовольствие”. Но Красненький поступил не так, как велел ему Гоголь, а как Бог на душу положил. Нисколько не сообразуясь с тонкостями гоголевской дипломатии, он просто-напросто взял и встретился с чиновником министерства уделов Николаем Тютчевым, находившимся в тесной дружбе с Белинским и тоже исполнявшим при литераторе роль порученца по особым делам; а встретившись с ним, не только передал ему для дальнейшей переправки в Зальцбрунн письмо к Белинскому, но и зачем-то дал прочесть то письмо, которое было адресовано лично ему, Прокоповичу, и в котором Гоголь свободно рассуждал о “мелкости” умозаключений критика. Не соверши Прокопович всех этих самоуправных действий, Белинский не получил бы гоголевского послания и дополнительных сведений к нему, добытых фактотумом Тютчевым при чтении чужой корреспонденции, – и тогда бы не потекла в мир из деревянного домика в Судетских горах “огненная лава гнева, упреков и обличений”, как называл зальцбруннское письмо Белинского к Гоголю свидетель его написания Павел Анненков.

Но нас интересует третье поручение.

Мог ли Красненький выполнить его добросовестно?

Конечно, оно было сложным. Сложным до необычайности. И к тому же сложносоставным.

Прокоповичу надлежало, во-первых, отыскать надежные сведения о том существе, которое, не находясь во Франкфурте, не гостя у Жуковского, не сочиняя писем к Белинскому, называлось Гоголем: “Разузнай, пожалуйста, какой появился другой Гоголь…” и т. д.

Во-вторых, он должен был “для избежания всяких печатных огласок известить лично книгопродавцев, чтобы они были осторожны”, то есть встретиться с ними и сказать, что на свете есть Гоголь и Гоголь – тот и другой – и что поэтому им не следует принимать за Гоголя любого Гоголя, какой пожелает пустить в продажу свои сочинения, а следует каждый раз справляться о таком сочинителе у доверенного лица: “…и если кто явится к ним под именем Гоголя и станет что-нибудь предлагать или действовать от моего имени, то чтобы они помнили, что собственно Гоголя у меня родственника нет, и я до сих пор его и в глаза не видал. А потому, чтобы обращались в таких случаях за разоблаченьем дела или к тебе, или к Плетнёву”.

И в-третьих, нужно было убедить новооткрытого Гоголя Гоголем не называться, намекнув ему, что он рискует оскандалиться, если Гоголь давний – давно всем известный – все ж таки решится, говоря по-майор-ковалёвски, “отнестись прямо в газетную экспедицию” и “сделать публикацию”: “Тому же, кто выступает под моим именем, не худо было бы как‑нибудь дать знать стороной, чтобы он выступал под собственным именем. Всякое имя и фамилию можно облагородить. Верно же будет ему неприятно, если я сделаю какое-нибудь печатное объявление”.

Последняя часть трехчастного поручения была особенно трудной для исполнения. Николай Яковлевич должен был попытаться “как-нибудь” и “стороной” сообщить кому-нибудь – чтоб этот кто-нибудь затем сообщил другим, а другие другому, – о тех причудливых обстоятельствах, которые, согласно изначальному предписанию Николая Васильевича, разглашению не подлежали. Или, избрав иной, не менее сложный, путь, попытаться встретить лицом к лицу для прямой беседы самого другого, высмотрев его, например, в подвижной толпе на Невском по подсказке сердца.

Как бы то ни было, исходных данных для расследования дела о другом Гоголе в распоряжении Красненького оказалось немало.

Были известны важнейшие свойства главного фигуранта.

Он не был женщиной – “женского рода”, как сестры Гоголя, которые “в литературу не пускались” (не ударялись). Он вовсе не доводился Гоголю родственником – ни близким, ни дальним. Он не был скромным однофамильцем, а был, скорее, таким человеком, который мог бесстрашно “похитить название Гоголя”. Он обладал автономностью, был “сам по себе”, как нос майора Ковалёва, однако общего с Гоголем у него было больше, чем у носа с майором, ибо служил он не “по другому ведомству”, а по тому же – литературному, то есть в точности, как и Гоголь, он был писателем.

Данных было достаточно.

Но едва ли Красненький имел представление, с какой стороны подступиться к делу. Некоторых важных для дела историй – странных историй, – в которых действовал Гоголь и в то же время не Гоголь, он не знал. Да и не мог знать. За окнами его дома на Васильевском острове в 9-й линии между Большим и Средним проспектами, так же как и за окнами дома Зальцведеля в квартале Заксенхаузен на набережной Шауманкай, стояло лето 1847 года: Гоголь был жив – и на свете не существовало печатного корпуса мемуаров, документов и писем, из которого Красненький мог бы извлечь эти разновремéнные истории, свидетельствующие о том, что дело с неким другим Гоголем (выступавшим иногда и под другой фамилией) имели многие современники.

III

Второго февраля 1842 года шеф Корпуса жандармов и главный начальник Третьего отделения Собственной Е.И.В. канцелярии граф Александр Христофорович Бенкендорф сообщает в письменном докладе царю Николаю Павловичу о ком-то, кого он уверенно (трижды) называет Гогелем:

Попечитель московского учебного округа генерал-адъютант гр. Строганов уведомляет меня, что известный писатель Гогель находится теперь в Москве в самом крайнем положении, что он основал всю надежду свою на сочинении своем под названием “Мертвые души”, но оно московской цензурою не одобрено и теперь находится в рассмотрении здешней цензуры, и как между тем Гогель не имеет даже дневного пропитания и оттого совершенно пал духом, то граф Строганов просит об исходатайствовании от монарших щедрот какого-либо ему пособия. Всеподданнейше донося Вашему Императорскому Величеству о таковом ходатайстве гр. Строганова за Гогеля, который известен многими своими сочинениями, в особенности комедией своей “Ревизор”, я осмеливаюсь испрашивать всемилостивейшего Вашего Величества повеления о выдаче единовременного пособия пятьсот рублей серебром.

Историк Михаил Лемке, впервые опубликовавший этот документ в 1908 году в составе монографии “Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг.”, высказал мнение, что Бенкендорф отрекомендовал царю Гоголя Гогелем по незнанию, по невежеству.

“Называя автора «Ревизора» «известным писателем», III Отделение не постеснялось назвать его «Гогелем»… Так он был ему известен…”, – язвительно замечает Лемке на 135-й странице своего труда.

Однако уже на следующей странице он вдруг формулирует иное, в сущности, противоположное (и более трезвое), суждение: “Ясно, что, представляя такой доклад, Бенкендорф знал, что Николай уже помогал Гоголю, потому что иначе, разумеется, никогда не рискнул бы просить за литератора, сочинение которого не разрешено установленной правительством цензурой”.

Из этого следует, что начальнику Третьего отделения (“центральной шпионской конторы”, по определению Герцена) было хорошо известно и кто такой Гоголь, и каковы его отношения с цензурой, и какую помощь он уже получал от казны, и какую реакцию на его имя нужно ждать от царя, написавшего, между прочим, на докладе: “Согласен”.

Не исключено, что осведомлен был Бенкендорф и о многом другом, касавшемся сочинителя, чью комедию “Ревизор” царь разрешил к постановке лично. Например о том, как Гоголь называл на дружеских обедах жженку, которую очень любил. Он сам ее готовил (из рома, сахара и шампанского), сам поджигал – смотрел, как напиток горит в бокале голубым, в цвет жандармского мундира, пламенем; потом объявлял сотрапезникам, что это Бенкендорф, который должен навести порядок в сытом желудке, и залпом выпивал Александра Христофоровича. Может быть, Бенкендорфу как таковому хотелось рассчитаться за этого дижестивного Бенкендорфа, и потому он взял и выставил Гоголя Гогелем в докладе на высочайшее имя, заведомо зная, впрочем, что обидчик доклада не увидит. Может быть.

Однако есть обстоятельство, над которым обязан был бы задуматься любой заинтересованный расследователь дела о другом Гоголе, – например, Прокопович. Обладай Красненький возможностью изучить необходимые материалы, он должен был бы обратить внимание на одно поразительное совпадение.

IV

Тринадцатого октября 1841 года, за три с половиной месяца до того, как фамилия Гогель появляется в докладе Бенкендорфа, со станции почтовых карет и брик на набережной реки Мойки в Петербурге отъезжает почтово-пассажирский дилижанс. Он направляется в Москву. Места в его переднем купе занимают два господина. Один – Петр Иванович Пейкер, артиллерийский офицер, сын сенатора Ивана Устиновича Пейкера и друг писателя Сергея Тимофеевича Аксакова. Другой… другой представляется Пейкеру Гогелем. Просто Гогелем. Сиротой.

В первые часы пути Пейкер чувствует себя неловко. На станции отправления, еще до того как сосед по купе отрекомендовал себя Гогелем, Пейкер радостно выразил ему свое почтение, приняв его за Николая Васильевича Гоголя.

По какой причине Пейкером овладела уверенность, что перед ним сам Гоголь – почудилось ли ему что-то гоголевское в облике попутчика; или, может быть, в минуту их знакомства слово “Гоголь” пронеслось, будто птица, под стеклянной крышей станционного двора на Мойке, нечаянно выпорхнув из уст какого-нибудь пассажира, – неизвестно. В мемуарах Аксакова говорится только, что Пейкер “очень обрадовался соседству знаменитого писателя”.

К чувству неловкости, которое овладело Пейкером после отправления экипажа, прибавляется чувство досады: ехать с “круглым сиротой”, рассказавшим о себе “преплачевную историю”, предстоит семьсот с лишним вёрст – больше трех суток. Хотя поначалу – после того как сосед “уверил его, что он не Гоголь, а Гогель” (Аксаков), – сенаторский сын ведет себя так, словно ему недостаточно этого уверения. Дилижанс одолевает версту за верстой, Пейкер же задает попутчику вопрос за вопросом: знает ли господин Гогель, к примеру, Михаила Погодина – профессора Московского университета, издателя, журналиста, друга Пушкина, друга Гоголя? Нет, Гогель его не знает. И родителя Пейкера, Ивана Устиновича, под началом которого служил в 1829 году в Департаменте государственного хозяйства и публичных зданий МВД юный Гоголь, Гогель тоже не знает. И многих других известных и важных лиц, учившихся, например, в малоросском городе Нежине в Гимназии высших наук князя Безбородко, не знает ничуть. А знает только – каким-то чудом – семейство Аксаковых, с которым дружен и Пейкер…

Семнадцатого октября экипаж прибывает в Москву.

В тот же день во дворе московской конторы дилижансов и транспортов на Мясницкой улице очутился, выйдя из рейсовой кареты на воздух, Николай Васильевич Гоголь. Завершилось его 72-дневное путешествие из Рима в Москву через Флоренцию, Геную, Дюссельдорф, Франкфурт-на-Майне, Ханау, Дрезден, Берлин и Санкт-Петербург. Гоголь приехал печатать “Мертвые души”.

Прямо из конторы дилижансов Николай Васильевич направляется в дом Михаила Погодина на Девичьем поле – в свое обычное (на ту пору) московское прибежище. На следующий день он навещает дом Аксаковых возле Смоленского рынка. На следующий – тоже. А также и на следующий… В какой-то из дней – что было неизбежно – Гоголь появляется в аксаковском доме одновременно с артиллеристом Пейкером.

“Приехав в Москву, Пейкер немедленно посетил нас, – пишет Аксаков. – Речь зашла о Гоголе, и петербургский гость изъявил горячее желание его видеть. Я сказал, что это очень немудрено, потому что Гоголь бывает у меня почти всякий день. Через несколько минут входит Гоголь своей тогда еще живою и бодрою походкой. Я познакомил его с моим гостем, и что же? Он узнает в Гоголе несносного своего соседа Гогеля”.

Пейкер пришел в негодование. Мемуарист передает его раздраженный вопрос: “За что Гоголь дурачил его трое суток?”. Пейкер оскорбился и обиделся. Хозяева дома бросились его утешать. Его стали уверять, что в случившемся нет ничего ужасного; что это всего лишь “невинная выдумка”; что “Гоголь делает это со всеми”. Общими усилиями расстроенного гостя удалось успокоить. Бывших попутчиков даже усадили обедать вместе. Радуясь мирному исходу дела, Аксаков не обсуждает некоторые странности, которые бросаются в глаза.

Если первоначальная уверенность Пейкера в том, что рядом с ним в дилижансе занимает место не кто иной как Гоголь, была настолько велика, что она выразилась в открытом проявлении радости по этому поводу; если в достоверности таинственной личности Гогеля он сомневался до такой степени, что без стеснения задавал попутчику наводящие вопросы: о семействе Аксаковых, о Погодине, – наводящие прямо на личность Гоголя (об этих вопросах Пейкера сообщает дочь Аксакова Вера в письме к кузине Марии Карташевской); если всё обстояло именно так – Гоголь безжалостно и скоморошно притворялся, Пейкер мучительно и неотвязно подозревал, что имеет дело с притворщиком, – то почему бы сыну сенатора не развеять все подозрения и сомнения – хотя бы просто для внутреннего спокойствия.

Подлинное имя своего попутчика Пейкер мог без труда узнать, во-первых, у кондуктора экипажа, имевшего при себе точный список всех пассажиров, а во-вторых, у любого станционного смотрителя на любой из двух дюжин почтовых станций столичного тракта – начиная от Софии и кончая Химками, – где тщательно переписывались в шнуровую книгу подорожные всех путешественников, пока те прогуливались и закусывали.

Наконец, очень странно, что Пейкеру, окончившему в 1833 году Санкт-Петербургское артиллерийское училище, не были известны малочисленные потомки Генриха Гогеля (Goguel), приехавшего в Россию из франкоязычного графства Монбельяр при Екатерине Великой; и в частности, не был известен Иван Григорьевич Гогель, генерал-лейтенант артиллерии, вице-директор Артиллерийского департамента Военного министерства и автор учебников по артиллерии, умерший в 1834 году, – он-то и был единственным из рода Гогелей, кто по возрасту (и по дате смерти) подходил на роль недавно почившего батюшки дилижансного Гогеля-сироты.

Впрочем, Николаю Яковлевичу Прокоповичу при распутывании дела о другом Гоголе следовало бы сосредоточиться не на этих побочных странностях, а на той капитальной странности, что Гогелей было два. Один – сиротствующий Гогель Пейкера – объявился осенью 1841 года в столичном дилижансе, другой – бедствующий Гогель Бенкендорфа – дал знать о себе ближайшей зимой в служебном докладе сановника…

Но был еще Гоноль. Он возник на почтовой станции в Химках в конце весны 1842 года. Утром 23 мая Сергей Аксаков и его сыновья Григорий и Константин поехали в четырехместной коляске провожать в обратный путь за границу через Петербург – до первой станции на шоссе, как это было принято, – Гоголя. Именно Гоголя Николая Васильевича. Однако провожаемый, садясь в Химках в казенный дилижанс, не только представился Гонолем соседу по купе, военному “необыкновенной толщины”, но и без колебаний записался Гонолем в кондукторский список, хорошо зная, что и сам кондуктор, и караульные на заставах, и двадцать четыре станционных смотрителя, исправляющих службу на Петербургском шоссе, обязательно сверят фамилию в списке с фамилией в паспорте.

Был Гого. Такой фамилией называл человека в зеленом камлотовом плаще и серой круглой шляпе, ехавшего летом 1849 года из Москвы в Калугу в компании со Львом Арнольди, камердинер последнего. Арнольди напрасно внушал камердинеру, московскому французу доброго нрава, что фамилия человека – Гоголь, а не Гого. Француз, сидевший рядом с кучером на козлах дряхлого тарантаса, извинялся, – вероятно, с особым усердием, так как словечко “gogo” означает по-французски “простофиля”, – и тут же принимался за свое. Не только в течение двух дней пути (они ехали в гости к супруге калужского губернатора Александре Осиповне Смирновой, доводившейся Арнольди сестрой по матери), но и в течение целого месяца, пока господа гостили в губернаторском доме, камердинер называл человека, с которым барин приехал в Калугу, не иначе как месье Гого (“m-r Gogo”).

Не помешало бы Прокоповичу знать и о том, что был один плохо известный Гоголь, который между 15 июня и 21 июля 1837 года навестил Испанию и Португалию, куда никогда не ездил Гоголь, известный хорошо.

С этим испанско-португальским Гоголем сталкивался в Москве Константин Аксаков, писавший 30 сентября 1839 года младшим братьям: “Гоголь, Гоголь! Наконец он здесь теперь! <…> Вообразите, что он был в Испании во время междоусобной войны; в Лиссабоне также”.

С ним же, с загадочным посетителем Барселоны, Мадрида и Лиссабона, имела дело в Баден-Бадене в августе 1837 года Александра Осиповна Смирнова, вспоминавшая: “Один раз говорили мы о разных комфортах в путешествии, и он сказал мне, что хуже всего на этот счет в Португалии, и советовал мне туда не ездить. «Вы как это знаете, Николай Васильевич?» – спросила я его. – «Да я там был, пробрался туда из Испании, где также прегадко в трактирах», – отвечал он преспокойно”.

В комментариях исследователей к этому рассказу мемуаристки коротко говорится: “Факт пребывания Гоголя в Испании и Португалии не установлен и документально не подтвержден”.

Полезно было бы Красненькому иметь представление и о таком невиданном Гоголе, который 26 сентября 1839 года отправил Марии Ивановне Гоголь-Яновской в село Васильевку письмо из Триеста, в то время как Гоголь виданный находился в Москве, – его видели здесь Щепкин, Погодин, все семейство Аксаковых.

Один из этих двух Гоголей, тот, который, судя по триестскому почтовому штемпелю на обороте письма, был за две с половиной тысячи верст от Москвы, сообщал: “Я живу в Триесте, где начал морские ванны. <…> Если я буду в России, то это будет никак не раньше ноября месяца и то если найду для этого удобный случай и если эта поездка меня не разорит”. Он бодро докладывал Марии Ивановне, что намерен отправиться в Вену (“чтобы быть поближе к Вам”), и живо описывал порт Габсбургской монархии: “Триест – кипящий торговый город, где половина италианцев, половина славян, которые говорят почти по-русски – языком, очень близким к нашему малороссийскому. Прекрасное Адриатическое море передо мною, волны которого на меня повеяли здоровьем”.

Другой же Гоголь – более мрачный и менее склонный наслаждаться здоровьем – уже на следующий день, то есть 27 сентября 1839 года, писал в Санкт-Петербург Плетнёву: “Я в Москве”.

Триестский Гоголь – тот, который купался в Адриатическом море, – вскоре очутился в столице Австрийской империи. Письмо этого Гоголя с пометой “Вена” над текстом полетело в село Васильевку Полтавской губернии Российской империи. “Итак, я выезжаю сегодня в Россию; чрез месяца полтора или два буду в Петербурге, а недели через две после этого – в Москве”, – писал венский Гоголь Марии Ивановне Гоголь-Яновской 26 октября 1839 года.

И в тот же самый день некий московский Гоголь отправил из дома Погодина Сергею Аксакову записку в шесть слов: “Вы правы, через час я готов”. Через час этот Гоголь ехал с маленьким чемоданом и большим портфелем для рукописей (весь его багаж на всех дорогах мира) в контору дилижансов на Мясницкую улицу, а через четверо суток он был уже в Петербурге. Его короткая записка была ответом на письмо Аксакова, в котором речь шла о совместном выезде из Москвы в Северную столицу: “Я считаю самым удобным отправиться сию минуту. Впрочем, уведомьте, любезный Николай Васильевич, как вы решите, так и будет”.

В знаменитом труде Владимира Шенрока “Материалы для биографии Гоголя” (М., 1892–1897) логическому и фактологическому разбору венско-триестской истории посвящена целая глава. Один из ранних биографов писателя не скрывает недоумения. “Таким образом, – рассуждает Шенрок, – в течение сентября и октября месяцев 1839 г. Гоголь по датам его писем и по разнообразным свидетельствам современников оказывается находящимся одновременно в России и за границей, в Москве и в Триесте”.

Очень возможно, что Прокопович охотно согласился бы с той более поздней биографической мыслью, что несмотря на выставленные Гоголем пометы “Триест” и “Вена” и “тонко нарисованный” (тоже искусником Гоголем) почтовый штемпель вольного города Триеста, письма писались вовсе не в Триесте и не в Вене, а в московском доме Погодина на Девичьем поле. Возможно также, что Николай Яковлевич, согласившись с этим, тотчас бы закрыл глаза на странную историю, чтоб не искать в ней с излишним усердием, противным его натуре, другого Гоголя.

Но была история еще более странная, в которой участвовал и сам Прокопович. Она затеялась в мае 1846 года.

V

Выехав из Италии в заальпийскую Европу без ясной цели (“Еду я для того, чтобы ехать”, – написал он 5 мая Аксакову, покидая Рим), Гоголь заехал в Париж. Он остановился на rue de la Paix в вельможном отеле “Westminster”, где набожный граф Александр Петрович Толстой, намертво сдружившийся с ним в последние годы его жизни, приготовил для него особую комнату, “на солнце, с печкой” (с этой весны и до смерти Гоголь не мог согреться ни земным, ни небесным огнем). Туда же – в Париж – явился гонимый туристической лихорадкой Павел Анненков – Жюль, как прозвал его Гоголь во времена петербургской юности в честь парижского литератора Жюля Жанена за ловкий ум.

Узнав случайно, что Николай Васильевич в Париже, Анненков раздобыл его адрес и немедленно примчался к нему в отель. Друзья не виделись пять лет, с тех пор как летом 1841 года Жюль переписывал в Риме на Via Felice главы первого тома “Мертвых душ” под диктовку автора.

Гоголь обрадовался встрече. Но радость выражал недолго. Он “тотчас” и “с неудовольствием” заговорил о петербургских делах. Стал жаловаться на путаницу в денежных расчетах с доверенными лицами, возникшую после выхода в свет его собрания сочинений – того самого, которое напечатала вороватая типография Бородина под халатным присмотром Красненького. В ответ на это Жюль, выгораживая общего друга, напомнил Николаю Васильевичу, что в начале прошлого года Красненький послал ему переводной вексель (тратту) петербургского банка Штиглица на 4 тысячи рублей.

Это была большая сумма – около 16 тысяч франков: римская квартира Гоголя на Via Felice стоила 20 франков в месяц.

Однако этих денег, как выяснилось, Николай Васильевич не получал. Более того, за полтора года он не имел о векселе никаких известий ни от Плетнёва, ни от Жуковского, которые заведовали его денежными делами – первый в России, второй в Европе, – ни от гамбургского банка Гейне, назначенного трассатом (плательщиком по векселю), ни от самого Прокоповича.

Вскоре Гоголь уезжает из Парижа, направляясь в Бельгию к западным пределам континента, чтобы испробовать еще раз целебную силу холодных вод Северного моря в Остенде, где он уже бывал. Уезжает из Парижа и Анненков, держа путь в Центральную Европу через Франконию.

В средине июля происходит странная встреча, которая словно предвещает грядущее раздвоение знаменитых персон, вовлеченных в историю с пропавшим векселем. Продвигаясь своим маршрутом, опытный турист Анненков заезжает в Бамберг – “франконский Рим”, как прозвала молва этот город за славное прошлое и впечатляющую архитектуру, – и первым делом отправляется на вершину Домберга (Соборного холма), чтоб осмотреть Кафедральный собор, царящий над городом и окрестностями. Дальнейшее он описывает так:

Усталый и измученный более наблюдением и соображениями, чем самою ходьбою, я покинул собор и начал уже спускаться вниз с горы, когда на другом конце спуска увидел человека, подымающегося в гору и похожего на Гоголя как две капли воды. Предполагая, что Николай Васильевич теперь уже в Остенде и, стало быть, позади меня, я с изумлением подумал об этой игре природы, которая из какого-нибудь почтенного бюргера города Бамберга делает совершенное подобие автора “Вечеров на хуторе”, но не успел я остановиться на этой мысли, как настоящий, действительный Гоголь стоял передо мною.

И в самом деле, встречный прохожий оказался настоящим Гоголем. Хотя Анненкову поначалу и трудно было в это поверить. Ибо Гоголь должен был находиться в это время не в глубине континента – в Бамберге, а на его окраине – в Остенде, куда по прямому пути из Парижа было не более суток езды дилижансом. Но бамбергский Гоголь, или человек “в коротеньком пальто, с глазами, устремленными постоянно в землю”, повстречавшийся Анненкову в Бамберге, ехал к морю уже второй месяц и успел побывать во Франкфурте, в Греффенберге, в Праге, в Карлсбаде, потому что “взял дорогу через Австрию и Дунай”, что, конечно, подтверждает его гоголевость, его настоящесть, так как “настоящий, действительный Гоголь” и вправду редко ездил прямым путем.

Так или иначе, 20 июля 1846 года, продвигаясь в Западную Фландрию затейливым, как узор на вышивном рушнике, маршрутом, Николай Васильевич заезжает в Швальбах – курортный городок на минеральных водах среди лесов и гор близ Висбадена – и в тот же день пишет письмо ректору Санкт-Петербургского университета Петру Плетнёву – другу и издателю, который исполнял в России, как и Красненький, важные поручения странствующего в чужих государствах писателя. К концу послания Николай Васильевич вдруг вспоминает о векселе; ему вдруг становится любопытна его таинственная судьба.

“Недавно я встретил, – пишет он, – одного петербургского моего знакомого, по фамилии Ан<н>енкова, который вместе с тем знаком и с Прокоповичем. Он мне объявил, что Прокопович послал мне в начале прошлого 1845 года четыре тысячи руб<лей> ассигн<ациями> во Франкфурт, на имя Жуковского. Этих денег я не видал и в глаза, но если бы получил их, то отправил бы немедленно к тебе. Упоминаю об этом вовсе не для того, чтобы тебя вновь чем-нибудь затруднить по этому делу, но единственно затем, чтобы довести это к твоему сведен<ию>”.

Через десять дней – 30 июля – возникает дело, которое затмевает для сочинителя все другие дела мироздания. Николай Васильевич отсылает Плетнёву из Швальбаха первую часть нового произведения с твердым приказанием в письме: “Все свои дела в сторону, и займись печатаньем этой книги под названием: «Выбранные места из переписки с друзьями»”.

В последующие месяцы из приморского города Остенде, куда он все-таки добрался, а потом из Франкфурта, куда перебрался, Гоголь отправляет в Петербург остальные части “Выбранных мест”. Все сопроводительные письма он наполняет распоряжениями “по делу книги”. Все ответные послания Плетнёва представляют собой отчеты о выполнении этих распоряжений. Иногда, впрочем, между корреспондентами речь заходит и о векселях – о разных векселях: Плетнёв пересылал Гоголю за границу любые причитающиеся ему в России деньги, – но только не о векселе Штиглица за номером 12017, который был послан в 1845 году Прокоповичем. Этот призрачный вексель совершенно улетучивается из переписки Николая Васильевича и Петра Александровича. Издатель и сочинитель, словно сговорившись, молчат о растворившихся в воздухе деньгах.

Но вот в конце января 1847 года – спустя полгода после получения известия о загадочных четырех тысячах – Плетнёв вдруг докладывает Николаю Васильевичу, зимующему в Неаполе в доме графини Софьи Апраксиной:

…сообщу тебе подробности о векселе Прокоповича, о котором ты узнал от Анненкова и писал ко мне.

Прокопович в начале 1845 г. действительно послал во Франкфурт вексель на имя Жуковского, для передачи тебе, оставив у себя второй его экземпляр (secunda). Он воображал, что ты давно деньги получил. Надобно полагать, что тут вышла какая-нибудь сумятица. Когда я уведомил Прокоповича, что ты этих денег не получал, он привез мне для удостоверения второй экз. векселя. Я велел Прокоповичу побывать с ним у Штиглица, где сказали, что если по первому действительно выдано не было, то еще можно получить по второму.

Строго говоря, секунда-вексель, или второй экземпляр тратты, который Прокопович предъявил Плетнёву, не мог служить удостоверением, что деньги дошли до ремитента. По нему нельзя было установить и то, производил ли кто-нибудь с примавекселем (первым экземпляром) какие-либо дейст-вия или операции – был ли он, например, акцептирован банком Гейне в Гамбурге, посылался ли по почте на имя Жуковского во Франкфурт и т. д. Наличие у Прокоповича секунда-векселя на четыре тысячи рублей банка Штиглица, выступившего трассантом (векселедателем), свидетельствовало лишь о том, что тратта на эту сумму была оформлена не соло-векселем, а имела дубликаты – своего рода аватары, зримые и равноценные проявления одной и той же сущности (все дубликаты принимаются к оплате и все становятся недействительными, как только оплачивается один из них).

Отправив сообщение о векселе Николаю Васильевичу, Плетнёв в тот же день пишет письмо во Франкфурт Жуковскому. Он обрисовывает поэту (и европейскому кассиру Гоголя) все известные на тот момент – и в общем-то подозрительные – обстоятельства дела; просит его либо получить по секунда-векселю в банке Гейне четыре тысячи и передать их Гоголю, либо “объяснить всё дело” ему же, Николаю Васильевичу, если деньги по какой-то причине не будут получены. Разумеется, вместе с письмом Плетнёв посылает Жуковскому взятый у Прокоповича второй экземпляр тратты, который должен был сохранять всю силу актуального финансового документа, “если по первому действительно выдано не было”.

Неожиданное послание Плетнёва приводит Жуковского в замешательство. Поэт никогда не допускал в денежных делах никакой ветрености, и уж тем более сумятицы, предполагаемой Петром Александровичем. Надежным щитом от ветрености и сумятицы служила учетная книга, где Жуковский аккуратно фиксировал под точными датами все свои действия с документами, письмами, наличными деньгами и ценными бумагами, проходившими через его руки. Он первым делом бросается к учетной книге; потом к перу и бумаге. В письме от 10 февраля 1847 года он пишет Гоголю:

При своем письме Плетнёв посылает мне вексель (secunda) для доставления вам и говорит, что этот самый вексель (prima) был уже в генваре 1845 мне послан для вас же и что до сих пор нет слуху, получили ли вы его когда-нибудь. Право, ничего не помню. Если был мне прислан для вас такой вексель, то, конечно, был он вам и доставлен. Я справлялся с своею книгою, в которую я записываю отправленные письма, – там стоит 1845 генваря 23 к Гоголю с письмом Смирновой и Шереметевой; генваря 13 к Гоголю просто; 1846 генваря 21 к Гоголю со вложением векселя. Вот и всё. Не знаю ничего о векселе, который должен бы идти через руки Прокоповича. Не знаете ли вы чего сами об этом?

Этот вопрос – “Не знаете ли вы…” – рука поэта вывела на бумаге машинально. Василий Андреевич вовсе не рассчитывал получить на него ответ. Он хорошо знал, что Николай Васильевич знать ничего не может. Строчкой ниже, как бы предугадывая, что ясного ответа по вексельному делу от автора “Мертвых душ” не будет, он сам же и написал: “Во всех сих делах вы, любезнейший, не наблюдаете надлежащей точности”.

Но ответ последовал.

И это был точный ответ. Это был ясный ответ. Это был такой ответ, который Николаю Яковлевичу Прокоповичу – о его заботе здесь речь – следовало бы выучить наизусть.

Из города Неаполя, из Palazzo Fernandini, арендуемого графиней Софьей Апраксиной, Гоголь 4 марта 1847 года написал во Франкфурт-на-Майне Жуковскому:

От Плетнёва я получил извещение, что назад тому два года был послан ко мне, точно, вексель от Прокоповича во Франкфурт. Вексель этот, вероятно, получил вместо меня какой-нибудь другой Гоголь, потому что один из таковых завелся во Франкфурте во время нашего пребывания вместе и получал весьма часто вместо меня мои письма.

Спустя два дня – 6 марта – Николай Васильевич дал отчет об исчезнувшем векселе и Петру Плетнёву, написав ему в Петербург:

Что касается до векселя Прокоповича, то он, вероятно, получен кем-нибудь другим. Надобно тебе знать, что во Франкфурте, во время нашего пребывания вместе с Жуковским, завелся другой Жуковский и другой Гоголь. Эти господа весьма часто получали наши письма. Какого бы рода ни был этот другой Гоголь или не-Гоголь, воспользовавшийся деньгами, но он, без сомненья, был человек беспутный и безденежный, стало быть, и теперь остался беспутным и безденежным, а потому взыскивать пришлось бы или с несчастной семьи, или <с> родственников, чего Боже сохрани. Жуковского я просил разузнать, если можно, но не взыскивать.

Действительно, тот Гоголь просил того Жуковского не преследовать по закону не того Гоголя. Это желание Николай Васильевич объяснил Василию Андреевичу в мартовском письме так: “…придется, может быть, содрать последнюю рубашку (если не самую кожу) или с его жены, или детей, или родственников, от чего Боже сохрани, а потому дело это оставить. Разузнать можно, но, Христа ради, никаких взысканий ни в каком случае!”

VI

Секунда-вексель номер 12017 банка Штиглица, присланный Плетнёвым из Петербурга, Жуковский не стал пересылать Гоголю в Неаполь, как поначалу намеревался. Решив распутать дело на месте, он обратился за помощью к действительному тайному советнику Петру Яковлевичу Убри – посланнику Российской империи при Германском союзе во Франкфурте-на-Майне.

Убри, или Убриль, как его называл Жуковский, передал вексель франкфуртскому банкиру Амшелю Майеру Ротшильду, с тем чтобы тот снесся с гамбургским банкиром Карлом Гейне и навел у него справки о человеке, получившем вексельные деньги.

Ответа из Гамбурга и Жуковский, и Убри ждали с нетерпением. И он пришел очень скоро, поскольку о векселе спрашивал Ротшильд.

В несколько дней расследовав дело (без запроса известного банкира это должно было, по словам Жуковского, “протянуться долее”, и, вероятно, намного), Карл Гейне прислал Амшелю Майеру Ротшильду официальное банковское свидетельство, удостоверяющее в том, что никаких выплат по прима-векселю в течение двух лет, с тех пор как Штиглиц в Петербурге выдал два экземпляра тратты, не производилось и что, стало быть, секунда-вексель, имеющийся в наличии, действителен.

Стало ясно, что взыскать с другого Гоголя нельзя. Денег по векселю номер 12017 он не получал. Однако “бестолковщина по части этого векселя и его чудесных странствий”, как выразился Николай Васильевич, продолжалась.

В начале марта 1847 года действительный тайный советник Петр Убри переслал с дипломатической почтой чрезвычайному посланнику и полномочному министру России при Неаполитанском дворе тайному советнику Льву Потоцкому конверт, в который были вложены банковские справки по векселю Штиглица от Карла Гейне, сам вексель и адресованное банкиру Королевства Обеих Сицилий Калману Майеру Ротшильду письмо его брата Амшеля Майера Ротшильда с подтверждением, что документы подлинны и что по ним можно выдать Гоголю деньги в Неаполе.

Получив от министра Потоцкого конверт, Николай Васильевич отправился с документами к Калману Майеру Ротшильду. Никаких сомнений, что деньги наконец завершат в портмоне Гоголя свои “чудесные странствия”, к этому времени уже не было ни у Жуковского, ни у тех важных особ, которые приложили руку к вексельной истории.

Но в банке произошло нечто необъяснимое.

Приказав своей кассе выдать Гоголю деньги, Калман Майер Ротшильд в следующую минуту неожиданно отменил приказ.

Что случилось в эту таинственную минуту марта 1847 года в неаполитанском отделении банка Ротшильдов – Гоголь ли вдруг показался банкиру не Гоголем, то есть тем самым не-Гоголем, который “завелся во Франкфурте” и получал вместо Гоголя, будучи, в сущности, другим Гоголем, гоголевскую корреспонденцию; или и в самом деле “неаполитанский Ротшильд”, как потом объяснял Гоголь Жуковскому, не поверил (что очень странно) “ни удостоверению гамбургского Гейне, ни ручательству франкфуртского кровного брата”, – сказать трудно.

Вексель был отправлен с требованием новых справок и удостоверений назад во Франкфурт; из Франкфурта – в Гамбург; из Гамбурга – в Петербург, куда он явился уже вместе с распоряжением Гоголя Плетнёву получить деньги у барона Штиглица, – дальнейшую судьбу ценной бумаги проследить невозможно…

VII

Через два месяца, дождавшись, когда весеннее солнце основательно прогреет люто холодную, по его представлениям, заальпийскую Европу, Гоголь двинулся из Неаполя на север, поставив целью вояжа Франкфурт.

Он ехал, как всегда, не спеша и не кратчайшим путем – заехал на побывку в Рим; завернул во Флоренцию; подождал парохода в Генуе; погулял по Марселю; погостил в Париже и, наконец, 10 июня добрался до квартиры Жуковского в доме Зальцведеля во Франкфурте на набережной Майна.

Из Франкфурта он отправил 20 июня то самое письмо, в котором дал поручение Прокоповичу отыскать другого Гоголя в Петербурге.

Николай Васильевич не стал сообщать гимназическому товарищу те дополнительные сведения о не-Гоголе, которые он сообщил Жуковскому и Плетнёву в письмах к ним из Неаполя, а именно: что другой Гоголь был женат; что у него были дети; что он был человеком “беспутным и безденежным”; что долгое время он жил во Франкфурте, где водил дружбу с другим Жуковским…

Впрочем, Красненькому, похоже, и не нужны были никакие дополнительные сведения. Розыск по делу о другом Гоголе он провел быстро и без раздумий. Бодрый рапорт его Николаю Васильевичу от 27 июня, рисующий мнимые достижения, был таков:

Поручение твое о появившемся здесь, по словам твоим, твоем однофамильце я выполнил; но никаких следов его здесь не отыскалось, никто ни о чем подобном в Петербурге не слыхал, и не знаю, откуда к тебе дошли эти вести. Впрочем, на всякий случай я просил управляющего конторою агентства Языкова предупредить всех книгопродавцев, с которыми со всеми она имеет сношения.

Весь твой, Прокопович

С 22 июня по 7 июля Гоголь не сотворил ни одного послания. Его целиком захватила работа над “Авторской исповедью”. Именно в эти летние дни, дойдя до средины сокровенного сочинения, он написал:

Я никогда ничего не создавал в воображении и не имел этого свойства. У меня только то и выходило хорошо, что взято было мной из действительности, из данных мне известных.

Прокоповичу он не ответил. Сил на письмо не осталось.

Гоголь и смерть

Гоголь умер от литературы. Умер от “Мертвых душ”.

С самого начала ему открылись три свойства этой поэмы: 1) торжественная громадность; 2) постоянная отдаленность конца; 3) генетическая принадлежность Небу.

Час, когда произошло открытие, неизвестен. Известен день – 12 ноября 1836 года. Этой датой помечено письмо Гоголя к Жуковскому, которое было отправлено из Парижа. О поэме в письме говорится:

Огромно, велико мое творение, и не скоро конец его. Кто-то незримый пишет передо мною могущественным жезлом.

Это было сообщено в ясном и радостном сознании. Не было ни малейших признаков отчаяния или страха перед громадностью, небесностью, нескончаемостью. Гоголь был окрылен. Потому что творение творилось – Гоголю писалось. “«Мертвые» текут живо”, – докладывал он Жуковскому в том же письме.

Сейчас хорошо известно, что далеко не всегда поэма текла так, как в 1836 году в Париже и как в последующие четыре года в Риме.

К недостижимому концу “Мертвые души” в разное время и в разных городах Европы текли по-разному – иногда не текли совсем. Но что бы ни происходило с небородной поэмой на земле – в Италии, Франции, Германии, Швейцарии, России, – Гоголь твердо знал, что он трудится. Работает. Пишет “Мертвые души”. Всегда, везде. И это знал не только Гоголь. Это знали все.

Со средины сороковых годов поэма потекла так, что Гоголь в работу верить перестал. Вера в планомерную, отмеренную, размеренную, ежедневную и спокойную работу, спасающая романистов во все времена и во всех углах мира, напрочь исчезла из души Гоголя. Явилась другая – небывалая – вера. Гоголь выразил ее в письме к неизвестному адресату, которое было датировано 1846 годом и помещено в “Выбранных местах из переписки с друзьями”. Говоря о причинах сожжения второго тома “Мертвых душ” – “пятилетнего труда, производимого с таким болезненным напряжением”, – Гоголь объявил:

Верю, что, если придет урочное время, в несколько недель совершится то, над чем провел пять болезненных лет.

Совершится/напишется целый том грандиозного творения – не за несколько лет, как раньше, а за несколько недель.

Каким образом?

Конечно, нельзя отрицать, что у Бога есть разные средства воздействия на Свой мир, в том числе и такие, которые заставляют говорить о чудесных явлениях.

“Мертвые души” должны были писаться. Они должны были писаться быстро и без помех. Потому что они должны писаться не силой будничного труда, а силой божественного чуда, совершающегося в “урочное время”.

Это было четвертое свойство поэмы, которое открылось Гоголю и которое, может быть, не всегда проявлялось в полной мере.

В полной мере проявилось другое.

Весной 1845 года Николай Васильевич сообщил в послании из Франкфурта другу души – фрейлине двора, супруге калужского губернатора – Александре Осиповне Смирновой-Россет:

Бог отъял на долгое время от меня способность творить.

Умирание Гоголя началось именно с этого времени.

Внешний образ своей смерти, то, как он будет умирать, Гоголь нечаянно обрисовал угадывающим или наколдовывающим пером еще в молодости – в “Старосветских помещиках”.

Главные герои – Пульхерия Ивановна и Афанасий Иванович – умирают ни от чего, или, как сказал бы доктор Тарасенков, участвовавший в медицинском спасении умирающего Гоголя, от “непреклонной уверенности в близкой смерти”.

“Я знаю, что я этим летом умру”, – объявляет Пульхерия Ивановна супругу, заверяя его при этом, что она ничем не больна.

“Надо меня оставить; я знаю, что должен умереть”, – произносит Гоголь в четверг 14 февраля 1852 года, за неделю до своей кончины, в то время как сбитый с толку Тарасенков не может обнаружить “никаких объективных симптомов, которые бы указывали на важное страдание”, и самым очевидным симптомом остается неизменная картина: Гоголь в полной памяти лежит на диване, не отвечая на вопросы медиков (“в халате, в сапогах, отвернувшись к стене, на боку, с закрытыми глазами”, – перечисляет доктор подробности с добросовестной зоркостью, как будто они могут пригодиться для диагноза).

Без тени сомнения, что так может быть, Гоголь описывал в “Старосветских помещиках” эту странную уверенность в смерти, приводящую к смерти в обход медицинских причин:

Уверенность ее в близкой своей кончине так была сильна и состояние души ее так было к этому настроено, что действительно через несколько дней она слегла в постель и не могла уже принимать никакой пищи. <…> Пульхерия Ивановна ничего не говорила. Наконец, после долгого молчания как будто хотела она что‑то сказать, пошевелила губами – и дыхание ее улетело.

Современники же, видевшие Гоголя в его предсмертные дни, не в состоянии были поверить в саму возможность такой кончины.

“Он все‑таки не казался так слаб, чтоб, взглянув на него, можно было подумать, что он скоро умрет. Он нередко вставал с постели и ходил по комнате совершенно так, как бы здоровый”, – уверяет Николай Берг.

“В положении его, мне казалось, более хандры, нежели действительной болезни”, – вторит ему Степан Шевырёв.

Но не только друзья-литераторы не могли заметить в Гоголе болезни, не только квалифицированные доктора, в том числе и знаменитый Иноземцев, “отзывались об ней неопределенно”. Даже те два пресловутых лакея (возбужденно описанных Львом Арнольди), которые намеревались насильно поднять Гоголя и поводить его по комнате – “размотать”, “раскачать”, чтоб он “очнулся” и “захотел жить”, – чуяли чутьем своих организмов, что болезнь здесь отсутствует: “какая у него болезнь-то… никакой нет, просто так…”

Навещавшие дом графа Александра Толстого на Никитском бульваре в февральские дни 1852 года находились не то чтобы в полной – в сокрушительной растерянности. Понять, что происходит с Гоголем, почему он, по его настоятельным словам, близок к смерти (и близок ли), было невозможно. Слова же были впечатляющими. Никакого возражения и даже обсуждения они не предполагали, как и слова Пульхерии Ивановны.

“Надобно же умирать, а я уже готов и умру”, – сказал Гоголь Алексею Хомякову.

Но впечатляющими были и явления.

Вслед за готовностью умереть, не подкрепленной “объективными симптомами”, вдруг стало “обнаруживаться”, как выразился Михаил Погодин, “совершенное изнеможение”. Жизнь вдруг стала неуклонно уходить из Гоголя, так же, как она уходила из Афанасия Ивановича, который через несколько лет после странной смерти супруги и сам странным образом уверовал в скорую кончину, прогуливаясь по саду:

Он весь покорился своему душевному убеждению, что Пульхерия Ивановна зовет его; он покорился с волею послушного ребенка, сохнул, кашлял, таял, как свечка, и наконец угас так, как она, когда уже ничего не осталось, что бы могло поддержать бедное ее пламя.

С той же покорностью смерти таял и Гоголь, не желая принимать медицинскую помощь и вступать в разговоры с друзьями, старавшимися по-своему “размотать” и “раскачать” его.

Однако покорность возникла не сразу.

Смерти он сопротивлялся без малого семь лет, о чем друзья не подозревали, полагая, между прочим, что второй том “Мертвых душ” сочиняется более или менее благополучно с тех самых пор, как в декабре 1840 года Гоголь в письме к Сергею Аксакову дал знать о продолжении поэмы, которое обещало быть “чище, величественней” и превратиться в “кое-что колоссальное”.

С весны 1845 года, когда Гоголю открылось то, о чем он поведал Смирновой, – “Бог отъял на долгое время от меня способность творить”; когда стало ясно, что небесные “Мертвые души” могут на земле не писаться должным образом; когда обнаружилось, что чудесный “урочный час”, не подчиняющийся законам земного времени и нормам “болезненного труда”, может не наступать смертельно долго, в Гоголе наряду с верой в законное чудо стала возрастать вера в нечто постороннее, не имеющее отношения к свойствам поэмы.

Ему стало вериться, что “Мертвые души” сдвинутся с места и полетят, одолевая колоссальные пространства второго тома, в бесконечную даль, если ему доставят большое количество (“кучу”, как он выражался) каких-то необыкновенных сведений о России – о ее мужиках, помещиках, взяточниках, должностях, присутствиях, губерниях.

Более того, как свидетельствует письмо, которое он отправил Смирновой зимой 1847 года из Неаполя, им овладела идея, что без “полного знания дела” – то есть без сведений о России от калужской губернаторши и от прочих близких и дальних лиц – его жизнь как творца, спасающегося творением, уже невозможна.

“Способность создания, – писал он Александре Осиповне, – есть способность великая, если только она оживотворена благословением Бога. Есть часть этой способности и у меня, и я знаю, что не спасусь, если не употреблю ее, как следует, в дело. А употребить ее, как следует, в дело я в силах только тогда, когда разум мой озарится полным знанием дела. Вот почему я с такою жадностью прошу, ищу сведений, которых мне почти никто не хочет или ленится доставлять”.

Чтобы не ленились и хотели, он прибегал то к хитрости, то к мольбам, то к гипнотическим заклинаниям.

Конечно, нельзя не заметить, что эта вера находилась в полном противоречии не только с сущностью “Мертвых душ”, но и со всем существом их автора.

Гоголь не мог сотворить творения из сведений.

Он сам свидетельствовал о том, что даже проницательный Пушкин до конца не понял главное свойство его таланта – извлекать образы из себя самого. То есть вызывать их к жизни не силой неких точных, добытых прямо из недр действительности сведений, а силой художнической интуиции, связывающей его с Небом, где хранятся слова всех великих поэм и откуда разом видны все помещики, мужики и губернии. Но он продолжал понуждать своих корреспондентов к добыванию, собирательству и доставке этих бессмысленных для его дара сведений. Он желал, чтобы сведения для “Мертвых душ” текли бесперебойным, живым, сверкающим и не показывающим своего конца потоком, как текли когда‑то в Париже и в Риме сами “Мертвые души”.

Нужно признать, тем не менее, что какой бы драматической и даже трагической ни казалась эта вера в подобие работы над подобием поэмы, она все-таки помогла Гоголю выстоять – замедлить умирание.

Семь лет он уклонялся от послушного таяния и угасания, скрываясь от тех неумолимых “Мертвых душ”, о свойствах которых ему было известно абсолютно всё и которые ни в чем не нуждались, кроме воли Бога вернуть автору “способность творить”.

Невозможно сказать, в какое именно время Гоголю открылась тайна того, чем кончатся “Мертвые души” – то есть, конечно, не сама поэма, чуждая по своей небесной природе финальной точки, а углубленная работа над ней. Может быть, это случилось еще в самом начале – той осенью 1836 года, когда в Париже сочинялись первые главы первого тома под диктовку “кого‑то незримого”. Или позднее – зимой 1843 года в Ницце, когда Гоголь “набрасывал на бумагу”, радуясь ясным и безветренным дням, “хаос” второго тома и сообщал между делом в письме к Жуковскому об открытиях, связанных с погружением в поэму:

Поупражняясь хотя немного в науке создания, становишься в несколько крат доступнее к прозрению великих тайн Божьего создания. И видишь, что чем дальше уйдет и углубится во что-либо человек, кончит все тем же: одною полною и благодарною молитвою.

Да, именно так: кончит молитвою… За “полною и благодарною молитвою” последует оставление углубленной работы, а за оставлением работы – смерть.

В последние дни Гоголь часто и подолгу молился, уже не помышляя о какой бы то ни было работе над поэмой, а тем более о спасении медициной или дружескими беседами. Он давно и хорошо знал, что “Мертвые души” – это то творение, от которого умирают, если оно не пишется.

Таково было пятое – главное – свойство поэмы.

Гоголь и кошка

Кошку Гоголь утопил в пруду, чтобы меньше было на Земле потустороннего. Глаза у кошки были зеленые. Они “искрились недобрым светом” в то время, как она подкрадывалась к Николаю Васильевичу. На Яновщину опускались сумерки. Было тихо.

Кошка выпускала когти, когда ставила лапы на половицы, и от этого слышался слабый стук. К стуку когтей прибавлялся стук маятника настенных часов, который, как чувствовал Гоголь, “был стуком времени, уходящего в вечность”. Гоголь был тогда маленьким мальчиком – был Никошей.

По дороге к Гоголю кошка лениво потягивалась – не спешила подойти к нему. Родители Никоши на тот час отлучились. Отлучилась и старуха-няня. Гоголь был в доме один.

Он сидел на полу возле дивана и смотрел на кошку. Она появилась в пределах ощутимого им мира словно ниоткуда, и ее мяуканье “нарушило покой”. Мира покой или Гоголя – это не важно. Рассказывая историю, Гоголь выразился так: “Мяуканье кошки нарушило тяготивший меня покой”.

“Тяготивший” – это важно. Беспокоиться было легче.

Беспокойство заставило пятилетнего Никошу залезть на диван – ему “стало жутко”. Но в следующую минуту, когда беспокойство, разрушившее морок покоя, разыгралось в полную силу, Гоголь спрыгнул с дивана, схватил кошку, побежал с ней в сад и бросил животное в пруд.

Потом он вдавил кошку в воду длинной палкой, чтоб она не выплыла на берег – чтоб уменьшилось в мире “недоброго света”, который искрился в ее зеленых глазах.

Кошка не выплыла. Она бесследно исчезла в водах усадебного пруда Васильевки. Но грозный и прекрасный “недобрый свет” остался в мире – мире Гоголя – навсегда.

Свет – повсюду. Он вспыхивает ослепительным заревом в “Старосветских помещиках”, где имя ему “злой дух”:

Я иногда люблю сойти на минуту в сферу этой необыкновенно уединенной жизни, где ни одно желание не перелетает за частокол, окружающий небольшой дворик, за плетень сада, наполненного яблонями и сливами, за деревенские избы, его окружающие, пошатнувшиеся на сторону, осененные вербами, бузиною и грушами. Жизнь их скромных владетелей так тиха, так тиха, что на минуту забываешься и думаешь, что страсти, желания и те неспокойные порождения злого духа, возмущающие мир, вовсе не существуют, и ты их видел только в блестящем, сверкающем сновидении.

Свет светится, называясь “адским духом”, в “Невском проспекте”:

Красавица, так околдовавшая бедного Пискарева, была, действительно, чудесное, необыкновенное явление. <…> Она бы составила божество в многолюдном зале, на светлом паркете, при блеске свечей, при безмолвном благоговении толпы поверженных у ног ее поклонников; – но, увы! она была какою-то ужасною волею адского духа, жаждущего разрушить гармонию жизни, брошена с хохотом в его пучину.

Свет горит – живой и страшный – в “Мертвых душах”, притворяясь безжизненной иллюминацией:

Театры, балы; всю ночь сияет убранный огнями и плошками, оглашенный громом музыки сад. Полгубернии разодето и весело гуляет под деревьями, и никому не является дикое и грозящее в сем насильственном освещении, когда театрально выскакивает из древесной гущи озаренная поддельным светом ветвь, лишенная своей яркой зелени, а вверху темнее, и суровее, и в двадцать раз грознее является чрез то ночное небо, и, далеко трепеща листьями в вышине, уходя глубже в непробудный мрак, негодуют суровые вершины дерев на сей мишурный блеск, осветивший снизу их корни.

Самое дорогое и заколдовывающее в гоголевских повествованиях – чувство‑вè`дение грандиозной борьбы между “адским духом” и “гармонией жизни”, борьбы, которая порождает колоссальные взрывы, вспышки света и вихри энергии, спасающие мироздание от тягостного покоя. От равновесия. От смерти.

Душа Гоголя была той таинственной областью, где силы Неба и силы Ада – божественная гармония и “неспокойные порождения злого духа, возмущающие мир”, – сближались, точно наэлектризованные облака, что вызывало разряды молний – “блестящие, сверкающие сновидения”, такие, например, как “Вий” или “Нос”.

Утопление кошки было, конечно, событием реальным. Но в то же время это было событие, исполненное сновидческого “сверкания” и “блеска”.

Кошка и Никоша находились в особом измерении, недоступном для горя и моральных оценок, пока длилось “возмущение мира”, вызванное дьявольским светом зеленых глаз, – это надо помнить любому, кто надумает горевать и оценивать.

Но как только возмущение прекратилось, как только вихри улеглись, а искрящийся свет угас, мир вместе с прудом, Васильевкой, садом, пятилетним Никошей и утопленной кошкой мгновенно вернулся в обычное состояние – стал доступен для горя, оценок и слез.

Рассказывая фрейлине двора Александре Осиповне Смирновой историю о кошке, “недобром свете” и “времени, уходящем в вечность”, Гоголь предельно ясно описал то, что происходило с ним в момент “возмущения мира” и в момент, когда мир совершил обратный скачок к равновесию:

Мне стало жутко. Я вскарабкался на диван и прижался к стене. “Киса, киса” – пробормотал я и, желая ободрить себя, соскочил и, схвативши кошку, легко отдавшуюся мне в руки, побежал в сад, где бросил ее в пруд и несколько раз, когда она старалась выплыть и выйти на берег, отталкивал ее шестом. Мне было страшно, я дрожал, а в то же время чувствовал какое-то удовлетворение, может быть, месть за то, что она меня испугала. Но когда она утонула, и последние круги на воде разбежались, – водворились полный покой и тишина, – мне вдруг стало ужасно жалко “кисы”. Я почувствовал угрызения совести. Мне казалось, что я утопил человека. Я страшно плакал и успокоился только тогда, когда отец, которому я признался в поступке своем, меня высек.

“Полный покой”, воцарившийся после гибели кошки в пруду, и “тягостный покой”, царивший до ее появления в доме, имели не то чтобы общую природу. Это был один покой. Один и тот же покой – трудно переносимый, но все же дававший душе Николая Васильевича, избранной для столкновения вселенских сил, временную передышку.

Гоголь и второй том

Небывалый в истории мирового искусства конфликт творения со своим творцом, длившийся десять лет, завершился смертельной схваткой на исходе зимы 1852 года в Москве, в доме Талызина на Никитском бульваре. “Мертвые души” поступили с Гоголем жестоко. Ночь, свеча, изразцовая печь, превращенные в пепел годы усилий. А потом голоса, молитвы, видения. Доктор Овер и доктор Эвениус. Дерзкий доктор Клименков. Агония. Смерть.

Но и творение не могло ждать пощады от своего творца, если б оно не сломило в нем волю к работе, к возведению дворцов за крыльцом — к сооружению второго и третьего томов, предназначенных для обитания “колоссальных образов”.

Незаконченность “Мертвых душ” – величайшая драма. Но это драма творца, а не творения.

“Мертвые души” остановились не там, где им вздумалось, а там, где растаял дальнейший путь. “Сокровенные рычаги широкой повести” перестали ее двигать, потому что перестали быть сокровенными. Для чего Чичиков покупает мертвые души стало ясно, а вместе с этой преждевременной ясностью исчезла загадочно-непроглядная даль поэмы.

Поэма, в сущности, завершилась проявлением сущности Чичикова.

Незаконченность “Мертвых душ” – величайшая драма именно потому, что “Мертвые души” закончены. Закончены вопреки наклонности автора двигать повествование в бесконечное пространство за горизонт вместе с бричкой Чичикова. Избегая остановки. Избегая смерти.

Отличие первотомного Чичикова от всех других персонажей поэмы заключалось в том, что он, оставаясь оптическим инструментом автора, частью его зрения, производной его любви, всегда был менее жалок, менее глуп, менее смешон и более таинственен. Устранение этих отличий представляло опасность для жизни поэмы.

Как донкихотность Дон Кихота, так чичиковость Чичикова не принадлежит целиком ни действительности, ни фантазии и потому не подлежит превращению с течением мысли и переиначиванию с течением времени.

Чичиков второго тома не просто иной – он убийственно инородный.

Без тяжелых последствий для всего организма “Мертвых душ” в него невозможно было внедрить такого Чичикова, который перестает быть цельной натурой, неуклонно увлеченной своим дьявольским предприятием; который мечтает уже не о мертвых, а о действительных душах; который предательски превращается в одного из российских помещиков, положив в шкатулку купчую крепость на реальное имение Хлобуева и его здравствующих крестьян.

Чичиков без тех свойств, которые сделали из него Чичикова – выдающегося персонажа русской литературы, – насильственно преображенный, свернувший с извилистого, загадочно-зловещего пути, по которому катилась его бричка, на путь “другой” – прямой, прекрасный и добродетельный, – безжалостно разрушал поэзию поэмы.

“Сам не умею и не чувствую, но все силы употреблю, чтобы другим дать почувствовать; сам дурной и ничего не умею, но все силы употреблю, чтобы других настроить; сам дурной христианин, но все силы употреблю, чтобы не подать соблазна. Буду трудиться, буду работать в поте лица в деревне и займусь честно, так чтобы иметь доброе влиянье и на других. Что ж, в самом деле, будто я уже совсем негодный. Есть способности к хозяйству; я имею качества бережливости, расторопности и благоразумия, даже постоянства. Стоит только решиться”.

Так думал Чичиков, – пишет Гоголь.

Так думал Гоголь.

Практически на каждом шагу в сохранившихся главах второго тома творец производил имплантацию чуждых мыслей и чувств в сознание и душу Павла Ивановича:

“Начинаю чувствовать, слышу, что не так иду и что далеко оступился от прямого пути”.

“Куплю деревеньку, сделаюсь хозяином, буду копить деньги не для себя, но для того, чтобы помогать другим, буду делать добро, сколько будет сил; позабуду себя и всякие городские объяденья и пиршества, поведу простую трезвую жизнь”.

Но с этими мыслями и чувствами, пересаженными в него извне, Чичиков был не жилец.

Чичиков, признающий себя мерзавцем под воздействием гневной речи генерал-губернатора и валяющийся у него в ногах; Чичиков, лобызающий руку благочестивому миллионщику – спасителю его души; Чичиков, рвущий на себе волосы, а заодно и фрак, от избытка покаянных чувств; Чичиков, бьющийся лбом об стену и истошно вопящий, что его искусил сатана, – такой Чичиков был химерой.

Событие, которое случилось в ночь с 11 на 12 февраля 1852 года на Никитском бульваре в резиденции графа Александра Толстого, говорит о том, что и поэма, и Гоголь понимали это с полной ясностью.

Художника не мог не ужаснуть человекоподобный агрегат, в искусственности которого было больше бесовского – истинно бесовского, – чем в живом, свободно действующем в первом томе Павле Ивановиче. Предать огню второтомного Чичикова, мертвую куклу, нежить, дьявольский механизм, послушно открывающий рот и изрекающий праведные мысли, сжечь его, как вурдалака, – в этом было спасение и художника, и поэмы.

Творению не было дела до того, сколь тяжелыми для творца оказались последствия той февральской ночи, когда в печной топке на нижнем этаже талызинского особняка была зажжена огнем от свечи плотная связка тетрадей.

Гоголь так смешал поэму с собственной жизнью, что стал напрямую вмешиваться в жизнь ее персонажей, чего поэма допустить не могла.

Образ Чичикова, строившийся в недрах второго тома “Мертвых душ”, способен был уничтожить “Мертвые души” как таковые.

Спасая себя, таинственно-вдохновенная поэма уничтожила Гоголя. Ибо она не могла вместить ни жалкого Чичикова, обнимающего сапоги генерал-губернатора; ни самого генерал-губернатора, безгрешного и грозного, как архангел, поднимающего чиновничье братство на борьбу со взятками и неправдой; ни мудреца-миллионщика, сыплющего поучениями, будто кавалергард остротами; ни даже прекрасной Улиньки.

Воля творца и воля творения столкнулись в борьбе за сами границы творения. Творение не желало твориться за пределами первого тома. Творец же не желал оставлять творение, ставшее его жизнью, без дальнейшего расширения. Исходом этого противостояния могла быть только смерть – либо творения, либо творца.

Смерти избежало творение.

Поэма одержала верх. Она не сдвинулась с места. Она заканчивается теми же словами, какими заканчивалась при первой публикации в мае 1842 года. И за этими словами стоит неприступная точка.

Обнародование в 1855 году сохранившихся глав второго тома для жизни поэмы не имеет значения, оно состоялось после смерти автора и не по его воле.

Воля поэмы восторжествовала – второй том, переписанный набело, не увидел света. Он увидел только свет огня в топке выстуженной печи.

Традиция считать, что второй том был прекрасен, а уничтоживший его автор действовал в состоянии умственного помешательства, зародилась в кругу друзей Николая Васильевича.

“Вторая часть «Мертвых душ» чуть ли не превосходит первую по откровенности негодования на житейское зло, по силе упрека безобразным явлениям нашего быта”, — утверждал в мемуарах критик Павел Анненков, которому Гоголь во времена петербургской юности дал прозвище Жюль (в честь французского литератора Жюля Жанена) за ловкий ум.

О причинах сожжения второго тома Жюль, отбросив чувство неловкости и лишние умствования, высказался с докторской прямотою: “Тут примешалась душевная болезнь, патологическое состояние мозговых органов”.

Связь двух суждений несомненна.

Признать, что второй том был превосходен, означает признать, что сжег его умалишенный, не понимавший этого превосходства.

Так же, как медики Овер, Эвениус и Клименков дали себе право решением своего консилиума поступать с Гоголем “как с человеком, не владеющим собою”, а Гоголю отказали в праве уклоняться от их лечения, основанного на ложном диагнозе, – точно так же, основываясь на ложном диагнозе, сторонники превосходства второго тома “Мертвых душ” (Жюль был не первым и не последним) отказывали Гоголю в ясном сознании художника и, как следствие, в праве творца судить самому свое творение и быть судимым своим творением.

Потерей было не сожжение второго тома “Мертвых душ”. Потерей была бы публикация самим автором этого смертельного для поэмы продолжения. Если говорить прямо, Гоголь предпочел свою смерть смерти поэмы, опасаясь, что в минуту слабости он может одержать непоправимую победу над ней, выпустив в свет второй том, жадно ожидаемый друзьями, знакомыми, журналистами, дамами, публикой. В ночь, когда Гоголь разбудил своего мальчика-слугу Семена Григорьева и отправил его на верхний этаж отодвинуть заслонку печной трубы, он решился быть побежденным.

Им не владели ни страх, ни лихорадочное возбуждение. И он не искал знамений, чтоб повернуть дело вспять.

Когда огонь, охвативший листы бумаги, связанные тесьмой, вдруг погас, словно отказываясь принять жертву, Гоголь вытащил рукопись из печи, развязал тесьму и снова бросил бумаги в топку; снова поднес к ним зажженную свечу. Сидя на стуле перед печью, он смотрел на занявшееся пламя. Около трех часов ночи второй том “Мертвых душ” превратился в пепел.

Смерть Гоголя после этого события была не то что бы неизбежной. С этого события и началась гоголевская “минута смерти”, длившаяся девять суток.

Уступая воле творения жить, творец уничтожил в себе волю к жизни. Сожжение сочинения, ставшего тканью и смыслом жизни, было, конечно, самосожжением.

И все же то обстоятельство, что отдельные фрагменты отдельных редакций второго тома “Мертвых душ” уцелели, говорит о том, что и воля поэмы – быть может, из любви к поэту – готова была уступить; во всяком случае, она колебалась, и колебания эти позволили ускользнуть от пламени множеству образов, среди которых были и “перлы создания” – такие, как образ Тентетникова.

Именно к нему, помещику Тентетникову – предтече Обломова – завернула, осваивая пространства второго тома, коляска Чичикова.

В описании того, как Павел Иванович обустраивается в барском доме, вдруг обнаруживается одна, словно бы случайная, подробность – проблеск невидимой мирной улыбки сквозь видимую миру жестокую драму.

На столе пред двумя окнами поместилася шкатулка. На письменном столе перед диваном – портфель, банка с одеколоном, сургуч, зубные щетки, новый календарь и два какие-то романа, оба вторые тома.

Так говорилось в начале второго тома бессмертной поэмы, никаких вторых томов не допускающей.

Гоголь и болезни

Чем болен был Гоголь? Всем. Поэту Николаю Языкову, который жил с ним в Риме в 1842–1843 годах в одном доме на Via Felice, Гоголь с печальной гордостью объяснял, что в нем “находятся зародыши всех возможных болезней” и что в этом и состоит его болезнь, полная невообразимых странностей.

Судя по письмам Языкова, речь о злосчастной болезни Гоголя заходила у них тогда довольно часто, хотя нельзя утверждать, что это случалось всякий раз, когда они сходились теплыми римскими вечерами в квартире Гоголя, едва освещенной масляной лампой античного устройства, и усаживались у распахнутого окна. Иногда они вообще ни о чем не говорили – пили чай с сухарями, слушали цикад, сверливших тонким пением сумрачный воздух, медленно остывавший между сплошными рядами каменных домов на Via Felice, и молчали. Гоголь был мастером такого задушевного молчания, в котором выражается наивысшая степень дружеского расположения и которое в исполнении Гоголя действовало на его друзей гипнотически. Языков, находясь во власти этого ласкового гипноза, терял счет минутам, часам; его охватывало необоримое оцепенение, которым он, казалось, заражался от Гоголя. Поэту уже представлялось, что молчание длится целую вечность и что ему не будет конца, как вдруг голос Гоголя нарушал обморочную тишину, и то, что слышал Языков, заставляло его поминутно вздрагивать, как беспомощного сновидца, вовлеченного в события кошмара. Гоголь говорил ему о своей болезни. Он то хладнокровно описывал, пугая поэта зловещим прищуром глаз, “особенное устройство головы своей”, то с жаром рассказывал ему о “неестественности положения желудка”.

Сверхъестественной неестественности.

“Его будто осматривали и ощупывали в Париже знаменитые врачи и нашли, что желудок его вверх ногами”, – удивленно сообщал в письме к брату тяжело больной Языков, страдавший сухоткой спинного мозга и уже не способный ходить.

За год до этого Павлу Анненкову, делившему с ним квартиру в Риме, Гоголь также внушал, что желудок внутри него не такой, как у всех:

“Он имел даже особенныий взгляд на своий организм и весьма серьезно говорил, что устроен совсем иначе, чем другие люди, и, если не обманывает меня память, с каким-то извращенным желудком”.

Но более отчетливо Анненкову запомнилась другая гоголевская хворость. В квартире Гоголя он поселился в конце апреля 1841 года для переписки под его диктовку первого тома “Мертвых душ”. Когда миновала ласково-теплая апеннинская весна и в Рим пришла африканская жара, с автором вдохновенной поэмы стали происходить необыкновенные вещи. “При наступившем вскоре римском зное, – пишет Анненков, – Гоголь довольно часто жаловался на особенное свойство болезненной своей природы – никогда не подвергаться испарине. «Я горю, но не потею», – говорил он”.

Болеть душою о болезнях Гоголя случалось почти всем, кого сводила с ним судьба. Наиболее образно эту глубокую вовлеченность соотечественников в недуги писателя выразила княжна Вера Репнина-Волконская, в чьем семействе на даче в Кастелламмаре-ди-Стабия (к югу от Неаполя) Николай Васильевич проводил лето 1838 года, работая над “Мертвыми душами”: “Гоголь тогда страдал желудком, и мы постоянно слышали, как он описывал свои недуги; мы жили в его желудке”.

Сергею Аксакову тоже пришлось “пожить” во внутренних органах Николая Васильевича в первые же дни знакомства с ним. Это было весной 1832 года. Юный Гоголь, придя в гости к Аксакову, попросил маститого писателя познакомить его с директором императорских московских театров Михаилом Загоскиным, жившим неподалеку. Они пошли к нему пешком. Гоголь был в пестром жилете, украшенном большой золотой цепочкой; виски у него были аккуратно подстрижены, лицо гладко выбрито – ни усов, ни эспаньолки; короткие волосы на голове напомажены и уложены на макушке хохлом; подбородок подпирали большие накрахмаленные воротники. Словом, Гоголь, “одетый с претензией на щегольство”, как выразился Аксаков, больным не выглядел, а напротив, излучал здоровье. “Доро́гой он удивил меня, – пишет Сергей Тимофеевич, – тем, что начал жаловаться на свои болезни (я не знал тогда, что он говорил об этом Константину) и сказал даже, что болен неизлечимо. Смотря на него изумленными и недоверчивыми глазами, потому что он казался здоровым, я спросил его: «Да чем же вы больны?» Он отвечал неопределенно и сказал, что причина болезни его находится в кишках”.

Восторженному сыну Аксакова Константину, который при знакомстве с Гоголем бросился к нему и заговорил “с большим чувством и пылкостью”, желая поскорее узнать, как он и что он, Николай Василевич прохладно сказал о себе, “что он был прежде толстяк, а теперь болен”. Но не стал уточнять, чем именно болен. Гоголь и сам не всегда это знал. Но что он болен – знал всегда.

В письме Николаю Прокоповичу из Женевы в сентябре 1837 года он признался: “Я боюсь ипохондрии, которая гонится за мной по пятам”. Это было свойственно Гоголю – бояться боязни, страшиться страха… Страха ли смерти, боязни ли болезни.

“Желудок мой гадок до невозможной степени, – сетовал Гоголь в том же письме, – и отказывается решительно варить, хотя я ем теперь очень умеренно. Геморроидальные мои запоры по выезде из Рима начались опять, и, поверишь ли, если не схожу на двор, то в продолжение всего дня чувствую, что на мозг мой как будто бы надвинулся какой-то колпак, который препятствует мне думать и туманит мои мысли”.

Болезни Гоголя со временем усложнялись. По мере того, как поэма “Мертвые души” завладевала всем его существом, болезни становились всё более необычными – такими, что для их описания требовались не медицинские термины, а поэтические образы, словно непобедимая сила искусства, которую излучало главное творение жизни, волшебно преображала все недуги, преследовавшие автора.

В мае 1838 года Гоголь посылает из Рима в Париж на Rue de Marivaux, 11, к своему ближайшему другу Александру Данилевскому француза Владимира Паве, воспитанника княгини Зинаиды Волконской, будущего камергера папского двора. Живя в Риме, Гоголь часто использовал его в качестве исполнителя различных поручений. Но на сей раз миссия Паве была особенной.

Французу следовало передать в руки Данилевскому гоголевское послание, а затем доставить Гоголю из Парижа в Рим ту необыкновенную вещь, о которой тот в послании просил. А именно: Данилевский должен был найти для Гоголя в Париже и отправить с Паве в Вечный город современный парик на эластичной основе, который подходит “на всякую голову”, то есть имеет универсальный размер. Парик понадобился по той причине, что Гоголь вознамерился срочно подстричься наголо. Но не для лучшего роста волос, объяснял он другу, а потому что он болен. И болезнь его состоит в том, что голова “покрыта тяжелым облаком”, от которого “тупеет вдохновение”; если же голова будет бритой, то это поможет испарению пота с ее поверхности, а вместе с потом будет “испаряться” и вдохновение с должной интенсивностью… Впрочем, вот как выглядела в точности гоголевская просьба в письме, отправленном с Паве Данилевскому:

Помоги ему, если можешь, выбрать или заказать для меня парик. Хочу сбрить волоса – на этот раз не для того, чтобы росли волоса, но собственно для головы, не поможет ли это испарениям, а вместе с ними вдохновению испаряться сильнее. Тупеет мое вдохновение, голова часто покрыта тяжелым облаком, которое я должен беспрестанно стараться рассеивать, а между тем мне так много еще нужно сделать. – Есть парики нового изобретения, которые приходятся на всякую голову, деланные не с железными пружинами, а с гумиластическими.

Какие бесы сбили с толку по дороге из Рима в Париж француза Паве, всегда аккуратно исполнявшего поручения Николая Васильевича, неизвестно. До Парижа с письмом Гоголя француз не доехал – вдруг изменил маршрут и вместо Парижа направился в Петербург, куда его никто не посылал. По всей вероятности, Гоголю не случилось побриться наголо для устранения облака на голове и наилучшего испарения вдохновения. Но впрочем, утверждать это с полной уверенностью нельзя – новомодные парики торговцы иногда завозили из щеголя Парижа в дремотный папский Рим.

Уверенно можно сказать только одно. Работа над “Мертвыми душами”, начиная с 1843 года, вдруг приобрела такой характер, что болезни автора стали катастрофически множиться.

В разное время и одновременно Гоголь страдал истечением жидкости из ушей; запорами; геморроем; золотухой; желудком; чувством беспрерывного холода; чувством колпака на голове. У него раздувались и каменели ноги; пухли и чернели руки; переворачивались кишки; зеленело, как медь, лицо.

Апофеоз болезненности приходится на 1844–1845 годы.

Гоголь пускается в лихорадочное турне по вельможным курортам и знаменитым врачам Европы. Доктор Копп; доктор Призниц; доктор Шенлейн; доктор Карус; доктор Флеклес. Купания в Северном море в Остенде; купания в Неаполитанском заливе в Кастелламмаре; минеральные воды в Греффенберге; лечение в Карлсбаде. Завертывания в мокрые простыни; сидения в холодных ваннах; обтирания; обливания; бег.

Гоголю не помогает ничего. Диагнозы и предписания докторов ошеломляюще противоречивы. Болезнь ищут во всем изможденном теле – от печени до желудка, от позвоночника до органов нижнего таза.

И только немецкий врач Петр Крукенберг вдруг угадывает гоголевскую болезнь, принимающую, будто ведьма, различные облики.

Обратиться к знаменитому клиницисту ему посоветовал живший в Веймаре протоиерей Стефан Сабинин, заверив Николая Васильевича, что врач творит чудеса.

В июле 1845 года Гоголь очутился в городе Галле в клинике Крукенберга. И чудо действительно случилось. В письме к Языкову Гоголь сообщал:

Крукенберг, осмотревши и ощупавши меня всего – спинной хребет, грудь и всё высохнувшее мое тело – и нашед всё в надлежащем виде, решил, что причина всех болезненных припадков заключена в сильнейшем нервическом расстройстве, покрывшем все прочие припадки и произведшем все недуги.

Единственное, чего не смог угадать Крукенберг, – причину всех причин. Ее знал только сам Гоголь.

Летом 1845 года, ездя от врача к врачу, он предал огню в придорожной немецкой гостинице одну из редакций второго тома “Мертвых душ”. Незадолго до сожжения рукописи, в апреле того же года, он признался в письме Александре Смирновой: “Бог отъял от меня на долгое время способность творить”. Спустя два года, в тайном сочинении (оно будет найдено в его бумагах после смерти и названо “Авторской исповедью”) Гоголь в различных формах повторил это признание множество раз:

…отнялась у меня способность писать…

…способность писать меня оставила…

…если возвратится мне способность писать…

…оставила меня способность производитьсозданья поэтические…

Но не оставило Гоголя “особенное устройство головы”, о котором он толковал Языкову. Оно состояло в неиссякаемой силе воображения, производившего живые образы беспрерывно. И это была истинная, неповторимая, богоданная болезнь Гоголя, которая из высокой превратилась в мучительную, когда “Мертвые души” стали твориться так, что у творца возникло чувство утраты былой способности “производить созданья поэтические”. Тайну этой болезни Гоголь однажды нечаянно приоткрыл одному из своих приятелей – Федору Чижову, магистру математических наук и промышленнику.

Это случилось в Москве в 1849 году. Чижов часто виделся в это время с Гоголем в доме философа Хомякова и на квартире Смирновой-Россет; не раз встречался с ним на улицах города, где и состоялся знаменательный разговор:

Гоголь был всегда молчалив, и тогда уже видно было, что он страдал. Однажды мы сошлись с ним под вечер на Тверском бульваре. – “Если вы не торопитесь, – говорил он, – проводите меня до конца бульвара”. Заговорили мы с ним об его болезни. – “У меня всё расстроено внутри, – сказал он. – Я, например, вижу, что кто-нибудь спотыкнулся; тотчас же воображение за это ухватится, начнет развивать – и все в самых страшных призраках. Они до того меня мучат, что не дают спать и совершенно истощают мои силы”.

В ночь с 8 на 9 февраля 1852 года, за двое суток до сожжения второго тома “Мертвых душ”, Гоголь долго молился перед образами в доме Талызина на Никитском бульваре в Москве. Чрезвычайно встревоженный он вдруг прервал молитву, разбудил своего мальчика-слугу и послал его за священником приходской церкви Св. Семиона Столпника на Поварской отцом Алексеем Соколовым с тем, чтобы немедленно собороваться – Гоголь увидел себя в гробу и услышал голоса, отпевающие его.

Священник вскоре явился. Найдя писателя в полном здравии и на ногах, он уговорил его оставить соборование до другого времени.

Николай Васильевич согласился. Он извинился пред служителем церкви за то, что потревожил его. Но о “страшных призраках”, ужаснувших его в эту ночь, Гоголь пастырю не сказал…

Гоголь и хорунжий

Гоголь, пожалуй, его задушил бы, доведись ему встретиться с этим жестоким хорунжим, воплотившим мечту – плод искусства – в бесплодную реальность.

Но встретиться со смертным подобием бессмертного персонажа Гоголю было не суждено.

Творец, сотворивший “Мертвые души”, уже второе десятилетие лежал в могиле, когда в столице Области Войска Донского Новочеркасске арестовали хорунжего Павла Тимофеевича Кагальникова – дворянина сорока шести лет, имевшего отменную казацкую родословную и троих детей.

Незамедлительно, в день ареста – 23 мая 1869 года – хорунжего отправили под стражей во Второй Донской округ – в его родную Верхне-Чирскую станицу, где он исправлял в свое время должность станичного атамана. Грехов в атаманство было взято на душу немало – растраты казенных сумм, злоупотребления по службе. Но не это интересовало важных окружных следователей, ожидавших хорунжего в станице.

Мертвые души – вот что было предметом первых жарких допросов на малой родине хорунжего. Души крестьян, обращенные в земли и в деньги.

Земли, обретенные хорунжим на просторах Области Войска Донского под убылые крестьянские души, были такими обширными, а деньги, вырученные за земли, такими огромными, что важные окружные следователи, оторопев от масштабов дела, поспешили вернуть арестанта назад – в казачью столицу – с тем, чтоб за дело взялись следователи очень важные.

Генерал-лейтенант Михаил Чертков, герой Крымской и Кавказских войн, на ту пору едва вступивший в должность наказного атамана, поначалу недооценил зловещую громадность дела, свалившегося на него.

Одного за другим Чертков стал вызывать в атаманский дворец очень важных казацких следователей, предлагая им распутать клубок преступных деяний хорунжего. Но, к удивлению атамана, браться за распутывание следователи отказывались.

И тогда Чертков, поразмыслив, почуяв в деле что-то неладное, что-то большое и грозное, накрывшее черными крыльями казацкие степи, призвал следователя не казацкого, то есть “иногороднего”, как называли на Дону любого человека, не принадлежащего к казачьему сословию, – таковым был и сам атаман.

Призванный следователь был молод – ему едва перевалило за тридцать, – но за плечами его был Константиновский кадетский корпус и Елисаветградское кавалерийское училище: по служебной лестнице он успел взойти высоко. Это был старший чиновник особых поручений при войсковом наказном атамане ротмистр Василий Новицкий, происходивший из дворян Псковской губернии и к донским казакам имевший лишь то отношение, что его занесла на их земли причудливая карьера (в ее финале он сделался одесским градоначальником).

“На следственное производство этого дела из казаков никто не шел, и атаман поневоле возложил это дело на меня”, – писал Новицкий, оправдывая решение Черткова, сбитого с толку саботажем казацких чиновников.

Размах и необычность предприятия, затеянного Павлом Кагальниковым, следователю стали ясны с первого взгляда. Ясна была хорошо образованному ротмистру и литературная сущность этого “выдающегося следственного дела”, как он назвал его в своих записках. “Хорунжий Кагальников на Дону – тот же Чичиков”, – без запинки определил следователь.

Едва только “Дело о Павле Кагальникове, обвиняемом в продаже мертвых душ” – так оно стало именоваться в официальных органах печати Войска Донского – было принято Василием Новицким к производству, как произошло его взрывное расширение.

Сообщники, помощники, пособники, покровители, всякого рода посредники и смотрельцы сквозь пальцы из числа писарей, дьяков и повытчиков поземельной экспедиции, крепостных дел надсмотрщиков, окружных судей, служащих Атаманской канцелярии и чиновников центрального аппарата донской власти – Областного Войскового правления – стали открываться один за другим.

Разумеется, эти открытия – для фигурантов дела катастрофические – следователю ничего хорошего не сулили.

Должностные лица Войсковых присутственных мест, к которым рекой текли взятки и крутыми волнами откатывались суммы от шальных прибылей господина Чичикова из Верхне-Чирской станицы, представляли угрозу далеко не мечтательную.

“Производить следствие по этому делу, – объясняет Новицкий, – было не только не легко, но даже опасно; при поездках по области приходилось оберегать себя не только ночными, но даже и денными караулами”.

Три с половиной года из округа в округ, из станицы в станицу ротмистр Василий Новицкий колесил по следам дорожной коляски верхне-чирского Чичикова с вооруженной охраной, походной канцелярией и материалами дела в разбухающих папках. “Иногородний” чиновник изъездил “страну казаков” вдоль и поперек; чудом избежал как бы случайной пули в степи и как бы нечаянных разбойников в роще; провел сотни допросов, десятки очных ставок; перевернул горы документов; перелистал, разбирая писания дьяков и нотариусов, пуды окладных и явочных книг.

К концу 1872 года были распутаны все нити грандиозной аферы Павла Тимофеевича Кагальникова, которая открыто питалась буквой гоголевской поэмы и посягала на сам ее дух, взяв в оборот целиком раздольную Область Войска Донского.

Афера успешно продолжалась семь лет.

Еще в 1862 году, как явствует из материалов дела, хорунжий Кагальников совершил первую купчую крепость на приобретение так называемых убылых крестьян – беглых, умерших, без вести пропавших, отпущенных на волю, словом, выбывших по разным причинам из поля зрения отдельного маленького барина, но все же существующих для всеобщего громадного государства согласно его всемогущим бумагам – ревизиям и окладным книгам, в которых расписаны подати на любые души, присутствующие в бренном мире или изъятые из него в вечность.

Предметом сделки были три крестьянские души, числившиеся за женой сотника Анной Савостьяновой. Хорунжему нужно было увериться в жизнеспособности задуманного предприятия и в собственных чарах. Бесом-искусителем возник он перед сотничихой вскоре после того, как в его лихоумной голове вдруг сошлись и высекли там озаряющую искру два текста. Один был поэмой под заглавием “Похождения Чичикова, или Мертвые души”, случайно, но прилежно прочитанной. Другой – законом, подвернувшимся на глаза в “Донских Войсковых ведомостях”.

Закон был особенный. Он был призван не допустить в вольных казацких душах зарождения недовольства освобождением душ крестьянских. Реформу 1861 года, отменяющую крепостное право в России, закон услужливо смягчал на казацких землях, делая ее максимально комфортной для владельцев “живого имущества”. Однако не только в империи, но и в самой Области Войска Донского, на которую он распространялся, закон был малоизвестен. Применение его затрудняли многочисленные поправки, добавления и уточнения, в которых разобраться было непросто.

Но хорунжий Кагальников разобрался.

Ему стало ясно главное. Из громадного земельного имущества Войска Донского можно получить землю. Ее можно получить даром в полную собственность – с правом любых операций с нею, включая продажу во вторые руки. Земля нарезается барину на крестьян, – вникал хорунжий. Но не всякому барину и не на всяких крестьян. Барин должен одновременно принадлежать к казачьему сословию, иметь офицерский чин и являться дворянином. Всем трем условиям Кагальников соответствовал. Что же касается крестьян, то земля нарезается на них в том случае, если по 8-й, 9-й и 10-й ревизиям они записаны в окладные книги как души податные. Брови хорунжего, несомненно, вскинулись при чтении этого пункта закона, а сердце замерло. Десятая ревизия закончилась всего три года назад – она была последней перед отменой крепостного права. Девятая – происходила в 1850 году. Но вот восьмая… Она затеялась в государстве не вполне удобном для долгой жизни крестьянской души еще во времена петербургской юности Гоголя – в 1833 году. Прошло почти тридцать лет. И стало быть, в восьмой ревизии преобладают души несуществующие, убылые – мертвые…

Хорунжему оставалось только сделать расчеты и проникнуться мечтой о капиталах. А потом уж собрать дорожные кофры, запрячь лошадей в коляску и двинуться в путь за душами умерших.

Впрочем, мечтал он, быть может, уже на ходу, когда мчался к сотничихе Анне Савостьяновой – для первой пробы сил, навстречу своей судьбе, проистекающей из русской литературы.

На каждую крестьянскую душу закон обещал 15 десятин земли, “имеющей нарезаться” тому, за кем душа на бумаге числится. Цена одной десятины на Дону доходила до 15 рублей. Это означало, что если предъявить на гербовой бумаге дьякам поземельной экспедиции Войскового правления всего лишь одну крестьянскую душу, то превратить ее можно, получив и продав полагающуюся на нее землю, в 225 рублей чистогана – столько составляло жалование хорунжего за полгода.

Три крестьянских души достались Анне Савостьяновой от бабки ее по матери есаульши Анны Киреевой. Хорунжий не стал скрывать от сотничихи, что вышел закон, по которому на крестьянские души, находящиеся во владении казаков-дворян, имеющих офицерский чин, нарезается кое-какая землица. Но только в том случае, объяснил ей Павел Тимофеевич, если крестьяне существуют в действительности. Или, говоря иначе, если они записаны в окладную книгу и за них исправно платятся подати. А так как все три души, унаследованные сотничихой от бабки-есаульши, давно уже убыли с этого света вместе с бабкой, и в окладных книгах, начиная с 9-й ревизии, не значатся, то они для дьяков и повытчиков поземельной экспедиции не более чем пустой звук. Но не за пустым же звуком пожаловал к сотничихе любезный Павел Тимофеевич. Нет конечно – не за пустым.

В Новочеркасске, в казацкой столице, есть у Павла Тимофеевича человечек – писарь казенной экспедиции Войскового правления Дмитрий Лобов. Должность только с виду маленькая – но дела ей подвластны большие, ибо заведует писарь окладными книгами всех ревизий. И от того, по какой из книг он выдаст гербовую справку на крестьянскую душу, будет зависеть, сочтут ли дьяки в поземельной экспедиции эту душу за действительную или за мираж. По 9-й ревизии, положим, никакой души не существует. А по 8-й – она есть! Смекаешь ли, Анна Савостьянова? И вот если дело у хорунжего выгорит, если ему удастся провести по бумагам мертвых будто живых и получить под них землю, а ту землю продать, то сотничиха будет иметь кое-какую копеечку, ну, к примеру, рубликов десять с каждой пропащей души. Нет, а больше никак нельзя. Хорунжий бы и рад услужить драгоценной сотничихе. Да ведь скольким людям в правлении, кроме писаря Лобова, надо помаслить руку, чтобы делу не чинилось препятствий! Надсмотрщику крепостных дел Войскового гражданского суда Зацепину дать надо? – надо. И дьяку того же суда Попову, и повытчику Карташову – надо. А правителя канцелярии Высочайше учрежденной комиссии для размежевания земель Дукмасова разве объедешь? – не объедешь. А член той же самой комиссии полковник Парамонов много ль запросит? – много. А про дьяка поземельной экспедиции Караичева и говорить нечего, к нему все бумаги стекутся – и уж он откусит немало, чтоб их заверить. Словом, если Анне Савостьяновой интересно быть в деле, то она должна совершить теперь купчую на три души – но без денег, а так, будто она их хорунжему продала. Деньги же будут потом – как только всё сладится.

Купчую на три души совершили.

Сметливая сотничиха, подписав бумаги, не стала, будто Коробочка, предлагать хорунжему в довесок к душам медок да пеньку, а поведала, что у мужа ее Ивана Григорьевича Савостьянова была двоюродная прабабка – полковница Евдокия Савостьянова. И числилось за ней 94 души. Полковница умерла бездетно в 1849 году. Наследниками душ остались ее муж – сотник Иван Савостьянов да два его брата – есаул Иван и сотник же Алексей. Души они меж собой поделили. Мужу ее досталось 44, а братьям его по 25. Да только душ-то тех никто и в глаза не видел – одна лишь бумага…

Сердце хорунжего, вероятно, трепетало, пока он слушал этот рассказ.

От сотничихи он помчался в казенную экспедицию – к писарю Лобову. Подняли окладные книги. Выяснилось, что по сказкам 8-й ревизии за полковницей Савостьяновой действительно “стояло 94 души”. Однако из окладных книг 9-й ревизии они были исключены – кто бежал, кто был отпущен на волю, кто помер, кто был причислен на основании указа Правительствующего Сената за номером 8725 к казакам войска Донского. Так что никакими душами, начиная с 9-й ревизии, полковница Евдокия Савостьянова не владела.

С этими данными на руках хорунжий очень быстро сговорился с братьями Савостьяновыми, унаследовавшими от двоюродной прабабки мифических крестьян, существующих лишь на бумаге. Братья подписали доверенность на все операции с крестьянскими душами – и теперь хорунжий мог самолично ими распоряжаться, а братьям было обещано то же, что и сотничихе – доля с продажи земли, которую он “исхлопочет”.

Выдать убылых крестьян за наличествующих хорунжему помогли подложные справки, составленные писарем Лобовым, и выписанное заседателем Судного Начальства сотником Лагутиным “удостоверение о правах Савостьяновых на 94 души 8-й ревизии, бывших за полковницей Евдокией Савостьяновой”.

Первый нарез из земельного фонда Войска Донского – 1455 десятин – был получен. Схема сработала. Землю хорунжий тут же продал, назначив заниженную цену – по десяти рублей за десятину. Но и при такой цене прибыль вышла громадной. Мертвые души Савостьяновых принесли хорунжему четырнадцать с половиной тысяч чистого капитала.

Дело понеслось. Понеслась и коляска хорунжего по Донской степи – по хуторам и станицам, от одного казачьего семейства к другому.

Однако путь свой Павел Тимофеевич держал не наугад, как Павел Иванович, ибо не стоял за спиной Кагальникова автор, не было над хорунжим никакого Гоголя, желающего проникнуться поэзией блуждания по российским просторам и духом нечаянного открытия невиданных лиц. Наводил Кагальникова на то или иное семейство писарь Лобов, поставлявший ему точные сведения о тех владельцах, у которых крестьяне по 8‑й ревизии были живыми и находились в наличии, а по 9-й и 10-й были мертвыми или “убыли по другому случаю”, отчего и отсутствовали в новейших ревизских сказках, да и в самой действительности.

Вслед за Савостьяновыми хорунжий взял в оборот Денисовых, получивших по духовному завещанию от деда-полковника 180 душ 8-й ревизии. На одни только взятки чиновникам, превращая денисовские души в земельные участки, он истратил одиннадцать тысяч. Но игра стоила свеч: ревизские души семейства Денисовых принесли хорунжему сорок тысяч.

За Денисовыми в ход пошли Лопотошниковы, Немченковы, Поповы, Фроловы, Четчасовы, Черновы… Счет душам пошел на тысячи, десятинам земли – на десятки тысяч, рублям – на сотни тысяч.

Невероятный размах дела обусловлен был тем обстоятельством, что в деле – и в доле – были все. В отличие от Павла Ивановича Чичикова, Павел Тимофеевич Кагальников решил не скрывать от своих контрагентов цели покупки мертвых душ. И это сработало. Оборачивая души в земельные наделы, хорунжий исправно платил изначальным владельцам убылых крестьян обещанные проценты со своих барышей – Денисовы, к примеру, за растворившиеся в вечности дедовские души получили от хорунжего двенадцать тысяч рублей. Взятки же, которые донской Чичиков давал казацким чиновникам, превратились для них в громадный и постоянный доход.

В похождениях Кагальникова не было ни малейшего проблеска того философического самодостаточного одиночества, которое было верным спутником и ангелом-хранителем гоголевского Чичикова. И уж тем более в махинациях хорунжего с мертвыми душами не просматривалось камерности и поэтической таинственности. Тонкому делу, которое вершилось с осторожностью и изяществом его литературным собратом, Кагальников придал жизненный масштаб, поставил операции с душами на поток, вовлек в криминальные схемы огромную армию должностных лиц обширнейшей области Российской империи и сделал многочисленных членов видных дворянских семейств заинтересованными соучастниками аферы.

Словно бросая вызов Гоголю, хорунжий давал понять, какой величественный оборот могло бы принять при естественном развитии мошенничество Павла Ивановича и в какого могущественного афериста мог бы вырасти во втором, сгинувшем в печке, томе поэмы свободно действующий Чичиков – Чичиков, хранящий свою чичиковость, верный своей природе, идущий к цели своей дорогой, не оглядывающийся на автора “Мертвых душ”, не поддающийся насильственному преображению на средине пути в честного христианина, труженика и доброго малого. Нет, – как будто бы говорила, переча Гоголю, сама судьба хорунжего, – не химерический Павел Иванович второго тома, благолепно преображаемый волею автора в полезного члена общества, имеет право на жизнь и на подлинность, а Павел Тимофеевич – жесткий, трезвый и дьявольски изворотливый организатор грандиозного преступного сообщества, объединившего в слаженный механизм для извлечения незаконной прибыли сотни фигур, представляющих власть, коммерцию и дворянское сословие.

И все же механизм дал сбой – очевидно, именно в силу своей грандиозности. Или, быть может, сложный вирус поэзии, юмора, гротеска и печали, которым хорунжий нечаянно заразился, читая “Похождения Чичикова, или Мертвые души”, дал о себе знать.

В тот момент, когда дело поднялось в зенит, когда капиталы росли как на дрожжах, а все нити управления аферой хорунжий крепко держал в руках, случилось нечто совершенно гоголевское.

Павлу Тимофеевичу вдруг вздумалось… брать у чиновников взятки назад. Он стал рассылать им письма с требованием вернуть ему ту или иную сумму от полученной мзды или даже всю взятку целиком. Такая фантазия никоим образом не могла уложиться в головах чиновников.

Кто из них сдал хорунжего, из материалов дела установить трудно. Не исключено, что это был дьяк поземельной экспедиции Войскового правления Спиридон Караичев, которого Павел Тимофеевич принялся шантажировать, желая получить назад свои взятки.

Из ваших писем, которые я представлю Военному Министру, – писал хорунжий чиновнику, – Правительство узнает, что такое Денисовские люди; это видно из одного вашего письма ко мне; в нем вы подробно объясняете мне, что эти люди давно отчуждены на свободу и что землю на них получить нельзя, и что это известно межевой комиссии и Войсковому правлению, но что это не беда и чтобы я не беспокоился, потому что вы сумеете обделать дело так, как мне и вам угодно, и что, разумеется, за это надо только хорошенько кой-кого подмазать.

Земле не сесть на луну; луна не делается в Гамбурге. Сумасшедшая греза Павла Тимофеевича о возвращении взяток не могла исполниться за пределами литературы – в действительной жизни. Никто из чиновников не вернул хорунжему полученных от него громадных сумм. Разбогатевшего до безумия и утратившего связь с реальностью казацкого Чичикова арестовали.

Когда ротмистр Василий Новицкий закончил следствие, дело составило 33 тома.

В январе 1873 года в Палате уголовного и гражданского суда Области Войска Донского начались судебные заседания. На них были вызваны сотни свидетелей, многие из которых в процессе разбирательства превратились в обвиняемых. У хорунжего было изъято 20 объектов различной недвижимости – жилых домов и коммерческих помещений, приобретенных на незаконно вырученные деньги.

Купившему не более четырехсот душ Павлу Ивановичу Чичикову кагальниковский размах и не снился.

В криминальный оборот Павел Тимофеевич пустил около трех тысяч убылых крестьян, получив на них 43 000 десятин земли и выручив за нее до 500 000 рублей. Это то, что смог установить областной суд, лишивший Кагальникова чина и отправивший его на каторгу.

Суд небесный – гоголевский, – на котором хорунжему предстояло держать ответ за преступное скрещивание неземной поэмы с земной действительностью, ждал его впереди.

Гоголь и летаргический сон

I

Аккуратно причесанный, с букетиком желтых бессмертников в исхудавших руках, одетый в сюртук табачного цвета и полосатые брюки со штрипками, натянутыми на истоптанные башмаки, Гоголь очутился в дубовом гробу, обитом серебряной фольгой и бархатной малиновой материей, утром 21 февраля 1852 года, тотчас же после того, как в доме Талызина на Никитском бульваре в Москве отслужили по нему панихиду и сняли слепок с его лица на память соотечественникам.

Задолго до этого Гоголь во время неустановленной болезни, грозившей, как ему тогда казалось, скорой смертью, вывел пером в Германии грозно торжественные слова касательно потустороннего мира:

…соотечественники! страшно!.. Замирает от ужаса душа при одном только предслышании загробного величия и тех духовных высших творений Бога, перед которыми пыль всё величие Его творений, здесь нами зримых и нас изумляющих.

Слова входили в четвертый пункт завещания, составленного Гоголем в июле 1845 года во Франкфурте-на-Майне после того, как он сжег одну из редакций второго тома “Мертвых душ” в придорожной гостинице, – в то время он ездил от доктора к доктору по всей Европе в надежде установить природу таинственного недуга, который преследовал его повсюду, меняя симптомы, как уличный актер маски.

Через полтора года завещание было Гоголем опубликовано в книге “Выбранные места из переписки с друзьями”. Тираж издания был по тем временам внушительным – 2 400 экземпляров. Но Гоголю он показался недостаточным для того, чтобы всё, о чем он просил соотечественников, было исполнено. “Завещание мое немедленно по смерти моей, – сформулировал Николай Васильевич в финальных строках документа свой последний наказ, – должно быть напечатано во всех журналах и ведомостях, дабы, по случаю неведения его, никто не сделался бы передо мною невинно-виноватым и тем бы не нанес упрека на свою душу”. Совокупный тираж всех российских журналов составлял на ту пору 30 тысяч экземпляров, газет – 65 тысяч. Но речь не об этом.

Первый, а следовательно важнейший, пункт завещания, которое и без дополнительных публикаций в прессе стало известно всей России, гласил:

Завещаю тела моего не погребать по тех пор, пока не покажутся явные признаки разложения. Упоминаю об этом потому, что уже во время самой болезни находили на меня минуты жизненного онемения, сердце и пульс переставали биться…

II

Как именно лежал Гоголь в гробу, когда крышку гроба с остатками позумента и фольговой обивки подняли в вечерних сумерках 31 мая 1931 года измученные участники эксгумации, весь день копавшие кладбищенскую землю Данилова монастыря, – на боку ли, неестественно скорчившись, ничком ли, показывая затылок с прядями светло-каштановых волос, на спине ли с вытянутыми вдоль туловища руками и повернутой в сторону головой – или вовсе без головы, – не имеет значения.

Соотечественникам не сделалось страшно. Ни тем, которые из гроба вынули. Ни тем, которые в гроб положили.

Вынувшие вовсе не от ужаса рисовали в устных и письменных мемуарах отчаянно несходные картины того, что им довелось увидеть, когда подневольные копальщики – подростки, обитавшие в монастыре, превращенном в воспитательную колонию НКВД для детей интернированных родителей, – вытащили, добравшись до углубленного кирпичного склепа, на поверхность земли дубовый гроб и распечатали его, сорвав металлические закрутки пред глазами советских писателей и чиновников, приглашенных на мероприятие. Писатели и чиновники немедленно организовали комиссию, сочинили немыслимо лаконичный акт эксгумации, в котором отсутствовало буквально всё, что должно было присутствовать в подобного рода документе, – детальное описание останков и того, как они расположены (в особенности конечности и череп), тщательное описание одежды (вплоть до пуговиц и ниток), заключение судмедэксперта, заключение специалиста-историка с приложением чертежей, рисунков и фотографий. Сиротливая бумага состояла из одного предложения с орфографической ошибкой – сдвоенным “м” в слове “эксгумация”:

31 мая 1931 года мы, нижеподписавшиеся, составили настоящиий акт в том, что в нашем присутствии на кладбище бывш. Даниловского монастыря произведена эксгуммация писателя Николая Васильевича Гоголя для перепогребения на новом кладбище бывш. Ново-Девичьего монастыря в Москве.

Члены комиссии поставили под актом подписи – Нестеренко, Смирнов, Глауберман, Ашукин, Соловьев, Сельвинскиий, Герман, Борисов, Тышлер, Лидин, Стенич. Останки погрузили на подводу и повезли к новой могиле. Но… не все. И этим объясняется аскетическая краткость документа и буйная противоречивость воспоминаний.

Документ невозмутимо замалчивал, а мемуары лихорадочно заговаривали то, что случилось на ликвидируемом кладбище Свято-Данилова монастыря… Кто первым бросился к останкам, неизвестно. Возможно, прозаик Владимир Лидин, всю жизнь собиравший редкие книги, – он подготовился к делу заранее, так как имел в голове особенный замысел. Работая в пространстве гроба портняжными ножницами, взятыми из дома, он отрезал от табачного цвета сюртука кусок материи достаточных размеров, чтоб оплести им первое издание “Мертвых душ”, что и было исполнено. Из грудной клетки, которая пряталась под сюртуком, местами истлевшим и потому проницаемым, поэт Валентин Стенич извлек ребро; кожаные башмаки, не до конца истоптанные в городах “прекрасного далека” и отечества, снял со ступней скелета комсомолец Аркачеев, исправлявший должность директора Новодевичьего кладбища; немного старинной фольги оторвал от гроба писатель Александр Малышкин; кто-то вытащил берцовую кость из полосатой штанины; иные взяли костяные пуговицы[2]…

Ведомо ли было вынувшим предостережение Гоголя, выраженное им в завещании, – “…стыдно тому, кто привлечется каким‑нибудь вниманием к гниющей персти, которая уже не моя: он поклонится червям ее грызущим…” – или не ведомо?.. Неважно.

Положившие в гроб завещание несомненно знали.

Но и они нарушили волю автора “Мертвых душ” самым невероятным образом – так, словно этой воли Гоголь никогда не выражал; либо выразил ее, находясь не в своем уме, во сне или от имени выдуманного персонажа в художественном творении, что позволяло соотечественникам не признавать необычные психосоматические состояния, описанные в завещании, реальными, случающимися именно с ним, Гоголем Николаем Васильевичем.

Сразу же вслед за инструкцией, как поступать с его телом, когда в нем остановится биение “сердца и пульса”, Гоголь написал:

Будучи в жизни своей свидетелем многих печальных событий от нашей неразумной торопливости во всех делах, даже и в таком, как погребение, я возвещаю это здесь в самом начале моего завещания, в надежде, что, может быть, посмертный голос мой напомнит вообще об осмотрительности.

III

Неизвестно, с какого времени стали находить на Гоголя “минуты жизненного онемения”, или состояния “скрытой жизни”, “минимальной жизни” (vita minima), “истерического сна”, как называет современная медицина пароксизмы летаргии. Медицина позапрошлого века чаще всего называла их “обмираниями”, “замираниями”, “мнимой смертью”.

Возможно, первый летаргический приступ, во время которого Гоголь был неотличим от умершего, настиг его в 1840 году.

В январе того года он жаловался Михаилу Максимовичу, другу-ученому родом с Полтавщины, на невозможность продолжить в России начатые в Италии творения:

Я уже хотел было писать и принимался ломать голову, но ничего не вылезло из нее. Она у меня одеревянела и ошеломлена так, что я ничего не в состоянии делать; не в состоянии даже чувствовать, что ничего не делаю. Если бы ты знал, как тягостно мое существование здесь, в моем отечестве! Жду и не дождусь весны и поры ехать в мой Рим, в мой рай, где я почувствую вновь свежесть и силы, охладевающие здесь.

О “деревянном беспамятстве” и “бесчувственно-страдательном оцепенении”, которое нашло на него в отечестве, писал он в начале 1840 года и Варваре Балабиной, петербургской генеральше, повторяя, как заклинание: “Жду и не дождусь времени отъезда моего в Рим. Там только измученная душа моя найдет успокоение”.

В последние дни весны он наконец-таки собрался в обратную дорогу “на родину души”, пробыв восемь месяцев в России, куда приезжал по семейным делам. Нетерпеливое желание поскорее очутиться в Риме овладело им настолько, что он не в силах был этого скрыть (хотя и старался) от провожавших его друзей – профессора Михаила Погодина с зятем Мессингом, писателя Сергея Аксакова с сыном Константином и актера Михаила Щепкина с сыном Дмитрием. Друзья доехали с ним, соблюдая традицию, до Перхушково – первой станции от Москвы по Смоленской дороге, ведущей в Европу. Гоголь был разговорчив и весел. Друзья же хмурились. “Нам очень не нравился, его отъезд в чужие края, в Италию, которую, как нам казалось, он любил слишком много, – выразил общее чувство Аксаков. – Нам казалось непонятным уверение Гоголя, что ему надобно удалиться в Рим, чтоб писать об России; нам казалось, что Гоголь не довольно любит Россию, что итальянское небо, свободная жизнь посреди художников всякого рода, роскошь климата, поэтические развалины славного прошедшего, все это вместе бросало невыгодную тень на природу нашу и нашу жизнь”.

В Перхушково провожавшие и отъезжавшие – в попутчиках у Гоголя был Василий Панов, юный славянофил и владелец добротного тарантаса, – отобедали. На прощание Гоголь – тоже по традиции – собственноручно приготовил жженку. Все выпили горящего голубым пламенем коктейля. После чего отъезжавшие двинулись в путь, оставив на дороге расстроенного Погодина, заливающегося слезами Щепкина и рассерженного Аксакова, которые еще долго – “до тех пор, пока экипаж не пропал из глаз” – смотрели вслед тарантасу, увозившему Гоголя в его рай, откуда Россия виделась ему яснее.

Однако писать “об России”, или, строго говоря, о Малороссии, Гоголь принялся, не достигнув Рима. Это, возможно, и привело к запуску в его душевно-телесном составе опасных процессов, чреватых обмиранием, ибо Рим-рай не только всячески способствовал тому, чтобы из “главы” Николая Васильевича поднималась “грозная вьюга вдохновения”, но и защищал от побочных эффектов этой “вьюги”, которую Гоголь не случайно называл именно “грозной”.

Еще в Польше, где тарантас, на котором путешественники выдвинулись из России, был продан за 270 злотых, Василий Панов заметил, что в Николае Васильевиче, пересевшем вместе с ним в курьерский дилижанс, “вдруг пробудилась деятельность”. В Кракове он сходу – за один вечер – написал по‑итальянски искусствоведческую статью для официальной газеты Папского государства “Diario di Roma” (“Римский ежедневник”).

Дальнейшая дорога в сторону “душеньки Италии” произвела с его силами, охладевшими в студеном отечестве, чудо. “Свежесть, бодрость взялась такая, какоий я никогда не чувствовал”, – изумлялся он потом.

Рано утром 17 июня, двигаясь уже по территории Австрийской империи, они достигли Брюнна (чешского Брно), там пересели с дилижанса на паровоз и за пять часов домчались до Вены.

Здесь-то, в австрийской столице, где они сделали основательную остановку, прельщенные минеральными водами и оперой, Гоголя и охватило катастрофическое состояние, названное им впоследствии “великим нервическим расстройством в Вене”.

Расстройство случилось после того, как уехал из Вены в Мюнхен Василий Панов, который почти четыре недели успешно отвлекал Николая Васильевича от литературных трудов, – Гоголь азартно показывал ему город (хоть и чуждый, но хорошо знакомый), пил с ним мариенбадскую воду, учил его наслаждаться пением знаменитых контральто и баритонов в Венской придворной опере.

Оставшись один на расстоянии пяти дней пути от своего рая, Гоголь всецело отдался работе. В средине августа к нему пришла уже не просто бодрость, как на дорогах Польши, а чистейшая “бодрость юности”. Он стал пробуждаться от “нервического усыпления”. Ощутил, что выходит из “летаргического умственного бездействия”, которым, как ему казалось он заразился в отечестве. Мысли в голове стали шевелиться, по его выражению, “как разбуженный рой пчел”. Воображение сделалось “чутким”.

О! какая была это радость, если бы ты знал! – описывал он спустя два месяца свое состояние Погодину. – Сюжет, который в последнее время лениво держал я в голове своей, не осмеливаясь даже приниматься за него, развернулся передо мною в величии таком, что всё во мне почувствовало сладкий трепет. И я, позабывши всё, переселился вдруг в тот мир, в котором давно не бывал, и в ту же минуту засел за работу…

Но работа над величественно развернувшимся сюжетом – драмой из жизни запорожских казаков под названием “Выбритый ус” – неожиданно обернулась бесплодным возбуждением. Гоголя охватило такое сильное “раздраженье нервическое”, какого он никогда еще не испытывал: “Все мне бросилось разом на грудь. Я испугался”. Вьюга вдохновения, поднявшаяся в неурочный час, оказалась свирепой и беспощадной. Ища спасения от нее, он прекратил сочинение казацкой драмы и чего бы то ни было – наряду со злосчастным “Выбритым усом” в работе у него находились “Мертвые души”, “Шинель”, “Аннунциата”. Он пустился “ходить до усталости” по городу, зная из опыта, что это не раз помогало овладеть собой. Но мачеха-Вена не могла дать целительного покоя, какой давал родной отец-Рим. От хождения по венским улицам сделалось еще хуже: “Нервическое расстроийство и раздражение возросло ужасно, тяжесть в груди и давление, никогда дотоле мною не испытанное, усилилось”. К этому прибавилась, как он выразился, “болезненная тоска, которой нет описания”. И которую Гоголь все ж таки описал:

Я был приведен в такое состояние, что не знал решительно, куда деть себя, к чему прислониться. Ни двух минут я не мог остаться в покоийном положении ни на постеле, ни на стуле, ни на ногах. О, это было ужасно, это была та самая тоска и то ужасное беспокоийство, в каком я видел бедного Вельегорского в последние минуты жизни.

О том, что тоска, овладевшая Гоголем, была смертной тоской, говорит само упоминание графа Иосифа Виельгорского, воспитанника царского двора, ангелоподобного юноши, скончавшегося от скоротечной чахотки 2 июня 1839 года на римской вилле княгини Зинаиды Волконской. Его агонию Гоголь не просто видел – успел всмотреться и вникнуть в нее чувствами, ухаживая за умирающим; успел услышать его слова: “Как больно душе отрываться от тела”; впоследствии изобразил угасание друга в неоконченной повести “Ночи на вилле”.

Опыт не обманул Николая Васильевича: вместе с приступами “болезненной тоски”, которая напомнила ему предсмертное состояние психики двадцатидвухлетнего графа, явилась и потеря чувств, родственная смерти. В письме к своей петербургской ученице Марии Балабиной он поведал, как это происходило:

Но страшнее всего мне показалось то состояние, которое напомнило мне ужасную болезнь мою в Вене, а особливо когда я почувствовал то подступившее к сердцу волненье, которое всякиий образ, пролетавшиий в мыслях, обращало в исполина, всякое незначительно-приятное чувство превращало в такую страшную радость, какую не в силах вынести природа человека, и всякое сумрачное чувство претворяло в печаль, тяжкую, мучительную печаль, и потом следовали обмороки, наконец совершенно сомнамбулическое состояние.

Сколько дней продолжались обмороки, следовавшие за вспышками “страшной радости” и взрывами “мучительной печали”, и на какое время Гоголь впал в “совершенно сомнамбулическое состояние”, не выдержав натиска исполинских образов, терзавших его воображение, – сказать невозможно. Но последующие события свидетельствуют, что речь шла именно о состояниях обмирания – “минутах жизненного онемения”, на которые Гоголь указывал в завещании.

IV

В какой-то из драматических августовских дней 1840 года в Вену явился купец-путешественник Николай Боткин – “очень добрый малый”, как говорил о нем Гоголь. Божья ли рука или оставленная для него в Москве записка, в которой Николай Васильевич извещал приятеля, что едет в Рим через Вену, привела Боткина в столицу Габсбургской империи – доброе дело, сотворенное им здесь, неоценимо.

Найдя Гоголя в самый разгар “великого нервического расстройства”, он принялся ухаживать за ним “с братскою любовью, нежностью и заботою”, как писал Аксаков, выражая общее мнение друзей. Гоголю представлялось, что он уже находится во власти смерти, что смерть лишь по временам отпускает его, словно играя с его сердцем, которое то оживает, то снова перестает биться. В присутствии Боткина Гоголь впервые в жизни написал духовное завещание. “Но умереть среди немцев мне показалось страшно, – вспоминал Николай Васильевич. – Я велел себя посадить в дилижанс и везти в Италию”.

Боткин исполнил гоголевское веление незамедлительно. Когда они доехали до вольного имперского города Триеста, Николай Васильевич почувствовал себя лучше – однако не настолько, чтоб забыть о кошмарных образах-исполинах, чудовищных перепадах душевного состояния и внушающих ужас обмороках. Целительное воздействие на него оказала сама дорога – “мое единственное лекарство”, как он ее называл. Но она был слишком короткой – всего 300 миль (около 450 верст). Беглец, не желавший умирать среди немцев, двинулся вместе с Боткиным дальше. В Венеции, где они остановились на несколько дней, к ним присоединился вернувшийся из Мюнхена Василий Панов. С утра до вечера они катались на гондолах между пышных дворцов, обступивших каналы, заходили в храмы и картинные галереи. Однако многочисленные красоты драгоценного города на островах лагуны не могли завладеть вниманием Николая Васильевича. Панову была хорошо заметна “ужасная мрачность его состояния”. И только когда Гоголь проехал из Венеции через Болонью и Флоренцию до Ливорно всю “душеньку Италию” насквозь – от ее адриатических берегов до лигурийских, когда проплыл затем на пароходе из Ливорно до Чивитавеккьи и проскакал от этого порта Тирренского моря последние 50 миль пути на юго-восток к берегам Тибра – только тогда он ожил.

Достигнув наконец своего рая, он снова поселился на Via Felice, в доме номер 126, на верхнем этаже, в своей прежней квартире, где ему прислуживала жена табачника, сорокалетняя римлянка Аннунциата Костантини, чье имя он позаимствовал для заглавия романа, превратившегося позднее в отрывок “Рим”, и где хозяйничал старичок Челли, владелец этажа, иногда смущавший его “своею безалаберностью и беспрерывноий охотоий занимать деньги”, но всегда готовый услужить синьору Cocoli Nicolo, как был записан Гоголь в книге прихода церкви Святых Винченцо и Анастасия, к которому принадлежал дом.

В этом доме – осязаемом воплощении “чудного, прекрасного далека”, – где Николай Васильевич рассчитывал надежно укрыться от болезненных состояний, сразивших его в Вене, его вновь настигли загадочные обмороки. Их регулярность давала ему понять, что “минуты жизненного онемения” никуда не исчезнут – останутся с ним пожизненно.

Когда в конце апреля 1841 года с Гоголем в одной квартире поселился Павел Анненков, согласившийся переписывать под диктовку автора набело главы первого тома “Мертвых душ”, он был встревожен одной “причудой” Николая Васильевича.

Двери в смежную комнату Гоголя “почти всегда были отворены”. И днем и ночью комната была хорошо видна переписчику. Видны были письменное бюро у стены и стулья по бокам от него, беспорядочно заваленные книгами и одеждой; книжный шкаф у другой стены; плетеный соломенный диван рядом с ним; большой круглый стол посреди комнаты. Видна была Анненкову и кровать. Но… спать в нее Гоголь никогда не ложился.

Вечерами он заходил в комнату Анненкова, когда тот, потушив свечу, уже лежал в постели. Гоголь молча садился на узкий плетеный диван и до глубокой ночи сидел на нем в полудреме. Затем Николай Васильевич на цыпочках переходил в свою комнату. Там он, не раздеваясь, усаживался на такой же соломенный диван, стоявший у книжного шкафа, и сидел на нем до утра, подпирая голову рукой. А утром, еще до того как Аннунциата являлась наводить порядок в квартире и застилать постели господ постояльцев, Гоголь, как свидетельствует Анненков, “взбивал и разметывал свою постель для того, чтобы общая наша служанка, прибиравшая комнаты, не могла иметь подозрение о капризе жильца своего”. Однако Анненкову было известно – вероятно из разговоров с Аннунциатой, – что в попытках скрыть свою тайну Гоголь “успел весьма мало, как и следовало ожидать”. Аннунциата знала, что синьор Николо никогда не ложится спать в кровать. Вероятно, жена табачника знала и причину этой странности, коль скоро знал ее Павел Анненков, живший три месяца в тесном общении с Гоголем – “стена об стену”, как он писал. В мемуарах он назвал эту причину прямо: “боязнь обморока и замирания”.

Анненков не сомневался, что приступам замирания Николай Васильевич “действительно был подвержен”; как не сомневался и в том, что эти приступы были связаны с недавно пережитыми в Вене болезненными состояниями. Судя по стихотворению, написанному в 1884 году, подобные пароксизмы испытывал Фет, но поэту, в свое время благословленному Гоголем на литературные труды, состояния vita minima давали ощущение неустрашимости перед лицом смерти: “Я в жизни обмирал и чувство это знаю, // Где мукам всем конец и сладок томный хмель; // Вот почему я вас без страха ожидаю, // Ночь безрассветная и вечная постель!”

Обмирания, пережитые Гоголем, напротив, обострили в нем страх очутиться в постели вечной, уснув в постели обыкновенной, – возможно, потому, что они были глубже и длительней.

После “великого нервического расстройства в Вене” Гоголь не ложился спать в постель до конца жизни, или, говоря осмотрительней, до того момента, пока однажды не улегся на пружинный диван в талызинском доме на Никитском бульваре в Москве. Но и на соломенном диване в Риме на Via Felice, где он дремал исключительно сидя, обмороки, вызывающие в нем страх смерти и одновременно чувство смерти, всё же настигали Николая Васильевича.

Судя по тому, что рассказывает Анненков, один из таких обмороков случился 15 июня 1841 года, на следующий день после кончины их общего знакомого – двадцативосьмилетнего скульптора Михаила Тамаринского, пенсионера Императорской Академии художеств. Занимаясь реставрационными работами на вилле римского императора Адриана в Тиволи, он простудился; две недели его била лихорадка, вызванная острым воспалением легких. “Гоголь с участием справлялся о нем у товарища его по академии и квартире в Риме, скульптора Лугановского, но сам не заходил к умирающему, боясь, может быть, прилипчивости недуга, а может быть, опасаясь слишком сильного удара для своих расстроенных нервов”, – пишет Анненков.

На церемонию погребения Тамаринского Гоголь не явился. Накануне Павел Анненков, который переписывал “Мертвые души” только один час в день, а в остальное время “жил по-своему”, случайно встретил Николая Васильевича в городе:

За день до похорон, утром, после чашки кофе, я подымался по мраморной лестнице Piazza d’Espagna и увидел Гоголя, которыий задумчиво приближался к неий сверху. Едва только заметили мы друг друга, как Гоголь, ускорив шаги и раздвинув руки, спустился ко мне на площадку и начал с видом и выражением совершеннеийшего отчаяния: “Спасите меня, ради Бога: я не знаю, что со мною делается… Я умираю… я едва не умер от нервического удара нынче ночью… Увезите меня куда-нибудь, да поскорее, чтоб не было поздно…” Я был поражен неожиданностью известия и отвечал ему: “Да хоть сию же минуту, Николаий Васильевич, если хотите. Я схожу за веттурином, а куда ехать, назначаийте сами”. Через несколько часов мы очутились в Альбано, и, надо заметить, что как дорогоий, так и в самом городке Гоголь казался совершенно покоен и ни разу не возвращался к пояснению отчаянных своих слов, точно никогда не были они и произнесены.

Разумеется, “нервические удары”, вызывавшие в Гоголе ощущение, что на него надвигается смерть, а затем и уверенность (сознание сохраняется в летаргии), что смерть уже завладела его охладевшим телом, лишившимся чувств, дыхания, пульса и способности пошевелиться, – эти “удары” набирали силу и ослабевали внезапно. Их природу он старался не обсуждать, когда “мнимая смерть” его отпускала, – старался забыть “отчаянные слова”. Пояснить соотечественникам то, что с ним происходит, он решился лишь в завещании, хотя некоторым из них доводилось видеть Николая Васильевича в состоянии “скрытой жизни” воочию.

Сильнейший приступ обмирания – из тех, что зафиксирован свидетелями, – произошел с Гоголем в апреле 1842 года в Москве, где он ожидал цензурного разрешения на публикацию первого тома “Мертвых душ”. Он жил в это время на Девичьем поле в доме Михаила Погодина. Хозяин отвел ему самую светлую комнату – просторный мезонин с балконом и окнами на восход – Италия приучила Николая Васильевича к солнцу, и “малейшая северная мгла” сильно действовала на его чувствительные нервы; мезонин к тому же хорошо прогревался от железной крыши.

Знаменитого гостя окружили в доме благоговением и покоем. Но покоя не было. Рукопись “Мертвых душ”, на которой 9 марта уже была поставлена разрешительная резолюция цензора Никитенко, все не возвращалась и не возвращалась из Петербурга в Москву, где Гоголь намеревался опубликовать поэму до своего отъезда в Рим, намеченного на май.

Шла неделя, другая, третья, а известий о рукописи, которую почта должна была доставить за три дня, не было – доходили в Москву лишь дурные слухи, что кто-то из рассыльных чиновников цензурного комитета вместо того, чтоб отправить рукопись автору, пускает ее за деньги по рукам петербургской публики.

Гоголь был раздражен. Каждый день он посылал на почту прислугу осведомиться о манускрипте. “Боже, как истомили, как измучили меня все эти ожиданья и тревоги! – писал он в Петербург Петру Плетнёву, умоляя узнать о судьбе рукописи. – А время уходит, и чем далее, тем менее вижу возможности успеть с ее печатаньем”.

А успеть Николаю Васильевичу было необходимо. Потому что ему нужно было писать о России дальше – второй том “Мертвых душ” был уже в работе. Но писать о России, объяснял он Плетнёву, возможно только в Риме. Только там Россия предстает перед Гоголем “вся, во всеий своеий громаде”. Внутри же России ее громадность от Гоголя прячется: “Открытого горизонта нет предо мною”. Кроме этих метафизических препятствий, признавался Гоголь Петру Александровичу, есть и “физическое препятствие писать”. Убеждая Плетнёва, что тот должен помочь с возвращением рукописи в Москву, а значит и с возвращением автора в Рим, Гоголь открыл влиятельному петербургскому другу тайны своего организма:

Голова моя страждет всячески: если в комнате холодно, мои мозговые нервы ноют и стынут, и вы не можете себе представить, какую муку чувствую я всякиий раз, когда стараюсь в то время пересилить себя, взять власть над собою и заставить голову работать. Если же комната натоплена, тогда этот искусственныий жар меня душит совершенно, малеийшее напряжение производит в голове такое странное сгущение всего, как будто бы она хотела треснуть. В Риме я писал пред открытым окном, обвеваемыий благотворным и чудотворным для меня воздухом.

История повторялась: Гоголю хотелось писать; на него надвинулись тревоги; и он находился за пределами Рима-рая, который мог бы согреть естественным теплом стынущие “мозговые нервы” и рассеять “странное сгущение” в голове целебной прохладой.

Когда рукопись после мучительного ожидания наконец-таки была получена 5 апреля – неизвестно, что происходило с ней почти месяц, – Гоголь немедленно приступил к ее печатанию в типографии Московского университета, уговорив Погодина взять кредит для покупки бумаги. У Гоголя не было денег даже на гостинцы погодинским детям. “Подождите, дети, скоро разбогатею я, тогда всего накуплю вам”, – убеждал Николай Васильевич пятилетнего Дмитрия и семилетнюю Александру, разумея прибыль от продажи “Мертвых душ”.

Приступ произошел в один из тех дней, когда в типографии уже набирали текст поэмы. Сергей Аксаков описал случившееся через два года после похорон Гоголя в письме к его первому биографу Пантелеймону Кулишу:

Несмотря на то, что Гоголь был сильно занят изданьем Мертвых Душ, очевидно было, что он час от часу более расстраивался духом и даже телом: он чувствовал головокружение, и один раз впал в такоий сильныий обморок, что долго лежал без чувств и без всякоий помощи, потому что это случилось наверху в мезонине, где он жил и где у него на ту пору никого не было.

Как и в случае “великого нервического расстройства в Вене”, которое обернулось “совершенно сомнамбулическим состоянием”, невозможно точно установить, сколько времени Гоголь пролежал “без чувств” в доме Погодина на Девичьем поле. Но утверждение, что он лежал в обмороке “без всякой помощи”, говорит о многом. Помощь Гоголю не могли оказать, уточняет Сергей Тимофеевич, “потому, что это случилось наверху в мезонине”. Именно по этой причине Гоголь лежал “долго” и, вероятно, очнулся самостоятельно, во всяком случае, без помощи врача. Его не могли разбудить, оживить, привести в чувства, потому что никому не дозволялось нарушать покой Николая Васильевича и знать, что он делает в своей большой комнате, которая находилась “почти в третьем этаже” под самой крышей, – катает ли он там хлебные шарики, думая о чем-то и словно закатывая в них свои мысли, пишет ли что-то карандашом на попавшихся под руку листках бумаги, рвет ли в клочья эти листки, проговаривает ли вслух написанное, вяжет ли в полном молчании на спицах шерстяные ермолки и шарфики, вырезает ли из древесных сучьев дудочки. Никто не смел подняться самовольно в солнечный мезонин, расположенный над громадной залой с хорами. Гоголь мог оставаться там один дни и ночи напролет. Такой порядок он завел сам. Этому порядку подчинялись все домочадцы, боясь вызвать неудовольствие Николая Васильевича. И Аксаков, часто бывавший в доме Погодина, когда там обитал Гоголь, хорошо это знал. Не случайно позднее, когда он редактировал свои сообщения Кулишу, вставляя их в собственный мемуар, он заменил первоначальную фразу о мезонине: “где у него на ту пору никого не было”, – на фразу: “где у него никогда никого не было”.

И всё же были… заходили в заветную комнату те, от кого Россия много лет спустя узнала о дудочках и ермолках, сработанных Гоголем, – маленькие дети Погодина, которых Николай Васильевич по собственной воле, вызванной лучистым настроением, иногда впускал к себе посидеть молча, и по собственной же воле, вызванной настроением хмурым, “выводил вон из комнаты” – иногда “за ухо”, как помнилось Дмитрию Погодину (сестра Александра об этом не пишет). Может быть, именно дети, войдя в мезонин без спроса, каким-то образом способствовали тому, что Гоголь очнулся под огромной крышей погодинского дома.

О возможности очнуться под крышкой гроба он сообщит соотечественникам через три года в завещании, составленном во Франкфурте. А еще через год расскажет о “странных припадках” доктору Розенбергу, лечившему его в Риме. К этому времени Гоголь сменит свою квартиру на Via Felice, 126. Он переселится в палаццо князя Понятовского на Via della Croce, 81, где ему будут прислуживать сестры Виттория и Антония Гуэрра, сдав в наем синьору Николо часть своих апартаментов на третьем этаже.

Неизвестно, открылась ли сестрам Гуэрра тайна русского постояльца, которую знала Аннунциата. Новую римскую квартиру Николай Васильевич не делил ни с кем из соотечественников, которые могли бы оставить мемуары. Туда захаживал для осмотров необычного пациента – и, видимо, достаточно регулярно – доктор Розенберг. Он пытался установить природу загадочных состояний Гоголя, во время которых температура его тела резко понижалась, а сам он испытывал гнетущее чувство. Доктор выяснил, что эти приступы происходят в определенное время суток – чаще всего утром и вечером. Свой разговор с Розенбергом отразил в “Путевых записках за границеий” вице-президент Академии художеств граф Федор Толстой, встречавшийся с Николаем Васильевичем и его врачом на римской вилле графини Софьи Апраксиной в феврале 1846 года:

Несмотря на то, что он <Гоголь> болен, что утверждает и Розенберг, его лечащиий, у него цвет лица очень хорош, свежиий, здоровыий, и он совсем не худ, и никак нельзя подозревать, чтоб в нем крылась какая-нибудь болезнь, – у него странныий припадок, он по временам холодеет весь, и этот холод сопровождается у него самым неприятным чувством, во всем его составе, и это бывает у него, когда он встает ото сна чрез час после завтрака, и тут бывает самыий сильныий пароксизм, и еще раз то же бывает вечером. Сверх того, сказывал мне Розенберг, он очень мнителен и уверен, что его болезнь неизлечима…

V

На диван в талызинском доме Гоголь улегся в понедельник 18 февраля 1852 года – через неделю после сожжения второго тома “Мертвых душ” и за трое суток до того, как его охладевшее тело уложили на стол для совершения над ним панихиды.

Свидетельство штаб-лекаря Алексея Тарасенкова, участвовавшего в лечении Гоголя, подтверждает, что связанная с постелью “боязнь обморока и замирания”, о которой узнал в 1841 году в Риме Павел Анненков, никуда не исчезла спустя одиннадцать лет. “Как видно, силы его падали быстро и невозвратно, – писал штаб‑лекарь. – Несмотря на то, что он был убежден, что когда сляжет в постель, то она будет для него смертным одром, и для того старался оставаться на креслах в полулежачем положении, однако же в понедельник уже он улегся и не вставал с постели…”

Нервное потрясение, пережитое в ту ночь, когда сочинение, жадно ожидаемое всей Россией, было уничтожено в огне – пепел от сгоревшей рукописи всё еще заполнял топку кафельной печи, – оказалось сильнее многолетнего страха.

Впрочем, улегся Гоголь на широкий, застеленный прислугой диван в сапогах и халате – словно обувь и одежда были последними спасительными якорями, не дававшими уплыть из яви в бесчувственный сон.

В этот же понедельник к Гоголю на Никитский бульвар приехал встревоженный его состоянием Михаил Погодин. Был приглашен дорогостоящий врач, сын королевского адвоката, эмигрировавшего из Франции в Россию, профессор терапевтической клиники Московского университета Александр Овер – лечение Николая Васильевича оплачивал хозяин дома граф Александр Толстой.

Именно доктор Овер определил все дальнейшие решения консилиумов и медицинские действия, которым был подвергнут Гоголь в два последующих дня. Характерный разговор с этим доктором передает в мемуарах ассистировавший ему крепостной фельдшер Алексей Зайцев, чью барыню, помещицу Белякову, больную раком груди, Овер посещал в те же дни, когда приезжал с визитами на Никитский бульвар в резиденцию графа Александра Толстого для лечения Гоголя:

– О! Это сумасшедший какой-то, и этого человека считают многие талантом, а его сочинения превозносят чуть не до небес, в особенности эти его “умирающий души”, – со смехом в голосе на своем ломаном, не то французском, не то немецком языке сболтнул Овер.

– “Мертвые души” написал Гоголь, – с затаенной злобой в душе осмелился возразить я Оверу.

– Это всё равно, “умирающий или мертвый душа”, – с иронией в голосе сказал эскулап.

Сумасшедшим Александр Овер посчитал Николая Гоголя с первого же визита, поскольку тот отказался выполнять его рекомендации и отверг назначенную им процедуру. Овер запретил Гоголю использовать вместо питья красное вино, разбавленное водой, и намеревался собственноручно поставить ему клистир. Вином с водой Гоголь продолжал утолять жажду и спрашивал это питье у прислуги часто, не смотря не запрет доктора. Когда же Овер прикоснулся к его телу клистирной трубкой, Гоголь, по свидетельству Погодина, “закричал самым жалобным, раздирающим голосом: «Оставьте меня, не мучьте меня!»”

На следующий день, во вторник 19 февраля, в дом Талызина приехал Алексей Тарасенков. До этого он уже осматривал Гоголя по просьбе хозяина дома – 38‑летний штаб-лекарь служил в Екатерининской больнице для чернорабочих и одновременно пользовал семейство графа Александра Толстого, вероятно ценившего его навыки и добросовестность.

Тарасенков зашел в комнату Гоголя. Николай Васильевич всё так же – в сапогах и халате – лежал на диване, отвернувшись к стене; в руках он держал четки; глаза были закрыты. Тарасенков полагал, что он спит. Он взял его руку, чтоб пощупать пульс. Но Гоголь остановил его словами: “Не трогайте меня, пожалуйста”.

Когда Николай Васильевич ненадолго погрузился в дрему, Тарасенков успел исследовать его пульс – он был “слабый, скорый, мягкий”; руки были “холодноваты”; голова – “прохладна”.

До прибытия светил медицины – профессоров Альфонского, Клименкова и Овера – штаб‑лекарь подробно расспросил слуг и домашних обо всем, что происходило с Гоголем во время его отсутствия, и удостоверился, “что никаких важных болезненных симптомов во всё время с ним не было”, за исключением констипации, связанной с ограничением в питании, – шла вторая неделя Великого поста.

Прибывшие светила были настроены решительно. Они намеревались во что бы то ни стало поставить пациента на ноги. Однако очень скоро убедились, что невозможно “приступить к мерам энергическим” в силу того, что эти “меры” Гоголь применять к себе не дает. И тогда в отношении автора “Мертвых душ” было принято два решения. Первое сформулировал по-французски доктор Овер, взявший на себя роль главы консилиума: “Il faut le traiter comme un fou!” (“Нужно обращаться с ним как с сумасшедшим!”).

Решение было принято всеми докторами, за исключением штаб-лекаря Тарасенкова. Но с возражениями малоизвестного врача именитые профессора считаться не собирались.

Инициатором второго решения был доктор Аркадий Альфонский. Он предложил “магнетизировать больного, чтоб покорить его волю и таким образом заставить его делать что нужно”.

Овер предложение поддержал.

Магнитезёра и гомеопата Константина Сокологорского, за которым немедленно послали на Зубовский бульвар в его дом, ждали очень долго. Он прибыл на Никитский бульвар в дом Талызина только вечером.

Гоголь по-прежнему лежал на диване в одежде и обуви с закрытыми глазами, перебирая четки и ни с кем не разговаривая. Сокологорский положил одну руку на голову Николая Васильевича, другую на верхнюю часть живота в районе солнечного сплетения и принялся делать пассы. Но Гоголь отодвинулся от магнитезёра всем телом со словами: “Оставьте меня!” Затем отвернулся к стене и закутался в халат.

Магнетизирование сорвалось.

Профессорами овладело исступленное отчаяние; в словах и поступках Степана Клименкова оно выразилось наиболее показательно. Доктор поразил Тарасенкова “дерзостью своего обращения” с Гоголем: “Он стал кричать с ним, как с глухим и беспамятным, начал насильно держать его руку, добиваться, что болит. – «Не болит ли голова?» – «Нет». – «Под ложкою?» – «Нет», и т. д. Ясно было, что больноий терял терпение и досадовал. Наконец он опять умоляющим голосом сказал: «Оставьте меня!», завернулся и спрятал руку”.

Но Гоголя не оставили.

Из множества противоречивых диагнозов, произвольно возникавших в головах докторов, – гастроэнтерит, менингит, тиф, mania religiosa, – выбрали менингит, на котором настаивал Овер и который, как и все другие диагнозы, не подтверждался никакими “объективными симптомами”.

Диагноз, объявленный Овером, предполагал кровопускание. Послали за фельдшером Зайцевым. Как только тот прибыл, Овер и Клименков приказали ставить пациенту пиявки. Тарасенков попытался убедить профессоров отложить процедуру до расширенного консилиума врачей, назначенного на 20 февраля.

Нельзя сказать, знал ли штаб-лекарь тот факт (известный медикам его времени), что гирудотерапия противопоказана при обмираниях и склонности к ним? Знал ли, что кровопускание путем наложения пиявок понижает и без того низкое артериальное давление при “мнимой смерти” и в состояниях предшествующих ей? Знал ли, что практически все описанные в медицинской литературе приступы летаргии случались в результате – и на фоне – сильного нервного потрясения? Скорее всего, Тарасенков руководствовался тем, что кровопускание просто несовместимо с состоянием организма Гоголя, ослабленного суровым постом и тяжелой душевной травмой, вызванной сожжением второго тома “Мертвых душ”. “Уничтожив свои творения, – писал штаб-лекарь, – уже он не оставил ничего и не хотел более помышлять ни о чем, как углубиться в созерцание предсмертного часа”.

В любом случае, Тарасенков действовал верно, призывая именитых врачей не применять к Гоголю процедуру кровопускания. При менингите, признаков которого штаб-лекарь не находил, кровь выпускали по медицинскому протоколу того времени “до обмороков”. Но призывы медика, не имевшего в глазах коллег должного авторитета, не возымели действия.

Процедуру Овер и Клименков совершили насильно. Они вдвоем держали Гоголя – кричавшего, стонавшего, умолявшего не трогать его, – пока фельдшер Зайцев (“я творил волю великих сих”) “припускал” к его лицу пиявки.

После этого два крепких доктора еще долго – “пока пиявки высасывали кровь” – применяли физическую силу к Гоголю, не давая ему сорвать их с лица и не обращая внимания на его крики, мольбы и стоны.

“Когда истязание окончилось и врачи уехали, – пишет фельдшер Зайцев, – я остался при больном до прекращения кровотечения…”

Поздно вечером уехал и фельдшер.

В комнате с Николаем Васильевичем остался на ночь один человек, которому предстояло сыграть важнейшую роль в истории погребения автора “Мертвых душ”. Это была англичанка Елизавета Фоминична Вагнер, которую привез на Никитский бульвар еще днем профессор Михаил Погодин.

Мучаясь тем, что ему придется бросить друга на произвол судьбы – нужно было срочно ехать в Суздаль для исследования по велению царя гробницы князя Пожарского, – Погодин решил оставить при Николае Васильевиче в качестве сиделки свою обрусевшую тещу – госпожу Вагнер (в девичестве Гудчайльд), имевшую, по уверению зятя-славянофила, опыт ухода за страждущими, полученный ею неизвестно где, быть может, в прошлой английской жизни.

VI

Искусственно вызванное врачами кровотечение, которое продолжалось, как явствует из записей фельдшера Зайцева, и после снятия пиявок (именно поэтому ему пришлось задержаться), ввергло Гоголя в предобморочное состояние.

В среду 20 февраля штаб-лекарь Тарасенков, приехавший на Никитский бульвар рано утром вместе с Сокологорским и обследовавший Гоголя самостоятельно, еще до начала консилиума, был настолько встревожен “слабостью пульса”, что готов был “попробовать мошус” – возбуждающее гомеопатическое средство, применявшееся при обмороках и падении температуры тела.

На большом консилиуме, начавшемся в средине дня на втором этаже особняка в кабинете графа Толстого, присутствовали врачи Александр Овер, Степан Клименков, Александр Эвениус, Алексей Тарасенков, Константин Сокологорский, а также философ Алексей Хомяков, гражданский губернатор Москвы Иван Капнист (земляк и добрый приятель Гоголя), сам хозяин дома и еще, как пишет штаб-лекарь, “довольно многочисленное собрание”.

Однако правом голоса в ходе консилиума обладали только Овер, Клименков и гоф-медик двора Эвениус. Овер сделал короткий доклад по‑французски. Затем доктора утвердили “неумолимым советом трех”, как выразился Тарасенков, диагноз Овера – meningitis и приняли решение, что с Гоголем следует поступать “как с человеком, не владеющим собою”, то есть насильно применять к нему процедуры, входящие в протокол лечения менингита, а именно – кровопускание, теплые ванны, обливание головы холодной водой, обкладывание спины разогретым железом или горячим хлебом, прием внутрь каломеля (хлорида ртути), слабительного, хинина.

По широкой деревянной лестнице врачи спустились на первый этаж в комнаты Гоголя, чтоб осмотреть его.

Николай Васильевич по-прежнему неподвижно лежал на диване с закрытыми глазами в халате и сапогах. Состояние его было такое же, как и утром, – между сном и явью, – однако пульс, как отметил Тарасенков, сделался еще слабее. На вопросы медиков, испытывает ли он боль в том или ином месте, Гоголь ничего не отвечал, либо произносил, не открывая глаз, – “нет”. Наконец Николай Васильевич прервал врачебный опрос словами: “Не тревожьте меня, ради Бога!”

Гоголь, конечно, не мог предположить, что тревожить его намерены были решительно и безостановочно.

Его стали ощупывать, остукивать, давить ему на живот. От каждого прикосновения Гоголь, по свидетельству Тарасенкова, кричал и стонал. Овер каким-то непостижимым образом находил, что само “упорство не лечиться”, которое проявляет автор “Умирающий души”, подтверждает, что у него менингит.

В диагнозе Овера усомнился прибывший с большим опозданием (он должен был участвовать в консилиуме) профессор Иосиф Варвинский. Осмотрев Николая Васильевича, он заключил, что Гоголь страдает вовсе не менингитом, а желудочно‑кишечным воспалением вследствие истощения (gastroenteritis ех inanitione). При этом Варвинский высказался в том духе, что он не уверен, вынесет ли Гоголь “по слабости” кровопускание пиявками и другие процедуры, на которых настаивал Овер, следуя протоколу лечения менингита.

Но процедуры уже были назначены, и суждений Варвинского, как пишет Тарасенков, “никто не хотел и слушать”. Доктор Клименков вызвался лично “устроить все назначенное Овером”. Остальные врачи разъехались около трех часов пополудни. Отъехал и штаб-лекарь Тарасенков, “чтобы не быть свидетелем мучений страдальца”, как он объяснил свое бегство из дома Талызина.

К исполнению предписаний Овера Клименков приступил не мешкая. Под руководством доктора и, вероятно, при его силовом участии с Гоголя первым делом сняли всю одежу и сапоги – обрубили якоря. Его потащили к ванной и насильно усадили в нее – Гоголь стонал, кричал, сопротивлялся. Стали лить ему на голову холодную воду. Затем уложили голого на диван, не дав никакого нательного белья – лишь небрежно укрыли простыней. “Покроийте плечо, закроийте спину!” – произносил Николай Васильевич. На спину ему поставили “мушку” – пластырь, изготовленный из растертых жуков-нарывников (Lytta vesicatoria), выделяющих ядовитое вещество кантаридин, которое при контакте с кожей вызывает жгучую боль и волдыри. На голову наложили холодную примочку. К ноздрям “припустили” одну за другой восемь пиявок. Гоголь повторял: “Не надо!” – его держали за руки, чтобы он не мог препятствовать процедуре. Он умолял: “Снимите пиявки, поднимите ото рта пиявки!..”

Клименков на время отлучился. При этом доктор, несомненно, дал распоряжение фельдшеру и прислуге не прекращать кровопускание ни при каких обстоятельствах. Когда в шестом часу вечера на Никитский бульвар вернулся Тарасенков, пиявки всё еще висели на лице Гоголя, а его руку, пишет штаб‑лекарь, “держали с силою, чтобы он до них не касался”.

Пиявки продолжали высасывать кровь из ноздрей Гоголя и в седьмом часу вечера, когда в дом Талызина вернулись Овер и Клименков. Для докторов стало очевидным, что Гоголь по-прежнему “упорствует” в нежелании лечиться; они убедились, что “покорить его волю” не удалось – слишком настойчиво повторял он, что его лечат “напрасно”, слишком упрямо силился сорвать с лица кровососущих тварей. И тогда с докторами Овером и Клименковым случилось нечто вроде агрессивной истерики. “Они велели подолее поддерживать кровотечение, – пишет Тарасенков, – ставить горчичники на конечности, потом мушку на затылок, лед на голову и внутрь отвар алтеийного корня с лавровишневою водою. Обращение их было неумолимое; они распоряжались, как с сумасшедшим, кричали перед ним, как пред трупом. Клименков приставал к нему, мял, ворочал, поливал на голову какоий-то едкоий спирт, и когда больноий от этого стонал, то доктор спрашивал, продолжая поливать: «Что болит, Николаий Васильевич? А? Говорите же!» Но тот стонал и не отвечал”.

Кровотечение из носа Овер и Клименков поддерживали несколько часов, усиливая его различными средствами. Результат этих “деятельных пособий” не заставил себя ждать. “Пульс делался все слабее”, – свидетельствует Тарасенков. Упадок сил, вызванный кровопусканием, давал о себе знать; приступ был неизбежен – внезапное ослабление организма, как и душевное потрясение, медицина считает важнейшим фактором, провоцирующим обмирание. Гоголь “смирно на одном боку” продолжал лежать голым под простыней. “Когда с ним ничего не делали, он был покоен, – замечает штаб‑лекарь, – но когда ставили или снимали горчичники и вообще тревожили его, он издавал стон, или вскрикивал”.

Поздно вечером Николая Васильевича тревожить перестали: Овер и Клименков наконец уехали, назначив новый консилиум на десять утра следующего дня.

У постели Гоголя дежурили штаб-лекарь Тарасенков и англичанка Елизавета Вагнер, она осталась со страждущим на вторую – и последнюю – ночь. В комнату Николая Васильевича то и дело заглядывал обеспокоенный граф Александр Толстой. Хозяин дома, щедро заплативший профессорам, не был уверен, что медики предприняли все необходимые средства для исцеления друга.

Около одиннадцати часов вечера дежурным показалось, что Гоголю хочется встать. Его подняли и посадили в кресло; заодно надели на него рубаху – голым он пролежал не менее восьми часов. Сидя в кресле, он едва удерживал голову на шее – “она падала машинально, как у новорожденного ребенка”. Его решили вернуть в постель. В этот момент с Гоголем случилось именно то, о чем он писал в первом пункте франкфуртского завещания. Летаргия проводила последнюю репетицию, словно проверяя, не забыл ли ее пожизненный узник, что такое “минуты жизненного онемения”. На исходе суток 20 февраля 1852 года, примерно за девять часов до того, как Гоголь был признан умершим, штаб-лекарь Тарасенков зафиксировал у него резкое ограничение физических проявлений жизни и полную остановку пульса на несколько минут.

Когда его опять укладывали в постель, он потерял все чувства; пульс у него перестал биться; он захрипел, глаза его раскрылись, но представлялись безжизненными. Казалось, наступает смерть, но это был обморок, которыий длился несколько минут. Пульс возвратился вскоре, но сделался едва приметным.

Свидетельство штаб-лекаря можно сопоставить с тем, что пишет группа врачей в опубликованной в 2011 году научной работе “Гиперсомния: проблемы диагностики”, где представлены клинические случаи летаргии, зафиксированные в современной России: “Причины летаргии точно не установлены. В тяжелых случаях имеется деийствительно картина мнимоий смерти – кожа холодная и бледная, зрачки не реагируют, дыхание и пульс трудно уловимы, даже сильные болевые раздражения не вызывают реакции. <…> Описаны случаи, когда мнимо умершиий человек подвергался патологоанатомическому вскрытию. Приступы летаргии возникают внезапно и так же внезапно заканчиваются”.

Неврологические исследования и клиническая практика говорят о крайней сложности различения состояния “скрытой жизни” от наступившей смерти. От ошибки не застрахован любой современный врач, не вооруженный медицинской аппаратурой и не следующий строгим методикам констатации смерти. Но речь о девятнадцатом веке. Разумеется, даже такой опытный доктор, каким был Тарасенков, мог легко впасть в заблуждение, наблюдая Гоголя в минуты, когда “сердце и пульс” перестали биться, реакции организма прекратились, глаза стали безжизненными, а тело холодным – что это не смерть, а обморок, штаб-лекарь понял только тогда, когда пульс “возвратился”.

VII

В двенадцатом часу ночи Тарасенков уехал домой, отметив, что лицо Гоголя “осунулось, как у мертвеца, под глазами посинело, кожа сделалась прохладною и покрылась испариною”.

Сразу же после его отъезда снова явился доктор Клименков. Прежде чем окончательно оставить Николая Васильевича в покое, он “пробыл с ним ночью несколько часов”, в течение которых пытался продолжить лечение, назначенное Овером, – обкладывал тело Гоголя горячим хлебом, давал ему каломель.

Употребленные Клименковым “разные медицинские меры” снова вызвали крики и стоны Гоголя, но зато уняли тревогу хозяина дома, – все меры и употреблялись, “чтобы дать успокоение Графу, которыий без того не уходил в свою комнату”.

К концу ночи Елизавета Фоминична Вагнер осталась с Гоголем одна. Не смыкая глаз, она встретила в его комнате утро. Она находилась у постели Николая Васильевича вплоть до того момента, когда ей по какой-то причине вдруг стало ясно, что нужно позвать графскую прислугу и самого графа к неподвижному телу автора “Мертвых душ”.

Письмо, которое англичанка написала по-русски и отправила в Суздаль своему зятю Михаилу Погодину утром 21 февраля 1852 года, следует привести полностью, так как для России и мира оно является единственным на все времена документом, устанавливающим смерть Гоголя, ее обстоятельства и причины.

Спешу передать вам горестное известие: сего утра в 8 часов наш добрыий Николаий Васильевич скончался, был всё без памяти, немного бредил, по‑видимому, он не страдал, ночь всю был тих, только дышал тяжело; к утру дыхание сделалось реже и реже, и он как будто уснул, болезнь его обратилась в тифус; я у него провела две ночи, и при мне он скончался. В воскресенье будут похороны; и как жаль, что вас здесь нет, я поеду на похороны. Накануне смерти у Н.В.Гоголя был консилиум; его сажали в ванну, на голову лили холодную воду, облепили горчишниками, к носу ставили пиявки, на спину мушку, и всё было без пользы; очень жаль, что вас здесь нет. – Как-то вы доехали? говорят, дороги очень дурны. Прощаийте, любезнеийшиий Михаил Петрович, писать более не о чем и не могу, так меня это горе расстроило. Христос с вами.

От чего “как будто уснул” отставной коллежский асессор Николай Васильевич Гоголь, не имел представления никто. Дворецкий графа Толстого Александр Рудаков в отправленном тем же утром в полицейскую часть официальном объявлении о случившемся написал, что упокоился коллежский асессор, проживавший в доме Талызина Арбатской части в третьем квартале, “от одержимой его болезни”.

Дворецкий, как и граф, находился в затруднительном положении – смерти Гоголя не засвидетельствовал никто из врачей. У дворецкого, как и у графа, не было никакой возможности взять на вооружение хотя бы устное, исходящее от любого из медиков сообщение о том, по какой причине скончался знаменитый квартирант. И потому дворецкий, а вслед за ним и квартальный надзиратель, и частный пристав, и все должностные лица, которым положено было реагировать на уход из мира живых подданного Российской империи, создавшего “Мертвые души”, выражались различно. Одни сочиняли в казенных документах, что скончался он “от простуды”, другие писали, что умер “волею Божиею”.

Чтобы успеть, как и в предыдущий день, обследовать Гоголя еще до начала консилиума, Тарасенков “спешил приехать ранее консультантов, которые назначили быть в 10 (а Овер в 1 час)”.

Когда штаб-лекарь переступил порог дома Талызина в десятом часу утра, Гоголя, как он пишет, “уже одели в сюртук, в котором он ходил, уже положили на стол по обычному порядку и приготовились к панихиде”. Вместо обследования Тарасенков встал со свечкой в руках у стола среди скорбящих. “Я выслушал всю службу, – сообщает штаб-лекарь, – поклонился, поцеловал лоб и руку и с сокрушенным сердцем отправился на службу, вздыхая и стараясь разуверить себя, что не наяву видел я невозвратную погибель великого художника вместе с своими творениями!”

Удалось ли навестить дом Талызина в этот день – и во сколько? – Оверу, Клименкову, Альфонскому, Эвенису, – об этом нет никаких сведений. “Печальная весть в несколько часов разнеслась по городу”, – замечает штаб‑лекарь. Она могла дойти – и, скорее всего, дошла без задержки, – до именитых врачей. Визит каждого из них стоил 50 рублей – месячное жалование майора или коллежского асессора, – и у каждого из них была возможность решать, есть ли смысл ехать на Никитский бульвар, когда наниматель дома Талызина и благодетель Гоголя граф Толстой в их услугах уже не нуждается.

Впрочем, не имеет значения, состоялся или не состоялся визит светил медицины в дом, где уже служили панихиду и готовились к погребальной церемонии.

Для понимания того, в какой момент Гоголь мог умереть, гораздо важнее знать, в котором часу приехал 21 февраля 1852 года на Никитский бульвар и как долго снимал алебастровый слепок с лица Гоголя скульптор Николай Рамазанов – Nicolo Sincero (sincero — искренний, чистосердечный (итал.)), как он сам себя прозвал в Италии во времена своего знакомства там с Николаем Васильевичем.

Николо Рамазанов-Синчеро-Искренний обитал в Вечном Городе с 1843 по 1846 годы вместе с другими пенсионерами Императорской Академии художеств. Тогда будущий преподаватель скульптуры Московского училища живописи был гулякой и повесой, непременным участником всего, чем жила в свободное время та часть художников-стажеров, которая вызывала суровый гнев автора картины “Явление Мессии” Александра Иванова, – дружеских попоек, богемных кутежей с натурщицами, карточных игр (для которых часто, по свидетельству Иванова, собирались именно у Рамазанова), ночных купаний в фонтанах, хмельных ночевок в бесчувственном состоянии на римских мостовых.

Из Рима Николо Синчеро в конце концов был досрочно удален за стычку с Папской полицией. Но все же он успел стать персонажем легендарного группового портрета, сработанного французским светописцем Перро в его римском фотоателье на Via Pontefice в конце октября 1845 года. Рамазанов на этом дагеротипном снимке – второй слева; он в широкополой серой шляпе и темной блузе без рукавов поверх белой рубахи. Гоголь – в центре; он во фраке и жилетке, в полосатых брюках, с неизменной тростью в руках, которую умел виртуозно вращать проворными пальцами.

Это единственный фотопортрет Гоголя. Снимок был сделан через три месяца после того, как Николай Васильевич написал в завещании о возможности быть принятым за мертвого во время остановки пульса и замирания жизненных процессов.

Единственным из соотечественников, кто вспомнил 21 февраля 1852 года об этом завещании, был Синчеро.

VIII

Подробно рассмотрев в своих записках все диагнозы, ставившиеся Гоголю, и найдя их ошибочными, Тарасенков в конце концов вынужден был признать: “Из всего каталога болезней трудно назвать какую-нибудь одну, которая положительно объяснила бы смерть Гоголя: одна некропсия могла бы удостоверить нас в наших предположениях”.

Нельзя сказать, чем могла бы окончиться некропсия (патологоанатомическое вскрытие) тела Гоголя. Невозможно также предположить, на основании чьих исследований и заключений, констатирующих смерть, а главное – через какое время могли бы совершить соотечественники эту процедуру с телом автора “Мертвых душ”.

Даже спустя многие десятилетия, в советской России 1920-х годов, когда медицина накопила опыт и имела более широкие возможности для точной констатации смерти – от просвечивания рентген-лучами и наблюдения за движениями свободного конца длинной иглы, вколотой в мышцу сердца, до Проб Икра, т. е. введения под кожу или в небольшую вену раствора флуоресцеина для обнаружения кровотока (при его отсутствии красящее вещество не всасывается и не окрашивает кожу и белки глаз), – даже тогда во избежание умерщвления “мнимо умерших” на столе патологоанатома запрещалось по законодательно принятой в 1929 году инструкции проводить вскрытие трупа ранее, чем через двенадцать часов после констатации смерти врачом.

В тот день, когда англичанка Вагнер сообщила своему зятю, что “сего утра в 8 часов наш добрый Николай Васильевич скончался”, скульптор Рамазанов, судя по его словам, прибыл в дом Талызина на Никитский бульвар для снятия посмертной маски с лица усопшего “после обеда” – то есть примерно через шесть-семь часов от того часа, который сердобольная Елизавета Фоминична обозначила как час кончины Гоголя.

С собою Николо Синчеро взял своего формовщика Баранова, с которым много лет промышлял снятием масок с покойников, о чем оставил мемуары, не лишенные бравого балагурства.

Нотки этого балагурства звучат и в тех двух текстах Синчеро, на которых целиком основывается вся отважная исследовательская традиция считать страх Гоголя быть похороненным заживо вздором. Страх, выразившийся в первом пункте завещания, якобы навеян Гоголю в отрочестве вольнодумными профессорами Нежинского лицея, учившими, что воскресший Лазарь был на самом деле выведен Иисусом из летаргии, да чтением в зрелости специальных брошюр российского МВД, где описывались случаи ошибочного захоронения подданных империи, находившихся в состоянии обмирания.

Первый текст Николай Рамазанов создал, вероятно, сразу же после снятия с лица Гоголя алебастрового отпечатка. Во всяком случае именно в тот день – 21 февраля 1852 года, – когда он побывал с формовщиком Барановым в доме Талызина, он написал письмо лицейскому однокашнику Гоголя, писателю и драматургу Нестору Васильевичу Кукольнику:

Кланяюсь Нестору Васильевичу и сообщаю краийне горестную весть. Сего числа после обеда прилег я на диван почитать, как вдруг раздался звонок и слуга моий Терентиий объявил, что приехал г. Аксаков и еще кто-то и просят снять маску Гоголя. Эта нечаянность так поразила меня, что я долго не мог опомниться, хотя и вчера еще Островскиий, бывши у меня, говорил, что Гоголь крепко болен; но никто не ожидал такоий развязки. В минуту я собрался, взял с собою моего формовщика Баранова и отправился в дом Талызина, на Никитскиий бульвар, где у графа Толстого проживал Николаий Васильевич. Первое, что я встретил, – это была гробовая крышка малинового бархата… стало быть нет никакого сомнения уже, что мы лишились необыкновенного человека! В комнате нижнего этажа я нашел останки так рано взятого смертию.

В минуту вскипел самовар, был разведен алебастр и лицо Гоголя было им покрыто. Когда я ощупывал ладонью корку алебастра – достаточно ли он разогрелся и окреп, то невольно вспомнил завещание (в письмах к друзьям), где Гоголь говорит, чтобы не предавать тело его земле, пока не появятся в теле видимые признаки разложения, – после снятия маски можно было вполне убедиться, что опасения Гоголя были напрасны; он не оживет, это не летаргия, но вечныий, непробудныий сон! Хотя Гоголь во время болезни не хотел принимать лекарств, однако быть не может, чтобы он охотно расстался с жизнью. Худо закрытыий правыий глаз его светился каким-то мутным, оловянным цветом и как бы хотел еще раз посмотреть на жизнь.

В приступе необузданной искренности, который вдруг случился с Николо Синчеро по возвращении из дома Талызина, он дал против себя чистосердечные показания, которые давать, скорее всего, не собирался. Как явствует из письма, мысль о том, что Гоголь, возможно, не умер, а находится в состоянии, о котором сказано в его завещании, пришла в голову Синчеро только тогда, когда мягкий, но непроницаемый для дыхания алебастр уже был наложен толстым слоем на лицо автора “Мертвых душ”; когда материал уже успел затвердеть; и когда уже нужно было проверить степень готовности негатив-формы маски:

…был разведен алебастр и лицо Гоголя было им покрыто. Когда я ощупывал ладонью корку алебастра – достаточно ли он разогрелся и окреп, то невольно вспомнил завещание…

А далее Синчеро, еще не вникнув умом в суть написанного, заявляет:

…после снятия маски можно было вполне убедиться, что опасения Гоголя были напрасны; он не оживет, это не летаргия, но вечныий, непробудныий сон!

Действительно, очень мало было шансов, что Гоголь, в случае если он был в летаргии, вдруг оживет после действий Рамазанова и Баранова, лишивших его путем наложения на лицо алебастра всякой возможности дышать.

Вопрос о том, насколько редким может быть дыхание в состоянии vita minima, не имеет точного ответа, как и вопрос о количестве сердечных сокращений, – академик Павлов фиксировал два-три малозаметных удара сердца в минуту у крестьянина Ивана Качалкина, находившегося в летаргии с 1898 по 1918 год в условиях клиники; количество дыхательных движений было еще более редким – эти параметры индивидуальны и зависят не столько от продолжительности, сколько от глубины летаргического сна.

Ничего более определенного, чем сказанное Елизаветой Вагнер, которая отметила, что “дыхание сделалось реже и реже” в ту минуту, когда Гоголь “как будто уснул”, сказать невозможно.

Однако о времени, которое могли затратить Рамазанов и Баранов на снятие маски с лица Гоголя, можно составить достаточно точное представление. Оба привыкли работать быстро – так, чтобы им не успели помешать обеспокоенные родственники умершего, которые, по признанию Синчеро, стремились заглянуть в комнату, где снималась посмертная маска, и проверить, как обращаются с усопшим необычные мастера. “Приходится обмануть всю семью, незнакомую с процессом снимания масок, уверяя, что не буду касаться лица покоийника, которое, по мнению близких к умершему, может испортиться от алебастра”, – повествовал о ремесле Синчеро.

Из послания Кукольнику можно установить, что в случае с Гоголем был, во‑первых, использован именно алебастр, затвердевающий в отличие от гипса значительно быстрее – 5 вместо 20 минут, а во‑вторых, для получения смеси употребили горячую воду, “на котороий алебастр гораздо скорее стынет, нежели на сыроий”, как пишет сам Рамазанов.

Всё это позволяет предположить, что дыхание Гоголя, если оно не замерло полностью, оставалось заблокированным от 3 до 5 минут – душа могла отлететь, но могла и удержаться в теле, где теплилась “скрытая жизнь”.

Когда негатив‑форму маски сняли, Синчеро по какой-то причине, о которой он не сообщает Кукольнику, решил, что Гоголь “не оживет”. Свою убежденность он подкрепил лишь патетическими словами: “это не летаргия, но вечныий, непробудныий сон!” Больше он Нестору Васильевичу ничего не объяснял.

Однако во втором тексте, созданном сразу же вслед за первым и опубликованном в виде заметки в “Московских ведомостях” от 26 февраля 1852 года, Рамазанов, спохватившись, принялся менять показания.

Скоропалительно написанное и отправленное Нестору Кукольнику письмо уже было не вернуть, но исправить – резко и в то же время аккуратно, на манер передергивания карт – те моменты, которые могли ужаснуть гоголевского однокашника, а значит и широкую литературную публику, с которой был связан адресат, еще было возможно.

Заметка во многом повторяла письмо. Во вступительных фразах она практически полностью с ним совпадала – и в этом состояла тонкость перехода к новой версии событий. Здесь было всё, что было в письме, – и неожиданный звонок в дверь после обеда, и призвание старика Баранова, и отъезд в дом Талызина, и четверть часа езды на Никитский бульвар, и гробовая крышка у дверей. Но дойдя до главного – а главное состояло в том, в какую минуту Синчеро вдруг вспомнил о завещании, до или после наложения алебастра на лицо Гоголя и когда – до или после снятия маски – он “вполне убедился”, что Гоголь “не оживет”; дойдя до этих ключевых моментов, Синчеро все убийственные после поменял на спасительные до.

Когда я подошел к телу Гоголя, он не казался мне мертвым. Улыбка рта и не совсем закрытыий правыий глаз его породили во мне мысль о летаргическом сне, так что я не вдруг решился снять маску, – писал теперь Рамазанов, – но приготовленныий гроб, в которыий должны были положить в тот же вечер его тело, наконец беспрестанно прибывавшая толпа желавших проститься с дорогим покоийником, заставили меня и моего старика, указывавшего на следы разрушения, поспешить снятием маски, после чего с слугою, мальчиком Гоголя, мы очистили лицо и волосы от алебастра и закрыли правыий глаз, которыий, при всех наших усилиях, казалось, хотел еще глядеть на здешниий мир, тогда как душа умершего была далеко от земли.

Синчеро, вероятно, полагал, что в таком варианте описания случившегося он будет выглядеть безупречно. Ведь он задумался о возможной летаргии не после опрометчивых действий, способных привести к умерщвлению “мнимо умершего” с той же вероятностью, что и преждевременная некропсия. Нет, разумная “мысль о летаргическом сне” посетила голову осмотрительного Синчеро до наложения алебастра на гоголевское лицо. Более того, снять треклятую маску Синчеро решился “не вдруг” – он всматривался в гоголевскую “улыбку рта” и “не совсем закрытый правый глаз”; он колебался, он сомневался, потому что Гоголь “не казался мертвым”…

Всё представлялось теперь в ином свете. Но таково было свойство натуры Синчеро, что, скрывая правду за неправдой, он обнажал новую правду, которая требовала сокрытия.

Однако для дальнейших сокрытий Синчеро не хватило пристальности взгляда на написаное.

Слетевшая с пера правда состоит в том, что “следы разрушения”, которые обнаружились “после обеда” к приезду масочных дел мастеров, стоят у Синчеро на последнем месте в ряду причин, по которым он всё же решился наложить на лицо Гоголя алебастр. То, как выстроены причины в тексте, говорит о многом. Их даже можно пронумеровать для большей наглядности: “…я не вдруг решился снять маску; но 1) приготовленныий гроб, в которыий должны были положить в тот же вечер его тело, наконец, 2) беспрестанно прибывавшая толпа желавших проститься с дорогим покоийником, заставили меня и моего старика, указывавшего на 3) следы разрушения, поспешить снятием маски…”

Гоголя нужно было побыстрее уложить в гроб. Конечно. Во дворе талызинского особняка уже толпились люди; подъезжали одна за другой кареты; и никто, понятное дело, не вспоминал слов того, на кого хотели поскорее взглянуть в погребальном убранстве: “Будучи в жизни своей свидетелем многих печальных событий от нашей неразумной торопливости во всех делах, даже и в таком, как погребение…”

Торопиться ввиду первых двух причин – необходимости положить в гроб и нетерпения прибывающей толпы – Рамазанову казалось вполне естественным. Публика, читающая газету, поймет. Но вот ответственность за торопливость ввиду того, что тело Гоголя уже якобы разрушается, Рамазанов не стал брать на себя – переложил на старика Баранова. Синчеро сделал это тонко, упомянув “следы разрушения” мельком и приписав их обнаружение своему помощнику таким образом, чтобы было непонятно, видел ли эти “следы” сам Синчеро, пока в нерешительности рассматривал лицо Гоголя, который не казался ему мертвым, или Синчеро ничего не видел до указаний старика, и весь спрос с Баранова:

<приготовленный для Гоголя гроб и прибывавшая толпа> заставили меня и моего старика, указывавшего на следы разрушения, поспешить снятием маски…

В собственных свидетельствах – достоверных и недостоверных – Синчеро окончательно запутался, когда ему захотелось снабдить их подробностями. В обоих его текстах есть одна деталь – открытый правый глаз Гоголя. В газетном тексте Синчеро описывает, как они с формовщиком и мальчиком‑слугою закрывают этот всё еще желающий “глядеть на здешниий мир” гоголевский глаз. Синчеро ни за что не хотел расстаться с этой эффектной деталью своего повествования. Но именно она выдает еще одну правду, скрытую за неправдой – за утверждением скульптора, что он приехал с формовщиком в дом Талызина для изготовления слепка с лица Гоголя “после обеда”.

Разумеется, “печальная весть” слишком сильно всколыхнула всю Москву, чтобы кому-то было дело до того, во сколько именно скульптор снимал маску. Но все же так случилось, что не кто иной, как штаб-лекарь Тарасенков, делавший свои заметки по горячим следам, зафиксировал время работы Рамазанова над маской Гоголя в доме Талызина:

Я был в квартире Гоголя в десятом часу утра. Умершиий лежал уже на столе, одетыий в свое обыкновенное платье; над ним служили панихиду; с лица его снимали маску.

Тарасенков ясно и определенно говорит о двух процессах, происходивших в доме на Никитском бульваре в десятом часу утра – панихиде и снятии маски. Он только не указывает, в какой последовательности они происходили. Но последовательность можно установить благодаря показаниям Синчеро об открытом глазе Гоголя, который он закрыл с помощниками, приложив для этого немало усилий.

Чрезвычайно маловероятно, что панихиду стали бы проводить, оставив глаз усопшего открытым, чтобы он, смущая скорбящих, “светился каким-то мутным, оловянным цветом”. Глаз, скорее всего, был закрыт до начала обряда, который происходил между девятью и десятью часами утра. Тарасенков, который всматривался в лицо Гоголя, лежавшего на столе, пишет: “Долго глядел я на него. Мне казалось, что лицо его выражало не страдание, а спокоийствие, ясную мысль, унесенную с собою за гроб”.

Вряд ли “спокойствие” и “ясную мысль, унесенную с собою за гроб”, могло выражать лицо с открытым глазом, который “как бы хотел еще раз посмотреть на жизнь”.

Но даже если представить, что панихиду над Гоголем совершали, оставив открытым его глаз, то это не отменяет скрытой Рамазановым правды: скульптор и формовщик приступили к делу вовсе не “после обеда”, а примерно в 9:30–10:00. То есть через полтора‑два часа после того, как Гоголь – в 8:00 – был признан умершим.

Для чего Рамазанову понадобилось изменить время своего приезда в дом Талызина на “после обеда”, понять легко. Упоминать – даже вскользь – о том, что лицо Гоголя стало разлагаться уже в десятом часу утра, было просто невозможно: среди читающей газету публики могли быть и врачи-патологоанатомы. Мягкие ткани лица не могли разрушиться и к 14:00–15:00 – эти процессы проявляются лишь через сутки‑двое, – но всё же неопределенное время “после обеда” показалось Синчеро более подходящим, чтоб приписать обнаружение “следов разрушения” неразумному старику Баранову.

Легко также понять природу сообщения некоего Александра Костылева, безвестного сотрудника “Московских ведомостей”, не имевшего никакого отношения ни к снятию маски, ни к кругу друзей Николая Васильевича. Извещая о смерти Гоголя в письме от 9 марта 1852 года своего университетского товарища историка Петра Бартенева, газетчик среди прочего написал: “Сняли и маску, причем содрали несколько кожи с носа, но, кажется, первый бюст не удался; должны были, как говорили студенты, дежурившие при гробе, снимать другой раз”.

Слухов вокруг смерти Гоголя было множество. Любой из них моментально подхватывался и разносился, словно эхо, многократно отражаясь в обширной переписке современников. Но упоминания о содранной с носа Гоголя кожи при снятии маски нет больше ни в одном источнике, кроме письма Костылева. Впрочем, даже если бы Синчеро, неаккуратно отрывая в спешке от лица Гоголя алебастровую негатив-форму, повредил бы в любом месте кожу, это не имело бы никакого воздействия на лежащего перед ним Николая Васильевича – в состоянии vita minima отсутствует реакция на болевые раздражения.

Гораздо сложнее понять, что помешало Синчеро остановиться и потребовать, чтобы Гоголя тщательно обследовали квалифицированные врачи, после того как он вспомнил о летаргии, о гоголевском завещании и его охватили сомнения при виде автора “Мертвых душ”: “…он не казался мне мертвым”.

Было ли самое главное, что требовало от Синчеро усердного и пожизненного сокрытия, – конвульсия, стон, движение тела Гоголя, умирающего под алебастровой маской от асфиксии, или всё же таки Гоголь, в случае если “скрытая жизнь” не прервалась в талызинском доме, умер под толщей монастырской земли?

С уверенностью можно сказать одно – сиделка Вагнер, скульптор Рамазанов, формовщик Баранов и журналист Костылев не могут считаться теми лицами, которые установили смерть Гоголя.

Ответ же на поставленный вопрос знает теперь только дух Синчеро – где бы он ни находился – да дух самого Николая Васильевича на Небесах.

IX

Гроб с телом Гоголя друзья вынесли из талызинского особняка в темноте – в восемь часов вечера 22 февраля. До храма, в котором назначено было совершить отпевание, гроб несли на руках. Путь к церкви освещали факелами и свечами. Был легкий мороз. Лежал глубокий снег.

По обеим сторонам от процессии неотступно шли студенты, беспрестанно просившие, чтобы им дали понести гроб.

Помимо студентов и нескольких дежуривших на улице полицейских к шествию присоединились, не привлекая к себе внимания, чиновники секретного отделения канцелярии военного генерал-губернатора Москвы Арсения Закревского. Их присутствие было связано с “распрей”, возникшей еще во время панихиды, между западниками и славянофилами.

Отстаивая свои права на Гоголя, каждая из партий хотела самостоятельно “решать участь его тела”. Славянофилы требовали, чтобы отпевание происходило в доступной для простого народа приходской церкви Св. Семиона Столпника, что на Поварской. Западники настаивали на университетской церкви Св. Мученицы Татианы, считавшейся “аристократической и модной”. Славянофилы и западники “едва не дрались над его трупом”, сообщает писательница Елизавета Салиас-де-Турнемир, сестра драматурга Александра Сухово-Кобылина.

Генерал‑губернатор Закревский решил спор в пользу западников, распорядившись при этом обеспечить доступ в домовую церковь Московского университета, пока там будет находится тело Гоголя, для всех желающих проститься с ним. Но это не затушило “распрю”. Проигравшая партия была возмущена. Входивший в нее граф Александр Толстой в сердцах отказался оплачивать церемонию погребения. Все расходы взял на себя университет.

“Поссорились с Университетом Славянофилы, которые хотели из Университетскоий Церкви или же с квартиры похищать тело Гоголя в Приходскую Церковь”, – записал в дневнике профессор Федор Буслаев.

Сведения о возможном похищении тела Гоголя побудили Закревского прибегнуть к услугам своих секретных агентов, которым было приказано следить за происходящим “как при переносе тела Гоголя в церковь, так равно и до самого погребения”.

У Никитских ворот гроб наконец передали студентам, измучившимся от желания прикоснуться к домовине, заключавшей в себе драгоценное тело.

Гоголя не запирали в церкви на ночь. Он лежал в лавровом венке с букетом иммортелей в руках под сводами храма, остававшегося открытым днем и ночью. Студенты, сменяя друг друга, дежурили у гроба круглые сутки.

Две панихиды 23 февраля совершались при огромном стечении народа. По Большой Никитской не было проезда.

На отпевание 24 февраля съехалось еще больше людей. В церкви от тесноты никто не мог пошевелиться; невозможно было держать в руках свечи.

По окончании обряда протоиерей Михаил Богданов произнес надгробное слово. Когда после этого приступили к прощанию с усопшим, у гроба вдруг началось судорожное движение человеческих тел. Свидетельства очевидцев о том, что случилось, не оставляют сомнений. Случилась потасовка.

“Лавровыий венок разрывали на части, и счастлив был тот, кому удавалось воспользоваться хотя одним листочком на память о Гоголе”, – говорит писатель Василий Селиванов.

“При прощании лавровыий венок был растерзан на кусочки, всякому хотелось иметь хоть листок на память”, – вторит ему писатель Николай Павлов.

Не только за лавровый венец Гоголя – символ славы, – но и за символ бессмертия – букет иммортелей в его руках – завязался бой. Цветы были вырваны из рук Николая Васильевича. Один из участников потасовки у гроба, студент Евгений Феоктистов, будущий начальник высшего органа политической цензуры России – Главного управления по делам печати МВД – писал в Петербург Ивану Тургеневу, одаривая трофеем автора “Записок охотника”, с которым сердечно дружил:

Когда он лежал в гробу, то, как Вам известно, в руках его был букет иммортелеий. Во время прощания около гроба сделалась просто драка. Всякиий хотел не только проститься с ним, но и достать себе хоть ветку из его букета. Я достал одну ветку также, и вместе с портретом получите цветок с этоий ветки.

Около полудня на гроб наложили крышку. Когда университетские профессора вынесли его из церкви на паперть, он был тут же подхвачен студентами, которые не желали, чтобы гроб везли на колеснице. В сопровождении многотысячной толпы и сотен экипажей его понесли на руках за шесть верст на кладбище Свято-Данилова монастыря.

Студенту Феоктистову посчастливилось быть среди тех соотечественников, кто 24 февраля 1852 года в третьем часу пополудни опускал гроб с телом Гоголя в могилу – передавал эстафету тем, кому предстояло поднять…

Гоголь и элементарные частицы

Австрийский мыслитель Людвиг Витгенштейн сообщил миру в “Логико‑философском трактате” (1921) самую элементарную и самую универсальную языковую форму, которая способна “дать описание предложений любого знакового языка”.

Каким бы ни было предложение – утвердительным или отрицательным, простым или сложным, полным или неполным, внятным или невнятным; что бы оно ни содержало – ложь или истину, вымысел или реальность, страсть или безразличие, – словом, на какой бы манер и о каких бы событиях, состояниях и явлениях оно ни возвещало, включая сюда и отказ о чем бы то ни было возвещать, оно всегда будет оставаться в границах этой безграничной формы, которая вмещает в себя абсолютно всё.

На языке оригинала (немецком) форма выглядит так:

“Es verhält sich so und so”.

Ее русский эквивалент гласит: “Дело обстоит так-то”.

В трактате она носит название “самого общего предложения-формы”. То есть не только формы, некоей пустой матрицы, готовой к принятию и развертыванию в своих драматически непреодолимых рамках любого количества слов и смыслов, но и полноценного предложения. Мало того, по мысли Витгенштейна, именно это предложение сообщает нечто самое существенное и даже единственно достоверное о бытии мира: дело обстоит так-то.

Некоторые комментаторы и исследователи склонны рассматривать универсальное предложение-форму Витгенштейна как мельчайший и неразрушимый первоэлемент логики, как своего рода элементарную частицу “логической вселенной”.

В области духа и интеллекта, как видим, тоже велись и ведутся поиски своих электронов, протонов, нейтронов, частиц Юкавы и кварков.

В рамках рецензионной деятельности человечества неоценимый вклад в эти поиски внес в свое время и Николай Васильевич Гоголь, открывший универсальную, или самую общую рецензию-форму, которая, как и знаменитый логический первоэлемент Витгенштейна, поражает своей величайшей самодостаточностью, высокой ясностью и предельной простотой.

Открытие произошло случайно в 1836 году.

Какой-то неустановленный беллетрист, скрывавшийся под инициалами Я. А., написал и выпустил в Санкт-Петербурге отдельным изданием небольшую повесть. Содержание и сюжет ее не имеют для дела абсолютно никакого значения. Книга попалась в руки Николаю Васильевичу, который как раз в это время, проклиная жестокую петербургскую стужу (был февраль), согревал свою кровь регулярной работой – сочинением рецензий для “Современника”.

Гоголь добросовестно ознакомился с повестью, занес пером на чистый лист выходные данные издания и принялся обдумывать рецензию.

Никому не известно, конечно, какие мысли и чувства посещают открывателя за минуту до открытия. Быть может, Гоголю хотелось самым беспощадным образом распечь г-на Я.А., и он уже подбирал для этого в уме какие-нибудь желчные слова, сидя у окна и прислушиваясь к свистящему дыханию ненавистных морозов. Или, быть может, напротив, греясь у камина и вслушиваясь в ровное гудение огня, он думал о том, что недурно было бы и похвалить сочинение неизвестного автора. Но нельзя исключать и того, что повесть произвела на Гоголя такое впечатление, что он вовсе и не желал подходить к ней с прямыми оценками, а намеревался выстроить на ее примере ряд рассуждений об отечественной литературе, которые, в свою очередь, обещали породить еще целый ряд заманчивых рассуждений. Ему, может быть, уже приходили на ум и некоторые фразы для такого строя рецензии; они разрастались, сгущались, наплывали одна на другую, словно подвижные февральские тучи, и разглядеть за ними ту крохотную драгоценность, ради которой Провидение свело его с книгой загадочного Я.А., уже не было никакой возможности. Как вдруг всё рассеялось, всё прояснилось. И Гоголь отчетливо увидел ее, эту элементарную частицу “литературно-критической вселенной”.

Он увидел рецензию, которая поразила его своей предельной краткостью и неоспоримой объективностью. Это и была самая общая рецензия-форма, открывшаяся Гоголю во всем своем совершенстве и законченности. В качестве формы она была применима к любому новорожденному литературному произведению, каким бы оно ни было и о чем бы ни говорило. В качестве рецензии как таковой она сообщала о жизни произведения нечто самое существенное.

Гоголь быстро ее зафиксировал.

Вот она:

Убийственная встреча, повесть Я. А. СПб. 1836 г., в тип. Артил. департ. Воен. Мин. в. 8, 113  стр.

Эта книжечка вышла, стало быть, где-нибудь сидит же на белом свете и читатель ее.

Примечания

1

Здесь и далее курсив мой. – В.О.

2

Мемуарные сведения об эксгумации останков Гоголя, кроме полученных автором лично от прямых потомков участников события, содержатся в следующих источниках: Носов В.Д. (Петр Паламарчук). Ключ к Гоголю. London: Overseas Publications, 1985; Алёхин Ю. Интервью // Русский Дом. 2000. № 4; Шокарев С., Земенков Б., Ястржембский Д. Гоголь в Москве: сборник. М.: Алисторус, 2011; Полонский В. Моя борьба на литературном фронте: Дневник. Май 1920 – январь 1932.

Content

Владислав Отрошенко
Гоголиана. Фантасмагория в тринадцати новеллах

Предуведомление к новому изданию

Гоголь и паспорт

Гоголь и рай

Гоголь и воздух

Гоголь и ад

Гоголь и призрак точки

Гоголь и Гоголь

Гоголь и смерть

Гоголь и кошка

Гоголь и второй том

Гоголь и болезни

Гоголь и хорунжий

Гоголь и летаргический сон

Гоголь и элементарные частицы

Примечания