Андрей Воронин

Масонская касса

Глава 1

Запоздалая зима оказалась неожиданно суровой, словно обрушившиеся во второй половине февраля обильные снегопады и пришедшие им на смену трескучие морозы изо всех сил стремились наверстать то, что было упущено в декабре и январе. Опрометчиво брошенные у бровки тротуара старые автомобили на долгие недели оказались погребенными в толще смерзшихся до каменной твердости грязно-серых сугробов, и их лысые летние покрышки намертво вросли в темный городской лед. Свирепо рычащие и отчаянно воняющие соляркой снегоочистители проползали мимо них и, будучи не в силах убрать от бордюров эти надежно защищенные правом личной собственности ледяные могилы, наваливали на них все новые и новые груды грязного снега, превращая их в подобия скифских курганов — таких, какими эти курганы могли бы быть, живи скифы на Чукотке. Курганы эти, черные от городской копоти, серо-коричневые и ноздреватые из-за напластований песчано-солевой смеси, бесполезные настолько, что к ним даже нельзя было прилепить штрафную квитанцию за парковку в неположенном месте, казались вечными и незыблемыми; точно зная, что на самом деле это далеко не так, случайный прохожий, заметив выступающий из смерзшегося снегового монолита уголок ярко окрашенной крыши или тронутый ржавчиной хромированный бампер какой-нибудь заслуженной «копейки», не мог отделаться от мысли, что если замеченный им автомобиль когда-либо и откопают, то сделают это не московские коммунальные службы, а археологи грядущего четвертого тысячелетия.

Однако, какой бы беспросветной ни казалась повисшая над городом в конце февраля серая морозная хмарь, разоритель снежных курганов уже был недалеко и готовился к победоносному вступлению в продрогшую Москву. По ночам морозы были еще крепки, а днем солнце если и выглядывало из-за туч, то лишь ненадолго, но сугробы каким-то непостижимым образом все равно таяли.

В эту нестойкую, переломную пору в преддверии первых весенних оттепелей по пустынной аллее медленно катился, громко хрустя ледяной крошкой, покрытый белесыми разводами соли «мерседес». Кое-как расчищенная дорожка между высокими, намертво схваченными коркой наста сугробами была узкой, всего на полметра шире машины, но водитель, пожилой, кряжистый и немногословный, ничуть не переживал по этому поводу. Ему доводилось водить машину и в снежный буран, и по сугробам, и в паводок, когда пол кабины покрывала мутная ледяная вода, и сквозь огонь, под градом пуль и осколков. Не многие из автомобилей, которыми он прежде управлял, дожили до списания «по возрасту»; чаще всего они погибали насильственной смертью, и каждое такое происшествие оставляло на теле водителя памятную отметину — шрам от ожога, пореза или пулевого ранения. Случалось, и не раз, что вместе с автомобилем погибал пассажир, а водитель, пройдя сквозь огонь, обнаруживал, что вывез из пекла труп (а бывало, что и не один). Короче говоря, перспектива забуксовать в снегу посреди огромного мегаполиса или содрать с полированного борта немного краски, задев им обледеневший сугроб, вряд ли могла напугать этого человека.

Его пассажир производил впечатление человека, привыкшего быстро принимать решения и отдавать приказы, которым окружающие повинуются мгновенно и беспрекословно. Или чиновник очень высокого ранга, или генерал — один из тех, кто последний раз выходил строевым шагом на плац, чтобы получить лейтенантские погоны, и кто надевает мундир примерно раз в десять лет.

— Стой, — негромко приказал пассажир.

Аллея, просматривавшаяся метров на двести, до ближайшего поворота, по-прежнему была пустынна, но водитель, не рассуждая, плавно, с осторожностью утопил тормозную педаль. Он отлично помнил, что тормоза «мерседеса» оснащены антиблокировочной системой, практически полностью устраняющей риск скольжения юзом, но по-прежнему доверял своим ощущениям больше, чем самой хитрой и надежной технике.

Машина остановилась. Лицо у пассажира было хмурое, как будто ему хотелось проворчать что-нибудь недовольное или хотя бы просто закряхтеть, но он сказал только: «Вернешься на это место через двадцать минут» — и вылез из нагретого, приятно пахнущего натуральной кожей и освежителем воздуха салона на мороз. Голова у него была непокрыта. Водитель оценил не сулящее ничего доброго выражение лица начальника, прикинул, каково это — в таком возрасте провести двадцать минут без шапки на морозе, — и решил рискнуть. Перегнувшись через спинку, он нашарил на заднем сиденье шапку — видавшую виды, когда-то довольно дорогую ушанку, начавшую терять мех примерно тогда же, когда ее хозяин волосы, то есть уже давненько.

— Шапку забыли, товарищ генерал, — сказал он почти жалобно, опустив стекло и протягивая шапку в окно.

— Спасибо, Иваныч, — коротко произнес генерал, нахлобучил шапку на голову и отвернулся. Настроение у него действительно было не из лучших.

Водитель подавил вздох, нажал на кнопку стеклоподъемника и дал задний ход. Окутанная рваными клочьями белого пара из выхлопной трубы машина, пятясь и недовольно подвывая движком, скрылась за дальним поворотом аллеи. Генерал даже не оглянулся. Засунув руки в карманы длинного кашемирового пальто, он неторопливо зашагал вперед. Мелкие ледышки хрустели под ногами, дыхание паром вырывалось изо рта. Ноги в тонких кожаных туфлях почти сразу начали мерзнуть, свежевыбритые щеки пощипывало, но в сыром холодном воздухе уже угадывалось дыхание весны — пока что едва уловимое.

Человек возник посреди аллеи в пяти шагах от генерала словно бы ниоткуда. Произошло это, как всегда, внезапно и беззвучно; генерал этого ждал, но ему все равно было трудно отделаться от привычного ощущения, что его визави знается с нечистой силой и только что у него на глазах материализовался прямо из повисшей над землей сыроватой морозной дымки.

— Бонжур, мон женераль! — явно дурачась, воскликнул этот тип. Темные солнцезащитные очки, которые он носил, не снимая даже в такую вот пасмурную погоду, как всегда, мешали разглядеть выражение его глаз. Генерал вдруг почувствовал, что видеть это выражение ему сейчас важно, как никогда. — Какая приятная неожиданность! Какими судьбами?..

— Перестань паясничать, — с напускной строгостью сказал ему генерал. — Хороша неожиданность! Как будто это не ты назначил мне встречу… Кстати, неужели для этого нельзя было найти местечко потеплее?

Пожав друг другу руки, они плечом к плечу медленно двинулись по аллее. Генерал заметил, что ледяная крупа, продолжая громко хрустеть под его туфлями, не издает ни звука, когда по ней ступает его спутник.

— Местечек потеплее в этом городе сколько угодно, — делаясь чуточку серьезнее, согласился человек в темных очках. — Помните анекдот, где один еврей жаловался на русских: они-де захватили себе все теплые местечки — все котельные, литейные и прочие горячие цеха, а бедному еврею достался неотапливаемый склад?..

— Твои намеки, Глеб Петрович, иногда бывает трудно понять, — морщась, проворчал генерал. — А уж про твои шутки я вообще не говорю. Чувство юмора у тебя чем дальше, тем специфичнее…

— Тоньше, — поправил Сиверов. — Видимо, оно уже истончилось настолько, что окружающие перестали его замечать…

— Вот-вот, — с иронией поддакнул генерал. — Так к чему эта сказочка про замерзшего еврея?

— К тому, — с готовностью откликнулся Слепой, — что в тепленьких местечках уютно не только нам с вами, но и тем нехорошим людям, которым до смерти охота узнать, о чем мы с вами секретничаем.

— А ты намерен секретничать?

— Разумеется. Я, конечно, соскучился, но не до такой степени, чтобы ставить из-за этого под угрозу срыва всю операцию.

— Хочешь сказать, что у тебя была веская причина назначить мне встречу в обход обычных каналов связи?

— Так точно, — теперь его голос звучал сухо и деловито. — Развитие ситуации ускорилось, Федор Филиппович. Не знаю, что послужило причиной, но, кажется, меня готовы принять на работу.

— Вот как?

Уловив в голосе генерала искреннюю заинтересованность, агент по кличке Слепой печально улыбнулся.

— Так точно, — повторил он. — Осталась самая малость: доказать, что я тот, за кого себя выдаю, то есть профессионал высокого класса.

— Иными словами, ты должен провести акцию, — проворчал генерал. — Черти, моего слова им уже мало!

— В том-то и дело, — с наигранным сожалением подхватил Слепой. — У меня сложилось впечатление, что они вам не очень-то доверяют. Я бы даже сказал, совсем не доверяют.

Генерал остановился. Темные очки, из-за которых его лучший агент получил свое прозвище, оставались непроницаемыми. В них отражалось низкое серое небо, путаница голых ветвей и на этом фоне — уменьшенная, искаженная выпуклостью линз фигура Федора Филипповича, из-за нахлобученной на голову старой ушанки похожая на странный, нелепый гриб, который, не дожидаясь лета, вырос прямо среди февральских сугробов.

— Так, — сказал он после паузы, и темные линзы бесстрастно отразили движение его губ вместе с сорвавшимся с них облачком пара. — Ах, я, старый болван! Ведь можно было, кажется, догадаться!

— Только не надо говорить, что это уже не в первый раз, — обманчиво ровным голосом попросил Слепой. — Тогда все было по-другому.

— Да, — согласился генерал, — тогда все действительно было по-другому. Ну что же… Черт, я даже не знаю, что сказать! Полагаю, предлагать тебе пересмотреть решение бесполезно…

— Абсолютно, — кивнул Слепой.

— И тем более бесполезно давить на жалость, — предположил генерал.

— Бесполезно, — снова кивнул собеседник. — Мне, конечно, будет очень неприятно… черт, что я говорю, мне и так очень неприятно! Но беда в том, что дела это никоим образом не меняет.

— Естественно, — вздохнул генерал. — Но почему ты просто не отказался?

Слепой пожал плечами.

— А смысл? Мой отказ мало того, что не спасет вас, так еще и меня заодно погубит. Вы ведь их знаете!

Генерал слабо улыбнулся.

— Фраза, достойная настоящего профессионала, — заметил он. — Раньше ты так не рассуждал.

— Вы все-таки пытаетесь давить на жалость, — констатировал Слепой.

— Ну, не соревноваться же мне с тобой в скорости и меткости стрельбы!

— Да, это ни к чему. Богу помолиться — и то было бы полезнее. Словом, простите меня, Федор Филиппович. Вы же понимаете, в этом нет ничего личного…

— Понимаю, — сказал генерал Потапчук и вдруг, изо всех сил оттолкнув его, бросился бежать, на бегу пытаясь выхватить зацепившийся за что-то пистолет.

Это не только было бессмысленно, но еще и довольно жалко выглядело. Морщась от неловкости, которую испытывал в данный момент за своего бывшего начальника, пожилого, солидного человека, совершенно потерявшего лицо от животного страха смерти, Слепой вынул из-за пазухи пистолет, оттянул ствол, неторопливо прицелился и нажал на спуск. Выстрел прозвучал, как негромкий хлопок в ладоши, генерал Потапчук споткнулся на полушаге и, широко взмахнув руками, упал лицом вниз.

Слепой быстро подошел к нему, остановился над распростертым на скользкой зимней аллее телом и, не торопясь, но и не медля, с холодной деловитостью истинного профессионала произвел контрольный выстрел в затылок. Тело в черном кашемировом пальто судорожно дернулось и замерло, распластавшись на земле, как пустой мешок. Убийца перешагнул через него и, равнодушно отбросив носком сапога свалившуюся с головы генерала старую ушанку, быстро зашагал прочь, в сторону, противоположную той, куда уехала генеральская машина.

Была пятница, двадцать третье февраля; до пожара в шахте оставалось чуть меньше пяти месяцев, а до самой шахты было что-то около семисот километров.

* * *

— Двадцать третье февраля, — проворчал Клещ, понемногу притормаживая и сквозь забрызганное дорожной грязью ветровое стекло вглядываясь в правую обочину. — Нормальные люди водку жрут и от телок подарки принимают, а мы, как эти… Ну, где тут этот поворот?

— До поворота еще с километр будет, — сообщил ему Диван, запуская руку под белый маскировочный балахон и роясь в кармане непромокаемого австрийского лыжного комбинезона на гагачьем пуху. — А что до водки, — продолжал он менторским тоном, — так нынче, чтоб ты знал, в моде здоровый образ жизни.

С этими словами он выудил из-под балахона сигарету, сунул ее в зубы, чиркнул колесиком бензиновой зажигалки и с огромным удовольствием задымил.

— Факт, — поддержал его с заднего сиденья Кисель. — Вот у нас в Москве, в Ботаническом саду, два академика недавно поставили эксперимент…

Кисель был коренной москвич, а в здешних краях отсиживался, что называется, пока дома не уляжется пыль. Пыль эта, поднятая им при неизвестных никому, кроме самого Киселя, обстоятельствах, висела в воздухе уже второй год, и чувствовалось, что это продлится еще довольно долго, — во всяком случае, о возвращении Кисель пока не заговаривал. Бог знает что думал по этому поводу сам Кисель, но здесь он пришелся ко двору, и на его скорейшем отъезде никто особенно не настаивал.

— Какой еще эксперимент? — недовольно буркнул Клещ, который любил выпить в праздник и не любил водить автомобиль по скользким зимним дорогам.

— А они всю весну, прямо с первого марта и до конца мая, поливали березу водкой, — самым серьезным тоном сообщил Кисель.

— Чего только люди от большого ума не придумают! — искренне огорчился простодушный Клещ. В недалеком прошлом он был боксером среднего веса; с чувством юмора у него было не ахти, но в данный момент его руки были намертво прикованы к баранке, так что языкастый Кисель ничем не рисковал. — Лучше б они эту водяру бомжам отдали, уроды… Ну, и что из этого вышло?

— Ну, как «что»? — Отражение Киселя в зеркале заднего вида пожало плечами. — А сам-то ты как думаешь — что? Почки отвалились — вот что!

Диван поперхнулся дымом; молчаливый Малина, деливший с Киселем заднее сиденье, коротко фыркнул и снова отвернулся к окну, за которым по-прежнему не было ничего, кроме черно-белой пестроты заснеженного, по пояс утонувшего в сугробах густого хвойного леса. На спидометре намоталось еще добрых триста метров, прежде чем Клещ переварил услышанное «научное» сообщение.

— Закопаю урода! — пообещал он, всем телом оборачиваясь назад и делая вид, что собирается ударить с сильно преувеличенным испугом забившегося в угол Киселя пудовым костлявым кулачищем.

Машина опасно вильнула, и Клещ был вынужден сосредоточить свое внимание на дороге.

— Где-то здесь, — сквозь клубы дыма проговорил Диван, когда все отсмеялись.

— Сам вижу, — проворчал Клещ, опять снижая скорость.

Справа промелькнул залепленный снегом треугольник дорожного знака, предупреждавшего о приближении к пересечению с второстепенной дорогой, а потом показалась и сама дорога — узкий, с обеих сторон огороженный высоченными смерзшимися сугробами съезд на лесной проселок. Клещ еще сильнее придавил тормозную педаль, почти остановив машину, переключился на первую передачу и под размеренное щелканье реле указателя поворота аккуратно съехал с шоссе. Правое переднее колесо сразу же угодило в глубокую ледяную колдобину, и в багажном отсеке дружно брякнули сваленные в кучу лыжи.

Этот характерный звук снова привел оттаявшего было Клеща в мрачное расположение духа, напомнив, что в конце пути их ждет занятие куда менее приятное, чем вышибание чьих-нибудь мозгов.

— Двадцать третье февраля, — мрачно повторил он.

— Февра-бля, — поправил с заднего сиденья неугомонный Кисель.

— Во-во, — еще мрачнее буркнул Клещ. — Во, дает Губа! Такой большой, а в сказки верит…

— Во-первых, не Губа, а Константин Захарович Губарев, — снова беря менторский тон, который очень хорошо ему удавался, поправил Диван. — Вряд ли единодушно избранному мэру нашего родного города понравится, что один из его ближайших помощников лепит ему какую-то собачью… да нет, что я говорю! — не собачью, а прямо-таки уголовную кличку!

К концу этой тирады тон у него был уже не менторский, а в высшей степени ернический, однако Клещ все-таки счел своим долгом оскорбиться.

— Беги, — проворчал он, — стучи, покуда кто-нибудь не обскакал.

— Об этом надо подумать, — задумчиво произнес Диван, заслужив быстрый косой взгляд Клеща. — Я вот не помню, есть у нас в Уголовном кодексе статья за недонесение? Раньше, кажется, была, а как сейчас, не знаю…

Дорога, по которой они теперь ехали, представляла собой две узкие, укатанные и разъезженные до стеклянного блеска колеи, которые, извиваясь, как парочка мучимых несварением желудка удавов, вели куда-то в глубь заснеженного леса, накрывшего собой никем толком не считанные тысячи гектаров и где-то на востоке плавно переходящего в точно такой же лес, по неизвестным причинам именуемый уже не лесом, а тайгой. Колеи эти были обильно закапаны черным, как сырая нефть, моторным маслом и усеяны щепками, опилками и кусками коры, из чего следовало, что где-то неподалеку ведутся лесоразработки. Это обстоятельство немного примирило недалекого, но рассудительного Клеща с тем, что его заставили работать в праздник: перспектива в разгар буднего дня повстречаться в этой ледяной мышеловке с трелевочным трактором или хотя бы лесовозом ему совсем не улыбалась. Ведь так и будешь пятиться раком до самого шоссе — не в сугроб же сворачивать!

— И потом, — рассудительно произнес Диван, развивая затронутую Клещом тему, — сказка — ложь, да в ней намек…

— Какой еще, на хрен, намек? — презрительно перебил его не верящий в Деда Мороза Клещ. — Какой-то клоун, вроде нашего Киселя, байку сочинил, а мы теперь из-за него задницы будем морозить…

— Сам ты клоун, — не остался в долгу Кисель.

— Не спеши, Клещ, — миролюбиво произнес Диван. — Ты, может, не в курсе, но мы с тобой тут не первые. В позапрошлом году где-то тут трое Зиминых пацанов без следа сгинули, а в прошлом Костыль со своей бригадой сюда сунулся, и больше их никто не видел…

— Ну?! — изумился простодушный Клещ. — А я-то думал, что Костыля наш Губа… в смысле Константин Захарович, того… прибрал… Во, думаю, тезка тезку примочил!

— А ты меньше думай, старина, — посоветовал мстительный Кисель, явно не простивший Клещу «клоуна». — Это не твой профиль. Сам же видишь, хреново это у тебя получается.

— Закопаю, — далеко не в первый и даже не во второй раз пообещал Клещ.

— Так что, как видишь, намек в сказочке все же имеется, — спокойно закончил Диван. Он нажал на вмонтированную в ручку двери кнопку, слегка опустив стекло, и выбросил в заснеженный лес окурок. Его широкое лицо было задумчивым, уголки полных губ опустились; глядя на него, можно было подумать, что его и впрямь волнует судьба потерявшихся где-то в здешних краях братков. — Люди-то пропадают! Про всяких грибников-ягодников и прочих охотников я не говорю, но Костыля-то ты знал! Он ведь даже за пивом без шпалера в кармане не выходил!

— Говорят, тут стояла дивизия РВСН, — неожиданно подал голос Малина, которого раньше звали Глухонемым, а в Малину переименовали только потому, что Губе, то есть Константину Захаровичу, было трудно выговорить его прежнюю кличку.

— Она и сейчас тут стоит, — откликнулся Клещ, который в силу своей недалекости не придал должного значения такому феномену, как заговоривший Малина. — Ну и что?

— Говорят, в восьмидесятых ее сильно сократили, — к немалому удивлению присутствующих (исключая Клеща, разумеется), продолжал Малина. — По ОСВ-два.

Никто ничего не понял, но ясность совершенно неожиданно внес Кисель.

— Ограничение стратегических вооружений, — пояснил он. — Был такой договор между Союзом и Штатами. Даже два договора.

— Да, — сказал Малина. — Так вот, тогда здесь стояли ракеты «СС-20», а они как раз подпадали под условия этого договора. Ну, наши вывезли все что положено, а шахты просто замаскировали — короче, так, чтоб в случае чего в них оставалось только по новой опустить эти самые ракеты, и все в ажуре…

— Ха! Наших не проведешь! — с апломбом заявил патриотичный Клещ.

— Да, — с прежней обезличенной интонацией повторил Малина. — Только американцы прислали комиссию, и шахты все-таки пришлось взорвать.

— Суки, — крутя баранку, констатировал Клещ.

— Да, — снова повторил Малина, и Кисель, не удержавшись, фыркнул в ладонь. — Так вот, — продолжал Малина, и в его голосе чувствовалась торопливость человека, дотащившего тяжеленный мешок до места назначения и почти бегом преодолевающего последние метры, чтобы, свалив с плеч непосильный груз, наконец-то вздохнуть с облегчением, — оборудование-то взорвали, а шахты до сих пор тут. Травой заросли, кустами, а которую поваленным деревом накрыло… Короче, получилось что-то вроде замаскированных волчьих ям. Шагнул — и нет тебя.

Секунд десять в машине царила почтительная тишина, нарушаемая только едва слышным гудением мотора, ударами шин о неровности дороги да хрустом то и дело попадающих под колеса веток.

— М-да, — задумчиво произнес по истечении этой паузы Диван. — Видал я по телеку эти ракеты. Здоровенные, суки, как я не знаю что. В такую шахту навернуться — это тебе не хрен собачий. «Отче наш» в полете прочитать, конечно, не успеешь, но «Мама!» крикнуть можно, причем со вкусом…

— Не дай бог, — поддержал его Клещ. — Прикинь, если вот так нырнуть и в живых остаться. Валяйся там, на дне, с переломанными костями, ори благим матом, а кругом одни долбаные деревья… Надо будет первым делом слеги вырубить, — заключил он, — чтоб дорогу перед собой щупать. Имел я в виду такие праздники…

Кисель вдруг засмеялся — не хмыкнул скептически, не фыркнул, а нагло заржал в полный голос. Такое поведение с его стороны было довольно странным и даже оскорбительным: ему, пришлому человеку, мало того — москвичу, в данной ситуации подобало бы благоговейно внимать рассказам старожилов, а он вместо этого гоготал, как гусь.

— Ты чего, дружище? — перекрутившись на сиденье винтом, участливо осведомился Диван. — На «ха-ха» пробило?

— Слышал я эту байку, — прекратив ржать, неожиданно спокойно сообщил Кисель.

— Где это ты ее слышал? — мужественно выпячивая челюсть, с неприязнью поинтересовался Клещ. — В Москве своей, что ли?

— Именно, что в Москве. Дома, на кухне, за пузырем портвейна. То есть это мой брательник с батей за пузырем сидели, а мне тогда лет десять было, что ли… Ну да, точно, десять! Я своего брата на десять лет младше, — объяснил он, — а братуха мой в РВСН срочную тянул, и как раз тут, у вас, на «Десятой площадке».

Остальные переглянулись. Место, с легкой руки военных называемое «Десятой площадкой», было им отлично известно. Это была расположенная в основательно заболоченном лесу, километрах в двадцати от города, воинская часть, на территории которой располагался штаб дивизии ракетных войск стратегического назначения. Туда было очень легко попасть, просто протянув мелкую купюру в окошечко кассы городского автовокзала и сказав: «Один до "Десятой площадки"». После этого, если вы не передумали, вам надлежало сесть в рейсовый «пазик», и по истечении двадцати минут — опля! — вы оказывались прямо перед украшенными жестяными пятиконечными звездами воротами КПП. Через КПП гражданских, ясное дело, не пускали, но в бетонном заборе хватало проломов, через которые при очень большом желании можно было протиснуться даже на машине. Старики, например, рассказывали, что в голодные восьмидесятые, не говоря уже о девяностых, когда в магазинах было шаром покати, предприимчивые горожане наладились мотаться на «Десятку» за вареной колбасой, которой свободно торговали в военторге. За полтора года об этом мог узнать даже уроженец этой их Москвы…

— Служил он на «Десятке», — с насмешкой продолжал Кисель, безжалостно попирая ногами самолюбие аборигенов, — с восемьдесят третьего по восемьдесят пятый. А в карантине, сразу после призыва, целый месяц куковал на «Шестнадцатой». Было там тогда две казармы, причем одна из них, как говорится, без окон, без дверей, штабная халупа и столовка. Ракеты, которые обслуживала эта площадка, уничтожили как раз в рамках выполнения ОСВ-2, вот ее и приспособили под карантин для новобранцев. Так вот, чтоб вы знали, эту байку про шахты, в которые можно провалиться, придумали тогдашние сержанты, чтоб молодежь домой, к мамке, сдуру через лес не бегала. А то разбредутся кто куда, ищи их потом, дебилов… А ракетная шахта — это знаете что? Это периметр, проволока в три ряда — сигнализация, потом под током в двадцать киловольт, на которой даже слон живьем зажарится, а дальше простая колючка. А за колючкой — такой, блин, насыпной холмик, а на холмике — дот с крупнокалиберным пулеметом, а в доте — солдатики, которых на всю смену, на половину трахнутой недели, снаружи запирают, чтоб в самоволку не бегали. Так кем надо быть, — возвысив голос, поинтересовался он, — чтобы всей этой хренотени не заметить?!

— Да пошел ты, — после продолжительной паузы произнес Клещ.

Прозвучало это неубедительно, поскольку рассказ Киселя произвел определенное впечатление даже на него.

— Вот я и говорю: дыма без огня не бывает, — заметил Диван. — Люди-то пропадают!

— Так что же, — собравшись с мыслями, саркастически осведомился Клещ, которому до смерти не хотелось вставать на лыжи, — их леший, что ли, крадет? А может, нечистая сила, которая тут, это… клад стережет?

— А вот за этим, — опять беря привычный менторский тон, сказал ему Диван, — уважаемый Константин Захарович нас сюда и послал. Затем, чтобы выяснить, какая это такая тут нечистая сила завелась… Так что, Клещ, если тебе что не по нутру, с претензиями обращайся прямо к Губе… к Константину Захаровичу. Телефончик дать?

— Да пошел ты, — повторил Клещ. Телефончик Константина Захаровича у него имелся и без Дивана, и что это такое — обращаться к Губе с претензиями, — он знал очень даже хорошо, поскольку сам неоднократно отстреливал головы лихим парням, которым это было неизвестно. Лыжной прогулки по зимнему лесу было не миновать, и это, между прочим, Клещ знал заранее, еще до начала разговора, который представлял собой не что иное, как беспредметную дорожную болтовню.

Они проехали мимо свежей просеки, где среди пней и перемешанного с опилками грязного снега торчал, накренившись и слепо уставив в сторону дороги заиндевевшее плоское рыло, оранжевый трелевочный трактор. Вскоре после этого дорога сделала очередной крутой поворот и кончилась, превратившись в белую, как праздничная скатерть, полосу снежной целины, обозначенную черной щетиной заметенных доверху кустов и кое-где пересеченную извилистыми цепочками следов — птичьих, заячьих, а может, и лисьих.

Клещ остановил машину, заглушил двигатель и, не особо стесняясь в выражениях, предложил пассажирам покинуть салон транспортного средства. Пассажиры не пришли в восторг от его предложения, однако даже выросшему на московском асфальте Киселю было ясно, что покинуть салон придется: как ни крути, а «хаммер» — не вертолет, и полный привод с высокой подвеской, помноженные на то, что в народе зовется понтами, увы, решают не все и не всегда.

Они разобрали снаряжение и выкурили по сигарете, стоя у распахнутых настежь дверей багажного отсека. Лыжи — охотничьи, короткие и широкие, подбитые снизу мехом, — торчали рядышком в сугробе, образуя что-то вроде короткого кривого частокола; белые балахоны были на полтона светлее схваченного поверху ледяной коркой снега. Каждый имел при себе по карабину «сайга» с хорошей оптикой; они бы взяли автоматы, но с автоматами на охоту не ходят, а им надо было сойти за охотников. То. что не вписывалось в создаваемый образ — например, пистолеты и гранаты, — было припрятано так, чтобы не бросаться в глаза и в то же время постоянно находиться под рукой. С таким арсеналом — четыре скорострельные «сайги», два «Макарова», модный девятимиллиметровый «глок» и залуженная «тэтэшка» плюс восемь гранат, по две на каждого, — да еще в такой компании любой из присутствующих не побоялся бы вломиться в гущу даже самой крутой разборки. Предстояло же им всего-навсего пройти километров десять на лыжах по застывшему в мертвой тишине зимнему лесу, подышать свежим воздухом, размяться, а по возвращении доложить хозяину обо всем, что удалось увидеть во время прогулки.

Несмотря на мрачные легенды, которые рассказывали об этом месте, никто из них не рассчитывал увидеть тут что-либо заслуживающее внимания. Им мог повстречаться дятел, снегирь, какой-нибудь неосторожный заяц или даже лисица; о встрече с волком можно было только мечтать, поскольку такая встреча дала бы пищу для разговоров не только с хозяином, но и с пацанами, которые сейчас наверняка пили водку по случаю двадцать третьего февраля и от души потешались над теми, кому предстояло встретить этот праздник в снегу по самое «не балуйся». Все прочие встречи — например, с нечистой силой, которая крадет людей, — относились к разряду маловероятных, и это было еще очень мягко сказано. Говоря по совести, никто из них по-настоящему не понимал, какого дьявола они тут ищут, и не верил, что здесь можно вообще хоть что-нибудь найти. Было бы хоть лето — принесли бы Губе с полведра грибов или шапку ягод, а так… Еловых шишек, что ли, насобирать?

Они втоптали окурки в снег, встали на лыжи и гуськом двинулись в лес, по ходу дела вспоминая давно и, казалось бы, навсегда забытую за ненадобностью науку передвижения по сугробам на двух обструганных досках. Вскоре они скрылись за деревьями; на дороге, где остался сиротливо стоять черный «хаммер», еще некоторое время слышались их голоса, а потом смолкли и они.

Через двое суток вальщики леса обнаружили брошенную машину. Что же до ее пассажиров, то их больше никто и никогда не видел. До пожара в шахте оставались все те же пять месяцев без пары дней, а до самой шахты от места, где остался «хаммер», было шесть километров, четыреста семьдесят три метра и еще несколько никем и никогда не измеренных сантиметров.

Глава 2

Изображение на экране было не совсем четким и время от времени, когда оператор менял позицию, начинало трястись и прыгать. Впрочем, просматривать записи такого же и гораздо худшего качества генерал-лейтенант Прохоров привык давным-давно: все, что надо, он видел прекрасно, фальшивку и наигрыш чувствовал за версту и, как никто другой, умел по тому, как именно падает подстреленный человек, определить, жив он или нет, а если все-таки жив, то оклемается или отбросит коньки в ближайшее время.

Сегодня его задача существенно облегчалась сразу двумя факторами. Во-первых, к видеозаписи прилагалось вполне убедительное звуковое сопровождение (хорошо все-таки, когда один из героев видеоролика действует с тобой заодно и имеет при себе звукозаписывающую аппаратуру!), а во-вторых, Павел Петрович Прохоров буквально два часа назад вернулся с похорон своего коллеги, генерал-майора Федора Филипповича Потапчука, которого у него на глазах при большом стечении народа закопали в мерзлый суглинок. В ушах у Павла Петровича все еще ревела траурная музыка; ружейный салют троекратным похоронным эхом вновь и вновь толкался в барабанные перепонки, и гнусаво гудела нараспев произносимая одетым в жесткий, как железо, стихарь дьяконом заупокойная молитва. Потешно, это, если как следует разобраться: поп, отпевающий старого чекиста! Таков, однако, текущий политический момент, да…

Павел Петрович отмотал запись немного назад и еще раз просмотрел сцену убийства. Из груди его исторгся чуть слышный горестный вздох: да, все мы люди, все мы человеки, и даже лучшие из нас могут перед лицом смерти забыть о чувстве собственного достоинства. Ишь, поскакал, как молодой! Как будто от пули можно убежать…

Глядя на экран, он покачал головой. Нет, все-таки срамно это — бегать от смерти. И бежит-то на самом деле не как молодой, нет, а вот именно как до смерти напуганный старик, которому охота пожить еще хотя бы чуточку, — нелепо, неуклюже, медленно. Лет двадцать небось не бегал, а туда же… И пистолетик, между прочим, опытные люди так из-за пазухи не достают. Тренироваться надо было, Федор Филиппович, а не водку пьянствовать! Тогда, может, не тебя, а этого твоего агента пришлось бы хоронить…

Генерал Прохоров шумно отхлебнул из стакана с крепким чаем. На экране человек в темных очках, стоя над лежащим на земле Потапчуком, готовился произвести контрольный выстрел. Лицо у него было бесстрастное, поза непринужденная; видимо, покойный Федор Филиппович не лгал, утверждая, что это — профессионал высокого класса. Ишь, как он его, болезного… Ей-богу, жутко смотреть! Ведь это не олень, не белка и даже не олигарх какой-нибудь, а свой же брат, генерал ФСБ! Поневоле задумаешься, не такая ли судьба ждет во благовремении и тебя самого…

Думать о собственной кончине было очень неприятно. Поэтому, глядя на экран, где стрелок в темных очках преспокойно удалялся от трупа своего бывшего начальника, Павел Петрович снова задался вопросом, правильно ли они поступили, решив ликвидировать Потапчука. Впрочем, думать об этом было бесполезно, особенно теперь, когда пути назад не было. Как и его коллеги, вместе с которыми генерал Прохоров принимал это решение, он твердо знал одно: мертвые не кусаются. Нет человека — нет проблемы, и, раз так, уже неважно, был он лоялен по отношению к профсоюзу или, наоборот, замышлял какую-нибудь пакость. Конечно, работником Федор Филиппович был отменным — умелым, знающим, опытным, а главное, честным и принципиальным прямо-таки до скрипа. Теперь таких больше не выпускают, и воспитать такого, учитывая реалии современности, уже не представляется возможным. Да, жаль терять проверенных бойцов, жаль! Но если такой человек, каким был Федя Потапчук, повернет против тебя и твоих товарищей по оружию… Это же подумать страшно, что тогда может получиться!

То есть могло бы, если бы руководство профсоюза своевременно не приняло меры.

Изображение затряслось, запрыгало, косо завалилось куда-то вбок и погасло, однако в самое последнее мгновение Павел Петрович успел разглядеть в углу экрана радиатор показавшегося из-за поворота пустынной аллеи «мерседеса». Все было ясно, однако он все же утопил клавишу селектора и негромко приказал:

— Якушев, зайди.

Дверь почти сразу открылась, и на пороге возник Якушев — невзрачный, лысоватый, с бледным незапоминающимся лицом прирожденного филера. Как и генерал, он был в штатском и оттого имел еще более затрапезный вид, чем обычно. Кургузый кожаный пиджачишко был ему тесноват и давно вышел из моды, трикотажная ткань серой водолазки скаталась заметными даже издалека шариками, а просторные джинсы, носившие явные признаки вьетнамского происхождения, растянулись и висели пузырями на заду и коленях. Весь облик майора Якушева свидетельствовал о том, что ему остро недостает женского внимания. Зато служакой он был безотказным, и как раз по этой причине от него сбежала жена — ей, видите ли, начало казаться, что ее круглые сутки снимают скрытой камерой и записывают на пленку то, что она говорит во сне. То есть это она, дуреха, думала, что ей кажется, а на самом-то деле так оно, скорее всего, и было…

— Разрешите, товарищ генерал? — прошелестел Якушев.

— Чего спрашиваешь, раз я сам тебя вызвал? — с грубоватой фамильярностью произнес Павел Петрович. — Заходи, садись.

Якушев осторожно присел на краешек стула для посетителей. На экране телевизора у него за спиной бушевала черно-белая вьюга; Павел Петрович ткнул пальцем в красную кнопку на пульте, и экран погас.

— Посмотрел твое кино, — снова с шумом отхлебнув из стакана, сообщил он. — Финал какой-то не совсем убедительный.

— Виноват, товарищ генерал? — с вопросительной интонацией произнес Якушев и слегка привстал со стула.

— Виноват, виноват, — заверил его Прохоров. — Кто ж виноват, если не ты? Почему не снял жмурика крупным планом?

— Водитель помешал, товарищ генерал.

— Это я видел, — проворчал Павел Петрович. — Ты мне скажи, откуда он там взялся, этот водитель? Ему же ясно приказали вернуться через двадцать минут. А он приперся, когда еще и десяти не прошло… Как ты это объяснишь?

— Не могу знать, товарищ генерал. Может, почуял что-нибудь? Все-таки двадцать лет в органах — не шутка…

— Почуял… — проворчал генерал. — Собака он, что ли, чтобы чуять? Почуял… А ты, случайно, не чуешь, что я с тобой в следующий раз за такие фокусы сделаю?

Якушев вскочил, со скрежетом оттолкнув стул, и вытянулся по стойке «смирно».

— Виноват, товарищ генерал! — уже без намека на вопросительную интонацию отчеканил он. — Больше не повторится!

— Надеюсь, что не повторится, — сказал Прохоров. — Да ты не напрягайся так, майор, сядь. Тут все чисто, я два часа как с кладбища. Но порядок должен быть. Тебя для того туда и отправили, чтоб все было ясно как на ладони. Ты же фактически провалил задание! Если б не похороны, я бы даже не знал, что и думать…

— Виноват, — раздумав садиться, повторил майор.

— Ладно, хватит уже попугая изображать… Этот здесь?

— Так точно.

— Ну, давай его сюда, посмотрим, что за птица…

Якушев, которому так и не удалось во второй раз до конца опуститься на стул, вышел из кабинета. Павел Петрович допил чай и отставил в сторону стакан в старом массивном подстаканнике с рельефным изображением Спасской башни Кремля. Скрытые люминесцентные лампы заливали просторный кабинет холодным, мертвенно-голубоватым светом, ровная матовая белизна стен и потолка наводила на мысли об операционной и — почему-то — о допросной камере. Даже, пожалуй, о пыточной, хотя не только в этой комнате, но даже и в этом доме никогда никого не пытали — для этого существовали другие места. Окон в кабинете не было: генерал Прохоров не любил отвлекаться во время работы, да и в такие вот моменты, как сейчас, это было очень удобно, поскольку не позволяло гостям сориентироваться и хотя бы приблизительно определить свое местонахождение.

Дверь снова распахнулась, и Якушев ввел в кабинет человека, которого генерал в разговоре с ним пренебрежительно назвал «этот». Был он довольно высок, на полголовы выше майора, и, хоть не впечатлял какой-то особенной шириной плеч и всего прочего, крепок и жилист. Было в его облике что-то от японского ниндзя; генерал Прохоров, привыкший во всем докапываться до сути, постарался уразуметь, откуда у него такое впечатление, и это удалось ему практически сразу. Это впечатление было не только внешним, вызванным видом высокой гибкой фигуры, одетой во все черное. Человек этот и был ниндзя, только не японским, а русским — наемным профессионалом, что приходит невидимо и беззвучно, скользя, как тень среди теней, наносит смертельный удар и так же беззвучно уходит, никем не замеченный.

Не дожидаясь приказания, майор развязал узел и снял шарф, а за ним и мешок, надетый на голову гостя. Секунды две человек стоял крепко зажмурившись, а потом вынул из нагрудного кармана черной мотоциклетной кожанки темные солнцезащитные очки, надел их и там, под надежным прикрытием непроницаемых даже для орлиного генеральского взора линз, надо полагать, наконец-то открыл свои слишком чувствительные к свету глаза.

Некоторое время Павел Петрович молчал, с любопытством разглядывая этого человека. Его любопытство было вполне законным, поскольку он знал, кто стоит перед ним. Покойному Потапчуку пришлось выложить всю его подноготную, когда он через генерала Прохорова рекомендовал руководству ложи своего человека для выполнения в высшей степени ответственного задания. Человек этот был героем мрачноватой легенды, которая, то затухая, то вспыхивая вновь, прямо как пожар на торфянике, уже который год гуляла по коридорам и кабинетам Лубянки. Исполнитель самых невероятных акций, всегда работающий в одиночку, никем и никогда не пойманный и не засвеченный, тщательно скрываемый Потапчуком даже от коллег, полумифический Слепой — вот кто это был, вот кто стоял, темной колонной отражаясь в гладком, как озерный лед, паркете генеральского кабинета и бесстрастно поблескивая непроницаемыми линзами очков. В его существование не верили, считая его персонажем байки, неким собирательным образом, коему приписывается множество дел, совершенных разными, незнакомыми друг с другом и в большинстве своем уже покойными людьми. Потом, когда он вдруг взбунтовался, сошел с нарезки и понаделал дырок в собственном кураторе, поверить в него пришлось, как пришлось уверовать в Бога тому библейскому персонажу, с которым Господь лично заговорил из горящего куста. Уверовав в существование Слепого, его постарались убрать и, казалось бы, преуспели. Но этот воистину неистребимый тип выжил, как и его куратор. А выжив, снова вернулся под начало Потапчука, как острый нож, ненароком поранивший руку хозяину, вновь послушно ложится рукояткой в перебинтованную ладонь и продолжает верой и правдой служить тому, кому недавно пустил кровь…

Да, это был профессионал высочайшего класса, идеально подходящий для выполнения той работы, ради которой его собирались нанять. Павел Петрович усилием воли подавил вдруг возникшее желание прикарманить такой ценный кадр, спрятать, скрыть его от остальных, присвоить право единолично отдавать ему приказы и обрести таким образом секретное оружие огромной разрушительной мощи и невиданной точности. Это было заманчиво, но не слишком разумно, особенно если вспомнить незавидную участь генерала Потапчука. Да и помимо этого у Павла Петровича хватало соображений, в силу которых данный кадр надлежало использовать именно так, как было задумано, и никак иначе.

На какое-то мгновение кабинет со стоявшей посреди него ожившей легендой как будто растворился, и перед внутренним взором генерала возникла совсем другая картина, никогда не виденная им наяву, но такая ясная, словно он был непосредственным участником тех давних событий и наблюдал происходящее своими глазами. Он видел припорошенный мокрым снегом галечный пляж, сырые черные скалы, о которые с тупым упорством бился злой холодный прибой, продрогшие вечнозеленые заросли на дальних, подернутых ненастной дымкой склонах и неласковое, тяжелое и серое, как свинец, пестрящее пенными барашками море. Вдали сквозь туман проступали хищные силуэты военных кораблей, которым было совершенно нечего делать в этих водах; сквозь несмолкающий шум прибоя пробился низкий басовитый гул заходящего на посадку самолета. Самолет не был виден, скрытый серой пеленой ненастья, но Павел Петрович знал: в другое время и при других обстоятельствах этому борту ни за какие коврижки не дали бы так глубоко забраться в чужое воздушное пространство — так же, как ни под каким видом не пропустили бы в глубь территориальных вод маячившие на туманном горизонте эсминцы потенциального противника.

* * *

Самолет пробил низкую облачность и начал снижаться, с каждым мгновением увеличиваясь в размерах. К тому моменту, как его шасси коснулись мокрого бетона взлетно-посадочной полосы, он выглядел уже не просто большим, а гигантским — таким, что в души всех, кто наблюдал за посадкой, начали закрадываться сомнения в благополучном исходе этой безумной затеи. Полоса была предназначена для штурмовиков морской авиации; когда ее строили, никто не рассчитывал, что здесь будут садиться подобные военно-транспортные чудища. Собственно, когда этот аэродром строился, транспортников такого тоннажа просто не существовало — во всяком случае, в СССР.

Размалеванная камуфляжными зигзагами и пятнами пузатая серо-зеленая сигара стремительно катилась по полосе. До нее было почти полкилометра, но, увидев в бинокль рваные клочья белого дыма, что поднимались над отчаянно тормозящими колесами, полковник Скориков, будто наяву, ощутил пронзительную вонь горящей резины. Когда самолет коснулся полосы, ощущение, что он вот-вот заденет неимоверно широкими крыльями крутые склоны ущелья, прошло, окружающее снова обрело реальные масштабы, но легче от этого не стало: теперь полковник ясно видел, что самолет слишком тяжел и катится слишком быстро, чтобы успеть остановиться до конца полосы. Если бы еще в кабине сидел русский экипаж! А то ведь эти глотатели гамбургеров теряются и задирают лапки кверху всякий раз, когда ситуация выходит за рамки расчетных значений…

Полковник Скориков поежился, представив самолет, вместе с грузом исчезающий в черно-оранжевом, клубящемся, стремительно раздающемся ввысь и вширь шаровидном облаке взрыва. Вот это будет зрелище! Особенно если знаешь, что именно горит…

Все эти мысли промелькнули за какую-то долю секунды. От них полковника отвлекло назойливое пиликанье телефона, донесшееся из внутреннего кармана теплого камуфляжного бушлата, на плечах и рукавах которого не было никаких знаков различия. Вообще, одеться так, как в данный момент был одет полковник ФСБ Скориков, мог любой дурак, не пожалевший отдать на рынке весьма умеренную сумму за полный комплект зимнего полевого обмундирования, — рыбак, охотник, фермер или, например, сотрудник частного охранного предприятия. В образ «любого дурака» не вписывались разве что кокарда, гордо горевшая во лбу полковничьей шапки, как та звезда, которой, если верить А. С. Пушкину, щеголяла Царевна-Лебедь. Ну и, конечно кобура. Разумеется, рыбак, охотник, фермер, а тем более сотрудник ЧОПа могут, в принципе, владеть пистолетом системы Стечкина, вот только в открытую носить его на бедре вряд ли кто-то из них рискнет.

Морщась, полковник Скориков полез за пазуху и извлек оттуда телефон. Одного взгляда на дисплей было достаточно, чтобы понять: его худшие предположения оправдались. Звонил опять Семашко — раз, наверное, двадцатый за последние пять или шесть часов, — и наверняка все по тому же поводу.

— Ну, что тебе опять, Семашко? — плачущим голосом спросил полковник, нажав клавишу соединения.

— Извини, Михал Андреич, — правильно оценив интонацию собеседника, торопливо заговорил Семашко. Слышимость была отвратительная, ветер и отдаленный, но мощный рев самолетных турбин тоже ее не улучшали, так что голос Семашко — тоже, между прочим, полковника — доносился еле-еле, как будто с того света. Скориков повернулся спиной к ветру, а заодно и к взлетно-посадочной полосе и заткнул пальцем свободное ухо. Слышно стало лучше, хотя и ненамного. — Понимаю, что я тебя уже достал, — продолжал на том конце линии Семашко, — но войди и ты в мое положение. Меня абхазы теребят…

— Чего им опять? — сердито прокричал полковник Скориков, хотя и сам отлично знал чего.

— Они засекли американский транспортник, — послышалось в трубке, — и хотят знать, что сие означает.

— Да пошли ты их на!.. — взорвался наконец Скориков. — Сколько можно, а?! Сказано же им было: все в порядке, сидите тихо, вас это все не касается…

— Прямо так и послать? — В голосе Семашко вдруг прорезались иронические нотки. — Боюсь, их такое объяснение не устроит. Им, видишь ли, непонятно, что это за порядок такой, когда в пределах прямой видимости рядом с их территориальными водами болтаются американские военные корабли, а через их воздушное пространство шныряют натовские самолеты. Они уже договорились до того, что мы якобы снюхались с американцами и грузинами и готовы сложа руки наблюдать, как они оккупируют их маленькую, но, сам понимаешь, гордую республику… Международный конфликт назревает, Андреич!

— Ну, так пусть обратятся прямо в Москву, раз им твоих разъяснений не хватает, — раздраженно посоветовал Скориков. — Что я вам, в самом деле — МИД?

— С Москвой связи нет, — проинформировал его Семашко, сидевший сейчас, надо полагать, в штабной палатке на базе российских миротворцев и, скорее всего, прикидывавший, не спрятаться ли ему от греха подальше где-нибудь в «зеленке», пока все это безобразие как-нибудь не прекратится.

— Ну, а то как же! — ядовито воскликнул полковник Скориков. — Я бы удивился, если б она была… Ну, пусть тогда в Тбилиси позвонят, а еще лучше — прямо в Белый дом…

— Очень смешно, — убитым голосом сказал Семашко. — Они тут с меня скоро скальп снимут, а тебе шуточки…

— Да! — окончательно рассвирепев, заорал в трубку Скориков. — Мне — да, шуточки! Меня все это дерьмо просто до смерти забавляет! Не рви ты мне душу, Геннадий, — добавил он просительно. — Мы с тобой — военные люди, у нас приказ, а кто и почему его отдал — не наше с тобой дело. Скажи своим абхазам, что сегодня их никто оккупировать не будет, это точно. Я тебе обещаю, а ты им пообещай, что к завтрашнему утру американцев этих тут и духу не останется. Короче, держи оборону. Делай свое дело, полковник, и не мешай, Христа ради, мне делать мое…

Когда он, прервав соединение и спрятав телефон за пазуху, повернулся лицом к аэродрому, американский транспортник уже стоял в самом конце полосы — огромный, пятнистый, оливково-зеленый, похожий на неимоверно толстое и непропорционально короткое пресмыкающееся. Сейчас, когда он без движения пребывал на земле, было почти невозможно поверить, что эта титаническая туша способна от нее оторваться. Да еще с таким, чтоб ему пусто было, грузом…

— Сел, — с оттенком разочарования произнес стоявший рядом со Скориковым полковник грузинской госбезопасности Габуния, разглядывая самолет. Его широкое черноусое лицо, самой заметной деталью которого был огромный, полиловевший от холода нос, в данный момент выражало тягостное недоумение. — Слушай, поверить не могу, что я этих клоунов встречаю, как дорогих гостей! Так и хочется выйти на полосу с плакатом «Янки, гоу хоум!».

Произнесенная по-английски с сильнейшим грузинским акцентом фраза заставила полковника Скорикова улыбнуться. С Ираклием Самсоновичем Габуния они вместе учились и не раз пересекались по службе. Было очень приятно, что в этом непростом деле сотрудничать пришлось именно с Ираклием — по крайней мере, не понадобилось тратить время и нервы на поиски так называемого общего языка, на осторожное хождение кругами и прощупыванье друг друга обманчиво нейтральными фразами. Впрочем, Михаил Андреевич Скориков, человек бывалый и видавший виды, не без оснований подозревал, что их с Ираклием встреча на этом продуваемом всеми ветрами грузинском военном аэродроме вовсе не была случайной. Скорее всего, некто очень и очень осведомленный, перелистав личные дела, пришел к выводу, что вдвоем Скориков и Габуния составят отличную команду на эти несколько часов, после чего снял трубку и позвонил в Тбилиси, своему тамошнему коллеге. Что ж, как бы там ни было, повидать Ираклия оказалось приятно. Жаль только, что за работой не останется времени спокойно посидеть за бутылкой, вспомнить былые времена, курсантские хохмы и сослуживцев, многие из которых уже не первый год парят кости в земле — кто в своей, а кто и в чужой…

Через летное поле, дымя выхлопными трубами и рыча дизельными движками, уже ползла колонна большегрузных трейлеров. Двадцатитонные цельнометаллические фуры с броскими рекламными надписями на грязно-белых бортах довольно странно смотрелись на фоне зачехленных истребителей грузинских ВВС и тяжелого пятнистого транспортника с заключенной в окружность белой пятиконечной звездой на фюзеляже. Обменявшись взглядами, Скориков и Габуния уселись в дожидавшийся их «уазик» без водителя. Ираклий Самсонович запустил не успевший остыть движок, и машина покатилась напрямик через поле, наперерез грузовикам.

Грузовая аппарель транспортника начала опускаться, из-за чего самолет сделался похожим на невероятно жирную самку какого-то насекомого, готовящуюся отложить яйца. И действительно, стоило лишь нижнему краю аппарели коснуться мокрого рубчатого бетона, как из раздутого брюха показалось то, что издалека можно было легко принять за яйца какого-нибудь богомола или тли. Одинакового размера, все как один песочно-желтой расцветки, люди горохом сыпались наружу, растекались двумя ручейками и замирали, припав на одно колено, с автоматическими винтовками наперевес, в полной боевой выкладке, в обтянутых матерчатыми чехлами касках, неприятно напоминающих головные уборы солдат вермахта, — американские морпехи во всей своей красе, отборные, обстрелянные, прожаренные яростным солнцем Аравийского полуострова, с песком и пылью Междуречья, забившимися в складки одежды, всего несколько часов назад разъезжавшие на своих «хаммерах» по окрестностям Багдада…

Скориков подумал, что, увидь эту картину кто-нибудь из абхазского руководства, с ним непременно случилась бы истерика. Если не обращать внимания на «пустынный» вариант формы одежды, эти ребятки и впрямь здорово смахивали на десант. Двигались они стремительно и обдуманно, как под огнем, и вид у тех, кто, присев на корточки, охранял подходы к аппарели, был деловитый и решительный — такой, что даже Габуния, которому, по идее, полагалось быть с нынешними союзниками Грузии на короткой ноге, благоразумно остановил машину в полусотне метров от самолета.

— Красиво работают, черти, — заметил полковник Скориков, наблюдая, как морпехи ловко и слаженно скатывают по роликам аппарели какие-то кубические предметы, обтянутые зеленым армейским брезентом. Каждый куб катили четверо, а внизу его сейчас же подхватывал автопогрузчик и, совершив четкий разворот, задвигал в кузов поданной под погрузку фуры.

— Э! — пренебрежительно воскликнул Габуния, аккуратно просовывая под свои роскошные усы фильтр сигареты. — Посмотри, как одеты! Улетали — потели, а тут ноль по Цельсию. Забегаешь, слушай!

Усмехаясь, Скориков дал ему прикурить. Оба знали, что американцы суетятся вовсе не для того, чтобы согреться. Борт прибыл прямиком из Ирака, а там от быстроты, с которой производилась погрузка и выгрузка, зависело, взлетит самолет или останется на полосе грудой исковерканного, чадно полыхающего металлолома. На их глазах происходила отработанная до автоматизма стандартная процедура. Это напоминало работу хорошо отлаженного механизма, и полковник Скориков, человек в высшей степени ответственный и уравновешенный, почувствовал, как толкает его неожиданно проснувшийся дух противоречия — тот же самый, что внушил полковнику Габуния ни с чем не сообразную идею насчет плакатика «Янки, гоу хоум!». Работу этого механизма так и подмывало нарушить — пальнуть в воздух, например, или просто со всех ног броситься к самолету, размахивая руками и вопя какую-нибудь чушь про мир, дружбу и жвачку. Впрочем, с таким же успехом можно было выстрелить себе в лоб из «стечкина» — по крайней мере, эффект обещал получиться точно таким же.

«Нервы», — подумал Скориков, и это была правда: он действительно нервничал и даже не думал этого стесняться. Ему уже доводилось общаться с американскими военными, причем при самых разных обстоятельствах — и в рамках официальных дружеских визитов, и во время двусторонних инспекционных поездок, и в куда менее официальной атмосфере (в Афганистане, например, где пришить американского военного советника считалось большой удачей). Ему случалось с улыбкой жать этим парням руки и резать им глотки, однако нынешняя ситуация была воистину уникальной.

— Послушай, Ираклий, — поддавшись внезапному порыву, сказал он, — ты хотя бы представляешь, что мы все сейчас делаем?

Полковник Габуния затянулся сигаретой — глубоко, так, что красный огонек, разгораясь все ярче, подкрался совсем близко к его пышным усам, — и, отвернувшись от Скорикова, некоторое время смотрел в забрызганное растаявшим снегом окно. Там, за окном, уже выстроилась вторая линия обороны: грузинский спецназ с автоматами на изготовку стоял редкой цепью, повернувшись спинами к американской морской пехоте. «Уазик», в котором сидели полковники, очутился между двумя шеренгами вооруженных людей, в запретной зоне, куда без специального пропуска не посмела бы залететь даже птица. За грузинской цепью, частично скрытые пеленой разгулявшейся непогоды, серыми приземистыми призраками проползали бронетранспортеры.

— Не знаю, Миша, что здесь делаете вы, — откликнулся наконец Ираклий Самсонович, подчеркнув интонацией слово «вы», — а я просто стою на стреме. Помнишь, как в училище, когда по ночам лазили на кухню жарить картошку?

— М-да, — неопределенно произнес Скориков, не зная, как ему реагировать на такой, с позволения сказать, ответ. — Картошку… Знаешь, я бы дорого дал, если бы этот летающий гроб действительно был загружен картошкой. А так… Черт его знает, вдруг это какие-нибудь ядерные отходы?

— Нет! — мгновенно оживившись, засверкал черными глазами весельчак Габуния. — Это не отходы! Это то самое ядерное оружие Саддама, которое их эксперты до сих пор ищут по всей пустыне. Они его ищут там, а оно уже тут, слушай! Какой сюжет, а?!

— А смысл? — уныло спросил Скориков, который за долгие годы их знакомства с грехом пополам научился понимать, когда Ираклий Самсонович шутит, а когда говорит серьезно, но вот соль его шуток мог уловить далеко не всегда — примерно три раза из десяти, а то и реже.

— Зачем смысл? — удивился Габуния. — Люди пошутили, слушай, при чем тут какой-то смысл?

На аэродром вдруг накатилась волна густого плотного рева, и, задрав голову, Михаил Андреевич увидел стремительно промелькнувшие в серой ненастной дымке прямо над их головами стреловидные силуэты истребителей-бомбардировщиков. Их было три — ровно на три больше, чем позволяли международное право и сложившаяся в данном регионе напряженная обстановка. Даже ядерное оружие (нет, ну что за дурацкие шутки у этого Габуния?) вряд ли стоило того, чтобы гнать сюда с военной базы в Турции звено реактивных самолетов и соединение военных кораблей, которые, невидимые отсюда, издалека грозили грузинскому берегу жерлами палубных орудий и расчехленными ракетными батареями.

Габуния со скрипом приоткрыл треугольную форточку и выбросил наружу коротенький окурок. В машине было холодно, и в сочетании с этим густая табачная вонь казалась особенно отвратной. «Сумасшествие какое-то, — подумал полковник Скориков, наблюдая за процессом разгрузки загадочных брезентовых кубов. — А главное, все в курсе. Грузины в курсе и дали «добро», Москва тоже в курсе, не говоря уже о Белом доме… Одни абхазы не в курсе, но их дело — сторона, пускай сидят и помалкивают в тряпочку, пока их никто не трогает. Главное, чтобы в курсе были заинтересованные стороны… Только вот в курсе чего?»

«Из этой командировки ты вернешься генералом, — сказал ему на прощанье генерал-майор Прохоров. — Работа несложная, но ответственная. Ты там просто для страховки, но не воображай, что это дает тебе право расслабиться. Наоборот, приятель, совсем наоборот! Самые пакостные пакости как раз и происходят тогда, когда все вроде схвачено, все согласовано и расписано как по нотам. Вот тут-то, бывает, и вылезет какой-нибудь доморощенный виртуоз со своей собственной партитурой. Так что смотри в оба, полковник, а главное — старайся ни во что не совать нос».

Вот так — не больше и не меньше. С одной стороны, не расслабляйся и держи ухо востро, поскольку за исход операции отвечаешь головой. А с другой — ни во что не суйся. Хорошенькое дело! И при этом абхазы еще имеют наглость быть чем-то недовольными. Знают они, заметим в скобках, ровно столько же, сколько и полковник Скориков (без пяти минут генерал, напомнил он себе, но это напоминание, как ни странно, ничуть его не воодушевило), но при этом, ничего не зная, ни за что и не отвечают. Как, впрочем, и Ираклий. Ему-то что? Почему бы не обеспечить безопасность груза там, где на него заведомо никто не покусится? Это ведь не ему, а полковнику Скорикову предстоит тащить эту растреклятую колонну (шесть большегрузных фур, с ума сойти можно!) сначала через Кодорское ущелье, а потом — мама дорогая! — через всю Чечню…

Впрочем, по поводу Кодорского ущелья и Чечни генерал Прохоров тоже высказался вполне определенно — в том смысле, что немытых воинов ислама взяли на короткий поводок. Но при этом он, опять же, не скрывал (а если б даже и скрывал, так не надо быть семи пядей во лбу, чтобы об этом догадаться), что на короткий поводок взяли только тех, кого смогли, до кого сумели дотянуться. И что в итоге? В итоге — шесть двадцатитонных фур на горной дороге, два бронетранспортера и два грузовика с солдатами в качестве сопровождения плюс командирский «уазик», в котором, как явствует из его названия, поедут отцы-командиры. А кругом — горы, в которых полным-полно всякой швали. И вся эта шваль, что характерно, вооружена до зубов…

А с другой стороны, генеральство в тридцать восемь лет просто так, за здорово живешь, само собой на голову не свалится. Иначе говоря, кто не рискует, тот не пьет шампанское. Главное, что риск этот оправданный, потому что генерал Прохоров, Павел Петрович, — это такой мужик, что сказал — как отрезал. Сказал, что будешь генералом, — значит, непременно будешь, если сделаешь все как надо и ухитришься при этом уцелеть. А насчет того, что произойдет в случае неудачи, Павел Петрович ничего говорить не стал, потому что тут и так все ясно. Разжалование? Увольнение? Как бы не так! Волком будешь выть, в ногах валяться, умоляя, чтоб сжалились, пристрелили…

Над головой опять с диким, победоносным ревом прошли американские истребители-бомбардировщики. Под погрузкой стояла уже последняя фура, но солдаты на аппарели двигались все с той же автоматической, запрограммированной четкостью и быстротой.

Потом на сцене возник еще один персонаж, и Скориков понял, что время пришло. Высокий, сухощавый, дочерна обгоревший под солнцем древнего Междуречья, одетый и вооруженный точно так же, как солдаты, но явно не солдат и даже не младший офицер, он не занимался разгрузкой и не стоял на одном колене с автоматом наперевес, оберегая самолет и груз от всех мыслимых опасностей, а спокойно и неторопливо шагал по мокрому бетону в сторону «уазика». Пройдя примерно половину расстояния, он остановился, выжидающе поглядывая на машину.

— Твой выход, Миша, — сказал Габуния, который тоже все понял. — Иди, дорогой, видишь, человек ждет.

Полковник Скориков подавил недовольный вздох и выбрался из относительного тепла автомобильного салона на сырой пронизывающий ветер. В небе снова прогрохотали барражирующие на малой высоте реактивные самолеты. На дворе стоял декабрь две тысячи третьего года; до пожара в шахте оставалось четыре года, шесть месяцев и двенадцать дней.

Глава 3

— Так ты, значит, и есть Слепой, — возвратившись к реальности из зыбкого мира воспоминаний, с полувопросительной интонацией произнес генерал Прохоров.

Сиверов не счел нужным ответить. Якушев, полагавший, по всей видимости, что гость доставлен сюда для стандартной процедуры обламывания рогов с последующей вербовкой, неслышно подошел к нему со спины, намереваясь нанести свой коронный удар по почкам. Павел Петрович остановил его едва заметным движением левой брови, а затем, подумав секунду, и вовсе удалил из кабинета, просто указав глазами на дверь. Якушев подчинился, хотя и не без колебания. Его нерешительность было легко понять: тому, на чьих руках еще не высохла кровь одного генерала ФСБ, не составит особого труда разобраться и со вторым. Это как с собакой, отведавшей человеческого мяса: после того как табу снято, симпатичная лохматая дворняга превращается в беспощадного людоеда, который лучше любого другого зверя знает повадки своей излюбленной дичи и потому вдвойне опасен.

— Ну? — брюзгливо бросил Прохоров, когда за майором закрылась дверь. — Ты зачем сюда явился — в молчанку играть?

Слепой вдруг, не спрашивая разрешения, шагнул вперед и, отодвинув стул для посетителей, преспокойно уселся, забросив ногу на ногу.

— Не вижу смысла отвечать на риторические вопросы, — заявил этот наглец. — А если вопрос не риторический, то я тем более не намерен обсуждать эти темы при посторонних. Это ведь почти то же самое, что дать объявление в газете…

— Ну, положим, не то же самое, — возразил генерал.

— Я сказал «почти», — поправил Слепой и опять умолк, бесстрастно поблескивая черными окулярами.

Павел Петрович подумал, что такой агент, такое, пропади оно пропадом, доверенное лицо нужно ему, как прострел в пояснице. Вы только полюбуйтесь на него! Киллер, беспринципный подонок, а туда же — разговаривать на равных с генералом ФСБ! Ничего не скажешь, ценный кадр воспитал Федор Филиппович! На свою же, между прочим, голову и воспитал…

Нет, решение с самого начала было принято правильное, единственно верное: использовать этого хваленого умельца один раз, как китайскую зажигалку или презерватив, а потом без сожаления выкинуть на помойку. Там ему самое место, как и его шибко принципиальному куратору…

— Ну, и что ты обо всем этом думаешь? — справившись с раздражением, как бы между прочим поинтересовался Павел Петрович.

— Ничего, товарищ генерал-лейтенант, — без выражения, как робот, ответил Слепой.

— Ты знаешь, кто я? И откуда, если не секрет, тебе это известно?

Слепой усмехнулся.

— Секрет, — сказал он. — Я же профессионал. Вы — генерал Прохоров, причем генерал не свадебный, а действующий. Я бы сказал, активно действующий где-то на самом верху. Профессионалам вроде меня полагается знать о таких людях все, потому что оттуда, сверху, очень легко упасть. А тот, кто падает с такой высоты, как правило, расшибается вдребезги об одного из моих коллег. К этому следует быть готовым — я имею в виду, мне следует быть готовым к выполнению заданий такого рода. А когда знаешь понемногу обо всех потенциальных клиентах, это помогает сэкономить массу времени, когда наступает время действовать.

— Ого, — с насмешкой произнес генерал Прохоров, изо всех сил стараясь скрыть тягостное впечатление, произведенное на него словами собеседника. — Да ты оратор! Надеюсь, своих клиентов ты устраняешь не языком?

— Вы видели, как я это делаю, — спокойно заявил Слепой и через плечо, не глядя, ткнул большим пальцем в сторону выключенного телевизора.

— Откуда ты знаешь?

— А вы думали, я не замечу вашего человека с камерой? Было очень трудно справиться с искушением шлепнуть заодно и его…

— Зачем?

— Не люблю позировать.

Прохоров хмыкнул.

— Ну, это понятно. Даже естественно… А почему тогда не шлепнул?

Слепой поменял местами ноги и пожал одним плечом.

— Я профессионал, — уже далеко не в первый раз напомнил он, — и работаю в первую очередь за деньги. Не думаю, что Федор Филиппович так уж сильно кому-то мешал. Скорее это была проверка. Вы хотели убедиться, что я не являюсь современной версией троянского коня, что не стану докладывать обо всем, что вижу и слышу, старому хозяину. И вы избрали для этого самый простой и эффективный способ, поручив мне убрать того самого человека, который меня вам рекомендовал и на которого я, по вашему мнению, мог бы шпионить. И чтобы не полагаться только на мое слово, послали за мной следом этого клоуна с камерой. Его мне никто не заказывал, а я стараюсь, когда это возможно, не убивать, э-э-э… ну, вы понимаете. Бесплатно.

— Хм, — сказал генерал Прохоров.

— Кроме того, — спокойно закончил свою мысль Слепой, — мне хотелось пройти проверку. Пройти на пять баллов.

— Почему?

— Проверка, ради которой пускают в расход генерала ФСБ, означает, что дело ожидается по-настоящему крупное. А большое дело — это большие деньги.

— Опять ты о деньгах!

— А о чем же еще, товарищ генерал-лейтенант? О любви к Родине я вдоволь наговорился в пионерском возрасте. Если вам нужен фанатик, работающий за идею, вы совершили огромную ошибку, выбрав меня. И потом, даже фанатикам время от времени хочется есть. Вот я, например, голоден, и это странно. Три дня назад я выполнил довольно крупный заказ, а денег до сих пор не получил. Разве не странно?

— А что тут странного? — откинувшись на спинку кресла, делано удивился Павел Петрович. — Чем ты недоволен-то? Ты хотел пройти проверку? Ты ее прошел. Ну и молодец. Чего тебе еще не хватает?

Слепой снял темные очки и некоторое время массировал двумя пальцами переносицу. Потом он поднял глаза и взглянул Павлу Петровичу прямо в лицо. Глаза у него были как глаза — вполне обыкновенные, человеческие, серые, без отблесков адского пламени в зрачках и прочих инфернальных, мелодраматических штучек. Ничего иного Павел Петрович, собственно, и не ожидал. Тем удивительнее было вдруг возникшее у него ощущение стремительного падения с головокружительной высоты — уж не того ли самого падения, о котором минуту назад говорил Слепой?

— Да, — помолчав, негромко сказал Сиверов и снова надел очки, доставив тем самым генералу немалое облегчение. — Действительно, чего мне не хватает? Вы, наверное, знаете, — продолжал он доверительно, чуть подавшись вперед, будто в приливе внезапной откровенности, — что в моей жизни уже был период, когда я совершенно бесплатно, ради одного только удовольствия, стрелял в генералов. И начал я тогда, помнится, как раз с Потапчука. Так что философ, утверждавший, что в одну и ту же реку нельзя ступить дважды, явно поторопился с выводами. Ему бы подумать хорошенько, посоветоваться со знающими людьми…

— Это что, угроза? — набычился генерал-лейтенант Прохоров. Он был скорее изумлен, чем напуган; что-то в этом роде он испытал бы, наверное, если б ему вздумал угрожать какой-нибудь паук — пускай смертельно ядовитый, но все равно несоизмеримо мелкий по сравнению с ним, неспособный пережить даже удар домашним шлепанцем.

— Я никогда не угрожаю, — сообщил Слепой. — И вообще, генерал, давайте-ка не станем ходить вокруг да около. Вы, кажется, всячески пытаетесь продемонстрировать мне свое презрение и даже, наверное, думаете, что я его заслуживаю…

— А то нет! Федор был тебе вместо отца родного, а ты его шлепнул, да еще и похваляешься!

— Хорош отец, — спокойно заметил Слепой. — Уж что да, то да, его науку я до смерти не забуду. У меня от этой науки, от отцовской его любви вся шкура в дырках. И шлепнул я его, кстати, не по собственному желанию, а по вашему приказу. И это вы, товарищ генерал, толкали прочувствованные речи и роняли скупые мужские слезы на его похоронах, а вовсе не я. Это вы, а не я убрали своего друга и коллегу просто на всякий случай, как бы чего не вышло. А я — всего лишь исполнитель. То есть, извините за каламбур, слепое орудие, инструмент.

— Болтливый инструмент, — уточнил генерал, которому становилось все труднее сдерживать начальственное раздражение, даже гнев, как темная приливная волна поднимавшийся в его душе.

Впрочем, Павел Петрович был достаточно умным, трезвым и самокритичным человеком, чтобы понимать: то, что поднимается в данный момент из темных глубин его сознания, напоминает не столько приливную океанскую волну, сколько пенящееся содержимое нужника, в который какой-то шутник бросил килограммовую пачку дрожжей. Потому-то он и сдерживался, что знал: этот гнев не делает ему чести, а проявление его пойдет не на пользу делу, как это обычно бывает при разговорах с забывшими свое место исполнителями, а во вред ему.

— Понимаю, — сказал Слепой. — Всяк сверчок знай свой шесток, верно? Так ведь я о том и толкую! Я-то знаю свой шесток очень даже хорошо. Знаю, что от исхода этой нашей беседы зависит, буду я дальше коптить небо или меня вынесут отсюда вперед ногами и закопают где-нибудь подальше от вашей дачи…

Только многолетняя привычка контролировать себя не позволила Павлу Петровичу испуганно вздрогнуть.

— Какой еще дачи? — намного резче, чем ему хотелось, переспросил он.

— Вот этой самой. — Слепой постучал указательным пальцем по краешку генеральского стола. — Вашей. Если забыли, могу назвать адрес. Или вы действительно думали, что мне достаточно завязать глаза, чтобы я перестал соображать, куда меня волокут? Согласитесь, даже будучи слепым, глухим и немым, не так уж трудно понять, где тебя везут: по городу, где на каждом шагу светофоры и пробки, по загородному шоссе или по проселку…

Генерал Прохоров задумчиво побарабанил пальцами по крышке стола.

— Да, приятель, — сказал он после довольно тягостной паузы, — ты, пожалуй, прав. Уж больно ты шустрый… Так что не обессудь: если не договоримся, живым ты отсюда действительно не выйдешь.

— Мы, — спокойно поправил Слепой.

— Что?!

— Мы не выйдем отсюда живыми, товарищ генерал-лейтенант. Человек вы немолодой и в горячем деле последний раз участвовали, наверное, лет двадцать назад. А то и все тридцать. Звукоизоляция тут у вас превосходная, я в этом убедился, пока торчал в коридоре, или в приемной, или что там у вас за этой дверью… На то, чтобы прикончить вас голыми руками, мне потребуется секунды полторы. Потом я возьму у вас в столе пистолет — он ведь там имеется, верно? — и попытаюсь пробиться на волю. Шансы у меня невелики, но все-таки побольше ваших.

Генералу Прохорову стоило неимоверных усилий не потянуться к верхнему ящику стола, где у него действительно хранился именной «стечкин». Не сделал он этого только потому, что понимал: собеседник не хвастается и не блефует, он и впрямь способен сделать то, о чем говорит, причем провернет он эту операцию, даже глазом не моргнув. И если он хотя бы наполовину так хорош, как расписывал его Потапчук, ему, скорее всего, удастся уйти отсюда живым и невредимым, потому что здесь все-таки дача, а не секретный правительственный объект. «Вот те на, — подумал Павел Петрович. — Надо же было на старости лет сесть в такую лужу!»

— Но я полагаю, что мы договоримся, — правильно оценив нехорошее молчание, наступившее после его угрозы, продолжал Слепой. — Потому что я заинтересован в сотрудничестве не меньше вашего. В конце концов, куда я пойду? Выполнять мелкие случайные заказы? Работать на побегушках у вчерашних уголовников, которые живы только потому, что у нас с Потапчуком не дошли до них руки? Года мои не те, да и квалификацию терять не хочется. Словом, на мой взгляд, нам остается только выяснить вопрос с оплатой, а остальное и так ясно.

Генерал поморщился, заглянул в пустой стакан с остатками остывшего чая на дне, снова побарабанил пальцами по столу, изображая сомнения, которые были притворными только наполовину.

— Даже не знаю, — сказал он наконец. — Ей-богу, не знаю, что и думать. Вроде подходишь ты мне по всем параметрам, но… Уж больно ты, братец, самостоятельный, независимый слишком…

— А что, у нас в стране возник дефицит оловянных солдатиков? — изумился Слепой. — Мне-то как раз казалось, что вам нужен человек, который не будет выходить на связь каждые полчаса и консультироваться с вами по поводу каждого своего шага.

— Да не в этом дело! — с досадой отмахнулся Прохоров. — Я же ясно сказал: слишком независимый. Чересчур. Вот, скажем, Потапчук… Он ведь, как ни крути, тебя пригрел, можно сказать, человеком сделал. Он тебе доверял, как самому себе, а ты воспользовался этим и шлепнул его, как мишень в тире.

Губы Слепого дрогнули, искривившись в подобии пренебрежительной усмешки. Генерал спохватился, поняв, что говорит что-то не то. Действительно, было похоже, что он просит — не требует, а вот именно просит, чуть ли не на коленях вымаливает — у этого киллера каких-то гарантий и даже, кажется, утешений: дескать, не волнуйтесь, товарищ генерал, все будет в порядке. Я на вашей стороне, а Потапчук — это так, эпизод, мелочь, на которую не стоит обращать внимание…

— Я вынужден повторить, — сказал Слепой, — что генерал Потапчук не был мне ни родственником, ни другом, ни даже отцом-командиром в привычном, армейском понимании этого слова. Тоже мне, батяня-комбат… Я выполнял его приказы и получал за это деньги. А его последний приказ звучал примерно следующим образом: временно поступить в распоряжение того-то и того-то — то есть в ваше распоряжение, товарищ генерал-лейтенант, — и беспрекословно выполнять приказы временного куратора. А вы приказали — помните что? Правильно, убрать генерала Потапчука. Я выполнил оба приказа — и его, и ваш, — а вы, кажется, недовольны. И я никак не пойму, в чем тут дело. То ли вы отдали свой приказ необдуманно и уже об этом жалеете, то ли просто пытаетесь торговаться, чтобы заставить меня работать за здорово живешь…

Генерал Прохоров протянул руку к тумбе стола, секунду подержался за ручку верхнего ящика — просто так, чтобы вернуть самоуважение, — а затем с грохотом выдвинул средний и, вынув оттуда, небрежно швырнул на стол перед наемником толстую пачку стодолларовых купюр. От удара о скользкую полированную поверхность деньги разлетелись широким веером, который накрыл добрую треть обширного генеральского стола. Слепой даже бровью не повел, словно и вовсе не заметив оскорбительного поведения Павла Петровича. Он снова сбил деньги в аккуратную стопку, постучал ею об стол, подравнивая, а потом, к удивлению и возмущению Павла Петровича, принялся деловито пересчитывать. Считал он быстро и ловко, как машина, но денег было много, и процесс затянулся почти на целую минуту. Закончив, этот нахал полез в карман, извлек оттуда аптечную резинку (у Павла Петровича глаза полезли на лоб, когда он это увидел), согнул толстую пачку пополам, туго перетянул резинкой, сунул в боковой карман кожанки, а карман застегнул на «молнию». После чего поднял голову и молча, с подчеркнутым вниманием уставился на генерала.

— Полегчало? — не скрывая сарказма, осведомился тот.

— Думаете, я жадный? — сказал Слепой. — Ничего подобного! Знаете, что отличает профессионала от дилетанта? Наличие твердых принципов! Договоренности должны неукоснительно соблюдаться, заказы выполняться, а работа — оплачиваться. В противном случае мы погрязнем в хаосе, по сравнению с которым и горбачевская перестройка, и девяносто первый год, и весь последовавший за ними бардак покажутся детским лепетом…

— Твоя философия меня не интересует, — резко оборвал его разглагольствования Павел Петрович. — Принципы у него, видите ли… Я не понял, ты согласен работать или нет?

— Если б я не был согласен, — с циничной ухмылкой ответил наемник, — черта с два я бы дал себя заманить в эту нору.

— Тогда слушай, — приняв решение, сказал Прохоров.

Он полез в нижний ящик письменного стола, вынул оттуда старомодную картонную папку с тесемками из ботиночных шнурков, не без торжественности водрузил ее на середину стола, развязал тесемки и откинул клапан.

* * *

— С вами приятно работать, джентльмены, — сказал полковник ВМС США Джон Смит, поднимая на уровень груди оловянный стаканчик, который с виду был точь-в-точь как серебряный.

В стаканчике было виски — без обмана, а вот полковник Смит, хоть и являлся, скорее всего, самым настоящим полковником, вряд ли звался Смитом или хотя бы Джоном. Так он представился сам, но табличка с фамилией у него на груди отсутствовала, да и характер выполняемой им миссии прозрачно намекал на то, что этот «Джон Смит» вряд ли на самом деле служит в морской пехоте. Для морпеха он слишком хорошо говорил по-русски и слишком уж лихо, стаканчик за стаканчиком, хлестал виски, ничуть при этом не пьянея.

— Кстати, джентльмены, — продолжал Джон Смит, по-гусарски держа стаканчик на весу, — вы заметили, что мы, все трое, — полковники? Я думаю, это о многом говорит.

— О чем, дорогой? — вслед за сочным куском жареной на углях баранины отправляя под усы пучок свежей хрустящей зелени, поинтересовался полковник Габуния.

Полковник Смит усмехнулся, сверкнув зубами, казавшимися неестественно белыми на дочерна загорелом лице.

— Это говорит о том, коллега, что все действительно стоящие дела в этом мире делают именно полковники, — сказал он. — Генералы отдают приказы, более или менее глупые, но именно полковники нажимают пружины и поворачивают рычаги, приводящие мир в движение. И если из приказов, которые отдаются наверху, получается хоть что-нибудь дельное, в этом заслуга полковников. Полковники правят миром, господа!

— За это надо выпить! — сверкая черными, как переспелые вишни, глазами с энтузиазмом воскликнул Габуния и подхватил свой стаканчик. На губах у него блестел бараний жир, в усах застряли крошки лаваша, он широко улыбался и выглядел помолодевшим лет на двадцать. — Давайте выпьем за полковников, которые…

…Полковник Скориков вздрогнул, открыл глаза и первым делом посмотрел на часы. С того момента, как он делал это в последний раз, прошло около семи минут. Следовательно, задремал он минуты на две, от силы на три, но и это было непростительной оплошностью. Мотор «уазика» монотонно гудел, от печки тянуло ровным сухим теплом, навстречу бежала черная лента мокрого асфальта, по сторонам дороги неторопливо проплывали, сменяя друг друга, однообразные черно-белые картинки — заснеженные камни, облепленные сырым снегом деревья и кусты и снова камни, кусты, деревья, снег… Впереди маячила залепленная грязно-коричневым снегом широкая корма бронетранспортера, в забрызганном боковом зеркале поблескивали включенные фары идущего следом «Урала», а когда дорога заложила очередную плавную петлю, стала видна вся колонна — тусклые огоньки фар, исписанные иностранными словами борта, еще один «Урал» с мокрым брезентовым тентом и замыкающий БТР, на башенке которого кто-то сидел, поставив торчком воротник бушлата и, кажется, куря сигарету.

Все было в полном порядке. «Приснится же такая ерунда!» — подумал Скориков и опять посмотрел на часы. Граница была уже недалеко.

На самом деле никакого совместного распития спиртных напитков, задушевных бесед, рукопожатий и прочего братания с потенциальным противником на аэродроме не было и в помине. Действуя в строгом соответствии с инструкцией, Скориков назвал американцу полученный час назад по засекреченной телефонной линии прямиком из Москвы пароль, после чего американец коротко кивнул головой, козырнул на свой американский манер, повернулся на каблуках и удалился в сторону самолета. Он так и не проронил ни слова; знаков различия на нем не было никаких, и Скориков понятия не имел, откуда у него взялась уверенность, что этот тип — тоже полковник. Наверное, вид у него был такой — недостаточно начальственный и самодовольный для генерала и чересчур уверенный и независимый для майора… полковничий, одним словом, у него был вид. А приснившиеся Скорикову рассуждения по поводу роли полковников в истории явились, надо полагать, плодом его собственных размышлений на эту тему. Не то чтобы он много и всерьез об этом думал, но что-то во всем этом, несомненно, было…

Головной бронетранспортер вдруг замедлил ход. Сидевший за рулем непривычно молчаливый Габуния переключился на нейтральную передачу и начал аккуратно притормаживать. Вытянув шею и почти прижавшись щекой к оконному стеклу, Скориков посмотрел вперед и увидел на правой обочине какое-то частично заслоненное кормой бронетранспортера сооружение из бетонных блоков, шифера, брезента и мешков с песком. Эта, с позволения сказать, архитектура была ему знакома до боли, и он понял, что видит, даже раньше, чем Габуния с досадой произнес:

— Блокпост. Откуда они тут взялись, слушай? Этот блокпост уже полгода как закрыли! С ума они, что ли, посходили, э?..

Колонна остановилась. Скориков увидел человека в камуфляже, бронежилете и каске, который шагал к ним от блокпоста, придерживая локтем висящий на плече автомат и решительно разбрызгивая ботинками талую снежную кашицу. Полковнику показалось, что он различает на нарукавной эмблеме знакомые цвета российского триколора, но он не был в этом уверен.

Габуния длинно и прочувствованно выругался по-грузински и открыл дверь со своей стороны кабины.

— Пойдем, дорогой, — сказал он. — Надо выяснить, что это за чертовщина.

Спорить было бесполезно, да и не о чем. Налицо была непредвиденная, не предусмотренная планом ситуация, на случай которой все они — и Скориков, и Габуния, и два бронетранспортера, и вся прочая вооруженная братия — тут и находились. Им был твердо обещан зеленый коридор, по которому колонна пойдет без единой остановки. В свете этого обещания данный инцидент мог означать что угодно: от кардинального изменения начальственных замыслов, о котором никто не потрудился проинформировать Скорикова, до банальной засады.

Перед тем как выйти из машины, полковник на всякий случай вынул из кобуры пистолет, поставил его на боевой взвод и переложил в болтавшийся на боку офицерский планшет. Пока он этим занимался, темпераментный Габуния уже успел сцепиться с начальником блокпоста, и, когда Скориков распахнул дверцу, оба почти бегом проскочили мимо, ругаясь на чем свет стоит. Скориков давно заметил, что у Ираклия Самсоновича выработана своя собственная, присущая только ему манера поведения в сложных ситуациях. Глядя на него и в особенности слушая его в данный момент, в нем было просто невозможно заподозрить полковника госбезопасности. Когда полковник Габуния, как сейчас, орал, таращил глаза и размахивал руками, как ветряная мельница, он больше смахивал на майора-тыловика, которому не дают вывезти с территории воинской части полтонны ворованных солдатских портянок или, скажем, ящик вонючего хозяйственного мыла. При этом на самом-то деле полковник Габуния сохранял полнейшее хладнокровие и рассудительность, о чем его собеседники, как правило, даже не догадывались. Он просто принимал образ темпераментного крикуна-кавказца, как некоторые, по-настоящему опытные дипломаты прячут не подлежащую огласке информацию за потоками пустой светской болтовни.

— Ты что, дорогой, технику не видишь? — орал он на начальника блокпоста, который при ближайшем рассмотрении оказался лейтенантом. Лейтенантишка был совсем зеленый, чуть ли не прямо с училищной скамьи, с румянцем во всю щеку и со светлым пушком на верхней губе. — Эмблемы на броне не видишь, нет?!

— Эмблемы каждый может нарисовать, — угрюмо возражал лейтенант.

Скориков поморщился. С одной стороны, то, что их остановил вот этот сопляк, у которого молоко на губах не обсохло, было хорошо и даже прекрасно: он явно не принадлежал к бандитской группировке, туда таких салаг не берут, а если берут, то не доверяют им сложные, ответственные операции. Да и там, в горах, они очень быстро перестают быть салагами, превращаясь либо в покойников, либо в матерых волков — и внутренне, и внешне. А с другой стороны, именно в силу своей молодости и неопытности мальчишка мог доставить некоторые проблемы. Как себя вести в нештатной ситуации, парень представляет очень смутно, ударить в грязь лицом перед собственными подчиненными ему до смерти неохота, взятки брать он еще толком не научился, а потому действовать он будет строго по уставу — то есть «не пущать» до полного выяснения обстоятельств. Вот этого самого выяснения обстоятельств полковник Скориков как раз и не должен был допустить — любой ценой, как выразился, напутствуя его, генерал-майор Прохоров.

— Э, нарисовать! — громко, на все горы, разорялся полковник Габуния. — Я тебе кто — Левитан? Айвазовский?

— Не знаю я, кто вы, — все так же угрюмо и непреклонно отвечал ему лейтенант. — Документы ваши увижу — буду знать. А так… Может, вы бандиты!

— Кто бандиты? Я бандиты? Я полковник госбезопасности Грузии!

— Вот я и говорю, — сказал лейтенант, и Ираклий Самсонович замер с открытым ртом, словно не мог поверить собственным ушам.

Скориков отметил про себя, что лейтенанта прикрывает парочка солдат — не столько, впрочем, прикрывает, сколько развлекается, наслаждаясь скандалом. Его собственное воинство, слава богу, не показывало носа из грузовика, хотя полковник не сомневался, что из кузова «Урала» за ними ведется пристальное наблюдение. Людей у него было немного, но это была элита.

— В чем дело, лейтенант? — начальственным тоном осведомился он, воспользовавшись тем, что Габуния умолк. — Почему не пропускаете колонну? Вы мешаете проведению совместной антитеррористической операции!

— Вы старший? — спросил у него лейтенант.

Голос его звучал строго и официально, но уши пылали, а щеки приобрели странную, пятнистую красно-белую расцветку, напоминавшую, впрочем, не столько шляпку мухомора, сколько шкуру раздраженного осьминога.

— Да уж не ты, — решив усилить моральное давление и оттого перейдя на снисходительно-пренебрежительное «ты», ответил полковник.

— Я должен проверить ваши документы и осмотреть груз, — заявил этот сопляк.

Габуния за его спиной весело задрал густые черные брови, да и Скориков с некоторым трудом удержался от едкого комментария по этому поводу. Осмотреть груз! Они, два полковника госбезопасности, сами понятия не имеют, что там, в этих фурах, под брезентом, а этот сопляк, видите ли, намерен устроить им таможенный досмотр!

Скориков мгновенно оценил ситуацию. Да тут, собственно, и так было все ясно. Лейтенант, что называется, заелся и, кажется, твердо вознамерился любой ценой выполнить задуманное, то есть проверить документы, осмотреть груз и во всех подробностях выяснить, что это за колонна, что она везет, а также куда и зачем направляется. Это было скверно, но не смертельно; во всяком случае, лучше было принести в жертву малую толику секретности, чем с боем прорываться через полстраны. Да не какой-то страны, не чужой, а своей же — России, которой полковник Скориков служил верой и правдой, когда не было других, более важных дел.

— Ну что же, — сказал он добродушно, — должен так должен. Я же понимаю — служба! А служба требует порядка… Отойдем-ка на пару шагов.

Лейтенант подчинился, сделав это с видимой неохотой. Отведя его на обочину, Скориков вынул из кармана и предъявил ему свои документы. Удостоверение полковника ФСБ произвело на лейтенанта определенное впечатление: он подтянулся, перестал выпячивать челюсть, как морской окунь, и лицо его приобрело нормальную окраску. Затем Скориков полез в планшет (пальцы коснулись холодного железа, которое, кажется, было уже ни к чему) и вынул оттуда сопроводительную бумагу на груз. Бумага, предназначенная для предъявления ментам из ГИБДД на российских трассах, была выправлена по всей форме, но этого чудака, который собственной грудью заслонял на этом перевале дорогу всякой сволочи, что так и норовила махнуть через границу на нашу территорию, она, естественно, полностью удовлетворить не могла.

— Имущество Министерства обороны, — вслух прочел он и перевернул сопроводиловку, словно рассчитывая обнаружить более полное описание груза на другой стороне. — Что за имущество?

Скориков поморщился.

— А ты уверен, что тебе положено это знать? — спросил он. — Тебя что, не предупредили о нас?

— Меня предупредили о возможной попытке переброски на российскую территорию крупной партии наркотиков, — заявил юный наглец. — А кто их повезет, мне не сказали.

— Это не мы, мамой клянусь, — решив слегка разрядить обстановку шуткой, встрял весельчак Габуния. — Когда российские и грузинские спецслужбы совместно перевозят героин, об этом никто никого заранее не предупреждает. У нас работа тихая, дорогой!

Лейтенант даже не обернулся, не говоря уж о том, чтобы улыбнуться, а Скорикову подумалось, что Ираклий Самсонович немного поторопился клясться здоровьем мамы. Откуда ему знать, что там? Может, как раз наркотики и есть…

— Я должен осмотреть груз, — упрямо повторил лейтенант, красноречиво положив ладонь на портативную рацию, что торчала из кармашка бронежилета.

Скориков на секунду задумался. Никакой засадой тут, конечно, даже и не пахло, в противном случае перестрелка уже давным-давно не только бы началась, но и успела бы так или иначе закончиться. Не было все это и следствием изменения планов; вероятнее всего, виной непредвиденной задержки стал самый обыкновенный российский бардак, которого в армии не меньше, а может быть, и больше, чем на гражданке. В юности ему довелось прочесть у какого-то американского писателя, что повседневной жизнью армии управляют всего три могущественных департамента: Департамент Путаницы, Департамент Издевательств и Департамент Добрых Фей. Департамент Добрых Фей явно не имел к данной ситуации никакого отношения, зато первые два потрудились на славу. Когда поступила информация о вероятной попытке провоза наркотиков и было решено послать людей на старый блокпост, Департамент Издевательств отправил сюда вот этого молодого, неопытного лейтенанта. А Департамент Путаницы постарался устроить все таким образом, чтобы лейтенанта забыли предупредить о прибытии полковника Скорикова и его неприкосновенной колонны…

Что ж, это было поправимо. Пусть сопляк заглянет в кузов. Если он не станет лезть под брезент (интересно все-таки, что там?), в этом не будет ничего страшного. Изучать документы полковника Скорикова и вести с ним задушевные беседы ему, конечно, не стоило, но, когда он доложит обо всем своему начальству, начальство, надо полагать, спохватится и велит ему заткнуться и обо всем забыть. А уж Скориков, вернувшись в Москву, постарается сделать так, чтобы это пресловутое начальство в кратчайшие сроки отправилось служить куда-нибудь на Таймыр, лишившись по дороге половины своих звездочек…

— Должен так должен, — пожав плечами, повторил полковник. — Хотя надобно тебя предупредить, лейтенант: я сам не знаю, что там. Сказать почему? Потому что знать это мне, полковнику ФСБ, не положено. И вот он, — Скориков указал на Габуния, — тоже не знает, и по той же причине. Так что валяй, браток, осматривай. Только не жалуйся потом.

Лейтенант отчетливо козырнул и, с явным облегчением повернувшись к полковнику спиной, начал распоряжаться. Мальчишка и сам, конечно, понимал, что здорово перегнул палку, но, будучи тем, кем он был — зеленым лейтенантом без опыта и авторитета, — понятия не имел, как с честью выйти из положения. Ему было предельно ясно, что никаких наркотиков в грузовиках нет и быть не может («Так уж и не может?» — подумал Скориков), а следовательно, его так называемый осмотр должен был, по идее, ограничиться одним беглым взглядом, брошенным в кузов первого попавшегося грузовика.

Именно так все и произошло. Отперев дверь кузова, водитель отошел в сторону и с хмурым видом закурил сигарету. Лейтенант заглянул вовнутрь и, естественно, ничего не увидел, кроме сплошной стены обтянутых зеленым брезентом кубов с ребром примерно в полтора метра.

— Это что? — слегка растерявшись, спросил он.

— Имущество Министерства обороны, — сообщил ему Скориков.

Бесцельно похлопав ладонью по жесткому брезенту и неловко потоптавшись на месте, лейтенант повернулся к машине спиной.

— Ну… — начал он, тщетно пытаясь скрыть смущение. И тут случилось непоправимое.

Один из его подчиненных, судя по всему видавший виды контрактник, отличающийся от чеченского бандита только тем, что деньги ему платило родное государство, а не «Аль-Каида», не слышавший, о чем говорило в сторонке начальство, и потому даже не представлявший, с кем приходится иметь дело, вдруг вынул из ножен на поясе острый как бритва спецназовский нож и, никого не спросив, наискосок вспорол брезент на ближайшем к нему кубе. Это произошло мгновенно; раньше, чем кто-нибудь успел его остановить, солдат с треском потянул край брезента на себя, расширяя отверстие, и заглянул вовнутрь.

Глаза у него округлились, рот глупо приоткрылся.

— Лейтенант, — перехваченным голосом позвал он. — Гля, лейтенант! Да это же…

Полковник Скориков шагнул вперед, только в это мгновение осознав, что его правая рука уже находится внутри планшета, сжимая холодную рукоятку «стечкина».

Глава 4

Обратно в город Слепого отвез Якушев. Этот тип был Глебу неприятен — не человек, а вот именно инструмент, да к тому же не высшего качества, годный в основном на то, чтоб лизать начальству зад и шпынять тех, кто вышеупомянутому начальству чем-либо не угодил.

Поэтому, пересев за руль своей машины и почти сразу заметив, что Якушев едет за ним следом, Глеб не отказал себе в удовольствии немного поводить его за салом, как называл эту процедуру один из его старинных знакомых. Для начала сделав вид, что не замечает за собой хвоста, он с четверть часа катал майора по городу, а потом резко пошел в отрыв.

У Якушева, как и следовало ожидать, не хватило ума признать профессиональное превосходство Слепого, и он принял вызов. Какое-то время ему удавалось не терять Глеба из вида (это продолжалось минут шесть, и Сиверов проникся к майору некоторым уважением, поскольку никак не ожидал, что тот продержится больше двух кварталов), а потом начал мало-помалу отставать. Тогда Слепой немного сбавил обороты, дал себя догнать, а когда майор уже торжествовал победу, прибег к старому, проверенному, прямо-таки хрестоматийному трюку: притормозил перед желтым сигналом светофора, а когда тот сменился красным, резким рывком бросил машину через перекресток.

Тут Якушев превзошел самые смелые его ожидания, поскольку не придумал ничего умнее, как последовать за ним. Неизвестно, на что он при этом рассчитывал, но получил именно то, что должен был получить в данной ситуации, не больше и не меньше — хороший удар по переднему крылу справа и точно такой же по багажнику слева. Оставляя за спиной перегороженный битыми автомобилями перекресток, Слепой улыбался: наконец-то, впервые за всю последнюю неделю, в его жизни случилось хоть что-то приятное.

Впрочем, особенно расслабляться не приходилось. Судя по тому, каких помощников выбирал себе генерал-лейтенант Прохоров, он был порядочной сволочью, но не глупцом, так что происшествие с Якушевым могло быть частью еще одного хрестоматийного фокуса, называемого «хитрец и простофиля». Роль простофили, назойливо ходящего за объектом слежки по пятам, все время попадающегося ему на глаза и неизменно оставляемого в дураках, была отведена Якушеву, который, по мнению Глеба, подходил для нее как никто другой. А в это время остающийся невидимым хитрец продолжает спокойно наблюдать за клиентом, который страшно доволен, что ему удалось так ловко обвести вокруг пальца простофилю…

На всякий случай Глеб еще немного покружил по городу, но «хитреца» ему обнаружить так и не удалось. Это не означало, что его на самом деле нет. В противном случае пришлось бы признать, что генерал Прохоров либо не воспринимает своего нового агента всерьез, либо полностью ему доверяет (вещь абсолютно невероятная, а потому не подлежащая рассмотрению даже в качестве гипотезы), либо попросту считает, что купил его с потрохами. Что ж, последнее было не лишено смысла. Глеб оторвал правую руку от руля и пощупал раздувшийся от денег карман куртки. Платил товарищ генерал-лейтенант щедро, куда щедрее, чем Федор Филиппович, который, в общем-то, тоже не скупился.

Но даже будучи купленным с потрохами, профессионал остается профессионалом, и то, что полчаса назад случилось с Якушевым на перекрестке, должно было послужить для господина генерала лишним доказательством этой незыблемой истины. Никакой профессионал не потерпит за собой слежки, даже если на уме у него нет ничего предосудительного. Это во-первых. А во-вторых, профессионал — он ведь тоже человек и может иметь свои собственные, чисто человеческие дела и заботы. Он ест, пьет, спит (причем, возможно, не один), читает газеты, ходит по магазинам, как все нормальные люди. Так что никто не удивится, если он, скажем, позвонит по телефону. Главное, чтобы при этом «хитрец» не подсмотрел номер и не подслушал разговор.

Первым делом Глеб загнал машину на стоянку перед «Макдональдсом», прошел через набитый детворой и молодежью зал, без проблем проник в туалет и заперся в кабинке. Тут было чисто, а на стене кабинки обнаружился даже крючок, на который можно было повесить сумку или, скажем, верхнюю одежду. Сумки при нем не было, и он повесил на крючок куртку. После этого он тщательно, не пропуская ни одного шва, ни единой складочки, исследовал свою одежду. Микрофон обнаружился за воротником. Глеб покачал головой: могли бы спрятать и получше. Удивления или, боже сохрани, раздражения Слепой не испытывал: прежде чем он предстал пред светлые очи товарища генерал-лейтенанта, его трижды обыскали. И было бы довольно странно, если бы во время одного из этих обысков ребята, воспользовавшись случаем, не нацепили на него вот эту штуковину…

— Хотите послушать, о чем шепчутся рыбки? — сказал он в микрофон, бросил металлическую горошину в унитаз и спустил воду.

Возвращаясь к выходу через битком набитый зал, Глеб уже далеко не впервые подивился тому обстоятельству, что «Макдональдс» принято называть рестораном. Какой же это ресторан? Самая обыкновенная закусочная…

Еще он думал о том, что «хитрец», скорее всего, все-таки обретается где-то неподалеку. У этих передающих микрофонов радиус действия не больше километра. Впрочем, записывающую аппаратуру могли сто раз установить прямо в его машине, пока он прохлаждался на генеральской даче. Машину тоже следовало тщательно осмотреть, а еще лучше — сменить, но в данный момент это было не актуально — у Глеба Сиверова имелись дела поважнее. Все, что нужно было скрыть от генерала Прохорова, он мог скрыть, а остальным пускай любуется — жалко, что ли?

Разобравшись с микрофоном, он еще немного поколесил по городу, проверяя, нет ли за ним хвоста, а заодно подыскивая подходящее местечко. Такое вскоре нашлось — телефонная кабинка в ряду точно таких же кабинок, втиснутых в узкую щель между стеной Белорусского вокзала и массивным серым основанием путепровода. Вокзал шумел и гудел, по железнодорожному мосту то и дело с грохотом и лязгом проползали пассажирские составы, так что, даже если «хитрец» действительно был сейчас неподалеку и располагал микрофоном направленного действия, он мог спокойно засунуть этот микрофон в то из естественных отверстий своего организма, которое покажется ему наиболее подходящим для этой цели.

Глеб вставил телефонную карточку в прорезь таксофона и набрал номер. В трубке потянулись длинные гудки. Он уже решил было, что дома никого нет, но тут трубку сняли.

— Привет, — сказал он. — Как жизнь?

На том конце линии послышался вздох.

— Ты, — сказала, наконец, Ирина. — Живой. Где ты?

— Неподалеку, — расплывчато ответил он, — но это не имеет значения. Домой меня не жди. Пока не жди, я имею в виду.

— Что-то происходит?

По тому, как изменился голос жены, Глеб понял, что в пространных объяснениях нет нужды: она давно научилась с полуслова улавливать самую суть. Тем более что суть, как правило, оставалась неизменной…

— Всегда что-нибудь происходит, — сказал он самым легкомысленным тоном, на какой был способен. — На свете столько народу, и каждый что-нибудь этакое делает, творит… я бы даже сказал, вытворяет. В результате каждую минуту что-нибудь происходит — то хорошее, то плохое…

— Не заговаривай мне зубы, — сказала Ирина. Прозвучало это не совсем внятно, и Глеб догадался, что она держит во рту сигарету. Раздавшийся в трубке характерный щелчок зажигалки подтвердил эту догадку, и ему сейчас же захотелось курить. — Я слышала, Федор Филиппович…

— Да, — быстро сказал Глеб.

— Ты…

— Нет, — привычно, как ни в чем не бывало, солгал он. — Но московский климат некоторое время будет вреден для моего здоровья. И для твоего, кстати, тоже.

— Все так серьезно?

Голос Ирины дрогнул, но не от испуга. Похоже, она из последних сил сдерживала слезы, вызванные только что полученным подтверждением смерти генерала Потапчука. Это было довольно-таки странно. Ирина никогда не скрывала, что ненавидит работу Глеба и все, что с нею связано. С Федором Филипповичем она была знакома и относилась к нему со сдержанной, вежливой неприязнью, против которой оказалось бессильно даже широко известное обаяние генерала Потапчука. Собственно, если бы не это обаяние, она бы ненавидела его лютой ненавистью, которая со временем, вполне возможно, приобрела бы какие-нибудь практические формы. Генерал это всегда знал, чувствовал и не обижался, поскольку все прекрасно понимал. И вот теперь, когда его не стало, она, вместо того чтобы сплясать джигу, льет слезы. То есть пока еще не льет, чтобы зря не тратить время и без того короткого телефонного разговора, но станет лить обязательно — вот только положит трубку и сразу же начнет. Удивительный все-таки народ эти женщины!

— Все НЕ ТАК серьезно, — ответил на поставленный вопрос Глеб, — но я тебе настоятельно советую на время уехать из города.

— Надолго?

Теперь тон у нее был деловитый и даже слегка раздраженный. Ну, еще бы! Мало кому охота вдруг, с бухты-барахты, срываться с насиженного места и сломя голову мчаться куда глаза глядят. Это же надо все бросить — работу, подруг, Москву…

— Понятия не имею, — сказал он. — На месяц, на два, на год… Хотя я думаю, что хватит и недели. Просто чтобы убедиться, что тебе ничто не угрожает.

— А если угрожает?

Глеб решил проигнорировать этот вопрос, поскольку не знал ответа, который устроил бы Ирину.

— Только не забирайся слишком далеко, — посоветовал он. — По крайней мере, постарайся найти место, где в пределах досягаемости есть хотя бы один компьютер, подключенный к Интернету. И почаще проверяй электронную почту, договорились? А то представь себе картину: муж давно вернулся, сидит дома среди пустых кастрюль, а жена все еще где-то прячется…

— Очень смешно, — сказала Ирина. Судя по тону, смешно ей не было — ну ни капельки.

— Да уж, обхохочешься, — согласился Слепой, нюхая вынутую из кармана сигарету, издававшую острый запах сушеной травы. — Ну, все, мне пора бежать. Целую. Пока.

Он поспешно повесил трубку, пока Ирина не успела сказать что-нибудь еще, сунул сигарету в зубы и наконец-то закурил — без удовольствия, как будто принимал лекарство. Потом спохватился и осмотрел клавиатуру таксофона. Он сто лет не пользовался этими аппаратами и, честно говоря, не помнил, есть ли у них кнопка повторного набора номера. Кнопка была; помянув недобрым словом технический прогресс, Слепой снова снял трубку и принялся наугад набирать номера — набирал, давал несколько звонков и вешал трубку. Пару раз ему успели ответить; тогда он извинялся, говоря, что ошибся номером, и прерывал соединение. Когда номеров набралось с десяток, он покинул кабинку, почти на сто процентов уверенный, что теперь даже Будда не сумеет разобраться, по какому именно номеру он звонил.

Стоя на бровке тротуара в опасной близости от наполненной коричневой талой жижей глубокой выбоины в асфальте и рассеянно поглядывая по сторонам, он докурил сигарету. Мысли его беспорядочно перескакивали с предмета на предмет, и все это были сущие пустяки, наподобие вопроса о том, какое право имеет «Макдональдс» именоваться рестораном. Об Ирине он старался не думать; думать о генерале Прохорове и майоре Якушеве было противно, о Федоре Филипповиче поздно, а о предстоящей работе, наоборот, рано. Поэтому он думал о всякой ерунде и занимался этим до тех пор, пока проезжавшее мимо такси не угодило колесом в ту самую выбоину, до колен окатив его грязной ледяной жижей. Тогда Сиверов выругался, бросил в лужу окурок, кое-как почистился и зашагал к оставленной на стоянке машине.

* * *

Полковник Скориков, не вынимая руку из офицерской полевой сумки, большим пальцем сдвинул вниз предохранитель «стечкина». Его глаза превратились в дальномер, мозг лихорадочно работал, со скоростью мощной вычислительной машины оценивая обстановку. Обстановка, строго говоря, была хоть и скверная, но много лучше той, на которую можно было рассчитывать с учетом обстоятельств. Так, например, створка двери кузова к этому моменту успела наполовину закрыться, скрыв контрактника вместе с его находкой от взглядов водителя и сопровождающего следующего в колонне грузовика. Это было очень кстати, поскольку позволяло сохранить секретность — вернее, то, что от нее осталось.

— Охренеть можно! — разорялся контрактник, все еще держа в опущенной руке спецназовский нож, которым он неизвестно где и при каких обстоятельствах завладел.

Автомат этот болван забросил за спину, чтоб освободить руки («Для мародерства», — злобно подумал Скориков). У второго солдата автомат был в руках, но его дуло смотрело куда-то вбок и вниз, а предохранитель, как совершенно отчетливо видел полковник, пребывал в крайнем верхнем положении, что превращало автомат в довольно неудобный эквивалент дубины. Зорко подмечая все это и многое другое, полковник Скориков в то же самое время испытывал жгучее любопытство и даже что-то вроде облегчения: ну вот, не было бы счастья, да несчастье помогло. Сам он ни за что не отважился бы нарушить прямой приказ генерала и сунуть свой любопытный нос под брезент, которым был плотно закутан таинственный груз. За него это сделал спецназовец; конечно, Прохоров будет очень недоволен, но, в конце концов, виноват во всем не Скориков, а тот болван, который выставил здесь пост, не предупредив старшего о прибытии спецконвоя. Вот болван пускай и отвечает, а полковнику Скорикову теперь поневоле придется узнать, что же такое он должен протащить из сердца Грузии через пол-России аж до самого Приволжского военного округа…

— Что б я сдох! — продолжал (слава богу, не во всю глотку) контрактник. — Это ж баксы!

— Баксы? — с мальчишеским любопытством переспросил лейтенантик, вытягивая из воротника бушлата цыплячью шею.

— Баксы? — эхом повторил изумленный Габуния.

— В натуре, баксы, — авторитетно заключил второй контрактник, заглянув через плечо товарища. — Это сколько ж их тут, а, пацаны?

Полковник Скориков не стал участвовать в этом водевиле и вслед за всеми вопить: «Баксы, баксы!» Вместо этого он молча подошел к машине и через головы сгрудившихся возле нее людей заглянул вовнутрь. Он увидел сплошную стену зеленого брезента и косой разрез в ее левом нижнем углу, как раз на уровне человеческой груди. А из разреза прямо на него глядела, жеманно поджав губы (сделав куриную гузку, как сказал бы генерал Прохоров), жабья физиономия президента Франклина, заключенная, как положено, в овальную рамку. Первая мысль, посетившая полковника Скорикова при виде знакомого портрета, была, по сути, простым повторением только что произнесенной солдатом фразы: «Сколько ж их тут, мама родная!»

Первым, как ни странно, пришел в себя лейтенант. Он проворно обернулся к Скорикову и, смешно насупив редкие белесые брови, набычившись, произнес:

— Что это значит?

— Это значит, приятель, что ты влез не в свое дело, — любезно пояснил полковник Скориков. Мгновение назад он понятия не имел, как ему теперь выпутаться из этой поганой ситуевины, но, когда настало время что-то делать, оказалось, что решение уже принято, а детальный план дальнейших действий разработан, рассмотрен и утвержден целиком, без единой поправки. — Сам влез и меня впутал. Ну, что уставился, как свинья на ветчину? Не волнуйся, все по закону. А что не по закону, то не наше с тобой дело, а государственное. Сейчас я тебе бумагу…

Его правая рука все еще находилась внутри полевой сумки, и теперь он, помогая себе левой, поднял эту сумку, расположив ее параллельно земле, и так, не вынимая руки, нажал на спусковой крючок. Выстрел прозвучал приглушенно, от планшета полетели клочья, а лейтенант обхватил руками простреленный живот и медленно опустился на колени с выражением испуга и недоумения на моментально посеревшем, утратившем румянец мальчишечьем лице. Отметив про себя тот факт, что глаза у него, оказывается, голубые — не голубовато-серые, а вот именно голубые, прямо как васильки, — Скориков опустил левую руку, дав планшету свободно упасть и повиснуть на ремешке, и выстрелил еще дважды — сначала в того контрактника, который держал в руках автомат, а потом и в идиота с ножом, который стал, так сказать, виновником торжества.

Краем глаза заметив ошеломленно распахнутые глаза полковника Габуния, он выстрелил еще трижды — аккуратно и точно, ни разу не промахнувшись и никому не угодив в лицо. После шестого выстрела на блокпосту наконец проснулись — послышались крики, потом ударил одиночный выстрел из автомата, за ним — очередь, а потом затрещало густо и яростно. Через две или три секунды после начала перестрелки в дело вступил БТР, крупнокалиберный пулемет которого гулко, отрывисто залаял, кроша бетонные блоки, ломая шифер, дырявя ржавое железо и потроша мешки с песком, которыми были заложены оконные проемы. Крупный калибр, как и следовало ожидать, решил дело, и пальба прекратилась. Вскоре с той стороны доносились только чьи-то жалобные крики да одиночные выстрелы, после одного из которых раненый замолчал — спецназ, не дожидаясь приказа, «работал контроль».

Кликнув водителя, Скориков первым делом захлопнул дверь кузова и задвинул засов. Габуния одобрительно кивнул. Еще толком не разобравшись в ситуации, да, наверное, будучи не в состоянии до конца в ней разобраться, он понял, а может быть, просто почувствовал главное: масштабы происходящего даже не велики, а громадны, и секретность необходимо обеспечить любой ценой.

Несмотря на то что его присутствие требовалось в голове колонны, Скориков терпеливо дождался, пока водитель у него на глазах запер и заново опломбировал кузов. Только после этого они с Габуния, держа наготове пистолеты, побежали туда, где стоял, сдержанно рокоча работающим на холостых оборотах двигателем и грозно уставив на расстрелянный блокпост дуло крупнокалиберного пулемета, головной БТР.

На блокпосту живых не осталось. Выглядело все это именно так, как и должно было выглядеть, — в высшей степени погано. А еще хуже было то, что у этой бойни, оказывается, имелись живые свидетели — какой-то высохший, как мумия, старик с пышными седыми усами и здоровенный молодой парень, сын, а может, и внук, растерянно стоявшие под дулами спецназовских автоматов около своей машины, видавшей виды белой «шестерки» с грузинскими номерами.

— Гамарджоба, батоно, — поздоровался со стариком Габуния и услышал ответное «гамарджоба».

Они о чем-то бойко залопотали по-грузински. Габуния задавал вопросы, старик отвечал, молодой время от времени вставлял почтительные реплики, а полковник Скориков, пользуясь паузой, лихорадочно обдумывал новую ситуацию.

Во-первых, следовало подумать о долларах. Прямо тут, на дороге, среди враждебных гор, их было никак не меньше ста тонн. Скориков даже не пытался предположить, о какой сумме идет речь, да и не того ему было. Неважно, какая именно сумма, — ясно ведь, что громадная, просто фантастическая. Неважно даже, фальшивые они, эти баксы, или настоящие. Важно другое — то, как они сюда попали. А попали они сюда на транспортном самолете ВВС США, который сопровождали истребители тех же самых ВВС, а с моря выгрузку прикрывали военные корабли — тоже, между прочим, не абхазские, а самые что ни на есть американские. То есть американская сторона была полностью в курсе того, что именно представляет собой этот загадочный груз. Так же как и российская, надо полагать. Что до грузин, то их дело маленькое — обеспечили транзит, и спасибо, можете быть свободны. Они, грузины, уже давно едят у американцев с руки, так что ставить их в известность об интимных подробностях операции никто, вероятнее всего, не стал. Зачем? Подкинули им деньжат, дружески потрепали по плечу, успокоили — дескать, все в порядке, русские не возражают, так что никаких последствий не предвидится, — они и довольны…

Скориков представил, какие силы и на каком уровне были задействованы, чтобы обеспечить этому грузу зеленый коридор, и волосы у него на голове зашевелились. Диву даешься, о чем только не договариваются большие люди во время этих своих пресловутых встреч без галстуков! Теперь полковнику Скорикову оставалось лишь горько сожалеть о том, что он заглянул в кузов и, на беду себе, увидел там портрет президента Франклина. Век бы его, черта лысого, не видать!

Остатки юношеских иллюзий, каким-то чудом сохраненные полковником ФСБ Скориковым почти до сорока лет, печально улетучились. Он давно представлял себе, как действуют механизмы, управляющие миром, но сейчас ощутил физически, так же ясно, как если бы прикоснулся ладонью к мощным замасленным рычагам и шестерням. Да нет, пожалуй, не замасленным; смазкой для этих механизмов во все времена служили кровь, пот, слезы человеческие и деньги, а не какой-нибудь там солидол.

Полковник Габуния между тем закончил разговор со стариком и повернулся к коллеге.

— На рынок ехали, — вполголоса, чтобы не слышали гражданские, сообщил он. — Их остановили для проверки документов. Они были тут с самого начала и все видели. Что делать будем, Миша, дорогой?

— А ты как думаешь? — вопросом на вопрос ответил окончательно разобравшийся в устройстве Вселенной полковник Скориков. — Не мне тебя учить, Ираклий, ты сам не первый год замужем.

— Не нравится мне это, — недовольно шевеля усами, проворчал Габуния. — Смотри, какую грязь развели! А свалят на кого? Опять на грузин?

Скориков сунул в зубы сигарету, зажег и рассеянно огляделся. Да, грязи действительно было много, но он уже решил, что с ней делать.

— Зачем обязательно на грузин? — сказал он. — На террористов. Тех самых, которые наркотики везли. Ехали они, ехали и вдруг видят — блокпост. Тогда что? Тогда они берут старую «шестерку», начиняют ее взрывчаткой, сажают туда двух смертников… А? Как тебе идея?

Габуния поморщился.

— А смертники кто? — спросил он. — Опять грузины? Не нравится мне это, Миша.

— Я тоже не в восторге, — согласился Скориков. — Но другого выхода не вижу. Я здесь старший, Ираклий, и я принял решение.

— Э, что вспомнил — старший! Ты на чьей территории? Ты над своими головорезами старший, а не надо мной!

— Вот именно, — хладнокровно подтвердил полковник Скориков и кивнул тому, кто уже некоторое время стоял у Ираклия Самсоновича за спиной.

Капитана Якушева ему навязал генерал Прохоров. «Ума он небольшого, — сказал генерал, — зато преданный, как пес. Ни о чем не рассуждает, ничего не боится, ни в чем не сомневается, просто выполняет приказы. Что прикажешь, то и выполнит». Скорикову капитан не нравился; он подозревал, что основной задачей капитана Якушева является не столько оказание ему посильной помощи в острых ситуациях, сколько осуществление малопочтенных функций соглядатая и доносчика. Впрочем, в глаза Якушев особенно не лез, под ногами не путался, а когда в нем вдруг возникала нужда, неизменно, будто по щучьему велению, оказывался под рукой. Вот и сейчас он как-то незаметно очутился прямо за спиной у полковника Габуния, держа автомат одной рукой за ствол, а другой за казенник — ну, примерно так, как держат острогу, намереваясь проткнуть ею ленивую глупую рыбину. В его способности предугадывать еще не сформулированный приказ чудилось что-то мистическое. Ну откуда ему было знать, о чем идет у полковников разговор и, главное, чем он, этот разговор, кончится?!

Тем не менее он все это как-то угадал и заранее вышел на позицию, приготовившись выполнить приказ, который Скориков в тот момент еще и не думал отдавать. Эта готовность так явственно читалась во взгляде, которым Якушев смотрел на полковника, что Скорикову оставалось только кивнуть.

Что он и сделал.

Якушев поднял автомат и четко, как на занятиях по рукопашному бою, коротко и резко ударил полковника Габуния прикладом по затылку. Пистолет грузина коротко лязгнул, ударившись об асфальт, а сам Габуния, одетый в толстое зимнее обмундирование, повалился мягко, почти беззвучно.

— Все слышал? — спросил Скориков у Якушева. — Давай займись.

Брезгливо перешагнув через откинутую в сторону руку Ираклия Самсоновича, полковник Скориков перешел на сторону дороги, противоположную той, на которой размещался расстрелянный блокпост, резким движением отбросил окурок, присел на сырой бетонный блок ограждения, закурил снова и стал ждать, пока спецназовцы под командованием Якушева сделают все как надо.

…Когда полковник Габуния открыл глаза, колонна уже ушла. Голова у него раскалывалась, к горлу подкатывала тошнота — возможно, из-за запаха бензина, которым, казалось, пропиталось все вокруг. Руки полковника лежали на оплетенном разноцветной изолированной проволокой руле какого-то автомобиля — судя по знакомой, некогда считавшейся шикарной, а ныне казавшейся наивно-вычурной приборной панели, то был «ВАЗ-2106», в просторечье именуемый «шестеркой». Сквозь треснувшее ветровое стекло Ираклий Самсонович видел только серую стену, неряшливо сложенную из бетонных блоков, и проем в этой стене, заложенный мешками с песком таким образом, что оставшееся отверстие своими размерами и конфигурацией напоминало пулеметную амбразуру. Судя по стволу ручного пулемета, который торчал оттуда, бессмысленно и криво уставив в низкое серое небо свой комариный хоботок, это и была амбразура. Стена вокруг нее была густо исклевана пулями, просыпавшийся песок припорошил дерюжные бока вспоротых очередями мешков. Глядя на эти мешки, полковник Габуния наконец вспомнил все, в том числе и план Скорикова, и сообразил, за рулем какой именно машины сидит. Понял он также и то, зачем его сюда посадили, и это понимание вызвало на его разбитых губах тень печальной улыбки. Да, Миша Скориков поумнел, хотя и выбрал для этого далеко не самое подходящее время — по крайней мере, с точки зрения Ираклия Самсоновича. А то все талдычил про государеву службу, про благо Отечества и про курсантское братство — дескать, однокашника в обиду не даст; если что, грудью прикроет от пули…

Скосив глаза, Габуния посмотрел на соседнее сиденье. Сиденье пустовало. Тогда он обернулся и через плечо глянул назад. Пассажиров не было и там, зато было кое-что другое — два длинных, плоских дощатых ящика с железными ручками по бокам, выкрашенных в знакомый защитный цвет с черной маркировкой, которая бесстрастно подтверждала то, о чем можно было догадаться и так. Ираклию Самсоновичу стало любопытно, откуда у Скорикова столько взрывчатки — с собой он ее таскал, заранее предвидя что-нибудь в этом роде, или нашел прямо тут, на блокпосту? Во всяком случае, было ясно, что первоначальный план Михаила Андреевича изменился, и теперь в роли террориста-смертника должен был выступить полковник госбезопасности Грузии Ираклий Габуния.

Повернув голову, Габуния увидел старика. Тот лежал на обочине, скорчившись, уткнув в мокрый грязный снег седую голову. Его цивильный китайский пуховик бесследно исчез, сменившись пятнистым армейским бушлатом, морщинистая коричневая рука лежала на шейке автоматного приклада. Снег под ним был красный и частично растаял. Его молодой родственник, которому после смерти тоже вложили в руки автомат, валялся поодаль. Что ж, теперь все выглядело даже натуральнее, чем задумывалось вначале. Гражданские, старый и молодой, были членами вооруженного бандформирования, которое пыталось переправить на территорию России крупную партию наркотиков. Помогал им оборотень в погонах, полковник госбезопасности Габуния. Уничтожив весь личный состав блокпоста и понеся при этом небольшие потери, банда прорвалась через заставу и теперь уже, наверное, бесследно затерялась среди чеченских гор. Грузию в очередной раз обвинят в пособничестве террористам и международным торговцам наркотиками, и труп полковника Габуния, если от него вообще хоть что-нибудь останется, послужит этому отличным доказательством…

Тут в голове у него еще больше прояснилось, и Ираклий Самсонович сообразил, что только даром теряет время, думая о пустяках наподобие международного престижа Грузии. У него за спиной лежало не меньше центнера взрывчатки, и оставалось только гадать, сколько этого дерьма Миша Скориков и его затейники напихали в багажник. О чем сейчас стоило думать, так это о детонаторе, а еще лучше — о том, как унести отсюда ноги.

Машину не взорвали сразу, наверное, только потому, что хотели сами убраться как можно дальше, прежде чем прогремит взрыв. А с другой стороны, живой полковник Габуния им ни к чему, так что замедление на взрывателе, как видно, выставлено небольшое. Неважно, какого именно типа взрыватель применили эти мастеровитые ребята — с часовым механизмом, с химическим замедлителем или дистанционный, управляемый по радио. С тех пор как китайцы изобрели порох, было придумано великое множество самых различных адских машинок; при наличии свободного времени и желания Ираклий Самсонович мог собственноручно за каких-нибудь полчаса сварганить взрывное устройство почти что из ничего. Мог это и Миша Скориков, и, наверное, любой из сопровождавших его головорезов. Дело было не в этом; вопрос, который в данный момент пытался решить Ираклий Самсонович, формулировался иначе: а был ли он вообще, этот замедлитель?

Габуния порадовался тому, что, очнувшись, не попытался сразу же выбраться из машины, а посидел неподвижно и подумал. Начать с того, что Миша Скориков — не дурак. О, это еще тот хитрец! Ведь если твоя бомба оснащена часовым механизмом или химическим замедлителем, нет никакой разницы, живой человек сидит за рулем набитой взрывчаткой машины или мертвый. Мертвый даже лучше, потому что живой может очнуться раньше времени и спокойно уйти, а то и вовсе обезвредить бомбу.

Но существуют ведь и механические приспособления — например, нажимного действия, вроде тех мин, которые ведут себя вполне спокойно, пока на них стоишь, и взрываются только при попытке убрать ногу… или, скажем, седалище.

Габуния снова невесело улыбнулся. Скориков еще в училище любил пошутить, и шутки его уже тогда были довольно сомнительного сорта. Собственно, это были не шутки, а каверзы; он мог за полчаса до отбоя вылить в чью-нибудь постель ведро воды, или помочиться ночью в чужой сапог, или, попросив за обедом соседа по столу передать хлеб, тем временем высыпать в его тарелку с супом все содержимое солонки. Он искренне полагал, что это очень весело, и кругом всегда было полно кретинов, которые разделяли его мнение и с удовольствием гоготали над его так называемыми шутками. Что ж, приходилось признать, что за эти годы чувство юмора Миши Скорикова заметно прогрессировало. Склонность к жестоким проказам превратилась в обдуманное, холодное изуверство, и Габуния, несмотря на собственное бедственное положение, от души посочувствовал подчиненным своего приятеля.

Стараясь, чтобы корпус оставался неподвижным, полковник опустил руку вниз и начал осторожно, по чуть-чуть, проталкивать ладонь между собственной ягодицей и податливой пористой резиной сиденья. Кажется, под ним ничего такого не было. Так неужели Скориков просчитался? Или установленный им взрыватель по какой-то причине вышел из строя?

Габуния с сомнением покачал головой. Здесь работали профессионалы, и притом работали спокойно, никуда не торопясь, под надежным прикрытием собственных погон и оружия. Вряд ли у них что-то могло сломаться; вряд ли Миша Скориков действительно допустил просчет.

Он хмыкнул, открыв для себя еще одну забавную (опять же, с точки зрения Скорикова) сторону ситуации. Вот он, Ираклий Габуния, храбрый и неглупый человек, полковник госбезопасности, сидит в чужой машине с протекающим бензопроводом и, боясь лишний раз шелохнуться, пытается угадать, какую каверзу ему подстроил этот хитрый русский подонок. Гадать можно до бесконечности, а между тем не исключено, что в машине установлен-таки часовой механизм или какой-нибудь простенький его заменитель, и последние секунды отведенного Ираклию Самсоновичу времени истекают прямо сейчас. И потом, гадай не гадай, а рано или поздно все равно придется принимать какое-то решение, что-то делать…

Полковник вдруг ясно представил себе табло электронного таймера, на котором в обратном порядке отщелкиваются цифры: 09… 08… 07… Ираклий Самсонович знал, конечно, что все эти тикающие чемоданы и горящие зловещим рубиновым светом электронные табло — чушь, выдумка кинематографистов, которые стремились придать зрелищность такому лишенному внешних эффектов, малозаметному и страшному делу, как обезвреживание взрывных устройств. Если часовой механизм в машине действительно был, то вел он себя тихо и незаметно, как ему и полагалось. Однако нарисованная воображением картинка неотступно маячила перед глазами, и на ее фоне пришедшая было полковнику на ум идея о том, чтобы дождаться кого-нибудь и послать за саперами, выглядела не просто глупой, а прямо-таки самоубийственной.

Из последних сил борясь с подступающей паникой, Габуния вцепился в дверную ручку, но сдержался и стал давить на нее медленно и осторожно, буквально по миллиметру, чутко вслушиваясь в звуки, издаваемые изношенным механизмом дверного замка. Потом замок щелкнул, и Ираклий Самсонович начал все так же медленно и осторожно открывать дверь.

Дверь открылась, а взрыва так и не последовало. Зато запах бензина многократно усилился. Опустив глаза, Габуния увидел, что машина стоит в луже. Стоило только ему чиркнуть зажигалкой или попытаться запустить движок «шестерки», как он превратился бы в горелый шашлык. Но настоящий шашлык, батоно, делают из баранины, а полковник Ираклий Габуния — не баран, нет…

Надо было решаться. Дело изрядно осложнялось тем, что водительское кресло было чуть ли не до упора подвинуто вперед, так что тучное тело Ираклия Самсоновича оказалось буквально зажатым между спинкой и рулевым колесом. Ну понятно, ящики не влезали, вот они и освободили место…

За неимением чистого воздуха втянув полной грудью бензиновую вонь и резко выдохнув, Ираклий Самсонович изо всех сил втянул живот и рванулся из машины, постаравшись сделать это как можно быстрее и резче. Немедленно обнаружилось, что ноги у него совсем затекли от долгого сидения в неудобной позе и слушаются его не лучше, чем новенькие, впервые надетые протезы. Зацепившись правым «протезом» за педаль сцепления, Габуния мешком вывалился наружу, плюхнувшись в бензиновую лужу. За всем этим шумом он не расслышал негромкого, но очень характерного щелчка, который раздался где-то позади него в тот самый миг, как его спина оторвалась от спинки сиденья.

Граната, в которой чека с разогнутыми усиками держалась только на честном слове, лежала на полу между передним и задним сиденьями, надежно прижатая к резиновому коврику тяжестью ящика с тротилом. К кольцу была привязана прочная леска, которую изобретательный капитан Якушев при помощи обыкновенной сапожной иглы пропустил прямо сквозь спинку водительского кресла, а заодно и сквозь бушлат полковника Габуния. Там, под бушлатом, леска была прикреплена к латунному кольцу портупеи. Ее свободный ход составлял не более сантиметра, так что, даже знай Ираклий Самсонович об этом поводке, ему было бы неимоверно трудно от него освободиться. Но он, естественно, ничего не знал, поскольку предупредить его хотя бы коротенькой запиской никто не потрудился.

Четырех секунд, в течение которых горел запал гранаты, полковнику Габуния хватило на то, чтобы встать на четвереньки, потом на колени, а потом и на непослушные ноги. Не веря в свою фантастическую удачу, он как раз собирался сделать первый шаг прочь от заминированной машины, когда та взлетела на воздух с диким грохотом, которого Ираклий Самсонович уже не услышал.

Глава 5

Виктор Васильевич Сенчуков до сих пор внутренне вздрагивал, когда где-нибудь в кремлевском или думском коридоре слышал обращенный к нему оклик: «Сенатор!» Первой в подобных случаях его всегда посещала одна и та же мысль: «Откуда узнали, суки?! Кто настучал?!» Потом испуг проходил, Виктор Васильевич вспоминал, что он давно не бригадир рэкетиров по кличке Сенатор, а уважаемый человек, крупная политическая фигура, член верхней палаты Государственной думы — словом, самый настоящий сенатор — и что такое обращение к нему есть не намек на осведомленность о его былых подвигах, а лишнее напоминание о занимаемом им ныне высоком положении. И, вспомнив это, оборачивался спокойно, неторопливо и солидно, заранее протягивая ладонь для вялого начальственного пожатия — в Кремле ли, в Думе всякая шелупонь по коридорам не бегает, да и запросто назвать его сенатором мог только человек из, так сказать, ближнего круга, если не равный ему по положению, то, по крайней мере, стоящий всего одной-двумя ступеньками ниже в политической и финансовой иерархии.

На этот раз его окликнули в вестибюле Думы, в трех шагах от дверей, сквозь чисто вымытые стекла которых Сенатор уже видел свой «шестисотый» с мигалкой и державным триколором на номерных пластинах. По обыкновению испугавшись, тут же придя в себя и солидно обернувшись с готовой для рукопожатия ладонью, Виктор Васильевич обнаружил, что окликнул его не кто-нибудь, а руководитель думского комитета, членом которого он состоял. Они перекинулись парой фраз о здоровье и погоде, обсудили последний думский скандал, а в конце разговора собеседник вскользь поинтересовался, как идут дела в его, Виктора Васильевича, избирательном округе.

При упоминании о своем избирательном округе Сенатор снова поежился. Как и произнесенная вслух старая кличка, это упоминание каждый раз заставляло его вздрагивать. Правда, в данном случае вопрос собеседника был продиктован обыкновенной вежливостью и вовсе не требовал развернутого ответа. Пробормотав что-то маловразумительное, Сенатор распрощался и поспешно покинул здание, пока у собеседника не возник к нему еще какой-нибудь вопрос. Садясь в машину, он подумал, что и впрямь давненько не интересовался этими самыми делами — уже, наверное, с неделю, а может, и больше. Ну да, точно, полторы недели! А поинтересоваться следовало бы, а то этот клоун что-то не торопится с докладом. Неужели это так сложно — послать людей обследовать несколько несчастных гектаров леса?

С удобством разместившись на заднем сиденье «мерседеса», он велел водителю трогать и извлек из кармана пальто мобильный телефон, корпус которого был изготовлен из золота и платины и щедро украшен бриллиантами. Игрушка стоила сумасшедших денег и была напичкана мудреными функциями, которыми Сенатор, естественно, даже и не думал пользоваться. Телефон, по его разумению, должен был звонить, и точка; а что до цены, так платил Сенатор вовсе не за доступ в Интернет и прочую хрень, а за «рыжье», платину и «брюлики» — одним словом, за престиж. Точно такая же мобила, только в простом пластиковом корпусе, стоила всего-навсего три штуки баксов. И это было правильно: продукты высоких технологий дешевеют день ото дня, чего не скажешь о драгоценных металлах и камешках. Это вот и есть вечные ценности, о которых так любят талдычить разные умники, понятия не имеющие, что на самом деле означает это затертое от частого употребления словосочетание…

Одним нажатием клавиши вызвав из объемистой памяти аппарата нужный номер, Сенатор откинулся на спинку сиденья и, равнодушно глядя в окно роскошного автомобиля на проносящиеся мимо грязные улицы столицы, стал слушать гудки.

Ответили ему быстро, да он ничего иного и не ожидал — у абонента, надо думать, на его номер был выставлен специальный рингтон, услыхав который абонент должен был бросить все свои так называемые дела и схватить трубку так поспешно, как если бы от этого зависела его жизнь. То есть что значит «если бы»? Вот именно, что зависела — и в прямом, и в переносном смысле…

— Здорово, господин мэр, — сказал он, дождавшись ответа. — Ну, чем порадуешь? То есть как это — ничем? Чем ты там у себя занимаешься — блох из-под хвоста выкусываешь? Ах, не блох? А кого, если не секрет? Ага, никого, значит, не выкусываешь… Так что ж ты тогда там вообще делаешь? Я тебя как человека, как старого друга… Что?.. Послал? И чего?.. Как это — ничего? — Недовольно морщась, он немного послушал торопливое лопотанье на другом конце линии, а затем нетерпеливо перебил: — Погоди, не части! Объясни, что значит — пропали? Как пропали, почему? А что ты тогда вообще знаешь? У тебя целый город в руках — армия, менты, чекисты… Что — ну и что? Ты мне еще поогрызайся! Смотри, Губа, я тебя не неволю. Ты, главное, себе не навреди. А то знаешь ведь, как оно бывает: сегодня ты мэр, а завтра — дерьмо собачье…

Трубка виновато и сбивчиво заквакала в ответ — что-то про границы полномочий, про творящиеся вокруг странные дела, про лучших людей, которые были-были, а потом вдруг сплыли, а других взять неоткуда, потому что бабы нынче рожают одних придурков, да и тех мало, а сам он, Губа, рожать не обучен…

— Хватит на жалость давить, господин глава администрации, — перебил его Сенатор. — Вот не знал, что ты, вместо того чтоб дело делать, станешь отмазки искать. Можно подумать, это мне одному надо. Ты баллотироваться собираешься? А?.. То-то! А для предвыборной кампании у тебя все необходимое имеется? Нет? А где брать думаешь? В Караганде? Да перестань ты ныть! И выражайся прилично, не забывай, с кем разговариваешь. Любишь кататься — люби и саночки возить. Тебе мама в детстве этого разве не говорила? Вот так-то лучше… А с воздуха не пробовал? Не подумал? А надо было подумать! А то — лыжи… Двадцать первый век на дворе, а ты там ерундой занимаешься, как этот… синантроп! Что? Да не сенатор, еловая твоя башка! Сенатор — это я, а ты — синантроп, китаец доисторический, дикий… Лыжи!.. Да твои лыжники сто раз могли заблудиться, а то и просто сдохнуть с непривычки. На лыжах ходить — это ведь не баб тискать и не водку жрать, для этого умение требуется. Вот заодно и героев своих поищешь. Ага. Биатлонистов. Стреляющих, типа лыжников… Что?.. Конечно, сам! Ты ведь только что сказал, что послал лучших людей. А теперь кого пошлешь — худших? Этак ты действительно через месяц один во всем городе останешься… Да. Давай. Сделаешь — доложишь.

Закончив разговор, он еще немного покрутил телефон в руках, любуясь острым радужным блеском алмазных граней, а потом, слегка устыдившись своего детского поведения, сунул дорогую игрушку в карман. Пока Сенатор общался с Губой, машина выехала на Новый Арбат и пошла, набирая скорость, в сторону Смоленской набережной.

В это время на крыше одного из высотных зданий, похожих на открытую книгу, сидел человек. Подняв меховой воротник теплой куртки и надвинув на уши черную вязаную шапочку, спрятав руки в карманы и упираясь в испятнанную островками тающего снега кровлю, он сидел на бетонном парапете, с высоты птичьего полета через плечо наблюдая за нескончаемой суетливой толкотней Центра. Глаза его, несмотря на пасмурную погоду, были прикрыты темными солнцезащитными очками, из-под края вязаной шапочки, прижимаясь к щеке, высовывался миниатюрный микрофон телефонной гарнитуры, а поперек колен лежала хорошо пристрелянная снайперская винтовка Драгунова с мощной оптикой. Наверху дул сильный ветер, температура и влажность которого наводили на мысль о размораживаемом холодильнике. Он на разные голоса свистел и гудел в растяжках антенн и оголовках вентиляционных шахт, вызывая острое желание поскорее убраться подальше от этого неуютного места.

Телефон в нагрудном кармане куртки ожил. Прикосновение к ребрам мелко вибрирующего корпуса вызывало в памяти призрак архаичной бормашины с оплетенными грязно-коричневыми нитками приводными шнурами, что с противным жужжанием бежали с колесика на колесико. Человек в темных очках хлопнул себя ладонью по карману, как будто пытаясь придавить забравшееся под одежду насекомое. Жужжание прекратилось, а в спрятанных под шапочкой наушниках раздался незнакомый мужской голос. Человек послушал, коротко бросил: «Понял» — и, поднявшись с парапета, повернулся лицом к улице. Ствол винтовки удобно лег на парапет, хотя стрелок и не нуждался в дополнительной опоре — во время работы руки у него не дрожали никогда.

Навстречу ему по широкому проспекту катился разноцветный поток одинаково грязных, забрызганных слякотью машин. Рычание автомобильных двигателей, шорох шин по мокрому асфальту, плеск разбрызгиваемой снеговой кашицы, терзающий слух скрип тормозов и шарканье ног тысяч пешеходов доносились сюда слитным звуком, отдаленно напоминавшим шум морского прибоя. Потом в этот несмолкающий рокот вплелся новый звук — заунывно-пронзительный, тоскливый и угрожающий, нетерпеливо-злобный вой сирены. Вдали замелькали стремительные синие вспышки; к перекрестку на большой скорости приближался черный «мерседес» с мигалкой и сиреной — тот самый, появления которого терпеливо дожидался засевший на крыше стрелок.

Он снял и положил на парапет темные очки, немного поморгал глазами, привыкая к свету, и приник к обрамленному мягкой резиной окуляру. В перекрестии прицела, которое, собственно, даже отдаленно не напоминало перекрестие, появилась свирепо скалящая хромированные клыки решетка радиатора, а под ней — думский номерной знак с изображением государственного флага. Снайпер для верности прочел номер и плавно перевел ствол немного выше.

Винтовка сухо щелкнула, приклад зло толкнулся в защищенное толстой зимней курткой плечо. Выпущенная сверху вниз и немного наискосок пуля прошила широкое ветровое стекло «шестисотого», оставив в тонированном триплексе аккуратное круглое отверстие. Сидевший на переднем сиденье справа от водителя охранник почувствовал, как что-то горячее и стремительное пронеслось мимо его виска, обдав щеку тугим ветерком. В конце своего короткого пути пуля ударилась о черепную кость депутата верхней палаты Государственной думы Виктора Васильевича Сенчукова, по кличке Сенатор, чуть повыше левой брови. Пройдя навылет, она густо забрызгала красным заднее стекло «мерседеса» и засела в подголовнике.

Человек на крыше встал, прислонил винтовку к парапету, водрузил на переносицу темные очки и, сунув руки в карманы, спокойно зашагал прочь.

…Водитель депутатского «мерседеса» был человеком опытным и, когда в стекле прямо перед его глазами вдруг появилась пулевая пробоина, хоть и вздрогнул, конечно, но власти над машиной не потерял. Он утопил педаль акселератора, заставив и без того шедший на большой скорости автомобиль стремглав рвануться вперед. Врывавшийся в пробоину сквозняк был твердым, как карандаш, и холодным, как острие штыка, в зеркале заднего вида маячили густые кровавые потеки, из-за которых проникавший в машину свет казался багровым, словно его пропустили через красный светофильтр. Лишь в квартале от места, где депутат Сенчуков завершил свой земной путь, водитель снизил скорость и осторожно причалил к бровке тротуара.

Перед ними резко затормозил невесть откуда взявшийся милицейский «форд». Вой двух сирен смолк почти одновременно. Водитель переглянулся с охранником. Пожалуй, это был первый в их жизни случай, когда они обрадовались появлению милиции.

Как ни странно, вопросов им никто не задавал. Под дулами пистолета и двух автоматов их заставили пересесть на заднее сиденье милицейской машины. За руль «мерседеса» уселся человек в исполосованной световозвращающими нашивками форме капитана ДПС. Короткая кавалькада тронулась и, резко набрав скорость, скрылась в неизвестном направлении.

Ни в этот день, ни назавтра, ни в последующие дни средства массовой информации не проронили ни звука по поводу безвременной кончины сенатора Сенчукова. Похоронили его тихо, без помпы; молодая вдова просто продала квартиру и выехала из Москвы. Куда она направилась, неизвестно, но злые языки поговаривали, что с такими деньгами можно очень недурно устроиться в каком-нибудь приятном, фешенебельном, а главное, тихом местечке.

И лишь спустя полтора месяца, когда в кулуарах Думы начали поговаривать о парламентском расследовании, в нескольких столичных газетах появился коротенький некролог, в котором говорилось, что депутат Сенчуков погиб в результате автомобильной катастрофы. Тогда же публике были предъявлены исковерканный «шестисотый» и трупы водителя и охранника. Вслед за тем состоялись пышные официальные похороны, на которых покойник по вполне понятным причинам лежал в закрытом гробу. Людей простодушных и недалеких все эти странности не Удивили, а те, кто поумнее, ничего по этому поводу не сказали. Потому что понимали: так надо.

К тому моменту, как дорогой гроб из полированного красного дерева под звуки траурной музыки медленно и торжественно опустился в зияющую пасть крематория, до пожара в шахте оставалось около четырех месяцев.

* * *

Спустя четыре года и еще месяц с небольшим после гибели полковника грузинской госбезопасности Габуния один из ее непосредственных виновников вошел в четырехместное купе скорого поезда Москва — Казань и первым делом поставил свою дорожную сумку на ту из нижних полок, сидя на которой он располагался бы лицом вперед по ходу движения поезда.

Вообще-то, майору ФСБ Якушеву было глубоко безразлично, каким именно местом вперед ехать — лицом, спиной или правым боком, лишь бы не ногами. Он не знал и знать не хотел, откуда пошло это широко распространенное поверье, что садиться в поезд лучше лицом по ходу движения, а не против него, и считал это бабьим вздором, не только пустопорожним, но с точки зрения простого здравого смысла еще и небезопасным. Начать с того, что во время движения неистребимый железнодорожный сквозняк в полном соответствии с элементарными законами кинетики дует спереди назад, а не наоборот, — то есть, говоря попросту, прямо в физиономию тому, кто занимает эту самую «правильную» полку. А во-вторых, если поезд, скажем, сойдет с рельсов, столкнется лоб в лоб с другим поездом или хотя бы резко затормозит — ну, угадайте, кто тогда окажется на полу? Да все он же, счастливый обладатель «правильного» места…

Но вопреки здравому смыслу многие по-прежнему считали, что сидеть в поезде следует именно лицом по ходу движения. Вполне могло оказаться, что и попутчик майора Якушева, с которым ему предстояло на двоих делить четырехместное купе на всем пути следования до станции Зеленый Дол, придерживался этого устаревшего, предвзятого мнения. А поскольку Якушев своего попутчика просто не переваривал, он приложил все усилия к тому, чтобы протиснуться в купе первым и лишить его, проклятого, даже этой пустячной, явно мнимой привилегии.

Достигнув цели и нисколько не стыдясь своей мелочности, Якушев неторопливо разделся и аккуратно повесил куртку на плечики, а мокрую шапку водрузил на верхнюю полку. Во время этой довольно продолжительной процедуры его попутчик столбом торчал в дверях купе, чтобы не мешать, и равнодушно поблескивал темными стеклами очков. Все ему было как с гуся вода, и даже нарочитая медлительность Якушева не заставила его произнести что-нибудь наподобие: «А чуточку быстрее нельзя?» Такая покладистость, которую правильнее было бы назвать равнодушием, лишь подлила масла в огонь неприязни, испытываемой майором к этому человеку. Было совершенно ясно, что этот тип избегает ссоры не потому, что боится или радеет об интересах общего дела, а потому лишь, что считает выяснение отношений с майором Якушевым ниже своего достоинства. Майор был для него чем-то вроде насекомого, и даже не насекомого — какая-нибудь блоха, комар или хотя бы просто назойливая муха способны кого угодно вывести из себя, — а вроде капли талой водицы, что сползает снаружи по грязному оконному стеклу.

Все эти размышления, как нетрудно догадаться, вовсе не прибавляли майору Якушеву энтузиазма и хорошего настроения. Не помогали даже отеческие увещевания генерала Прохорова, который уговаривал потерпеть, не обращать внимания на пустяки и даже утверждал, что презрительное отношение к нему этого хваленого очкастого профессионала ему, Якушеву, только чудится. Впрочем, Павел Петрович не очень-то и старался быть убедительным, из чего следовало, что на все эти тонкости ему плевать с высоты своего генеральского положения. Оба они были для него всего-навсего исполнителями и стояли на одной доске — Якушев поближе к начальству, Слепой подальше.

Единственное, что немного примиряло майора с суровой и несправедливой действительностью, это перспектива по завершении задания отстрелить напарнику башку. Именно так — не больше (больше-то, пожалуй, не отстрелишь), но и не меньше.

Якушев умел работать тихо и чисто, но в данном случае мечтал поступить как раз наоборот — громко и грязно. Взять помповый дробовик вроде тех, которыми вооружены американские патрульные копы, зарядить крупной картечью или пулей размером с зеленое яблоко и снести подонку череп до самой шеи — так, чтоб всю стену заляпало и еще потолку досталось. Одна только разбитая по вине этого урода машина стоила такого наказания, не говоря уж обо всем остальном!

Обиднее всего была реакция генерала Прохорова. Выслушав доклад майора, который едва-едва отбился от желающих намять ему бока владельцев битых тачек (авария вышла знатная, и таких желающих набралось не то семь, не то восемь человек, не считая энтузиастов из толпы), Павел Петрович искренне, от всей души расхохотался и смеялся четыре с половиной минуты — Якушев зачем-то засек время. А нахохотавшись вдоволь, приказал не засорять мозги всякой ерундой и впредь, имея дело с настоящим профи, быть хотя бы чуточку осмотрительнее…

Словом, поручая именно майору Якушеву ликвидацию Слепого после того, как тот выполнит задание, Павел Петрович не ошибся. Он вообще очень редко ошибался, потому-то и дожил до своих лет и стал генерал-лейтенантом, а не сдох, как его коллега Потапчук, с пулей в позвоночнике и еще одной в затылке. Якушев своими глазами видел акт о вскрытии и, помнится, подумал, что стреляет этот Слепой действительно очень прилично. Ну, ничего! Поглядим, много ли он настреляет без башки. А еще поглядим, на что он тогда станет цеплять свои дурацкие очки…

Поезд наконец тронулся — мягко, почти неощутимо, — и, плавно ускоряясь, пошел на восток. Как только проводница, собрав билеты, вышла из купе, Слепой полез в сумку и со стуком водрузил на покрытый крахмальной салфеткой откидной столик бутылку водки. Он как будто нарочно старался укрепить Якушева в нелестном мнении о своей персоне. А впрочем, что с него, наемника, возьмешь?..

— Голубой вагон бежит, качается, скорый поезд набирает ход, — сообщил Слепой, снова порывшись в сумке и выставляя на стол пластиковые стограммовые стаканчики. — Ну что, майор, дернем по маленькой за знакомство?

— Тише! — шикнул на него Якушев. — Чего ты орешь на весь вагон? Ты меня еще майором ФСБ назови, а то не все в курсе, куда и зачем мы едем.

— Так я же и говорю, — не смутился Слепой, — надо познакомиться по-человечески. Что же мне тебя — по фамилии звать? Тоже, знаешь, не слишком хорошо с точки зрения конспирации. А помнишь, был такой хоккеист — Якушев? Ты ему не родственник, часом? Нет? Жалко. А если подумать, так и не жалко совсем. Ведь кто он, а кто ты? Он — знаменитость, кумир миллионов, а ты держиморда, душегуб на твердом окладе…

— Пой, ласточка, пой, — спокойно сказал Якушев. — Погоди, будет и на моей улице праздник. Ты у меня тогда по-другому запоешь.

— Ну вот, обиделся, — произнес Слепой с наигранным огорчением. — Чудак, кто же на правду обижается? Да ладно тебе, в самом деле! Ну, пошутил я! Что, уже и пошутить нельзя?

— Шути-шути, — сквозь зубы процедил майор. — Придет время, я с тобой по-своему пошучу.

— Руки коротки, — отрезал Слепой. — Ладно, замнем для ясности. Так как же, знакомиться-то будем? Как прикажешь к тебе обращаться?

— Александр, — нехотя буркнул Якушев.

— Ишь ты, Александр! — неизвестно чему удивился Слепой, разливая водку по стаканчикам. — В честь Македонского, что ли?

— В честь отца, — буркнул Якушев.

— Надо же. — Слепой завинтил колпачок и отодвинул бутылку к самой оконной раме, чтобы не мешала разглядывать майора. — Какую же он гадость сотворил, что его именем назвали такого засранца? Ну все, все, прости. Знаю, юмор у меня не высшего качества. Так сказать, профессиональный… А меня Федором зови.

— В честь Потапчука? — немедленно отомстил Якушев.

— М-да, — задумчиво протянул Слепой, глядя в стаканчик с водкой. — Может, и так. Ну, давай за знакомство, Сан Саныч! Заодно и Федора Филипповича помянем. Мужик-то был очень даже неплохой. Очень неплохой! — повторил он с каким-то надрывом.

Этот надрыв немедленно вызвал у Якушева желание осмотреть торс и руки своего теперешнего напарника на предмет наличия там тюремных татуировок — мастей. Уж очень знакомо это прозвучало; примерно так говорят уголовники, готовясь как по нотам разыграть хорошо отрепетированную истерику.

Впрочем, Слепой был еще трезв и помнил, наверное, где находится и с кем разговаривает, так что истерики со слезами, ударами кулаком по столу и приведением в негодность нательного белья, к счастью, не последовало. Вместо этого они выпили, и наемник сразу же налил по второй, да так поспешно, что у Якушева немедленно зародилось подозрение: уж не собирается ли этот клоун споить его, майора госбезопасности?

Однако и это подозрение не оправдалось, ибо уже после третьего стаканчика Слепой понес какую-то хвастливую околесицу о бабах и о своем искусстве стрелка, якобы никогда не дающего промаха. Потом ему приспичило курить; с трудом отговорив его заниматься этим в купе, Якушев был вынужден тащиться вместе с ним в тамбур, поскольку, помимо всего прочего, ему было поручено не спускать с этого типа глаз, чтобы он от большого ума не слинял с авансом. В этом был резон: имея на руках такой аванс, а заодно и реальную перспективу лишиться головы при попытке данный аванс отработать, кто угодно задумался бы о побеге.

К концу первой бутылки Слепой бегал курить уже каждые десять минут. Он продолжал болтать и хвастаться, не давая Якушеву вставить в разговор хоть словечко (к чему последний, кстати, и не стремился). Язык у него заплетался все сильнее, в коридоре его заметно качало, и проводница уже начала косо на него поглядывать. Когда из его сумки появилась вторая бутылка, Якушев посоветовал попридержать лошадей: дескать, завтра с утра им предстоит работа, и делать ее лучше на свежую голову. Ну, пусть на относительно свежую, но все-таки…

— Никакой особенной работы нам с тобой завтра не предстоит, — с неожиданной рассудительностью и довольно внятно возразил ему на это Слепой. — Завтра мы устраиваемся в гостинице, осматриваемся на месте и наводим справки. А этим, Сан Саныч, я могу заниматься с какой угодно головой — хоть свежей, хоть несвежей… Вообще без головы могу, понял? Да и ты, я думаю, тоже. Что же мы с тобой делать-то станем, если не пить? В лото играть? Или в эти, как их… в крестики-нолики? Так ты пить-то будешь? Нет? Ну и хрен с тобой, а я выпью.

Он налил себе до краев, щедро оросив водкой казенную железнодорожную скатерть, выпил залпом, как воду, нечленораздельно пропел, почти промычал: «Крестики, нолики, фантики стали теперь солдатики…», не вставая, сунул в зубы сигарету, похлопал себя по карманам в поисках зажигалки, которая лежала прямо перед ним на столе, а потом вдруг широко, во весь рот, зевнул, выронив сигарету, и боком, не сняв ни обуви, ни хотя бы своих дурацких очков, повалился на полку. Через десять секунд он уже храпел на весь вагон.

Майор Якушев облегченно вздохнул, шепотом произнес матерное ругательство и стал прибирать со стола: составил друг в друга пластиковые стаканчики, отодвинул к окошку бутылку, скомкал и бросил в рундук под полкой пропитанную водкой скатерть и насухо вытер стол казенным вафельным полотенцем, благо в купе их было аж четыре штуки. Потом, передумав, снова разделил стаканчики, налил себе и выпил мелкими, скупыми глотками, стараясь растянуть этот процесс на как можно более продолжительное время.

Майор размышлял, как ему все-таки поступить: караулить этого придурка до самого утра и потом ходить весь день вареным или все-таки лечь спать? Засыпать было боязно: в том, как быстро и основательно охмелел его попутчик, Якушеву чудился подвох.

Потом в вагоне погасили свет. Якушев сидел за столиком в темном купе, смотрел, как мелькают во мраке за окном огни полустанков, слушал заливистый храп Слепого и боролся с искушением придушить эту сволочь подушкой. И чем дольше он так сидел, тем яснее ему становилось, что караулить этого храпуна — дело абсолютно бессмысленное. Вон ведь как дрыхнет — стены трясутся! Да его до утра из пушки не разбудишь, дай бог, чтоб на подъездах к Зеленому Долу удалось растолкать… Тоже мне, профессионал! Бери его голыми руками и ешь с кашей, вот тебе и весь профессионал…

Проснулся он оттого, что кто-то тряс его за плечо. Открыв глаза, майор увидел склонившегося над его постелью Слепого — свежего, улыбающегося, с влажным полотенцем через плечо. Дверь купе была открыта настежь, за окном мутновато серело пасмурное утро.

— Подъем, — весело сказал ему Слепой, — вставай, а то убьем. Зеленый Дол через полчаса. Давай шагай в сортир, пока толпа не набежала.

Промычав в ответ что-то невразумительное, Якушев встал и, поскольку уснул одетым, без проволочек последовал совету Слепого — повесил на шею полотенце, выкопал из сумки туалетные принадлежности и направился в конец коридора.

По дороге ему встретилось несколько попутчиков. Все они смотрели на Якушева как-то странно, а сопливая девчушка лет пяти, державшаяся за мамин палец, чтобы не упасть, свободной рукой указала на Якушева и громко, на весь вагон, шепеляво спросила:

— А сто ето у дяди на голове-е-е?

Мама, миловидная, но уже начавшая заметно расплываться в талии крашеная блондинка, дернула ее за руку и потащила в свое купе, вполголоса объясняя, что показывать на людей пальцем нехорошо. На пороге она, явно не удержавшись, обернулась и напоследок поглядела Якушеву в лицо — не в лицо, собственно, не в глаза, а выше, вот именно на голову. Выражение ее лица в этот момент было таким, что лучше бы уж она вслед за дочерью указала на майора пальцем.

Якушев догадывался, в чем тут дело. Во-первых, спал он в одежде и наверняка имел довольно мятый вид. А во-вторых, когда он покидал купе, дверь была откачена в сторону до упора, что лишило его возможности увидеть свое отражение в зеркале. А увидеть его, судя по реакции окружающих, следовало, потому что длинные пряди волос, которыми Якушев маскировал обширную лысину, имели обыкновение после общения с подушкой вставать торчком, здорово напоминая рога. Это действительно выглядело потешно, девчонку можно было понять, да и ее мамашу, в общем-то, тоже…

До туалета оставалось всего ничего, метров пять, но Якушев на всякий случай провел ладонью по голове, приглаживая остатки прически. Черт, и не разберешь, лучше сделал или хуже… Состричь их к чертовой матери под ноль, хватит уже дурака валять!

Сортир оказался занят. Якушев злобно подергал ручку; вопреки его ожиданиям, мужской голос из-за двери поспешно попросил подождать одну минуточку. И действительно, не прошло и минуты, как замок щелкнул, дверь распахнулась, и из туалета выплыло сначала обтянутое белой майкой гигантское пузо, а следом и его обладатель — благообразный краснорожий бородач в трикотажном спортивном костюме. Пузан совсем как та девчушка в коридоре уставился на голову Якушева и даже приоткрыл рот с явным намерением что-то сказать, но с майора было уже довольно: бесцеремонно отпихнув с дороги неприятно мягкое, податливое брюхо, он заскочил в туалет и с лязгом захлопнул за собой дверь. Повернув барашек замка, майор обернулся к зеркалу и заскрежетал зубами.

— Вот сука, — тихо, но очень прочувствованно произнес он.

Забрызганное водой и зубной пастой стекло молчаливо свидетельствовало о том, что с волосами у него все в порядке. Причесаться майору, конечно же, не мешало, но ничего такого зоологически-инфернального, никаких таких рогов и прочих отклонений от нормы там, вокруг лысины, не усматривалось. Зато на самой лысине, почти до переносицы захватывая лоб, красовались аккуратно нарисованные чем-то белым — не иначе как зубной пастой — концентрические окружности, перечеркнутые двумя прямыми линиями, которые под прямым углом пересекались в центре. Судя по тому, что паста уже засохла, рисунок был нанесен давненько — пожалуй, не позднее полуночи.

Намек был такой прозрачный, что дальше просто некуда.

— Это мы еще поглядим, — сквозь зубы процедил майор Якушев, склонился над рукомойником и, бормоча страшные слова, принялся яростно смывать со своего лба намалеванную очкастым кретином мишень.

Глава 6

Городок, хоть и являлся с давних пор столицей автономной республики, был невелик. Да и откуда возьмется по-настоящему крупный город в республике, все население которой в середине восьмидесятых годов прошлого века, в самое что ни на есть благословенное время, едва-едва составляло восемьсот тысяч человек? Словом, гордый статус административного центра мало что менял: городишко был небольшой, небогатый и не шибко перспективный. Впрочем, что значит — небольшой? Размер — понятие относительное. Конечно, для москвича такой город — просто прыщик на могучем теле великой Родины. А для обитателя какой-нибудь медленно вымирающей деревеньки среди лесов и болот такой город — блистающее и устрашающее средоточие архитектурного и всякого прочего великолепия, невиданных скоплений народа и чудес научно-технического прогресса.

Правда, и обитатель упомянутой деревеньки может быть человеком неглупым и даже способным при известной доле везения построить свою жизнь по собственному усмотрению. Для этого надо прежде всего покинуть малую родину, отряхнуть с обуви ее прах и вспоминать о ней только тогда, когда воспоминания эти отвечают интересам дела — например, во время встреч с избирателями, которые попроще, поглупее и в силу перечисленных качеств наивно полагают, что если человек вышел из самого что ни на есть народа, то, достигнув вершин власти, заботиться станет о благе этого самого народа, а не о своем собственном. Как будто люди стремятся к власти для того, чтобы сделать этот мир лучше! Нет, в какой-то степени, конечно, любой правитель стремится именно к этому — изменить мир, внести в существующую реальность поправки, которые сделают ее более приемлемой и удобной — в первую очередь, естественно, для него лично и для членов его семьи. А если при этом так называемому народу тоже чуток полегчает, тем лучше: значит, правитель хороший и его надобно избрать на второй срок, а может, и передать ему власть в пожизненное владение…

— Константин Захарович, может, все-таки не надо? — прервал размышления мэра Губарева о природе власти жалобный голос начальника милиции Журавлева.

Они стояли на продуваемой резким холодным ветром вертолетной площадке рядом с готовой к взлету стрекозой, на борту которой красовалась эмблема медицинской службы. Как ни крути, а мэр города с населением в двести пятьдесят тысяч человек — это не президент, пускай себе и автономной республики, и даже не губернатор. Личный вертолет ему не полагается, и в случаях, когда данное средство передвижения нужно позарез, приходится побираться… то есть договариваться, решать вопрос.

— Что, подполковник, замочил галифе? — злобно процедил Константин Захарович Губарев, которого многие по старой памяти за глаза называли попросту Губой.

Константин Захарович был раздражен и даже не пытался этого скрывать. Мало того, что ему, первому человеку города, пришлось-таки лично заняться делом, с которым, по его разумению, справился бы любой дурак, так ему еще и пытались чинить препятствия!

Все началось со штаба вертолетного полка, который с незапамятных времен был расквартирован в городе. По традиции командование части и городская исполнительная власть старались поддерживать дружеские, добрососедские отношения и никогда не отказывали друг другу в посильной помощи. В голодные времена город как мог помогал вертолетчикам (а также ракетчикам, саперам, военным строителям и железнодорожникам, а заодно и морякам, которых неведомыми штормами занесло сюда, на расстояние пятисот километров от ближайшего моря) продуктами, горюче-смазочными материалами, углем, дровами и всем прочим, без чего не может обойтись даже русский солдат. Военные взамен предоставляли городу бесплатную рабочую силу, а когда было надо, то и технику — те же вертолеты, например. Это было очень удобно, а главное, привычно: просто даешь помощнику поручение связаться со штабом полка и договориться насчет вертушки. Вертолетчики никогда не отказывали, вопрос решался просто: называешь время вылета и пункт назначения, вот тебе и все переговоры.

Но в это февральское утро помощник, которому было поручено договориться насчет борта, растерянно доложил, что летуны отказываются предоставить вертушку. Константин Захарович поначалу просто удивился. Еще с тех полузабытых времен, когда он только начинал покорять этот город со стареньким взрывоопасным наганом в кармане и обрезком ржавой водопроводной трубы в руке, он привык к тому, что по его команде все лягушки вокруг подпрыгивают строго на заданную высоту. Тут ведь главное что? Главное — не выйти за пределы своей компетенции, то есть знать, кто из окружающих лягушка-попрыгушка, а кто нет. Иначе ведь и сам можешь допрыгаться, и очень даже запросто…

Конечно, вертолетчики лягушками не были. То есть это были не его лягушки, а чужие, и командовать ими Константин Захарович Губарев не имел никакого права. Зато командир вертолетной части был его давним приятелем и собутыльником, и то, чего нельзя было добиться командой, всегда можно было получить от него по дружбе. Поэтому в первую минуту Губарев решил, что тут имеет место быть какое-то недоразумение. То ли помощник что-то неправильно понял, то ли дежурным по части у летунов заступил зеленый лейтенантишка из последнего пополнения, еще не успевший вникнуть в систему местных взаимоотношений.

Слегка раздосадованный неожиданной помехой, он велел помощнику связать его со штабом вертолетчиков, благодушно проворчав что-то насчет обормотов, которым давненько не вкладывали ума в задние ворота. Распоряжение было выполнено тут же, не сходя с места, и спустя десять секунд Константин Захарович слышал в трубке голос дежурного по части.

Голос, как ни странно, был ему знаком, равно как и его обладатель — заместитель командира подполковник Лямин, с которым Губарев неоднократно посещал баню (баня у вертолетчиков была знатная, одна из лучших в городе, а значит, и в республике), распивал там спиртные напитки и предавался всем прочим банным развлечениям и утехам, в числе которых были, как водится, и веселые, сговорчивые девки.

В ответ на высказанный в форме дружеской просьбы приказ Лямин только развел руками — фигурально выражаясь, естественно, поскольку беседа шла по телефону. Подполковник Лямин очень хорошо понимал, с кем разговаривает; он помнил, чем обязан Константину Захаровичу, и вовсе не горел желанием прослыть неблагодарной свиньей; он охотно соглашался, что в просьбе мэра нет ничего необычного или, упаси боже, криминального, угрожающего безопасности Отечества, — словом, он был полностью на стороне Губарева, но… вы же понимаете… горючее… техническое состояние… приказ командира части…

Уцепившись за последнюю ссылку, которая, единственная из всех, выглядела хоть сколько-нибудь правдоподобной, Константин Захарович с лязгом швырнул трубку на рычаги и связался с командиром части, полковником Балдиным (за глаза называемым, разумеется, не иначе как Балдой) и, пока еще сдерживаясь, осведомился, что это еще за фокусы.

Балда дружеским, сочувственным и виноватым тоном поведал Константину Захаровичу, что это никакие не фокусы, а если и фокусы, то не его, полковника Балдина, а высокого начальства, которому, как обычно, делать нечего и которое от скуки, а также стремясь хоть как-то оправдать свое существование выдумывает разную ерунду. В данном конкретном случае начальственные фокусы заключались в следующем: ссылаясь на якобы поступившую к нему информацию (а может, и не якобы, а действительно поступившую), оно, начальство, вплоть до особого распоряжения запретило полковнику поднимать в воздух что бы то ни было, вплоть до сложенного из листа школьной тетради самолетика. Якобы в части наблюдается значительный перерасход горючего; начальство намекнуло, что речь может пойти даже не о перерасходе, а о хищении, причем в особо крупных размерах, и пообещало прислать проверочную комиссию. Комиссию эту полковник ждет со дня на день, и о том, сколько времени продлится ее работа, не имеет ни малейшего представления. О том, чтобы нарушить приказ и как-нибудь потихонечку выполнить просьбу Константина Захаровича, полковник Балдин и слышать не хотел.

Все это было довольно странно, поскольку еще два дня назад, когда Константин Захарович за рюмочкой коньяку обмолвился о своем намерении осмотреть с воздуха загадочный квадрат Б-7, который что-то повадился пачками глотать людей, полковник Балдин не имел ничего против. Он выразил полную готовность по первому же требованию предоставить в распоряжение мэра вертушку — если угодно, то даже с полным вооружением и боекомплектом, чтобы показать поселившейся в упомянутом квадрате нечистой силе, где раки зимуют.

Когда Константин Захарович напомнил полковнику об этом его обещании, тот только сокрушенно вздохнул и высказался в том смысле, что человек-де предполагает, а Бог располагает. После чего Губарев обозвал полковника штопаным контрацептивом и прервал соединение.

Намерения своего он, однако, не оставил и связался с управлением внутренних дел — республиканским, естественно, поскольку городская милиция вертолетами не располагала. Там ему вежливо ответили, что все вертолеты (аж две штуки!) в разгоне и когда они освободятся, никто не знает. Когда он намекнул, что такое неведение кажется ему довольно странным, ему все так же вежливо посоветовали обратиться за более полной информацией в администрацию президента автономии.

Но Губарев не стал этого делать. Президент его не жаловал, поскольку Константин Захарович подчинялся ему только номинально. Настоящим хозяином Губарева был Виктор Васильевич Сенчуков, которого в юности — бывают же на свете совпадения! — прозвали Сенатором. За что Сенчуков удостоился такой благозвучной кликухи, никто уже не помнил, зато все помнили, что погоняло оказалось пророческим: этот сын лесов и болот, каким-то чудом избежав тюрьмы, со временем обзавелся всамделишным мандатом члена верхней палаты Думы, заделавшись самым настоящим сенатором. Губареву, в паре с которым когда-то лихо бомбил ларьки кооператоров, Сенатор благоволил; фактически мэром пускай занюханной, но все-таки столицы Губа стал исключительно благодаря протекции старого кореша. Господин президент все это, разумеется, отлично знал и чуял, наверное, толстомордый гад, что конец его политической карьеры не за горами. Следующие президентские выборы должны были все решить, а поскольку московский покровитель действующего главы республиканской администрации в последнее время впал в немилость, упомянутый глава, уступив свой пост Губареву, не взлетит орлом в административное поднебесье, а со всего маху плюхнется толстой харей прямо в грязь.

В силу перечисленных выше причин Константин Захарович позвонил не в администрацию (да и чего им звонить, раз вертолетов у них все равно нет?), а в местное управление МЧС. Там вертолета для него тоже не нашлось, и объяснения тамошнего оперативного дежурного звучали столь же невразумительно, как и все, что Константин Захарович слышал до сих пор.

Это уже было по-настоящему странно. Все вокруг словно сговорились не пускать Константина Захаровича в этот чертов квадрат Б-7, как будто тут и впрямь поработала нечистая сила. Губарев вспомнил судьбу Клеща, Дивана, Малины и Киселя, а также всех, кто пытался обследовать заколдованный квадрат до них, и в его душу закрался нехороший холодок. Именно потому, что устыдился своего, прямо скажем, детского испуга, а еще в силу многолетней привычки с разбега брать любые барьеры (проламывая их головой, если не было способа обойти или перепрыгнуть препятствие) Константин Захарович сделал еще один, последний звонок, использовал последнюю возможность, которую приберегал на самый крайний случай. Он позвонил медикам, и, поскольку финансирование городских больниц и поликлиник зависело в конечном счете от него, медики дали ему свой единственный вертолет — нехотя, со скрежетом зубовным, но дали.

И вот теперь он стоял на вертолетной площадке рядом с готовой к взлету машиной, вдоль всего борта которой тянулась надпись «Скорая медицинская помощь». Эта надпись только усиливала его раздражение, поскольку за представительной внешностью упитанного, холеного, одетого с иголочки чиновника до сих пор прятался вчерашний мелкий бандит, больше всего на свете боявшийся показаться кому-либо смешным. Полет на этом ветхом санитарном керогазе казался ему унизительным. Нет, в самом деле, что это за мэр, который в собственном городе не сумел раздобыть себе нормальную, приличную вертушку?

Нет, все это и впрямь было странно. Ну что такое, в самом деле? Как поохотиться, порыбачить, а то и просто смотаться к озерам на пикничок — это пожалуйста. А как понадобилось слетать по делу — вертолетов нет! Ни у кого нет, ни под каким видом и ни за какие коврижки. Ну, не чудеса?

— Галифе давно никто не носит, — угрюмо сообщил подполковник Журавлев в ответ на язвительный вопрос мэра. — И ничего я не замочил. А только передумать бы вам, Константин Захарович. Место-то нехорошее! Даже наши вертолетчики туда соваться не хотят. Мало ли что…

— Ты опять за свое? — зловещим тоном спросил Губарев.

Начальник милиции в бабьи сказки про нечистую силу, конечно же, не верил. Зато, как выяснилось, был одержим всей этой ерундой по поводу геопатогенных зон, всяких там аномалий, светящихся шаров и прочей уфологии. Он всерьез полагал, что квадрат Б-7 является чем-то вроде пресловутой Пермской зоны, где угнездились не то инопланетяне, не то выходцы из параллельного мира и регулярно похищают забредающих в квадрат людей, проводят над ними эксперименты. А коль скоро речь зашла о пришельцах, дальше можно нести любую околесицу, выдвигать любые, самые завиральные гипотезы — о том, например, что всеобщее нежелание предоставить в распоряжение господина мэра такую мелочь, как вертолет, объясняется дистанционным телепатическим внушением инопланетных супостатов.

— Ничего я не за свое, — упрямо набычившись, проворчал Журавлев. — А только береженого Бог бережет. Чего вы там не видали? Нет ведь там ничего, кроме леса!

Вообще-то, мент он был хороший, правильный — с точки зрения Константина Захаровича, понятное дело. Карманный, короче говоря, был мент, и Губарева он до сих пор вполне устраивал. А эта уфологическая дурь прорезалась в нем совсем недавно — собственно, только тогда, когда Константин Захарович начал всерьез поговаривать насчет облета квадрата Б-7. Гнать его с работы надо было сразу же, как только он впервые произнес слово «инопланетяне» (кому, в самом деле, нужен начальник милиции, у которого не все дома?), но Губарев испытывал к нему что-то вроде привязанности, поскольку в былые времена ему не раз доводилось бывать у Журавлева на допросе. А раз так, подполковник слишком много знал о прошлом господина градоначальника и, будучи уволенным, запросто мог поделиться своими знаниями и с журналистами, и с работниками прокуратуры. Так что «увольнять» его следовало ногами вперед, а Губарев еще не созрел.

— Вот на лес и погляжу, — сказал он подполковнику. — Заодно, может, инопланетян твоих повезет увидеть. Чего они, в самом деле, прячутся? Пора уже, как говорится, налаживать дружеский контакт. Мы ж люди русские, если к нам с открытой душой — милости просим, хлеб-соль выносим! А то придумали, понимаешь, в лесу прятаться! Зимой холодно, летом сыро… и комары. Заболеют, простудятся, отвечай потом за них…

Журавлев, конечно, промолчал, но по лицу было видно, что ему есть что сказать мэру.

— А то полетели вместе, — предложил Губарев. — Ты ж мне все уши инопланетянами своими прожужжал. Неужто неохота глянуть хоть одним глазком? И что у меня за начальник милиции такой? — воззвал он к равнодушным небесам. — У него под боком какая-то сволочь людей крадет, а он сказки про инопланетян рассказывает! А вдруг там банда орудует?

— Угу, — непочтительно буркнул Журавлев. — «Лесные братья». Или эти… международные террористы. Тут, у нас, им самое место.

— А что? — немедленно прицепился Губарев. — Чем это тебе наше место не понравилось? Тут, у нас, тоже Россия, и люди живут такие же, как в Москве, разве что чуток попроще. И ты, мент, этих людей защищать поставлен. А не хочешь, так и иди себе… в писатели. Фантастику пиши. Про пришельцев из параллельного мира.

— Я, — с нажимом заявил Журавлев, — никого защищать не обязан. Мое дело — следить за соблюдением правопорядка…

— А то, что люди пропадают, это, значит, правопорядок?

— А это не моя территория, — прибег к последнему ментовскому аргументу хитрый подполковник. — Это, Константин Захарович, район, а я за город отвечаю.

— Да пошел ты, — окончательно перестав сдерживать раздражение, сквозь зубы сказал ему Губарев и, повернувшись к подполковнику спиной, полез в вертолет.

Двигатель машины ожил, винты пришли в движение, и вскоре вертушка, выкрашенная в популярный на российских просторах цвет хаки с белой полосой на борту и красной надписью «Скорая медицинская помощь», слегка кренясь на правый борт, заложила плавный вираж, набрала высоту и ушла на северо-восток — туда, где примерно в тридцати километрах от этого места пролегала граница участка, обозначенного на топографических картах как квадрат Б-7.

* * *

Когда Якушев наконец захрапел, избавив Глеба от тягостной необходимости храпеть самому, Сиверов замолчал, открыл глаза, окончательно снял наполовину свалившиеся очки и, аккуратно сложив дужки, положил на столик у окна. Вагон мягко покачивало, сквозь майорское похрапывание слышался приглушенный перестук колес, по стенам и потолку время от времени пробегали косые полосы света от горевших снаружи, на каких-то никому не ведомых полустанках и переездах, обреченных на вечную бессонницу фонарей.

Некоторое время Глеб лежал, наслаждаясь относительным покоем и стараясь усилием воли побороть негативные последствия выпитой водки и выкуренной пачки сигарет, а когда это отчасти удалось, бесшумно сбросил ноги на пол и сел. Покопавшись в стоявшей под столом сумке, он извлек оттуда тюбик зубной пасты и положил на горячий кожух трубы отопления, чтобы согреть содержимое. При этом брови его были удивленно приподняты: агент по кличке Слепой никогда не предполагал, что премудрость, усвоенная в младшем отряде пионерского лагеря, мало того, что пригодится ему спустя без малого три десятка лет, так еще и будет применена против такого серьезного, смертельно опасного противника, как майор госбезопасности. «Растолкать его, что ли, — с грустной иронией подумал он, глядя через стол на храпящего майора, — и предложить раз и навсегда уладить наши разногласия путем дуэли на подушках?»

Он криво, невесело улыбнулся. В этой шутливой идее на самом деле было очень мало смешного, поскольку в руках таких людей, как он и Якушев, орудием убийства могло стать все что угодно, в том числе и тощая, украшенная черным клеймом с изображением крылатого колеса и буквами «РЖД», ощетинившаяся вылезшими перьями подушка.

Тюбик наконец прогрелся не только снаружи, но и изнутри. Глеб убедился в этом, выдавив немного пасты на внутреннюю сторону запястья. Паста сделалась почти жидкой, а температура ее очень мало отличалась от нормальной температуры человеческого тела — что, собственно, и требовалось. Почти театральным жестом всех профессионалов, которым приходится добывать хлеб насущный своими руками, — художников, скульпторов, поваров, строителей, патологоанатомов и так далее, — поддернув манжеты, он склонился над спящим майором, держа наготове открытый тюбик. Связываться с болваном не хотелось, но Глеб ощущал острую необходимость укрепить собственное реноме человека, имеющего слабость к алкоголю и после первых же ста граммов превращающегося в полного идиота. Еще один-два штриха, и Якушев поверит в это безоговорочно, потому что верить в это ему очень хочется. Это очень удобно, когда человек, поставленный за тобой присматривать, считает тебя идиотом и думает, что знает, где твое уязвимое место. А делу это не повредит, потому что, даже если душка-майор завтра же, прямо с утра, позвонит Прохорову и обо всем ему расскажет, генерал решит, что его цепного пса просто водят за нос, и будет, между прочим, совершенно прав. Но Якушев не станет звонить, струсит. Прохоров — дядька недоверчивый, привык всех подряд подозревать. Он видел Глеба, составил о нем вполне определенное мнение, и, когда Якушев примется рассказывать ему о поведении наемного стрелка, может просто не поверить ни единому слову. Решит, например, что Якушев клевещет на напарника из мести, а то и вовсе приписывает ему свои собственные пьяные подвиги, и, недолго думая, прогонит от кормушки…

Действуя вдохновенно, но аккуратно, Глеб изобразил на лбу спящего майора стрелковую мишень. Лоб у Якушева тянулся от бровей до самого затылка, так что мельчить не пришлось, и мишень получилась на славу. Закончив, Глеб выпрямился и окинул свое творение оценивающим взглядом, неожиданно испытав огорчение истинного художника, который видит, что шедевр завершен и что нанести на полотно еще хотя бы один мазок — значит безнадежно его испортить. «Странно, — подумал он. — Ведь чепуха, мелочь, глупость полнейшая, а до чего приятно!»

Он спрятал тюбик обратно в сумку, подумал немного и, снова склонившись над спящим, извлек из наплечной кобуры у него под мышкой теплый, почти горячий пистолет. При этом он подумал, что, если Якушев хотел, чтобы его считали безоружным, ему надо было выбрать что-нибудь более легкое и компактное, чем проверенная временем, легендарная, но при этом чудовищно громоздкая девятимиллиметровая «беретта» с магазином на шестнадцать патронов. Ну, и еще один, как водится, в стволе… Черт, он бы еще «маузер» прихватил! А заодно, просто для комплекта, кожаную тужурку, кожаные же галифе и картуз — словом, полное обмундирование хрестоматийного чекиста, в семнадцатом году реквизированное новой властью с вещевого склада Петроградского полка (или батальона, черт их упомнит) самокатчиков, то бишь мотоциклистов… «Вот это да! — осенило Глеба. — Выходит, госбезопасность в нашей стране семьдесят с гаком лет обеспечивала банда чокнутых байкеров! Кожаный прикид, очки-консервы, «маузер» в деревянной кобуре — даешь мировую революцию!»

Вынимая из пистолета обойму, он укоризненно покачал головой: похоже, выпитая водка все-таки давала о себе знать.

Он разрядил обойму, выбросил из ствола семнадцатый патрон, вставил обойму на место и вернул «беретту» в наплечную кобуру Якушева. Умнее всего было бы выкинуть патроны в унитаз, благо конструкция унитазов в железнодорожных вагонах такова, что они никогда не засоряются. Пусть бы лежали между рельсами, никому не мешая, вместе с другим дерьмом… Но Якушев просто спал, а не находился под воздействием наркотиков; к тому же это был хоть и плохонький, но все-таки профессионал, а Глеб этим вечером уже достаточно испытывал судьбу, чтобы и дальше полагаться на везение. А что, если майор проснется? Эти двери в купе просто невозможно открыть без шума…

Поэтому он просто высыпал горсть патронов в узкую темную щель между багажным рундуком и стенкой вагона. Если проводница убирает вагон на совесть, она обнаружит патроны в Казани, а если нет, они могут валяться там до второго пришествия или, по крайней мере, до тех пор, пока толчки и раскачивания вагона не выкатят их на середину купе.

Чтобы этого не случилось до наступления утра, Глеб затолкал туда же, в щель, скомканное полотенце. Все эти манипуляции выглядели (да, пожалуй, и были на самом деле) не слишком умными шутками на уровне средних классов общеобразовательной школы. Но у Глеба сложилось совершенно отчетливое впечатление, что это именно тот юмор, который в состоянии воспринять его попутчик. Если же он ошибался и Якушев был способен на большее, дела это не меняло: нарисованная на лбу зубной пастой мишень могла взбесить даже камень, и при этом любой нормальный человек немедленно причислил бы автора данного художества к разряду клинических дебилов.

Прекратив наконец заниматься глупостями, он убрал пасту обратно в сумку, улегся на полку, заложил руки за голову и, закрыв глаза, стал на сон грядущий восстанавливать в памяти цепочку событий, которые привели его в это купе.

Глава 7

Темно-зеленая пузатая стрекоза с тонким хвостом и белой полосой вдоль всего борта неторопливо ползла над верхушками сосен, неуклонно приближаясь к месту, где на прошлой неделе вальщики леса обнаружили брошенный «хаммер». Лес внизу был вековой, заповедный. Толстые, в два-три обхвата, сосны стояли на приличном расстоянии, не мешая друг другу расти и впитывать солнечный свет. Губарев бывал в этом лесу и помнил, что там очень красиво. Идти по нему было все равно что плутать по гигантскому храму со множеством титанических бронзовых колонн и пронзительно-голубым куполом; именно там, в этом лесу, а вовсе не в церкви, которую напоказ посещал каждое воскресенье, Константин Захарович чувствовал, что еще вполне может искренне уверовать в Бога.

Сверху лес. выглядел как заросли чахлой цветной капусты, высаженной на девственно чистый лист бумаги. Иногда внизу мелькала черная стрела дороги, по которой неторопливыми букашками ползли разноцветные машины; они пролетели над узкоколейкой, что вела от гарнизонного микрорайона Дубки через «Десятую площадку» в поселок со странным названием Куяр. По узкоколейке медленно, как гусеница по ветке, тащился мотовоз, волоча за собой короткий хвост из четырех дачных вагонов. Пилот заложил широкую плавную дугу, чтобы не пролетать над «Десяткой», где находился штаб дивизии РВСН, — это было строжайше запрещено, и, хотя зениток ракетчики не имели, связываться с ревностными хранителями военной тайны не хотелось никому, даже Губареву. Охота им играть в секретность — пускай играют. Хотя, надобно заметить, в наше время с орбиты научились делать такие фотографии, что все эти закрытые для полетов зоны окончательно потеряли всякий смысл…

Внизу промелькнула река. Лед еще стоял, хотя, если верить сводкам, стал уже рыхлым и опасным. Из-за него река больше смахивала на извилистую, заметенную снегом дорогу. Река называлась Кокшага; Губареву доводилось слышать, что это название переводится с местного диалекта как «два шага», но он не был уверен, что это действительно так. Конечно, родился он здесь, в деревне, но выучить местное наречие так и не удосужился. Да и кому оно нужно, это местное наречие? Малая народность — она и есть малая; хотите, чтоб вас понимали, — учите русский. Все равно в этой дыре работы для вас, считай, нету…

Смотреть вниз Губареву скоро наскучило, а внутри вертолета смотреть было вообще не на что, кроме просящегося на свалку медицинского оборудования, облупленного, истрепанного, ветхого — одним словом, нищенского да многочисленных циферблатов со стрелками, в показаниях которых Константин Захарович ничего не понимал. Некоторые стрелки прыгали туда-сюда, как сумасшедшие, другие плавно ползли по шкалам, а некоторые так и вовсе стояли на месте, вызывая неприятное подозрение, что половина приборов в этом летающем гробу неисправна. Губарев прикрыл глаза и стал думать о своем нынешнем положении и, главное, о перспективах.

Нынешнее его положение было так себе, да и ближайшее будущее не очень-то вдохновляло. Ну победит он на выборах, ну станет президентом этой так называемой республики… И что с того? Республика… Вот ведь, понимаешь ты, повезло с географическим положением! Нефть, газ, железная руда, золотишко, уголь, алмазы и даже пушнина — а этим пожалуйте дальше на восток, в Сибирь. Цивилизация — она на западе. Землю пахать, хлеб растить — это от нас к югу. Красная рыба, тюлени всякие и прочая экзотика, как положено, на севере. А посередке что? А посередке мы — сердце России, глубинка, леса да комариные болота, пьянь горькая, голь перекатная… Вот и президентствуй тут! Будешь стоять с протянутой рукой, у Москвы подачки выпрашивать, вот тебе и все президентство.

Да, Москва… Подгребла под себя всю власть, все деньги, уселась на эту кучу добра своим чугунным задом и жирует, пока народ кругом до последней черты доходит. Размеры стабилизационного фонда у них, видите ли, постоянно увеличиваются! Ну и где он, этот ваш фонд? Кому от его размеров жарко или холодно?

Словом, по-настоящему развернуться можно только там, в Москве. И между прочим, грядущее здешнее президентство Губарев воспринимал именно как ступеньку на пути к настоящей политической карьере. Сенчуков так ему и говорил: дескать, для Москвы ты еще сыроват. Посидишь тут президентом, пообтешешься, опыта наберешься, заведешь знакомства, проявишь себя, а заодно поймешь, как вся эта механика работает. Времена сейчас наступают интересные, говорил Сенатор. Большой Папа — ВВП — последний срок сидит. Кто вместо него придет — неизвестно. Тут надобно угадать, кому плечо подставить в расчете на будущую благодарность, а кому в едало сапогом заехать. Сумеешь на этом посту правильно прокрутиться — будешь в шоколаде, облажаешься — грош тебе цена, катись обратно в свою деревню уродов плодить.

Конечно, Сенатор обещал Губе свою помощь и поддержку, но не просто так, а в обмен на верность, преданность, а еще — детальное обследование квадрата Б-7. Дался ему этот квадрат! Прямо помешался на нем, как Журавлев на своих пришельцах…

Впрочем, Сенатор никогда и ничего не делает просто так, без выгоды для себя. И если он так активно интересуется этим пресловутым квадратом, значит, что-то ему об этом квадрате известно. Значит, есть там, в лесу, что-то заслуживающее интереса. И, судя по настойчивости Сенатора, это «что-то» представляет немалую ценность. Пожалуй, даже огромную. А раз так, в случае обнаружения этого «чего-то» с Сенатором можно будет поторговаться. Потому что «помощь», «поддержка» — это просто слова, которые могут что-то значить, а могут не значить почти ничего.

Минуты две Губарев не без удовольствия думал о том, как станет торговаться с Сенатором, а потом бросил это бесцельное занятие. Чтобы торговаться, надо иметь на руках товар или хотя бы знать, где он лежит. Впрочем, это одно и то же. Да и о чем тут думать, если даже не знаешь, что это за товар такой, существует он в действительности или все это только домыслы. Мало ли…

Конечно, слухи по городу ходили. Недаром ведь повышенный интерес к квадрату Б-7 проявляли и Зяма (тоже еще та сволочь, рано или поздно с ним придется разбираться), и покойный Костыль — этот сунулся в лес собственной персоной, избавив тем самым Константина Захаровича от массы хлопот. Говорили об огромном подземном складе стрелкового оружия ценой в сотни миллионов долларов, оставшемся еще с советских времен. Говорили о тайнике с наркотиками, тоже огромном; якобы когда-то на железной дороге задержали чуть ли не целый вагон чистейшего афганского героина, и некий чин из МВД, вместо того чтоб законным порядком уничтожить это дерьмо, припрятал до лучших времен, а потом то ли сел, то ли поймал пулю, то ли окочурился от инфаркта… Говорили о колчаковском золоте, о сокровищах какого-то уральского промышленника и даже о золоте партии. А одна из местных газетенок и вовсе договорилась до того, что в квадрате Б-7 расположен сверхсекретный военный объект, на котором проводятся какие-то исследования, тоже шибко секретные. До того секретные, что всякого, кому не повезло оказаться поблизости, охрана мочит безо всяких разговоров, а потом закапывает в лесу или утилизирует каким-то иным, более современным и эффективным способом.

Эта версия казалась не лишенной некоторого правдоподобия. Так, по крайней мере, становилось ясно, куда исчезают люди.

Кстати, газетенка, опубликовавшая эту версию, через месяц закрылась по причине банкротства. Учредитель подался в бега, главный редактор, не сумев найти в городе работу по специальности, куда-то уехал, а корреспондент, написавший скандальную статью, и вовсе бесследно исчез. Возможно, отправился в квадрат Б-7 добывать доказательства да там и сгинул…

Да, версия была хороша, но и она не выдерживала критики. Во-первых, на кой ляд он им всем сдался, этот секретный объект? Ну, Сенатор — это ладно, на то он и сенатор. Кто владеет информацией — владеет миром и так далее. Но Зяма-то с Костылем какого лешего там искали? Им-то какой прок от информации о секретном объекте? Разве что продать кому-нибудь по сходной цене… Тому же Сенатору, например. Или, наоборот, кому-то, кто с Сенатором на ножах, — авось больше даст. Ну, предположим, что так.

Но! С военными Константин Захарович разговаривал, и военные ему ничего похожего не сказали. Даже командир ракетной дивизии, хозяйство которого было запрятано по всем окрестным лесам и перелескам, только руками развел: нет, дескать, там никаких объектов, ни секретных, ни рассекреченных. Или эта их лаборатория, или хранилище, или неизвестно что настолько секретны, что даже военные о них не знают? Тогда странная штука получается: военные не знают, а Зяма с Костылем в курсе. Интересная все-таки вещь наша российская секретность.

— Подлетаем к квадрату Б-7, — раздался в ларингофоне искаженный помехами голос пилота.

Губарев открыл глаза, только теперь сообразив, что задремал, почти заснул, убаюканный монотонным ревом мотора и клекотом рассекающих воздух винтов. Он посмотрел вниз и не увидел ничего нового, разве что лес стал более густым, а сосны уступили место высоченным, тонким и прямым, как корабельные мачты, березам и черным разлапистым елям. Сверху были хорошо видны поросшие чахлым осинником участки заболоченного леса. Потом внизу показалось шоссе, и минуты две или три вертолет двигался вдоль него, а когда от дороги ответвился разъезженный, с серо-желтыми колеями проселок, пилот развернул машину и повел вдоль него. По проселку полз нагруженный бревнами лесовоз, слева показалась просека — видимо, та самая, недалеко от которой обнаружили «хаммер». За просекой проселок оказался заметенным, и разглядеть его можно было только потому, что на нем не росли деревья.

— Мы в квадрате, — спустя какое-то время сообщил пилот, и Губарев кивнул, показывая, что понял.

Прошло еще несколько минут. Личный помощник мэра, скорчившись на неудобной скамье в салоне, стрекотал клавишами ноутбука, изображая бурную деятельность; двое охранников, вывернув бычьи шеи, смотрели в иллюминаторы. Внизу по-прежнему до самого горизонта расстилался заснеженный лес; пилот, следуя указанию Губарева, вел свою керосинку над проселком. Потом откуда-то справа, со стороны города, вдруг вывернулась еще одна дорога, не обозначенная ни на одной карте, а главное, неплохо наезженная; вынырнув из леса, она влилась в проселок, как ручеек впадает в реку, и тот сразу перестал быть просто белой лентой извилистого снега. Две льдисто-серые колеи потянулись по нему, змеясь в обход бугров и впадин, а потом свернули на новую дорогу — узкую и прямую как стрела. Справа, со стороны города, она тоже была заметена снегом и девственно бела, а накатанная колея уходила налево, в глубь леса.

«Ловко, — подумал Губарев, пальцем показывая пилоту, куда лететь. — Вот эта прямая дорога — наверняка бетонка, когда-то проложенная военными. Ими тут весь лес изрезан. А эту бетонку я, кажется, даже знаю. Съезд с шоссе, помнится, перегорожен бетонным блоком, по бокам канавы — не объедешь. А главное, если смотреть с шоссе, видно, что по ней никто не ездит — снег, целина, одни птичьи следы. А они, гады, окольными путями, крюками, петлями, а потом раз — и на бетонке. А бетонка ведет к…»

Из-под полога нависающих над бетонкой облепленных снегом ветвей вдруг вышел какой-то человек. Он был одет в белый маскировочный балахон, и, если бы не темное пятно лица и черная лыжная шапочка, его действительно можно было не заметить. Человек был на лыжах; у Губарева мелькнула мысль, не один ли это из его потерявшихся «биатлонистов», и он, толкнув пилота в плечо, описал указательным пальцем окружность в горизонтальной плоскости. Пилот кивнул и начал разворачивать машину, постепенно снижаясь, пока верхушки деревьев не замелькали под самым брюхом вертолета.

Наконец Константин Захарович снова увидел «биатлониста». Пока вертолет разворачивался, тот уже успел снять лыжи и воткнуть их вертикально в снег. Он стоял широко расставив ноги в накатанной колее и держал в опущенных руках какой-то темный продолговатый предмет. На глазах у Губарева он плавным движением поднял эту штуковину, оказавшуюся выкрашенной в цвет хаки трубой, снял с переднего конца заглушку, поднял прицельную рамку и принял такую позу, что хоть ты картину с него пиши.

Предостерегающий крик застрял у Константина Захаровича в горле, но пилот обо всем догадался сам и попытался резким движением рукоятки увести машину в сторону. Увы, расстояние от стрелка до мишени было чересчур мало, а сама мишень слишком велика, чтобы эта попытка увернуться могла стать результативной. Задний конец трубы харкнул желтоватым дымом, и последнее, что увидел Губарев, был извилистый дымный след, протянувшийся снизу вверх — казалось, прямо ему в лицо.

* * *

О том, как погиб Сенатор, Глеб не думал вообще — с его точки зрения, думать тут было не о чем. Такая работа была по плечу любому, кто умеет отличить приклад от дула и готов нарушить заповедь, гласящую: «Не убий». Сенатор был из тех людей, которые наилучшим образом удовлетворяют определению «сволочь». Конечно, руководствуясь подобным критерием, убивать можно всех подряд, без разбора — нет, наверное, на свете человека, которого не считал бы сволочью хоть кто-нибудь. Дело тут было вовсе не в личных качествах Сенатора, а в масштабах его деятельности; откровенно говоря, убрать его не составило особого труда еще и потому, что Глеб давно числил этого человека в разряде своих потенциальных клиентов и понемногу накапливал информацию о нем и его привычках. Цели, поставленные перед собой Сенатором, а также методы, которыми он этих целей добивался, — словом, все, что Глеб о нем знал, неумолимо и неуклонно вело депутата Сенчукова к гибели. Генерал Потапчук ждал, по всей видимости, только подходящего стечения обстоятельств, при которых смерть Сенатора произвела бы наибольший эффект и принесла максимальную пользу. И хотя Прохоров его опередил, Глеб, стреляя в Сенатора, не испытал ничего, кроме удовлетворения от чисто выполненной работы, поскольку Сенатор был из тех людей, чья смерть делает мир вокруг заметно лучше и приятнее. И не так уж важно, по чьему приказу это произошло; в данном случае результат намного важнее.

Словом, список назначенных в рамках этого дела жертв стал на одну фамилию короче. Он был довольно длинным, и Глеб не без оснований подозревал, что вариант этого списка, хранящийся в сейфе генерал-лейтенанта Прохорова, длиннее по крайней мере на одно — его, Глеба Сиверова, — имя. И не надо было долго ломать голову, чтобы догадаться, кому будет отдан приказ о ликвидации агента по кличке Слепой. Вон он, храпит на соседней полке, с мишенью на лбу и разряженной «береттой» под мышкой — ликвидатор, суперагент… Экое, право, чучело! Удивительно, что генерал Прохоров доверил именно ему охрану интересов того таинственного и могущественного неформального объединения, которое Федор Филиппович, помнится, прямо, без иносказаний, называл масонской ложей…

О масонах Глеб знал в основном из полузабытого школьного курса истории, где о них упоминалось вскользь, да еще из художественной литературы — из «Войны и мира», например. Впрочем, людей, с которыми Слепому доводилось иметь дело сейчас, генерал Потапчук называл масонами просто за неимением лучшего термина: уж очень их методы напоминали то, как втихаря, без лишнего шума, но неизменно эффективно действовали пресловутые «вольные каменщики».

Другое слово, употребляемое генералом в отношении этой нигде не зарегистрированной, но почти всемогущей организации, было «профсоюз». С его слов выходило, что именно создание данного неформального объединения было главной причиной, по которой ныне действующему президенту некогда передали всю полноту исполнительной власти в раздираемой неурядицами, балансирующей на краю финансовой и политической пропасти стране. Именно он, будучи директором ФСБ, а затем и премьером, возродил и укрепил так называемое «позвонковое право» — систему взаимоотношений между силовыми структурами, которая позволяла улаживать поминутно возникающие разногласия путем простых телефонных переговоров, без бумажной волокиты и бесконечного перетягивания латаного-перелатаного политического одеяла. В «профсоюз», как это вскоре стало называться на жаргоне силовиков, вошли люди, занимающие ключевые посты, — те, кто обладал реальной возможностью без проволочек решать практические вопросы, молодые, энергичные и честолюбивые генералы и полковники. В стране, где добрых тридцать процентов экономики по сей день остается в тени, такая система управления оказалась наиболее эффективной, и за годы правления ее создателя «профсоюз» окреп и набрал невиданную силу.

Сила эта была так велика, что даже генерал Потапчук, который, по его собственному признанию, хранил в ящике рабочего стола Конституцию и сверялся с ней, когда требовалось принять непростое решение, не пытался ей противостоять. Во-первых, попытка противопоставить себя «профсоюзу» была равносильна самоубийству, а во-вторых, Федор Филиппович, как человек здравомыслящий, отдавал должное эффективности и несомненной полезности того, что со временем по многим признакам стало и впрямь напоминать масонскую ложу.

Да и кто стал бы с этим спорить? Если сравнить систему силовых структур со спрутом, «профсоюз» играл роль нервного центра, координирующего движения многочисленных щупалец — прокуратуры, ФСБ, милиции, суда, армии, ГУИН и множества других структур, о которых зачастую не принято упоминать вслух. Без такой координации все эти, традиционно конкурирующие и даже враждующие щупальца и впредь занимались бы выламыванием и выкручиванием друг друга, вместо того чтобы, как положено нормальным щупальцам, перемещать тело спрута в нужном направлении, а также хватать добычу и совать оную в ротовое отверстие.

Аппетит у спрута, надо отдать ему должное, был отличный. В качестве примера Федор Филиппович приводил возросшую ровно вдвое, с трех до шести процентов, ставку, которую банки брали за услуги по отмыванию денег. Лишние три процента, по его словам, уходили «крыше», функции которой раз и навсегда присвоил себе Кремль. Несмотря на явный состав преступления, Федор Филиппович относился к этому философски: бесполезно сетовать на то, что ты не в силах изменить. В России крали всегда, и громадные суммы, поглощаемые Кремлем, он воспринимал как плату за относительный порядок или хотя бы видимость порядка. «Настанет день, — говорил он, — и эти пауки непременно перегрызутся. Тогда мы окажем им посильную помощь, с тем чтобы в этой грызне их уцелело как можно меньше». А пока этот день не настал, генерал Потапчук, хотя и без особого восторга, вовсю пользовался возрожденным «телефонным правом», в два счета утрясая с коллегами из других ведомств вопросы, на решение которых раньше могло не хватить всей жизни.

События, в результате которых Федор Филиппович был вынужден пойти против «профсоюза», начались осенью, в конце октября. Потапчуку позвонил генерал-майор ФСБ Скориков, с которым Федору Филипповичу доводилось пару раз пересекаться по службе. Мнение о генерале Скорикове у него сложилось скорее нелестное; работником тот был, судя по всему, неплохим, но как человек он Потапчуку не нравился. К тому же Скориков был правой рукой генерал-лейтенанта Прохорова, известного в определенных кругах как видная фигура в руководстве «профсоюза». Активная деятельность в качестве финансового директора несуществующей межведомственной организации, надо полагать, приносила Павлу Петровичу Прохорову дивиденды; кое-какие крохи перепадали, разумеется, и Скорикову, и, судя по его цветущему виду, «крохи» эти имели весьма солидное денежное выражение.

Правда, когда генерал Потапчук явился на назначенную Скориковым встречу, Михаил Андреевич выглядел далеко не лучшим образом. Лицо осунулось, под глазами набрякли тяжелые темные мешки — признак не то хронической усталости, не то болезни, не то продолжительного запоя, — а пальцы белых холеных рук пребывали в постоянном нервическом движении, так что ладони господина генерала смахивали на парочку больших бледных пауков, угодивших на горячую сковородку.

Встреча была назначена в чистом поле, на обочине оживленного шоссе. Шурша обувью по мокрой стерне, генералы отошли метров на двести от дороги, так что их голоса не смогла бы засечь никакая прослушка. Правильно расценив предложение прогуляться, Федор Филиппович спросил, почему коллега не принимает во внимание возможность наличия в его, генерала Потапчука, кармане включенного диктофона. Скориков ответил на это, что такая возможность, хоть и кажется ему вполне реальной, оставляет его равнодушным. «Если ты, Федор, побежишь стучать, — заявил он с кривой, болезненной улыбкой, — твоего слова будет достаточно. Это не тот случай, когда для вынесения приговора требуются доказательства».

Как вскоре стало ясно из разговора, генерал Скориков впал в немилость у своих высоких покровителей. Уяснив это, Федор Филиппович с большим трудом подавил унылый вздох. Бывают люди, которым словно самой судьбой предначертано служить жилеткой, в которую плачутся все кому не лень. Генерал Потапчук служил такой жилеткой для своих коллег — только для тех, разумеется, кто был равен ему по положению и не боялся, фигурально выражаясь, оцарапать лицо о колючие генеральские звезды. Ясно также, что поплакаться коллеги приходили нечасто: все-таки высший командный состав ФСБ — это не тот контингент, которому свойственно жаловаться, лить слезы или хотя бы просто откровенничать. Но в тех исключительно редких случаях, когда это все-таки происходило, все получалось точь-в-точь по поговорке: «Редко, да метко». Если уж старший офицер госбезопасности делится с коллегой своими проблемами, проблемы эти наверняка столь серьезны, что справиться с ними в одиночку он уже просто не в состоянии…

— Ладно, — сообразив все это, а также многое другое — то, например, что теперь, независимо от исхода разговора, проблемы генерала Скорикова автоматически станут его собственными проблемами, вздохнул Федор Филиппович, — выкладывай, в чем дело.

Над сжатой пашней, по которой они прогуливались, пачкая раскисшей землей дорогую обувь, висело низкое, холодное осеннее небо. По земле тянуло сырым ветром. Скориков как-то совсем по-детски подышал на озябшие пальцы, закурил сигарету и натянул тонкие кожаные перчатки. Руки у него дрожали — не сильно, но вполне заметно.

— Дело, Федор, на миллиард долларов, — куря короткими, нервными затяжками, отрывисто сообщил генерал Скориков. — А может, и на все полтора.

Последнее уточнение Федору Филипповичу крайне не понравилось, поскольку привносило в расхожую фразу «дело на энную сумму» вполне реальный, конкретный и очень неприятный смысл. Не только в сегодняшней России, но и во всем мире на протяжении всех исторических эпох цена человеческой жизни никогда не превышала стоимости потраченных на ее прерывание боеприпасов, а когда ее прерывали подручными средствами — камнем, ножом, бутылочным горлышком или голыми руками, — жизнь и вовсе ничего не стоила. Людей убивали и продолжают убивать за содержимое тощего кошелька, за пару сапог, за наручные часы, за неверно понятую шутку, а то и просто так, забавы ради. А уж если речь зашла о миллиарде долларов — а может, и о полутора миллиардах, как только что уточнил генерал Скориков, — значит, жди большой крови.

— Прелестно, — убедившись, что самые худшие его предположения оказались чересчур оптимистичными в сравнении с истинным положением вещей, саркастически проскрипел генерал Потапчук. — Вот скажи, Михаил Андреевич, что плохого я тебе сделал? А если даже и сделал, то почему ты просто не прострелил мне башку? Зачем это изуверство, а?

— Понимаю, — с болезненной гримасой, которую лишь человек с чрезмерно развитым воображением мог принять за улыбку, кивнул Скориков. — Прости. Но что я должен делать? Я — битый козырь, не сегодня завтра в расход… Я же вижу, как они около меня кругами ходят, приглядываются… Мне просто не к кому обратиться!

— Ну и не обращался бы ни к кому, — посоветовал Федор Филиппович, не испытывавший ни малейшего сочувствия к этому типу, который явно заигрался в какие-то грязные игры, а когда впереди замаячил проигрыш, начал метаться в поисках спасения.

— Ты меня удивляешь, — сказал Скориков и, бросив под ноги окурок слишком быстро сгоревшей сигареты, энергично и зло, как маленькую кусачую тварь, вдавил его в мокрую пашню подошвой ботинка.

— Правда? — иронически изумился Федор Филиппович.

— Правда, — сказал Скориков, игнорируя его иронию. Он закурил новую сигарету и жадно затянулся. — Чертова американская трава, — пояснил он, для полной ясности показывая Потапчуку сигарету, — курю-курю, а накуриться не могу. Ненавижу все американское!

— Особенно доллары, — подсказал Федор Филиппович.

— Да, представь себе, особенно!

— Это бывает, — утешил Потапчук. — Я, например, с детства в рот не беру жареные лисички. Однажды пожадничал, объелся ими до рвоты и с тех пор смотреть на них не могу. А когда-то просто обожал.

— Завидую, — сказал Скориков, прикуривая еще одну сигарету от окурка предыдущей, истлевшей со скоростью бикфордова шнура. — Хорошо, когда сам объешься. А когда другие жрут в три горла, а рвет тебя, — это, брат, совсем другая песня.

Федор Филиппович с огромным трудом подавил внезапно вспыхнувшее желание попросить у Скорикова сигарету и, следуя его примеру, выкурить ее в три огромные, жадные затяжки. Этот разговор не нравился ему все больше с каждым произнесенным словом, и на какое-то мгновение он даже пожалел, что явился на эту встречу безоружным и без пресловутого диктофона. Ей-богу, проще всего было бы треснуть этого болвана рукояткой по темечку, загрузить в машину, отвезти обратно в Москву, прямиком на Лубянку, волоком втащить в кабинет генерал-лейтенанта Прохорова, швырнуть Павлу Петровичу под ноги и сказать: дескать, у вашего пса поехала крыша, разбирайтесь с ним сами…

Вызванные таким бесчеловечным поступком угрызения совести он бы как-нибудь пережил. Совесть любого генерала, особенно если речь идет о генерале госбезопасности, сговорчива. Другое дело, что ее не следует беспокоить по пустякам; если напрягаешь свою совесть, от этого должна быть хоть какая-то, пусть минимальная, польза. А посетившая Федора Филипповича садистская фантазия, даже будучи успешно воплощенной в реальность, пользы принести не могла. Скорикова, вероятнее всего, шлепнут в любом случае. Если его сейчас не выслушать, он унесет свой поганый секрет в могилу, а его шеф, генерал-лейтенант Прохоров, в любом случае будет уверен, что Федору Филипповичу этот секрет известен. И, поддавшись сейчас искушению отмахнуться от Скорикова, генерал Потапчук окажется в незавидном положении человека, вынужденного в глухую полночь с завязанными глазами играть в жмурки с тигром-людоедом в герметически закрытом угольном бункере…

— Мне действительно не к кому больше обратиться, — продолжал Скориков. Он выбросил очередной окурок, полез в пачку, обнаружил, что она пуста, достал из другого кармана новую и нетерпеливо разодрал обертку. Ветер подхватил невесомый клочок прозрачного целлофана и поволок его по стерне, то и дело ненадолго приподнимая в воздух. — Знаю, что ты мне не друг, догадываюсь, что обо мне думаешь… Обсуждать это сейчас некогда, и оправдываться не стану. Жил, как умел. Все мы, знаешь, не без греха, даже ты. Но ты, если и грешил, то совсем по другой части. Потому я к тебе и пришел.

— Давай без предисловий, — ежась под порывами пронизывающего ветра, попросил Федор Филиппович. — Не хватало еще в придачу ко всему этому геморрою воспаление легких заработать. Ясно уже, с чем ты явился. Наворотили дерьма выше крыши, а разгребать предлагаете мне?

— В общем, да, — признался Скориков. — Таких, как ты, в нашей конторе немного. Всегда было немного, а уж теперь-то…

— Каких «таких»? — спросил Федор Филиппович.

— Которые помнят, для чего у них погоны на плечах, — уточнил Скориков.

Потапчук не стал сдерживаться и коротко, но очень энергично выругался матом, поскольку это был единственный способ предельно сжато и в то же время исчерпывающе выразить все, что он думал и чувствовал по этому поводу.

— Не спорю, — согласился генерал Скориков. — По форме грубовато, но суть схвачена верно.

— Прохоров? — спросил Федор Филиппович.

Скориков криво усмехнулся.

— Я в этом деле — шестерка, — сказал он, — хотя и козырная. А Прохоров, Павел наш Петрович, хоть и генерал-лейтенант, и с директором на «ты», потянет не больше чем на десятку.

— Лучше б ты меня пристрелил, — повторил Федор Филиппович.

Скориков пожал плечами.

— У тебя что, пистолета нет? — спросил он. — Тогда возьми мой… Я к тебе пришел, потому что ты бы рано или поздно сам на это наткнулся и обязательно заинтересовался. Так и влез бы в дерьмо обеими ногами. Тебя бы еще на дальних подступах загасили, а ты бы даже и не понял за что…

— А теперь, значит, буду знать, — сказал Федор Филиппович. — Ну, спасибо. Так чего же вы, ребята, с вашим Прохоровым натворили такого?

— А ты не смейся, — посоветовал Скориков. — Я ведь, поверь, не такая сволочь, как ты обо мне думаешь. Ну, конечно, когда мне пообещали звание, должность и солидный куш в твердой валюте, я отказываться не стал. Да чего там! Можно подумать, тебе не приходилось за большим начальством дерьмо салфеточкой подбирать. Ладно, думаю, нам не впервой. Плетью обуха не перешибешь, а с паршивой овцы хоть шерсти клок. Откуда мне было знать, что они, суки, затеяли? Я ведь тоже не хрен собачий, а русский офицер, мне на все это, может, тоже смотреть тошно…

С низкого неба начал накрапывать дождик — мелкий, ледяной, он летел с ветром почти параллельно земле, сек лицо и забирался за воротник. Сигарета, которую курил генерал Скориков, сразу стала рябой; капельки дождя впитывались в бумагу и моментально испарялись, не выдерживая соседства с раскаленным угольком, а на их месте оставались пятна неприятного желто-коричневого, какого-то навозного оттенка. Глядя на эти пятна, Федор Филиппович в очередной раз пришел к выводу, что, бросив курить, поступил в высшей степени правильно и похвально.

— Короче, — попросил он.

— Короче, ты никогда не задавался вопросом, почему так называемый стабилизационный фонд России лежит мертвым грузом? — поинтересовался Скориков. — Так я тебе скажу почему…

Раньше, чем он начал говорить по делу, в голове у Федора Филипповича раздалось что-то вроде металлического щелчка, с которым мудреная железка, именуемая затвором, становится наконец в не менее мудрено выбранные пазы затворной рамы автомата Калашникова. Внезапно проснувшееся в Скорикове национальное самосознание вкупе со столь же внезапной ненавистью ко всему американскому, обстоятельства и время получения им генеральского звания, а также некоторые, пока еще смутные, слухи из области большой международной политики — все эти и еще многие другие, внешне никак не связанные друг с другом события, факты, соображения и даже сплетни вдруг, словно по волшебству, расположились в строгом порядке, собравшись в четкую, непротиворечивую картину гигантской аферы. Федор Филиппович еще надеялся, что рассказ Скорикова разрушит эту картину, но чувствовал, что надеется зря: скорее всего, обреченный генерал мог лишь расцветить ее некоторыми подробностями, окончательно прояснив отдельные темные места.

Это внезапное озарение подтверждало слова Михаила Андреевича: генерал Потапчук уже некоторое время находился буквально в шаге от открытия, которое могло стоить ему жизни. Информации для догадки у него накопилось уже достаточно и без Скорикова; он стоял на краю минного поля, даже не подозревая, что первый же шаг вперед неминуемо станет для него последним.

Однако даже теперь Федор Филиппович не испытал к своему собеседнику никакой благодарности. Да, Скориков открыл ему глаза, но то была помощь особого рода — такая же примерно, как если бы Михаил Андреевич, обнаружив его стоящим на краю минного поля, сказал: «Осторожно, там мины», а потом изо всех сил толкнул бы в спину.

Оставив вопрос о мотивах, побудивших генерала Скорикова на такой нехороший поступок, Федор Филиппович еще раз все сопоставил. Генералом полковник Скориков сделался около четырех лет назад, после командировки в Грузию, которая примерно в это же время окончательно связала свою судьбу с НАТО и даже направила своих солдат в Ирак. Если за все это время на развитие российской экономики из стабилизационного фонда страны и выделялись хоть какие-то гроши, генерал Потапчук об этом просто ничего не знал. А начавшая в последнее время поступать из-за рубежа информация о намерении американского Конгресса учредить слушания по вопросу о расходовании огромных денежных средств, выделенных все в том же две тысячи третьем году на финансирование временной администрации Ирака, здорово смахивала на недостающую деталь головоломки, с появлением которой картина обретала беспощадную ясность. Видный функционер силового «профсоюза» генерал-лейтенант Прохоров и его верный пес Скориков идеально вписывались в эту картину, занимая в ней именно то место, которое должны были занимать, — место непосредственных исполнителей, призванных реализовать достигнутую на самом верху секретную договоренность.

О том, какая роль досталась в этой драме ему самому, Федор Филиппович старался пока не думать. На первый взгляд она, эта роль, казалась сродни роли героического таракана, объявившего беспощадную войну хозяевам квартиры и бесславно погибшего раньше, чем успел хотя бы передать ультиматум, над составлением которого корпел всю предыдущую ночь.

Федор Филиппович заставил себя вспомнить телевизионные выпуски новостей, передовицы газет с четкими цветными фотографиями знакомого, то сдержанно улыбающегося, то внимательного, то строго нахмуренного лица. Это помогло. Потапчук даже улыбнулся, потому что вспомнил: бывают ситуации, когда даже самая чистоплотная хозяйка предпочтет оставить таракану жизнь, лишь бы на глазах у гостей не пачкать праздничную скатерть.

Надежда была слабенькая, но она все-таки была, и, не видя альтернативы, генерал Потапчук кивнул генералу Скорикову.

— Валяй, — сказал он, — рассказывай, куда ты спрятал этот их миллиард.

Глава 8

— Вот ты у нас знаток музыкальной классики, — сказал генерал Потапчук с полувопросительной интонацией.

— Допустим, — с оттенком удивления сказал Слепой.

Дело происходило в последней декаде декабря, примерно за неделю до Нового года. В тот момент Глеб еще не знал, что спустя два месяца будет стрелять в Федора Филипповича, а тот, если и предполагал что-нибудь в этом роде, пока не торопился делиться своими предположениями.

— Знаешь такую песню — «Долог путь до Типперери»?

Глеб неопределенно хмыкнул. Нечасто, но случалось, что генерал начинал разговор с такого вот абсолютно бессмысленного вопроса. Означало это всегда одно и то же: у Потапчука есть для Глеба задание, но он испытывает определенные затруднения с формулировкой и говорит загадками, чтобы окольным путем подобраться к тому, о чем в силу известных ему одному причин не может сказать прямо.

— Название знаю, — сказал Глеб. — Из художественной литературы. Данная песенка, если верить некоторым маститым писателям, была очень популярна в британской армии — конкретно в пехоте — в период Первой мировой войны. Якобы некоторые офицеры любили демонстрировать презрение к смерти, прохаживаясь под огнем противника по брустверу окопа, похлопывая себя стеком по голенищу и насвистывая вот эту самую песенку…

— А мотив знаешь?

Глеб пожал плечами.

— Увы. И в этом нет ничего удивительного. Вряд ли кто-то из этих свистунов дожил до восемнадцатого года. С такими-то привычками, да при тогдашней плотности артиллерийского огня…

Он ловко обвязал купленной час назад в галантерее золотой нитью начищенный до роскошного ювелирного блеска пистолетный патрон в медной гильзе и повесил его на еловую ветку, что вместе с тремя или четырьмя своими товарками торчала из трехлитровой банки с водой. Банка была кокетливо обернута куском камуфляжной ткани, стянутой кожаным ремешком от портупеи, а на ветках, легонько покачиваясь, висело не меньше двух десятков сверкающих, как золотые безделушки, патронов — пистолетных, автоматных и даже винтовочных. Ирина, увидев такое новогоднее украшение, вместе с ним выставила бы мужа за дверь и не впустила бы обратно, пока не убедилась бы, что «эта гадость» благополучно выброшена на помойку. Но дело происходило на конспиративной квартире Слепого, которого данная икебана с милитаристским уклоном вполне устраивала, так как выглядела, на его взгляд, очень нарядно, а главное, весьма уместно в этом оборудованном по последнему слову техники логове наемника.

Оглядев получившееся у него сомнительное произведение искусства и придя к выводу, что добавлять ничего не следует, не то как раз все испортишь, Глеб перевел взгляд на Федора Филипповича. Генерал выглядел усталым и осунувшимся, из чего следовало, что он либо нездоров, либо принимает какую-то очередную служебную неприятность слишком близко к сердцу. В сочетании с внезапно проснувшимся интересом к любимой мелодии британских пехотных командиров Первой мировой это было довольно зловещим признаком, и Глеб почувствовал, что предпраздничное настроение ему вот-вот подпортят, причем, как водится, основательно.

— Да, легендарные были люди британские взводные командиры, — подтверждая его догадку, снова заговорил Потапчук. — А какая у них была любимая поговорка, помнишь?

— Еще бы не помнить, — сказал Глеб. — «Вперед, бездельники! Или вы хотите жить вечно?» К чему это вы, Федор Филиппович?..

— Считай, что этот вопрос задали нам с тобой, — после долгой и довольно тягостной паузы предложил генерал.

— Кто задал?

Потапчук помолчал еще немного.

— Это что, так важно для тебя? — поинтересовался он наконец.

— В общем, да, — осторожно ответил Сиверов.

— Ну, допустим, страна, — сказал генерал. — Наша, разумеется.

— Это понятно, — пробормотал Глеб. — Если б с таким вопросом ко мне обратился Конгресс Соединенных Штатов или даже весь американский народ, я бы точно знал, что ответить. Вернее, куда послать…

— А так — не знаешь?

— А так — не знаю. Страна — это, знаете, как-то расплывчато. Страна все время задает какие-то вопросы, к чему-то призывает, на что-то жалуется, и все это на миллион разных голосов, так что в целом получается одна сплошная какофония…

— Ну, понес, понес!..

— Не я первый начал, — кротко напомнил Глеб. — Если у вас для меня работа, так и говорите. А то устроили здесь философский диспут пополам с исторической викториной «Умники и умницы», а потом я же и виноват…

— Хороша елочка, — внезапно сменил тему разговора Потапчук. — Только уж очень взрывоопасная. Пожарника на тебя нет!

— Угу, — промычал Слепой. — Вы на меня еще санэпидемстанцию натравите. Пускай обследуют мой тайник с оружием на предмет санитарии и гигиены. А то вдруг я кого-нибудь замочу из плохо простерилизованного ствола!

— Кстати, о стволах и всем прочем, — проигнорировав попытку агента пошутить, сказал генерал, и Глеб с облегчением подумал: «Наконец-то!» — Помнишь, в твоей жизни был период, когда ты охотился на генералов?

Глебу не без труда удалось сохранить непроницаемое выражение лица, и он уже далеко не впервые порадовался, что глаза у него спрятаны за темными очками. Вот так вопрос! Да, такой период в его жизни действительно был, но они с Федором Филипповичем старательно избегали этой темы, поскольку в то время Потапчук являлся одним из тех, на кого небезуспешно охотился взбунтовавшийся агент по кличке Слепой. События тех дней были табу, и упоминание о них, прозвучавшее из уст генерала, Глеб воспринял как еще одно очень недоброе предзнаменование. Воистину, загадки, которыми сегодня изъяснялся Федор Филиппович, звучали чертовски мрачно! Их даже не хотелось отгадывать…

— Навык не утратил? — продолжал Потапчук, верно истолковав молчание Глеба.

— А чего его утрачивать? — стараясь говорить легко и небрежно, удивился Глеб. — Генерал — такая же мишень, как любой другой человек. Разве что более крупная, — он показал руками, какая это крупная, солидная мишень генерал, отставив ладони на полметра от боков, — и менее подвижная. Прицелился, нажал — и ваших нет. А что, кто-то из коллег ни в какую не хочет уходить на пенсию?

— Есть один человек, — медленно, словно все еще не будучи до конца уверенным в том, что этот разговор следует довести до логического завершения, произнес Федор Филиппович. — Его все равно уберут, причем в самое ближайшее время. Он вызвал подозрение, и на нем поставили крест. Короче, он уже покойник, хотя еще продолжает барахтаться. Но, если мы с тобой возьмем его ликвидацию на себя, это поможет нам заработать пару очков… Черт, гадость какая! Говорю, а во рту такое ощущение, будто дерьма наелся!

— Так, может, не стоит связываться? — осторожно предложил Глеб. — Подумаешь, пара очков!

Вместо ответа генерал поднял с пола свой потрепанный портфель, щелкнул замочком и, откинув матерчатый клапан, положил на крышку журнального столика фотографию.

— Михаил Андреевич Скориков, — сказал он. — Генерал-майор ФСБ, правая рука генерал-лейтенанта Прохорова.

— Видная фигура, — сказал Глеб. — А он на нас не обидится? Я имею в виду, вдруг правая рука ему не менее дорога, чем левая?

— Он будет нам очень благодарен, — сказал Потапчук. — Только его благодарность, знаешь… Словом, имей я выбор, я бы без нее с удовольствием обошелся.

— Вы хотите сказать, что вынесенный этому Скорикову приговор — штука заразная? — подсказал Глеб.

— Заразнее птичьего гриппа. Ты еще можешь избежать заражения, про тебя никто не знает, а я… Словом, я уже инфицирован.

— Ого, — сказал Глеб и сел ровно, тихонько скрипнув кожаной обивкой кресла. — А лекарство?..

— Лекарство добыть труднее, чем молодильные яблоки или смерть Кощееву. Если оно вообще существует, это лекарство… Кое-какие наметки у меня имеются, но все это… так…

Федор Филиппович неопределенно покрутил в воздухе раскрытой ладонью, показывая, чего стоят имеющиеся у него наметки. Глеб внимательно посмотрел на него поверх очков и принялся без необходимости разглядывать фотографию генерала Скорикова.

— Рассказывайте, — предложил он через некоторое время. — Или это секрет?

— Конечно, секрет, — вздохнул Федор Филиппович. — А ты уверен, что хочешь его узнать? Сделаешь шаг, и дороги назад уже не будет.

— Первая заповедь уважающего себя солдата: своих на поле боя не бросают, — напомнил он.

— Это дерьмо, а не заповедь, — скривился Потапчук. — Продукт нашего времени. Каких-нибудь сто лет назад об этом никто даже не думал, потому что солдат, взятый противником в плен, мог рассчитывать на вполне цивилизованное, человеческое обращение. А потом пошло — Корея, Вьетнам, Афганистан, Чечня, пытки, промывание мозгов… Отсюда и твоя заповедь. Нашел на что ссылаться!

— Но мы-то живем не сто лет назад, — заметил Глеб, — и я лично эту заповедь усвоил раньше, чем параграфы строевого устава. Так что не покушайтесь на святыни, товарищ генерал-майор! Лучше рассказывайте, каких таких дел опять натворил наш генералитет.

— На этот раз, — печально сообщил Федор Филиппович, — наш генералитет просто выполнял приказ. И не только наш, кстати.

— Ах, приказ! — неизвестно чему обрадовался Сиверов. — Их бин дойче зольдат, йа?

— Вроде того, — кивнул генерал. — В смысле, натюрлих яволь. Вот этот Скориков, — он постучал пальцем по фотографии, — почти ровно четыре года назад получил задание сопровождать некий груз. Принять груз под охрану он должен был на территории Грузии, а сдать, сам понимаешь, у нас, в России. Груз прибыл точно по расписанию на тяжелом транспортнике ВВС США в сопровождении звена истребителей и подразделения одного из американских флотов, расквартированного на территории Турции.

— Ого! — вставил Глеб, не скрывая изумления. — Это ж целое вторжение! Ну ладно, транспортник. Но истребители, корабли… Это же готовый международный скандал! Странно, что я ничего об этом не слышал.

— Молодец, — сказал Потапчук, — зришь прямо в корень. Об этом никто ничего не слышал, даже я. Конечно, были люди, на глазах у которых все это происходило, но все они имели приказ: молчать и не препятствовать, а потом забыть. Даже те, кому было поручено сопровождать груз, ничего не знали о его характере. Скорикову были обещаны генеральские погоны, теплое местечко в управлении и приличное денежное вознаграждение, а остальные были просто спецназовцы, привыкшие работать на чужой территории и не задавать вопросов.

Глеб беззвучно поднялся и, задумчиво кивая, направился в угол, к кофеварке. Он стоял вполоборота к Федору Филипповичу и методично совершал предшествующие употреблению любимого напитка манипуляции. То, как он это делал, напоминало процесс приведения в состояние боевой готовности некоего секретного оружия; впрочем, данная ассоциация могла быть вызвана тем, что Федор Филиппович знал, с кем имеет дело. Глеб самым естественным образом ассоциировался с оружием просто потому, что сам являлся оружием — безотказным, высокоточным и мощным.

— Скориков принял груз, — продолжал генерал. — Груза оказалось много — полный самолет, больше ста тонн. Так что в путь тронулись целой колонной, с двумя бронетранспортерами сопровождения. А где-то в приграничном районе у них вышел какой-то инцидент с российскими миротворцами. В результате упаковка груза была слегка повреждена, и Скориков обнаружил, что везет, оказывается, шесть фур, доверху набитых стодолларовыми купюрами.

— Одну секунду, — быстро перебил его Слепой. — Разрешите, я сам… В этом странном способе считать доллары не тысячами или даже миллионами, а тоннами мне чудится что-то до боли знакомое… А! Сенатская комиссия по Ираку, верно? Они, кажется, как раз сейчас пытаются дознаться, куда, черт подери, подевались триста шестьдесят две тонны новеньких, хрустящих долларов, выделенных в помощь Ираку как раз перед тем, как наш клиент получил генерал-майора… Если я правильно понял, речь идет где-то о четырех с половиной — пяти миллиардах…

— И один из них, если не все полтора, похоже, по сей день припрятаны где-то на территории Российской Федерации, — закончил за него Потапчук.

— Ловко, — холодно констатировал Глеб. — Очень ловко! Чтобы спрятать такую, пропади она пропадом, гору наличных, нужен очень большой тайник. А большего тайника, чем Россия, на сколько-нибудь приличном удалении от Вашингтона и ФБР, пожалуй, днем с огнем не сыщешь. Да еще такого надежного. Даже слишком. Что-то я не припомню, чтобы хоть кому-то удавалось забрать деньги, положенные в этот тайник. Это все равно что прятать щепотку соли в ванне с горячей водой: спрятать-то спрячешь, а вот найдешь ли потом?

— Это единственное, что кажется тебе странным? — спросил Федор Филиппович тоном учителя, огорченного внезапно обнаружившейся тупостью любимого ученика.

— А что еще? А… Стоп, погодите-ка! Американские ВВС, говорите? И корабли?

— И морские пехотинцы. Судя по обмундированию и цвету лиц, прибывшие прямым рейсом из Багдада.

Сиверов с треском хлопнул себя ладонью по лбу. Кофеварка зашлась одобрительным хрипом, и он ее выключил.

— Если такой фокус провернуть без ведома главнокомандующего, — сказал он, — узнать, получилось у тебя или нет, можно уже сидя на нарах. Или, скорее уж, лежа в гробу.

— Одного главнокомандующего мало, — поправил Потапчук. — Тут нужны два. Плюс надежное обеспечение, чтобы не вышло, как в приведенном с тобой примере со щепоткой соли в воде.

— Чукотку в придачу к Аляске? — предположил Сиверов.

— Стабилизационный фонд, — поправил Потапчук. — Чистенький банковский безнал в обмен на сто тонн наличных. Вся банковская система России давно контролируется Кремлем, так что с переводом денег никаких проблем.

— Ловко, — повторил Глеб, на этот раз уже не холодно, а просто мрачно. — А вам не кажется, что ваша затея попахивает государственным переворотом?

Федор Филиппович иронически усмехнулся, принимая из его рук чашку чаю, — кофе Сиверов даже не предлагал. При виде этой усмешки у Глеба чуточку отлегло от сердца: человек, намеренный в следующее мгновение лечь на пулеметную амбразуру, не станет так улыбаться. Трезвому в такой ситуации не до улыбок, а пьяный, хоть тресни, не сумеет улыбнуться так тонко… Значит, у генерала действительно имелись на этот счет какие-то конструктивные соображения.

— Ты, кажется, вообразил, что я намерен раскрутить это дело до конца и обнародовать результаты? — спросил он. — Ну, знаешь!.. Христианин из меня, конечно, как из бутылки молоток, но кое-что я усвоил накрепко. Например, что самоубийство — смертный грех. Мало ли, а вдруг?.. Пальнуть себе в висок проще пареной репы, но где гарантия, что этим все кончится? А вдруг это только начало? Нет уж, я решительно против таких экспериментов.

— Значит, брать президента за лацканы и интересоваться судьбой стабилизационного фонда вы все-таки не намерены?

— Ни-ни, — заверил его генерал. — Что ты, как можно? Тем более что за руку я его не ловил, и все, чем я располагаю, не более чем предположения. Президент — это не просто глава государства. Это, если хочешь, лицо страны, и плевать в это лицо я, как генерал госбезопасности, не позволю никому, в том числе и себе. Если уж на то пошло, так я этого и ему самому не позволю, если ему вдруг взбредет в голову такая странная фантазия — плевать себе в физиономию… Об этом деле, Глеб Петрович, никто не должен знать. И мне почему-то кажется, что, если возникнет хотя бы малейшая, но реальная возможность огласки, кое-кто постарается сделать так, чтобы оглашать стало просто нечего. Понимаешь?

— Кажется, начинаю понимать, — сказал Глеб. — Что ж, я, пожалуй, готов ответить на ваш вопрос.

— Какой еще вопрос?

— Да насчет вечной жизни. Я бы попытался если не жить вечно, то хотя бы дотянуть до старости. Но вы ведь все равно не дадите, так что и пробовать, наверное, не стоит. Да и чего я там, в старости, не видал — радикулита?

— Да, старость — это тебе не стриптиз-бар, — подтвердил Федор Филиппович и перешел непосредственно к делу.

* * *

Генерал-майор Скориков был чисто выбрит, по обыкновению подтянут и аккуратен. Чувствовалось, что он намерен идти ва-банк — или грудь в крестах, или голова в кустах. При этом, что бы он там себе ни воображал, на что бы ни надеялся, его время получать кресты на грудь уже миновало, ушло безвозвратно. Что же до всего остального, то Павел Петрович Прохоров с удовольствием собственноручно оторвал бы его дурную башку и зашвырнул в какие-нибудь кусты, не выходя из кабинета. Только ковер пачкать было неохота.

Некоторое время Павел Петрович старательно делал вид, что поглощен изучением важного документа (это был рапорт старшего группы наружного наблюдения о перемещениях генерала Потапчука по маршруту «дом — работа»), а потом соизволил наконец заметить продолжавшего столбом торчать в трех шагах от стола Скорикова.

Вообще, генерал-лейтенант Прохоров никогда, за исключением крайне редких случаев, не требовал от подчиненных строгого соблюдения правил субординации, особенно когда речь шла о подчиненных ему генералах. Но Скориков с некоторых пор перестал быть в его глазах и генералом, и подчиненным. С тех пор как решение по его вопросу было вынесено, генерал-майор Скориков стал для Павла Петровича никем, пустым местом, разговор с которым представлялся ему бесполезной тратой времени.

Скориков это прекрасно знал и, однако, не поленился притащиться сюда, в кабинет. Это безумно раздражало. Ну, чего приперся? Все ведь ясно! Если уж на то пошло, вскочил бы лучше в машину и попытался куда-нибудь сбежать, лечь на дно, накопить силенок, спланировать операцию и нанести упреждающий удар. Затея, конечно, заранее обреченная на провал, но, по крайней мере, достойная настоящего мужика, офицера, генерала. Или вот еще вариант: пойти к себе в кабинет, достать из сейфа табельный пистолет, сесть в кресло и выстрелить себе в висок. Не самый лучший выход, но так многие поступают, когда видят, что делу конец. А этот?.. Сейчас в ногах валяться станет, пощады просить… А то, может, пускай живет? Все равно ведь от него теперь ни вреда, ни пользы…

— Ну, что тебе, Скориков? — спросил он таким тоном, словно перед ним стоял не генерал, а какой-нибудь проштрафившийся майор, а то и вовсе лейтенант.

Этот тон в сочетании с обращением по фамилии и тем обстоятельством, что Павел Петрович так и не предложил посетителю сесть, звучал весьма красноречиво. Верно его оценив, Скориков вздрогнул, как от пощечины, и еще больше выпрямился, сделавшись совсем уж прямым, как палка или часовой, стоящий на посту у полкового знамени.

— Я хотел бы знать, что происходит, — деревянным голосом заявил этот идиот.

После такого заявления зашевелившийся было в душе генерал-лейтенанта Прохорова гуманизм тихо увял, сдулся, как воздушный шарик, в котором проткнули дырку. Всю свою сознательную жизнь Павел Петрович твердо придерживался убеждения, что дураков надо отстреливать просто для улучшения человеческой породы. На так называемый электорат, копошащийся где-то далеко внизу, это не распространялось: в конце концов, должен же кто-то пахать землю, выплавлять металл и голосовать на выборах! Да и не такие уж они дураки, коль скоро сознают пределы своих возможностей, знают свой шесток и не рвутся руководить. А вот такие, как этот, у кого хватило наглости и самонадеянности протолкаться почти до самого верха, но не хватает ума вести себя там, наверху, как подобает, — с такими церемониться нечего. Их надо убирать, и чем скорее, тем лучше…

— Желание знать, что происходит, — штука похвальная, — сообщил Павел Петрович, откладывая рапорт о перемещениях генерала Потапчука и с солидной основательностью водружая на стол перед собой сцепленные в замок ладони. — Особенно для человека нашей профессии. Что я могу тебе посоветовать? Почитай свежие газеты, посмотри новости по телевизору — лучше всего какое-нибудь Би-би-си, а то наши в последнее время что-то совсем уж заврались… Ты английский-то знаешь? Ну, вот и отлично… С рапортами своих подчиненных ознакомься, это тоже бывает полезно для расширения кругозора…

Скалиться Скориков не стал, но зубами скрежетнул, да так, что Павел Петрович отчетливо услышал этот звук, напоминающий скрип только-только начавшей отставать половицы. Точно так же поскрипывало у него на даче, в узком коридорчике мансарды, — строители схалтурили, а у него все никак не доходили руки достать из кладовки ящик с инструментом и поправить чертову половицу, предательски скрипевшую всякий раз, когда он по ночам крался к тайничку, где у него была припрятана бутылочка «Арарата»…

— У меня ощущение, что я под колпаком, — объявил Скориков скрежещущим, как железо по стеклу, голосом.

— Под колпаком? — лениво изумился Павел Петрович. — Погоди, это что-то знакомое… А! «Семнадцать мгновений весны»! Штирлиц понял, что он под колпаком… Что это еще за новости такие?

— Это из-за Сенатора? — напрямую бухнул Скориков, оставив без внимания благодушные разглагольствования начальства.

Павел Петрович совсем откинулся на спинку кресла и некоторое время разглядывал собеседника с таким выражением, словно впервые видел такое чудо и был, мягко говоря, удивлен.

— Так, — сказал он наконец, решив просто для разнообразия принять предлагаемый Скориковым «откровенный» разговор. — Решил, значит, расставить точки над разными буквами? Что ж, изволь. Да, это из-за Сенатора. Тебе доверили секрет государственной важности, а ты… Как баба, ей-богу! Ну, вот что бы ты сам стал делать на моем месте?

— Но я же ничего ему не говорил! — взмолился Скориков, мелодраматическим жестом (которого сам явно не заметил, не то, наверное, постеснялся бы так позориться) прижимая к сердцу обе ладони. — Ни словечка!

— Так уж и ни словечка? — подпустив в голос строго отмеренную дозу иронии, усомнился Прохоров. — Откуда же у него в таком случае повышенный интерес к квадрату, как его… Б-7?

Скориков, хоть и был деморализован, все же оставался генералом ФСБ и не утратил умения владеть собой. Однако при упоминании злополучного квадрата в глазах у него что-то промелькнуло, и Павел Петрович понял: нет, подозрения в адрес этого субъекта не были беспочвенными; что-то он такое сотворил, о чем предпочитал не вспоминать, что-то такое у них с Сенатором было… Хотя, если бы Скориков просто слил этому бандиту информацию о квадрате, тот действовал бы иначе, более нагло и целенаправленно. Ого! Да знай он, какой куш лежит прямо у него под боком, не поленился бы сколотить целую армию. Вырезал бы, выбил всех, кто хоть как-то причастен к этому делу, выгреб бы все до дна и исчез, и никакой Интерпол, никакая внешняя разведка, никакой, чтоб ему пусто было, Моссад бы его тогда не нашел…

Но что-то между Скориковым и Сенатором все-таки произошло, и, раз уж господина без пяти минут покойника потянуло на откровенный разговор, этим следовало воспользоваться и выкачать из него как можно больше информации.

— Я вижу, у тебя есть желание объясниться, — сказал Павел Петрович, наконец-то жестом предлагая Скорикову сесть. — Что ж, валяй. Хотя, надо тебе сказать, объясняться уже поздновато.

Скориков заговорил, и уже на тридцатой секунде его сбивчивой речи Павлу Петровичу стало в общих чертах ясно, что произошло. М-да… В общем-то, получалось, что в провинности Скорикова есть немалая доля и его, генерала Прохорова, вины. Нельзя, нельзя было продвигать это чучело! Полковником Скориков был неплохим — распорядительным, исполнительным, инициативным, в меру жестким и не лишенным творческой жилки, а главное, преданным. Вот эта его преданность и сыграла, наверное, с Павлом Петровичем злую шутку. Прохоров знал за собой эту слабость: любил он, грешным делом, чтобы в свободное от государевой службы время подчиненные вылизывали ему седалище. Что ж, слабости свойственны всем, только вот потакать им надо не всегда. И повышать полковника Скорикова в звании не следовало ни в коем случае. Нельзя было доверять ему право самостоятельно принимать решения, и вводить его в круг власть имущих, поднимать на очередную, довольно высокую ступеньку тоже было нельзя. От высоты у него, бедняги, закружилась голова, и вот это головокружение, пусть совсем ненадолго, лишило его всех его распрекрасных качеств, превратив в болтливое ничтожество, которое из вполне понятного стремления понравиться высокопоставленному собеседнику несет невообразимую чушь и мимоходом, не успев, что называется, поймать себя за язык, выбалтывает то, что при иных обстоятельствах из него не вытянули бы даже под пыткой…

Словом, вышло так, что примерно три с половиной года назад свежеиспеченный генерал-майор Скориков столкнулся на каком-то приеме с депутатом верхней палаты Сенчуковым, который тоже только-только начал осваиваться в кресле сенатора. Скориков, на свою беду, не знал, что в применении к его новому знакомому Сенатор — это не вежливая форма обращения, а уголовная кличка. Перед ним стоял просто сенатор — депутат Думы от избирательного округа, на территории которого свежеиспеченному генералу Скорикову как-то довелось побывать по служебной необходимости.

На приеме, как водится, щедро угощали спиртным. Пить Скориков, как любой офицер госбезопасности, умел. Но по непонятным причинам Скорикова порядком развезло. И, пребывая в состоянии эйфории, стремясь поближе сойтись с таким большим человеком, этот дурак без задней мысли сказал Сенатору, что годика три-четыре назад бывал-де в его избирательном округе. А когда Сенатор как бы между прочим поинтересовался, что он там делал, заявил, что сопровождал колонну с грузом. Ну, а в ответ на вопрос, что это был за груз, чертов идиот не придумал ничего умнее, как с самым загадочным видом прижать палец к губам и зловещим шепотом провозгласить: «Ш-ш-ш! Государственная тайна!»

Больше он Сенатору ничего не сказал. Да тот, собственно, больше его и не расспрашивал: ему, надо полагать, и так многое стало ясно. Населения в этой так называемой республике — кот наплакал, меньше восьмисот тысяч человек. Колонна шла ночью, но кто-нибудь ее, несомненно, заметил, запомнил и рассказал о ней друзьям и знакомым. Ну, а то как же! Колонна большегрузных трейлеров, свернувшая на узкую лесную бетонку, что ведет к ликвидированному военному объекту — то есть, считай, никуда не ведет, — это ли не событие в таком медвежьем углу? Немудрено, что через три дня эту новость обсуждало все население, интересы которого якобы защищал в Думе Сенатор…

Это, разумеется, было предусмотрено заранее. А что делать? Везде, где есть дороги, по которым способна пройти двадцатитонная фура, имеются и глаза, способные эту фуру заметить. Но страшны не улики, а интерпретация. Именно с целью интерпретирования улик в маленькую лесную республику еще за два месяца до прибытия груза было заброшено полтора десятка агентов, временно превратившихся в распространителей самых нелепых и чудовищных слухов. В столице автономии, население которой насчитывало четверть миллиона человек, таких шептунов сидело аж пятеро, и каждый нес хорошо продуманную околесицу о каких-то подземных хранилищах оружия, золоте Колчака, кладах уральских промышленников, пришельцах и даже нечистой силе. Исчезновения людей в квадрате Б-7 начались еще раньше, примерно за полгода до прибытия груза, чтобы никому не пришло в голову связать их с загадочной, бесследно растворившейся в лесу колонной большегрузных автомобилей. За упомянутый период «нехороший» квадрат проглотил не менее пяти человек, исчезавших по одному и парами. Тогда же квадрат несколько раз тщательно прочесали (действуя по «профсоюзной» линии, генерал Прохоров постарался сделать так, чтобы это прочесывание действительно было очень тщательным) и, естественно, ничего не нашли.

Словом, было сделано все, чтобы слухам о грузе, который доставил Скориков, даже если таковые пойдут гулять по городам и весям микроскопической (по российским меркам, естественно) лесной республики, не поверила ни одна собака. Однако в свете только что сделанного этим горе-генералом признания поведение Сенатора и некоторых других уголовных рож из того же региона становилось понятным. Эти люди не верили в сказки и ни за что не обратили бы внимания на странности, связанные с квадратом Б-7. Да мало ли куда и почему пропадают люди? Кого они вообще волнуют, эти лохи? Но пьяная болтовня Скорикова сделала свое дело. Сплетни о якобы зарытых в болотистую лесную почву кладах и каких-то складах оружия (в болоте!) в свете этой болтовни приобретали совсем другое, истинное значение. Сенатор — не дурак, и ему не составило труда сообразить, что слухи эти намеренно распускаются кем-то, чтобы скрыть правду. А поскольку в дело оказался замешанным генерал ФСБ, сопровождавший некий строго секретный груз, нетрудно было догадаться, что речь идет о чем-то по-настоящему ценном. И местные бандиты до сих пор не проникли в тайну квадрата Б-7 только потому, наверное, что самые умные и решительные из них — такие, как Сенатор, — давно перебрались в центральные регионы, поближе к кормушке. А на месте остались только законченные валенки, наподобие этого их президента или столичного мэра Губарева, который когда-то работал у Сенатора на подхвате…

В общем-то, ничего нового Скориков Павлу Петровичу не сказал, разве что прояснил некоторые мелкие подробности. У генерал-лейтенанта немного отлегло от сердца: все-таки самого страшного не случилось, Сенатор до сих пор сам не знает, что именно ищет, а значит, еще есть шанс избежать огромных, прямо-таки чудовищных хлопот, связанных с необходимостью извлечь и перепрятать груз. Да нет, ни о каком извлечении не может быть и речи! «Добро» на такую акцию должен дать САМ, а если САМ узнает, если ему только намекнет кто-нибудь, что груз засвечен и его надо бы перепрятать, генерал-лейтенант Прохоров исчезнет быстрее, чем исчезает изображение с экрана выключенного телевизора. Щелк — и нету. Следствие по делу о заказном убийстве генерала ФСБ Прохорова будет тянуться годами, а то и десятилетиями, пока не подвернется под руку какой-нибудь зарвавшийся олигарх, на которого это дело можно будет повесить к всеобщему удовлетворению…

И это, между прочим, правильно. Отвечал за проведение операции Прохоров, а значит, и за утечку информации отвечать придется ему. Таков закон джунглей, человеческий детеныш…

Он чуть было не произнес последнюю фразу вслух, обращаясь к Скорикову, но вовремя прикусил язык.

— Ну, и что я должен теперь с тобой делать? — строго, по-отечески спросил он. — В угол тебя поставить? Сладкого лишить? Карманные деньги отобрать? А? Ну, чего молчишь, генерал? А ты скажешь: я, мол, больше не буду, — и дело в шляпе? Папа погрозит пальчиком, потом погладит по головке, и можно бежать во двор, к ребятам… Вприпрыжку, м-мать!..

На мертвенно-бледные щеки Скорикова начало возвращаться некое подобие румянца, и это было хорошо. Скориков начал успокаиваться, потому что знал: раз Павел Петрович ругается по матери и поминает детский сад, значит, от сердца у него отлегло — пошумит и перестанет.

— Разрешите, товарищ генерал, я все исправлю, — с надеждой в голосе проговорил Скориков. — Уберу Сенатора…

— Сиди уж, уборщик, — с добродушной мрачностью, снискавшей ему среди подчиненных славу вспыльчивого и строгого, но справедливого и, главное, отходчивого человека, отца-командира, проворчал Прохоров. — Сенатора он уберет. Кишка у тебя тонка, братец. Этим другие займутся, а тебе я такое ответственное дело еще не скоро доверю.

Плечи у Скорикова распрямились, глаза утратили выражение, свойственное органам зрения вареного судака. Генерал-майор оживал прямо-таки на глазах, поскольку резкая по форме начальственная отповедь на самом деле означала, что он прощен, и даже намекала на перспективу, пусть отдаленную, полной реабилитации: да, «не скоро», но все-таки «доверю»…

— Тебе в зеркало по утрам глядеть не стыдно? — развивая успех, продолжал Павел Петрович. — Чекист! Напился, распустил язык… Да перед кем! Перед бандитом, на котором пробу некуда ставить!

— Виноват, товарищ генерал-лейтенант, — отчеканил Скориков.

Продолжая сердито сопеть и барабанить пальцами по столу, генерал Прохоров исподтишка бросил на него быстрый взгляд. Да, Скориков ожил; он и впрямь решил, что та пьяная выходка сошла ему с рук. Ну-ну. Сейчас по всей России спешно переоснащают мясокомбинаты. Главная цель этого похвального мероприятия — увеличение количества и качества выпускаемой продукции. А качество — в частности, вкус — во многом зависит, оказывается, от того, как именно несчастную скотину забили. Если ее, голодную и насмерть перепуганную, гонят по залитому мочой, кровью и дерьмом коридору, под предсмертные вопли соплеменников, которых кроваво, больно и неумело режут у нее на глазах, она выделяет какой-то там гормон, который придает мясу ни с чем не сравнимый, а главное, совершенно неистребимый аромат упомянутого выше дерьма. Так вот, чтобы этого не было, скотина до самого конца не должна догадываться, какая участь ей уготована. Даже курица не должна, не говоря уж о корове, лошади и тем более человеке…

— Конечно, виноват, — проворчал Павел Петрович. — И придется хорошенько поработать, чтобы расхлебать кашу, которую ты, приятель, заварил. Значит, поступим так, — продолжал он тоном человека, только что принявшего важное решение. — Поедешь начальником управления в эту, как ее…

Скориков услужливо подсказал название города, в окрестностях которого располагался злополучный квадрат Б-7, вызывавший нездоровый интерес у Сенатора и прочей шпаны.

— Вот именно, — важно кивнул Павел Петрович. — Наведешь там порядок, заткнешь всем рты, отобьешь охоту соваться куда не следует… Только аккуратно! Тут надо действовать с умом, не то как раз сделаешь хуже. А хуже, брат, уже и так некуда. Помнишь, как у Хемингуэя? Не спрашивай, по ком звонит колокол. По нас с тобой он звонит, понял?

— Так точно, — посчитал необходимым ответить на этот явно риторический вопрос воспрянувший духом Скориков.

— Справишься — подумаем, что с тобой дальше делать. Может, даже обратно отзову. Как искупившего вину кровью. Это ничего, что кровь чужая. Главное, чтоб дело было сделано, а чья кровь, никому не интересно…

Скориков угодливо хихикнул (и это генерал!) и, вскочив, попросил разрешения быть свободным. — Валяй, — сказал ему Павел Петрович, — пакуй вещички. Приказ я сейчас подготовлю, так что завтра прямо с утречка можешь отправляться.

I Проводив окрыленного Скорикова долгим, ничего не выражающим взглядом, Павел Петрович снова взял со стола и бегло просмотрел рапорт, касавшийся генерала Потапчука. Ничего нового, полезного для дела и проясняющего ситуацию, он в этом рапорте, как и прежде, не увидел. Длившаяся уже неделю слежка не добавила ни крупицы к тому, что Павел Петрович уже знал о Потапчуке. А знал он, увы, ровно столько же, сколько и все вокруг: все и ничего. Честный служака, порой излишне принципиальный и оттого продвинувшийся не так далеко, как мог бы. Въедливый, дотошный кадровик непременно поставил бы ему в вину энное количество впоследствии снятых выговоров и несостоявшихся повышений в должности, но Павел Петрович был не кадровик, а точно такой же служака, как Потапчук. Он-то хорошо знал, как все это бывает, и, с его точки зрения, репутация у Потапчука была просто безупречная — всем бы такую! Просто не песьей породы, ноги начальству облизывать не обучен, вот и торчит который год на одном и том же месте…

Все это, увы, имело лишь самое отдаленное и косвенное отношение к делу. По крохам собранная о Потапчуке информация, как ни странно, не столько помогала, сколько мешала решить вопрос о его пригодности для использования в этой операции.

Приняв решение, он отложил рапорт, снял телефонную трубку и приказал соединить его с генералом Потапчуком.

— Здравствуй, Федор Филиппович, — сказал он приятельским тоном. — Как здоровье? Ну и слава богу… Я тоже не жалуюсь, спасибо. Слушай, я чего звоню-то… Короче, действуй по договоренности. Чем скорее, тем лучше Да. Да, вот именно, сегодня. Ну, жду от тебя новостей. Будь здоров. Отбой.

Глава 9

Поезд остановился на какой-то станции. Рельсовый путь здесь был явно похуже, чем на Казанском вокзале столицы, да и машинист, надо полагать, слегка расслабился вдали от большого начальства, так что остановка сопровождалась несильным, но вполне ощутимым толчком. От этого толчка храп майора Якушева прервался; несколько секунд в купе царила тишина, потом майор по-детски почмокал губами, пробормотал что-то невразумительное и захрапел снова.

Глеб открыл глаза. За окном неразборчивой скороговоркой бормотали, давая указания сцепщикам, репродукторы; по перрону прошаркали торопливые шаги, чей-то задыхающийся от спешки и раздражения голос дважды окликнул какого-то Гену, который, надо полагать, впопыхах перепутал вагоны; со скрипом и лязгом откинулась площадка тамбура, в коридоре затопали, запыхтели, послышался характерный шорох, с которым набитые битком баулы цеплялись за стены. Кто-то рванул дверь купе; Глеб приготовился защищать честно оплаченное в билетной кассе жизненное пространство, но все тот же запыхавшийся, раздраженный женский голос сообщил бестолковому Гене, что их купе дальше по коридору, и дверь оставили в покое.

Приподнявшись на локте, Глеб через стол посмотрел на Якушева. Майор спал на спине, запрокинув кверху либо с нарисованной на лбу мишенью. В свете горевшего на перроне ртутного фонаря его физиономия выглядела мертвенно-бледной, как у покойника — если только где-нибудь еще, кроме дешевых фильмов ужасов, бывают храпящие покойники. Очень похоже, помнится, выглядел генерал-майор Скориков в тот единственный раз, когда Глеб видел его воочию, а не на фото. Только в ту декабрьскую ночь, когда Слепой наведался к генералу в гости, Михаил Андреевич не храпел, да и лежал он не вдоль кровати, как сейчас Якушев, а поперек. Ну, да, впрочем, улечься поперек полки в вагоне — это акробатический трюк, который под силу разве что индийскому йогу да еще, пожалуй, новорожденному младенцу…

…По неизвестным науке причинам ночь накануне своего отбытия к новому месту службы генерал-майор Скориков решил провести не дома, в кругу семьи, а у себя на даче. Вдаваться в тонкости семейных отношений приговоренного генерала Глеб, понятное дело, не стал. Все было ему на руку — о свидетелях беспокоиться не надо, и слава богу. Перебираясь через крытый нарядной небесно-голубой металлочерепицей кирпичный забор, Глеб вдруг подумал о роли, которую сыграла супруга господина генерала в его судьбе. Не она ли в конечном счете подставила мужа под пулю снайпера? Ведь ни для кого не секрет, что все генералы женаты, и, как правило, на очень активных, умеющих ставить перед собой четкую цель и идти к ней через все преграды, женщинах. О, эти генеральские жены! Вот кто на самом деле достоин носить погоны с большими звездами и командовать дивизиями! Ведь это же надо в весьма нежном девическом возрасте выбрать в огромной и безликой толпе зеленых лейтенантов потенциального генерала, а потом, не щадя душевных и физических сил, всю оставшуюся жизнь отрубать от своего избранника лишнее и добавлять недостающее, реализуя заложенный в нем потенциал. Мотаться по гарнизонам, не спать ночей, строить глазки отцам-командирам, контролировать каждый шаг мужа, теребить его, подталкивать, подстегивать и одновременно держать в узде… Заводить и поддерживать полезные знакомства, интриговать, оттирая конкурентов, и притом так, чтобы муж ничего не заподозрил и гордился каждой новой звездочкой на погонах, ставя ее в заслугу себе и только себе…

Вот и у генерала Скорикова почти наверняка такая же деловитая, активная, не дающая ему зарасти мхом жена. Всю жизнь, не щадя себя, она толкала мужа наверх и вот, наконец, вытолкала — прямиком под пули, потому что дуракам, что бы там ни болтали злые языки, наверху делать нечего. Интересно, станет она плакать, когда обнаружит, что овдовела? Или теперь, когда Скориков обеспечил ей солидное благосостояние (вон какую дачу-то отгрохал, по нынешним ценам на верный миллион долларов потянет!) нужда в нем уже отпала? Можно расслабиться, отдохнуть, заняться собой и перестать наконец подбирать разбросанные по всему дому носки, очки и прочие генеральские причиндалы… А?

Он мягко спрыгнул на сырую, податливую почву с внутренней стороны забора. Снег так и не выпал, погода стояла ненормально теплая, и, хотя в тени забора царила кромешная темень, Глеб знал, что трава у него под ногами зеленая. Четырехэтажная, затейливой архитектуры громада дома возвышалась в глубине участка, таинственно отражая свет одинокого уличного фонаря черными, как вода в речных омутах, оконными стеклами. Установленные вдоль ведущей к крыльцу дорожки матовые шары на коротких разновысоких ножках не горели, плафон над входной дверью был темный, и в доме тоже не светилось ни одно окно. Можно было подумать, что этот вычурный особняк с плебейской крепостной башенкой покинут и пуст, но на подъездной дорожке поблескивала рябыми от осевших капелек тумана округлостями шикарная «ауди» — личный автомобиль генерала Скорикова.

Стараясь держаться в тени, Глеб двинулся в обход дома и, обогнув угол, наконец-то увидел освещенное окно. Свет был слабенький, рассеянный и едва-едва пробивался наружу. Можно было подумать, что горит ночник или бра, но свечение было не теплым, желтовато-оранжевым, а холодновато-голубым. Такой свет может давать работающий в темной комнате телевизор, но окно светилось ровно, не мигая, и Глебу сразу пришла на ум настольная лампа с трубкой дневного света, абажур которой пригнули почти к самой поверхности стола. Что ж, как бы то ни было, теперь у него появился ориентир, маяк, избавляющий от необходимости осторожно, метр за метром, обшаривать погруженный в темноту дом.

Не мешкая, но и не суетясь, он пересек открытое пространство, поднялся на низкое широкое крыльцо и, держа в одной руке пистолет, а в другой отмычки, приблизился к двери. Замков было два, оба довольно серьезные, но, когда Слепой на пробу повернул ручку, дверь беззвучно открылась. Сиверов пожал плечами. Вообще-то, генералам ФСБ забывчивость не свойственна… Или разговор с Прохоровым так воодушевил Скорикова, что тот и впрямь уверовал в свою полную безопасность? Странно… Скорикова можно сколько угодно обзывать и даже искренне считать дураком, но в применении к разным людям это слово имеет различные значения. Дурак в генеральских погонах — это совсем не то, что дурак, работающий слесарем или роющийся в мусорных баках. Близкое окружение воспринимает и за глаза называет их одинаково, но на самом-то деле мера глупости у генерала и у дворника разная! Вечно пьяный строитель-подсобник может забыть запереть дом перед тем, как улечься спать, а генерал ФСБ — нет, не забудет, даже если его нашпиговать пулями, потому что у него это получается само собой. Выходит, он не запер дверь нарочно? Это что, ловушка?

Отмычки чуть слышно звякнули, когда Глеб осторожно опустил их в карман. Он настороженно прислушался, но в доме царила тишина, нарушаемая лишь одним, весьма характерным и предельно мирным звуком — монотонным журчанием воды, которая струилась из неисправного смывного бачка в туалете на втором этаже. Еще немного постояв на месте, чтобы глаза привыкли к почти полному отсутствию света, Слепой осторожно двинулся вперед. Если кто-то подкарауливал незваного гостя, его ждал сюрприз: Сиверов прекрасно видел в темноте. Его взгляд беспрепятственно проникал даже в самые темные углы и закоулки коридора, свидетельствуя, что там никого нет. Да и развитое чутье хищника безошибочно подсказывало: путь свободен.

Прислушавшись к этому пресловутому чутью, Глеб слегка удивился. Не всегда, но очень часто он безошибочно угадывал, где, в какой части незнакомого ему дома находятся люди. На сей раз встроенный в его голову указатель направления молчал, стрелка внутреннего компаса свободно качалась из стороны в сторону, как будто в этой кирпичной махине и впрямь не было никого, кроме самого Глеба. Но свет в окне, машина… Да в конце-то концов, Глеб проделал вслед за клиентом весь путь от Москвы и собственными глазами видел, как тот загонял машину во двор! Так куда же он делся? Сбежал через окно?

Это было сомнительно. Скориков, очень может быть, лежит сейчас под кроватью в освещенной рассеянным светом комнате, и его скользкий от нервной испарины указа тельный палец нетерпеливо поглаживает спусковой крючок ручного пулемета…

Из-за всех этих мыслей и предположений Глеб сам немного занервничал и поэтому, вместо того чтобы сразу направиться в комнату, где горел свет, сначала тщательно осмотрел все комнаты и коридоры просторного генеральского особняка. Наконец неосмотренной осталась только та самая спальня, из-под двери которой пробивалась тонкая полоска холодного голубоватого света. Немного постояв в темном коридоре, Глеб надел темные очки, а затем резко и бесшумно распахнул дверь, сразу же отскочив в сторону, под прикрытие стены, и зажмурившись.

Свет настольной лампы больно резанул по зрачкам. Через секунду глаза пришли в норму; Глеб открыл их и еще немного постоял, глядя на тускло освещенный прямоугольник открытой двери. Пулеметной очереди из-под кровати не последовало, и он скользнул в комнату, держа перед собой обеими руками готовый к бою пистолет.

Остановившись посреди спальни, он опустил оружие. Лампа дневного света под продолговатым жестяным абажуром освещала придвинутый вплотную к кровати журнальный столик. На столе лежали два или три густо и торопливо, вкривь и вкось исписанных листка бумаги, поперек которых валялась дорогая паркеровская ручка с золотым пером. Колпачок откатился в сторону, и драгоценное перо остро, как кончик трехгранного русского штыка, сияло в беспощадном свете неоновой трубки.

Край стола затенял кровать, но Глеб отлично видел лежащего на ней человека. Это был генерал-майор Скориков. Генерал был полностью одет, разве что без пиджака и галстука, и лежал почему-то поперек кровати. Его правая рука была откинута в сторону и согнута в локте, так что ствол большого никелированного пистолета, который эта рука сжимала, покоился на генеральской груди. Рассеянный свет настольной лампы отражался в открытых глазах мертвого генерала, и Глеб понял, почему молчало его чутье.

— Баба с воза — кобыле легче, — негромко заметил он и подошел к столу.

Глеб в самых общих чертах знал, в чем состояла вина генерала Скорикова; со слов Федора Филипповича ему было известно также и то, о чем не далее как сегодня утром Скориков беседовал с генерал-лейтенантом Прохоровым. Все-таки этот тип не был таким законченным болваном, каким считал его Прохоров: вернувшись домой и обдумав ситуацию, он сообразил, что ничего хорошего ждать ему не приходится, и принял решение — пускай не самое приятное и красивое, неприемлемое с точки зрения христианской морали, зато наиболее конструктивное и, главное, избавляющее окружающих от массы хлопот. Это, помимо всего прочего, явствовало из его предсмертной записки, размерами более всего напоминавшей пространный рапорт долгие годы работавшего под прикрытием агента; прочтя два или три абзаца, Слепой хмыкнул, собрал листки и спрятал во внутренний карман куртки, не слишком заботясь о том, чтобы их не помять.

Конечно, совершив самоубийство, Скориков лишил его энной суммы: нет работы — нет и зарплаты. Но Глеб не обиделся. С его точки зрения, отстрел генералов госбезопасности — да и любых других, раз уж на то пошло, — был сродни употреблению наркотиков: приятно, спору нет, но есть риск втянуться. К тому же он подозревал, что Федор Филиппович все равно ему заплатит: коль скоро данная статья расходов проходит по ведомству генерала Прохорова, почему бы не рассказать упомянутому генералу байку об искусной инсценировке?

Он повернулся к покойнику, намереваясь в предельно сжатой форме изложить ему эти и некоторые другие соображения, и замер, пораженный открывшимся ему зрелищем. То есть зрелище-то все время было у него перед глазами, но, занятый другими делами и мыслями, он до сих пор не осознавал увиденного. Да оно и немудрено: когда видишь человека, лежащего поперек кровати с пистолетом в руке, и читаешь записку, в которой тот прямо говорит о своем твердом намерении застрелиться, сложить два и два совсем нетрудно. Вот только…

Чтобы исключить даже малейшую возможность ошибки, Глеб подошел поближе и наклонился. Никакой ошибкой тут и не пахло: даже при самом тщательном осмотре он не обнаружил ни крови, ни кусочков мозга, ни выходного, ни хотя бы входного отверстия — словом, ничего из тех заметных даже с приличного расстояния следов, которые обычно оставляет пущенная в висок пуля солидного калибра. Ствол пистолета вместо острой пороховой вони издавал чистый, приятный запах оружейного масла, да и стреляной гильзы что-то не было видно. Не веря собственным глазам, Глеб осмотрел тело; следов укола или какого-то иного насилия он не обнаружил, да и не надеялся обнаружить по одной простой причине: если бы Скорикова убили, убийца вряд ли оставил бы на столе его предсмертную записку, слишком уж откровенной она была.

— Ну, генерал, ты даешь! — от души восхитился Глеб.

Действительно, при своем огромном опыте такое он видел впервые: лежащий перед ним поперек кровати человек умер своей смертью — вероятнее всего, от самого обыкновенного инфаркта — в тот самый момент, когда готовился пустить себе пулю в голову!

Пожав плечами (чего только не увидишь на этой работе!), Глеб несколько раз сфотографировал мертвеца с разных ракурсов камерой мобильного телефона, просмотрел получившиеся изображения и, удовлетворенно кивнув, вышел из комнаты.

* * *

Когда Якушев вернулся из туалета, мишени у него на лбу уже не было, зато сам лоб и значительная часть обширной майорской плеши заметно покраснели — надо полагать, от неистовых усилий, которые Сан Саныч в сердцах приложил к тому, чтобы смыть с себя Глебовы художества. Швырнув в багажную сетку влажное полотенце, он повернулся к невинно таращившемуся на него Глебу и, наклонившись, злобно прошипел ему в лицо:

— Я тебе это запомню, подонок!

— Да брось, Сан Саныч, — дружелюбно откликнулся Сиверов. — Что ты, в самом деле, все грозишься? Совсем, что ли, шуток не понимаешь?

— Еще одна такая шутка и ты покойник, — пообещал Якушев, многозначительно запуская правую ладонь за лацкан пиджака, где в наплечной кобуре висела разряженная «беретта».

— Все там будем, — проинформировал его Глеб. — Только ты не очень-то петушись. Пока не выполню работу, могу шутить как захочу. А ты терпи. Бог терпел и нам велел…

— В крайнем случае работу я могу выполнить и сам, без тебя, — зловеще щуря глаза, заявил Якушев.

— Сомневаюсь. Я-то без тебя справлюсь, это факт, а вот ты без меня — не знаю, не знаю… Если б все было так просто, зачем твой хозяин стал бы меня нанимать? И вообще, майор, если б я рассуждал, как ты, ты бы сегодня утром не проснулся. Придавил бы тебя подушкой, и дело с концом…

По тому, как изменилось лицо майора, Глеб понял, что вчера вечером, перед тем как заснуть, Якушев сам обдумывал эту гениальную идею насчет подушки.

Дальнейшее выяснение отношений было прервано проводницей, которая постучала в купе и сообщила, что поезд приближается к станции Зеленый Дол. Глеб посмотрел на часы: они прибывали с небольшим опозданием.

— Зеленый Дол какой-то выдумали, — недовольно бормотал Якушев, натягивая куртку. — Пили теперь на перекладных… Как будто прямого поезда нету!

Глеб промолчал. Прямой поезд, естественно, был, но генерал Прохоров решил перестраховаться на случай утечки информации, которая могла возыметь фатальные последствия. Говоря простым языком, это означало, что Глеб с Якушевым могут элементарно не доехать до места назначения. Или доехать, но лишь затем, чтобы там, на месте, едва успев сойти с поезда, прекратить свое существование тем или иным способом. Пьяная болтовня покойного Скорикова сделала свое дело, так запутав и без того путанные взаимоотношения участников событий, что теперь даже генерал Прохоров не мог с уверенностью сказать, о каком количестве потенциальных противников идет речь, насколько каждый из них в курсе дела и что в связи с этим замышляет. Именно это его неведение стало фатальным для Федора Филипповича.

…Два генерала встретились в начале января, почти на самом гребне календарной зимы, которая никак не могла стать зимой настоящей. Об этой встрече они условились несколько дней назад, на поминках скоропостижно скончавшегося от обширного инфаркта коллеги, генерал-майора Скорикова. Только им двоим из всех, кто участвовал в траурной церемонии и сидел потом за длинным поминальным столом, были известны истинные причины и обстоятельства этой смерти. Знание это, впрочем, не помешало генерал-лейтенанту Прохорову произнести на траурном митинге хорошо продуманную, берущую за душу речь, в которой перечислялись прекрасные человеческие качества безвременно усопшего генерала и его неоспоримые, не до конца оцененные заслуги перед Отечеством. Геройски пал еще один боец невидимого фронта, и что с того, что причиной его смерти послужила не вражеская пуля, а обычный инфаркт? Слабая человеческая плоть просто не выдержала того непрерывного, убийственного напряжения всех душевных и физических сил, с которым… Слушая Павла Петровича, многие убеленные ранними сединами бойцы упомянутого фронта, не стесняясь, утирали скупые мужские слезы, а к концу довольно продолжительной речи голос генерала предательски дрогнул и ему тоже пришлось лезть в карман за платком. Наблюдая этот чудовищный фарс, Федор Филиппович не испытал каких-то особенных эмоций: он много лет работал в госбезопасности, а значит, при необходимости умел быть циничным.

Оставив машины на обочине загородного шоссе, генералы перебрались через неглубокий кювет, поднялись на пологий пригорок и рука об руку медленно двинулись через редкий сосновый лесок. Мокрый серо-желтый ковер старой хвои глушил шаги, под ногами то и дело потрескивали сырые ветки. Холодный, насквозь пропитанный влагой воздух пах грибной прелью, и Федору Филипповичу, заядлому грибнику, было трудно удержаться, чтобы не начать высматривать влажно поблескивающие грибные шляпки.

— Ну и зима, — проворчал генерал Прохоров, рассеянно уклоняясь от сухой ветки, которая нацелилась выколоть ему правый глаз. — Вчера смотрел телевизор, так, представляешь, ежики проснулись!

— Ежики? — удивленно переспросил Потапчук, который в этот момент думал о другом.

— Ну да, ежики! Они же на зиму в спячку впадают. Я пару раз видел, как они это делают. Намотает на себя целый ворох листьев, свернется клубком и лежит, как мячик… А сейчас тепло почуяли и проснулись. Бродят, понимаешь, по лесу, как пьяные, ни черта не соображают, бери их голыми руками… А потом мороз ударит, и пиши пропало…

— Печально, — сдержанно отреагировал Потапчук.

— Да что ежики! — воскликнул Прохоров. — С людьми из-за этой погоды тоже черт-те что творится. Биологические ритмы нарушились, а отсюда бессонница, депрессии, нарушения сердечной деятельности… Возьми хотя бы того же Скорикова. Я ведь его отлично знал, здоровье у него было прямо-таки бычье, а тут, на тебе — инфаркт!

Федор Филиппович бросил на него быстрый косой взгляд исподлобья. Применительно к данной ситуации слово «забавно» выглядело не вполне уместным, и все-таки это было именно забавно. Чертовски забавно!

— Полагаю, если бы его проблемы исчерпывались одной погодой, Скориков продолжал бы здравствовать по сей день, — осторожно заметил Потапчук.

— Но если бы не погода, — веско возразил Прохоров, — этому твоему стрелку вряд ли удалось бы сэкономить пулю… Кстати! — Сделав вид, что только теперь спохватился, он вынул из кармана пальто и протянул Федору Филипповичу пухлый незапечатанный конверт. — Вот, передай ему гонорарчик…

— Но пулю-то он сэкономил, — заметил Потапчук, не делая попытки взять конверт.

— Какая разница? Он же все равно работал! Не его вина, что не довелось спустить курок. Ведь он, как я понимаю, только этого и не сделал, так за что же отнимать у человека честно заработанные деньги? Подчеркиваю — честно! Ему ведь ничего не стоило сплести басню, которую ты бы потом пересказал мне, — что-нибудь про инфарктный газ, боевой укол и прочую муть в этом духе… Да пальнул бы ему, мертвому, в башку, и никаких вопросов! Кто бы потом стал разбираться, от пули этот трусливый говнюк помер или с перепугу? А он пришел и честно обо всем доложил. Значит, он либо полный дурак, в чем я лично сильно сомневаюсь, либо, как ты и говорил, настоящий профессионал. В общем, у меня складывается впечатление, что он нам подходит.

Принимая конверт, Федор Филиппович промолчал, хотя сделанная собеседником пауза было будто нарочно предназначена для того, чтобы заполнить ее вопросом. Увы, задав этот вполне естественный при сложившихся обстоятельствах вопрос, генерал Потапчук автоматически поставил бы себя на одну доску с покойным Скориковым. Вопрос был простой: «А я? Я вам подхожу?» Собственно, на эту встречу Федор Филиппович и приехал-то только затем, чтоб получить на него ответ.

— Молчишь? — не дождавшись ответной реплики и правильно расценив ее отсутствие, одобрительно произнес генерал Прохоров. — Молодец! Кажется, я в тебе не ошибся.

— А впрочем, он в молчании своем дойдет до степеней известных: ведь ныне любят бессловесных, — не удержавшись, с удовольствием процитировал Федор Филиппович.

Удовольствие это было сродни тому, которое испытывает человек, играющий с заряженным пистолетом, и генерал мысленно упрекнул себя за мальчишество.

— Да, — вздохнул Прохоров, — умный был мужик — Грибоедов. Жаль, рано помер. Одно слово: горе от ума! И вот скажи ты, сколько лет прошло (да что там лет, веков!), а у нас на Руси ничего не меняется. Как было горе от ума, так оно и осталось… Как в песне: на том же месте, в тот же час… Я, Федор, хотел у тебя уточнить одну маленькую деталь. Ты извини, конечно, но, раз мы с тобой собираемся работать вместе, секретов у нас с тобой быть не должно…

— Никаких? — не без яду уточнил Федор Филиппович.

Прохоров хмыкнул, отдавая должное этой реплике.

— Ну, мы все-таки люди военные, — напомнил он, — и я старше тебя по званию. Следовательно, сам понимаешь, прозрачность отношений в любом случае будет отчасти односторонней… По определению, — без видимой нужды ввернул он математический термин.

— Да ладно тебе, Павел Петрович, — с грубоватой прямотой, которая стоила ему некоторых усилий, сказал Федор Филиппович. — Хватит уже ходить вокруг да около. Спрашивай, раз есть нужда.

— Вот это правильно, — сдержанно обрадовался генерал-лейтенант. — За что я тебя всегда уважал, так это за прямоту!

— Не самое востребованное качество в нашей профессии, — заметил Потапчук.

— Зато одно из самых ценных, — быстро возразил Прохоров. — При прочих равных условиях, сам понимаешь. Если у человека серого вещества не хватает, ему никакая прямота не поможет… Что, между прочим, возвращает нас к нашему дорогому покойнику.

— Тебе интересно, насколько откровенен он был со мной? — предположил Потапчук.

— Ну, а ты как думал? Прямота и открытость в нашем деле — это как змеиный яд в медицине: чуток переборщил — и готов свеженький клиент для крематория. А то, глядишь, и не один. Поэтому, Федор Филиппович, скажи-ка ты мне, братец, как на духу: много ли тебе известно? Я же знаю, что вы встречались, и не раз.

Острота момента усугублялась тем обстоятельством, что Потапчук мог только догадываться о мотивах, подвигнувших Скорикова обратиться к нему со своей исповедью. Это могло быть результатом обыкновенного страха за свою шкуру, который запоздало пробудил дремавшие на протяжении десятилетий совесть и чувство долга. Но с таким же успехом действия покойного генерала могли быть частью сложной многоходовой комбинации, задуманной и как по нотам разыгранной Прохоровым с целью выявления лиц, представляющих для него потенциальную угрозу. То есть, вполне искренне рассказывая о том, что его намереваются списать в расход, Скориков в то же самое время мог иметь при себе диктофон, запись которого впоследствии была во всех подробностях изучена генералом Прохоровым, а может быть, даже и выучена наизусть. Так что сегодняшний «откровенный» разговор вполне мог являться очередным этапом проверки генерала Потапчука, так сказать, на вшивость…

Впрочем, даже если все это было не так и Прохоров на самом деле не представлял себе размеров осведомленности Федора Филипповича в этом деле, никакие заверения с битьем кулаком в грудь не могли развеять подозрений, которые он, конечно же, питал. Настало время выложить карты на стол — все, кроме той, естественно, которая была припрятана в рукаве. Колебаться и раздумывать надо было раньше; садясь играть в русскую рулетку, бессмысленно выторговывать для себя какие-то льготные условия: пуля не знает жалости, и взятку ей не сунешь.

— Думаю, он рассказал мне все, что знал, — приняв окончательное решение, признался Федор Филиппович. — Не могу сказать, чтобы эта информация привела меня в восторг, но…

— Но? — подтолкнул его Прохоров.

— Ну, «меньше знаешь — крепче спишь» — это не совсем та поговорка, которой стоит утешаться, если работаешь в нашей конторе, — сказал Потапчук. — Рано или поздно приходится принимать решение, выбирать, на чьей ты стороне…

— И?..

— А ты сам как думаешь? Сила солому ломит, плетью обуха не перешибешь. Сюда же: не плюй в колодец и не мочись против ветра… Что тут особенно выбирать? Я с вами, господа генералы. Если вы не возражаете, конечно. А если возражаете… Словом, только рядом со Скориковым не хороните. А впрочем, какая разница? Думаю, тогда мне будет уже безразлично, где именно меня закопают.

— Ну-ну, — сказал генерал Прохоров, — не надо так торопиться. Расскажи сначала, как ты себе все это представляешь. К кому, собственно, ты намерен присоединиться?

Федор Филиппович огляделся. Дорога с оставшимися на ней двумя генеральскими машинами уже скрылась из вида за гребнем пригорка. Сырой серый туман неподвижно висел между замшелыми, похожими на покрытые зеленоватыми окислами бронзовые колонны стволами сосен. Все вокруг было мокрое, и лес был наполнен глухо доносившимися сквозь туман шлепками срывающихся с ветвей капель.

Генерал Прохоров неторопливо вышагивал рядом, держа руки в карманах дорогого кашемирового пальто. Правый карман был заметно оттянут книзу каким-то тяжелым предметом, но это обстоятельство не слишком беспокоило Федора Филипповича: если там и лежал пистолет, то прихватили его наверняка просто на всякий случай, для самообороны.

Будто угадав его мысли, Прохоров вынул из кармана правую руку. В обтянутых черной кожаной перчаткой пальцах поблескивала хромированным металлом плоская поллитровая фляжка, слегка изогнутая таким образом, чтобы ее было удобно носить на теле.

— Глотнешь для храбрости? — предложил он, протягивая фляжку Федору Филипповичу.

— Яд, мудрецом предложенный, возьми, — изрек Потапчук, — из рук же дурака не принимай бальзама…

— Не понял, — свинчивая украшенный мелкой насечкой стальной колпачок, строго сказал Прохоров, — так ты выпьешь или нет?

— Разумеется, — сказал Федор Филиппович. — Тут сыро, и ты, Павел Петрович, вовсе не глупец. Хотя со Скориковым здорово прокололся. Доверенных лиц надо выбирать аккуратнее.

Он взял фляжку и сделал глоток. Во фляге оказался коньяк — кажется, армянский и весьма неплохого качества. Получив свое имущество обратно, Прохоров провозгласил: «Ну, за прямоту и откровенность» — и тоже сделал приличный глоток. Намек был ясен.

— Полагаю, речь идет о так называемом профсоюзе силовых структур, — сказал Федор Филиппович. Выпитый коньяк приятно пригревал изнутри; знакомое, за долгие годы воздержания так и не выветрившееся до конца посасывание где-то под ложечкой прозрачно намекало, что в сложившейся ситуации не мешало бы закурить, — как ни крути, а пуля все равно вреднее никотина. — Профсоюз этот был когда-то возрожден ныне действующим президентом с целью консолидации силовиков и оперативного координирования их действий, — продолжал он, дождавшись одобрительного кивка собеседника. — За годы своего существования данная неформальная структура развилась и окрепла настолько, что стала сильно напоминать организацию франкмасонов…

— Ну-ну, — повторил Прохоров, но тут же пожал плечами. — Впрочем, ты прав. Из песни слова не выкинешь. Валяй излагай дальше.

— Профсоюз, или ложа, или как вы там себя теперь называете, представляет собой сегодня реальную, истинную власть. Настолько реальную и сильную, что возникновение конфликта между ней и властью официальной представляется мне неизбежным. И если лет пять назад исход такого противостояния был весьма проблематичным, то после командировки Скорикова в Грузию организация окончательно вышла из-под контроля своего создателя. Думаю, сговор с Бушем был с его стороны ошибкой. Операция была чересчур масштабной, в нее оказался вовлеченным слишком широкий круг лиц, повязанных друг с другом настолько крепко, что устранить их всех уже не представлялось возможным. В результате профсоюз завладел грузом, который доставил Скориков, превратив его… ну, прямо скажем, в подобие общака. Полагаю также, что с президентом достигнута некая негласная договоренность: он забывает об этих деньгах, а взамен ему, скажем, гарантируется спокойный отход от дел по истечении срока правления и отсутствие каких бы то ни было преследований в дальнейшем.

— Откуда такой вывод? — с острым профессиональным интересом спросил Прохоров.

— Следует сам собой, если принять во внимание, что творит сегодня Кремль, — спокойно ответил Федор Филиппович.

— Ну, и как ты на все это смотришь?

Потапчук пожал плечами.

— А как я должен на все это смотреть? Причин для восторга не вижу. Особенно с той позиции, которую я сегодня занимаю… Тут надобно либо выбирать, на чьей стороне драться, либо тихо и незаметно уходить на пенсию.

— Выбирать, говоришь? — Прохоров усмехнулся. — С каких это пор ты, Федор, заговорил о каком-то выборе? Мне всегда казалось, что ты свой выбор сделал давным-давно — в тот день, когда принял присягу…

— Я присягал на верность стране, а не ее руководителям, — быстро возразил Федор Филиппович. — А в данном конкретном случае речь, кстати, не о том. Какую сторону ни прими, интересы страны все равно побоку…

— Вот тут-то ты и ошибся, — заметил генерал Прохоров. — По-твоему, нам плевать на Россию? Да милый ты мой человек, сам подумай, если б нам были нужны только деньги, неужели мы стали бы так долго держать их под спудом? Давно бы поделили, отмыли и пустили в работу… Нет, друг ты мой сердечный, не все так просто! Вот ты сравнил нас с франкмасонами. А они, между прочим, имели четкий план переустройства мира. И план этот вполне успешно претворяется в жизнь с момента основания ложи и по сей день. Недаром ведь они взяли себе такое название — франкмасоны, строители храма! Или ты думаешь, что отцы-основатели просто в игры играли?

— Не думаю, — сказал Федор Филиппович. — Потому и разговариваю сейчас с тобой, а не… не с кем-нибудь другим. Живая собака лучше мертвого льва, и я уже не так молод и наивен, чтобы по-прежнему этого не понимать.

— Ну, какая же ты собака? — возразил Прохоров. — Ты как раз и есть лев. Причем лев льву рознь, а ты — лев неглупый. Нам такие люди нужны позарез, и я очень рад, что ты принял правильное решение. Осталось только себя проявить. Свяжи меня с этим своим профессионалом, хочу своими глазами посмотреть, что он за птица. Разберетесь с проблемами там, на месте, тогда посмотрим, какой участок тебе доверить. Проблемы у нас серьезные. Да ты, видимо, и сам в курсе…

— Более или менее, — кивнул Потапчук.

— Не скромничай, не скромничай! Знаю я твое «более или менее», потому и рад, что ты теперь с нами. В противном случае тебя пришлось бы убирать, а это дело хлопотное и, поверь, неприятное. Обидно, согласись, своими руками отстреливать людей, знакомством с которыми можно гордиться!

— Мне таких убирать не приходилось, — заметил Федор Филиппович.

— Твое счастье, Федор, твое счастье, — со вздохом заявил генерал Прохоров и снова протянул ему флягу. — Давай еще по глотку за успех нашего общего дела…

Глава 10

— Вы ему верите? — спросил Глеб.

Была середина февраля, за окнами бушевала запоздалая метель. Слепой разбирал свою «елочку», по одному снимая с оголившихся, осыпавшихся веток потускневшие патроны. На столе среди колючей хвои стояло несколько открытых картонных коробок, и Сиверов аккуратно раскладывал сослужившие свою службу в качестве елочных игрушек патроны по принадлежности: пистолетные к пистолетным, винтовочные к винтовочным и так далее.

— Я кто, по-твоему, — дурачок? — оскорбился генерал Потапчук. — Верю я ему ровно настолько, насколько он мне. То есть ни на грош. У него серьезные проблемы, карьера и жизнь висят на волоске. Что бы он там ни плел про невиданную мощь этой своей масонской ложи, если информация по данному делу дойдет до самого верха, его песенка будет спета. Такого прокола ему не простят — ни президент, ни его коллеги по «профсоюзу». Шлепнут просто на всякий случай, во избежание дальнейшей утечки информации, а еще — чтоб другим неповадно было. Он — заложник ситуации и не может даже обратиться за помощью к своим приятелям. Это дело доверено ему, он один располагает всей информацией, и попросить помощи у кого бы то ни было — значит придать делу огласку, которая для него равносильна смерти. Сам он действовать тоже не может, поскольку почти наверняка находится под пристальным наблюдением. Вот наш Павел Петрович и ищет обезьяну, которая таскала бы для него каштаны из огня.

— А обезьяне-то не позавидуешь, — заметил Глеб, извлекая из ящика стола плоскогубцы.

— Пожалуй, — согласился Потапчук.

Он состроил было гримасу, явно намереваясь изобразить озабоченную своим незавидным положением мартышку, а потом передумал: все-таки ему, генералу, не пристало кривляться на людях.

— Да, — с сочувствием сказал Глеб, — хлопотное дельце подбросил нам с вами покойный Михаил Андреевич. Как будто не мог протянуть ноги молчком!

— Уж что да, то да, — вздохнул генерал.

Он огляделся. Все вещи в комнате оставались на своих, раз и навсегда отведенных местах, но она все равно имела какой-то нежилой, покинутый вид. Виной тому были, скорее всего, выдвинутые, частично опустошенные ящики письменного стола, содержимое которых — компакт-диски, дискеты, видео- и аудиокассеты, какие-то папки, бумаги и фотографии — беспорядочной грудой выпирало из объемистой спортивной сумки, стоявшей посреди комнаты.

— Ничего сенсационно-разоблачительного, — проследив направление его взгляда, заверил Слепой. — Просто не люблю, когда посторонние роются в моих вещах. Отнесу, пока суд да дело, в банк, затолкаю в депозитную ячейку — пускай стоит до лучших времен…

— Думаешь, они за мной проследили?

— А вы сомневаетесь? Существует тысяча способов это сделать, а вы, наверное, уже и не вспомните, когда вам в последний раз приходилось по-настоящему, всерьез уходить от слежки.

Федор Филиппович снова вздохнул и огляделся. Жалюзи на окнах были опущены и закрыты, скрывая внутренность комнаты от нескромного, усиленного мощной шпионской оптикой взгляда. На подоконнике лежало портативное устройство для создания радиопомех. Выглядело оно как простая пластиковая коробочка, но, взглянув на дисплей мобильного телефона, было несложно убедиться, что устройство работает, и притом весьма эффективно: миниатюрный приемопередатчик, для удобства и по привычке именуемый всеми телефоном, старательно искал и все никак не мог нащупать сеть. Все это в сочетании с развороченным, вывалившим наружу разноцветные пучки проводов компьютером и тусклым, приглушенным светом настольной лампы вызывало ассоциации не то с осадным положением, не то с подпольем, не то с фронтовой землянкой, обитатели которой живы лишь до первого прямого попадания.

— Обезьяне надо бы подумать о целости своей шкуры, — вторя мыслям генерала, заметил Слепой.

— Обезьяна только об этом и думает, — признался Потапчук. — Только ей что-то не приходит в голову ничего конструктивного.

Глеб с довольно-таки равнодушным видом пожал плечами и снял с «елочки» один из двух все еще болтавшихся на ней патронов. Патроны, насколько мог судить Федор Филиппович, были пистолетные, калибра девять миллиметров, оба от одного и того же пистолета — пожалуй, что от тяжелого отечественного «стечкина», которым так любил пользоваться Сиверов. Под пристальным взглядом генерала Слепой зажал пулю плоскогубцами и, осторожно вращая, вынул ее из гильзы.

— Пригодится кому-нибудь на брелок, — ответил он на незаданный вопрос Федора Филипповича и, забив в гильзу войлочный пыж, аккуратно зажал ее конец плоскогубцами.

Он произвел ту же операцию со вторым патроном, спрятал ненужные пули в карман и загнал оба холостых патрона в обойму пистолета, который вынул из-за пояса.

— Вот так, — передергивая затвор, с удовлетворением сказал он. — Теперь главное — не увлечься и не нажать на спуск третий раз, а то может выйти неловкость.

— Уж ты постарайся, — с иронией попросил Потапчук. — Обезьяна тебе этого не забудет.

— Чего именно? — не к месту развеселился Глеб. — Стараний или неловкости?

Федор Филиппович испустил протяжный вздох.

— Ей-богу, — сказал он, — иногда я начинаю жалеть, что с тобой связался. Нашел повод для шуток!

Сиверов вытряхнул из лежавшей на краю стола пачки сигарету, небрежно бросил ее в уголок рта и чиркнул колесиком зажигалки.

— А что, — спросил он, щуря глаз, — вы и вправду собираетесь жить вечно?

Потапчук сердито фыркнул.

— Разве что в памяти народной, — сказал он, — да и то вряд ли. Но чувствовать себя дичью все равно как-то неуютно.

Глеб глубоко затянулся горьковатым дымом и задумчиво покивал.

— Знакомое ощущение, — согласился он. — Но чего вы от меня ждете? Гарантий? Заверений? Еще каких-нибудь слов?

Федор Филиппович завистливо покосился на сигарету.

— Да, — проворчал он, — слова в наше время действительно немного стоят. Особенно если их произносит такой трепач, как ты, — добавил он, подумав.

— А вам никогда не приходило в голову, — немедленно отомстил Сиверов, — что военно-полицейская диктатура — это на самом деле именно то, что нужно нашей стране? В одну ночь поставить к стенке всех олигархов вместе с думскими крикунами, которые едят у них с руки, во вторую — взять к ногтю ворье и бандитов, за месяц установить везде железный порядок, ворам рубить руки, убийц расстреливать без суда и следствия, а еще лучше — вешать принародно… А то ведь опыт показывает, что демократия для русского брюха вредна, она в нем не переваривается…

— Вот я и говорю — трепач, — грустно констатировал Федор Филиппович. — И вообще, хватит рассиживаться, — добавил он, посмотрев на часы, — тебя люди ждут.

— Люди, — с явным сомнением повторил Глеб. — Люди ли? Ладно, сейчас посмотрим, что это за люди…

Он раздавил в пепельнице окурок и, наклонившись, резким движением задернул «молнию» спортивной сумки.

* * *

Забираясь в рейсовый автобус, Якушев сцепился в дверях с какой-то толстой, деревенского вида теткой, которой не посчастливилось задеть его своей корзиной. Пока они выясняли отношения под заполошное кудахтанье оказавшегося в корзине петуха, Глеб с любопытством рассматривал майора, уже в который раз дивясь его непрезентабельной внешности. По словам покойного Скорикова, это был умелый и хладнокровный убийца, сторожевой пес генерала Прохорова, готовый по первому сигналу хозяина вцепиться зубами в глотку кому угодно, хоть родной матери. Причин не верить Скорикову у Глеба не было, из чего следовал один-единственный вывод, не блиставший, увы, ни новизной, ни оригинальностью: внешность бывает обманчива. Глядя на Якушева, который упоенно собачился с незнакомой толстухой, стоя на подножке замызганного автобуса в своей мешковатой старомодной курточке с засаленными локтями и воротником, в обвисших пузырями на заду и коленях, криво простроченных вьетнамских джинсах, в сто лет не чищенных растоптанных ботинках и в шапке, надеть которую согласился бы далеко не каждый бомж, его можно было принять за кого угодно, но только не за майора госбезопасности. Хладнокровный убийца прятался внутри этой непрезентабельной оболочки, лишь изредка выглядывая откуда-то из самой глубины бесцветных, глупо помаргивающих глаз, и, наблюдая за развитием скоротечного скандала с участием майора Якушева, Глеб подумал, что американский писатель, как-то заметивший, что нет лучшего средства стать невидимкой, чем дешевая одежда, был прав на все сто процентов. Слепой и сам не раз прибегал к этому проверенному трюку, но Якушев воистину достиг на этом поприще полного совершенства: вид у него был настолько затертый и неприятный, что смотреть на него просто никому не хотелось, особенно если майор не привлекал к себе внимание специально.

Глебу пока не доводилось видеть, как Якушев убивает людей, но зато склочником майор оказался отменным. Демонстрируя искреннюю любовь и нетрадиционный, творческий подход к этому непростому делу, он закрепился на подножке и добрых две минуты стойко держался против десятка сплотившихся перед лицом общего неприятеля визгливо голосящих баб, пока те общими усилиями не впихнули его наконец в автобус. После чего склока, еще немного побулькав, как варево в снятом с огня горшке, затихла сама собой. Только тогда Глеб отважился наконец забраться в автобус, приобрел у водителя билет и двинулся по проходу в поисках свободного местечка. У него за спиной со скрипом и стуком распрямилась, закрывшись, гармошка дверей, автобус грозно зарычал изношенным дизельным движком и медленно, с неохотой тронулся в путь.

Заметенный снегом пристанционный поселок промелькнул за окном беспорядочной, вызывающей глухую тоску черно-белой мешаниной разновысоких крыш, лениво дымящих печных труб, покосившихся заборов и ветхих, полуобвалившихся резных наличников; потом слева проплыл и остался позади белый щит с перечеркнутым красной полосой названием населенного пункта, дорогу обступили лесистые холмы, и смотреть снаружи стало не на что. Соседка с потешным местным акцентом осведомилась, не мешает ли Глебу оставленная ею в проходе сумка. Вовсе не стремясь к тому, чтобы по говору в нем сразу же признали москвича, Сиверов ответил отрицательным мычанием, хотя так называемая сумка, на деле представлявшая собой туго набитый чем-то — судя по ощущению, чугунными ядрами — клетчатый баул, мешала ему ужасно. Тетку его ответ почему-то не удовлетворил. Она продолжала упорно таращиться на попутчика в упор, словно ожидая чего-то еще. Это была одна из участниц коллективной победы над Якушевым. Сначала Глеб решил, что дама просто еще не успела до конца остыть и ищет спарринг-партнера для очередного раунда словесной стычки, а потом сообразил, в чем дело: его колено, оказывается, упиралось в злополучный баул, и тетка, наверное, усмотрела в этом покушение на свое драгоценное имущество. Глеб убрал колено (это было сродни номеру из репертуара человека-змеи, но он справился), и тетка наконец отвернулась от него с видом человека, только что одержавшего заслуженную победу и восстановившего чуть было не попранную справедливость. От нее остро тянуло печной гарью, чесноком, курятником и дешевыми духами; мысленно проклиная генерала Прохорова за явно излишние предосторожности, в результате которых они с Якушевым угодили в этот сарай на колесах, а заодно потешаясь над собственной привередливостью, Глеб закрыл глаза и постарался, насколько это возможно, абстрагироваться от окружающей действительности.

Увы, скрыться от вездесущего Якушева ему не удалось даже в зыбком мире воспоминаний. Едва перестав слышать гудение мотора и обонять источаемые соседкой по сиденью ароматы, Глеб, будто наяву, увидел загроможденную смерзшимися сугробами автомобильную стоянку на окраине Москвы. В салоне потрепанного корейского джипа, за рулем которого сидел Слепой, пахло дешевым освежителем воздуха, который был не в силах перебить застоявшуюся вонь чужих низкосортных сигарет. Во всех щелях и впадинах приборной панели лежала густая коричневая пыль вперемешку с табачным пеплом, его чешуйки белели на войлочной обивке пола и на резиновом коврике под ногами. Плоское ветровое стекло наискосок пересекала длинная трещина, из-под водительского сиденья торчала грязная, промасленная тряпка. Салон еще не успел остыть, но Глеб не снимал перчаток, и дело тут было не столько в нежелании оставлять отпечатки пальцев, сколько в элементарной человеческой брезгливости. Он умел преодолевать это чувство, но в данный момент решил дать себе небольшую поблажку: в конце концов, ему предстояло кое-что похуже, чем прикосновение к липкой от чужого кожного сала баранке этого старого керогаза, и он считал нелишней хотя бы мизерную экономию душевных сил.

На стоянку, с хрустом давя смерзшуюся в ледяные комья слякоть, вкатился сверкающий, будто только что из автосалона, черный микроавтобус с густо затонированными стеклами. Описав широкий полукруг, он развернулся и остановился рядом с джипом. Хорошо отрегулированный двигатель работал почти беззвучно, но Глеб видел белый парок, толчками выбивавшийся из выхлопной трубы. Подавив вздох, он вынул ключ из замка зажигания и выбрался из машины.

Пассажирская дверь микроавтобуса с глухим рокотом откатилась в сторону, показавшаяся в темном проеме рука сделала приглашающий жест. Пригнувшись, остро сожалея о том, что на голове у него нет старой доброй солдатской каски, Глеб нырнул в благоухающий дорогим табаком и хорошим одеколоном полумрак.

Там, в полумраке, его не стали бить по незащищенной голове твердыми тупыми предметами. Вместо этого Глеб увидел в полуметре от своего лица широкий, как тоннель метро, ствол пистолета. Напряженный мужской голос скомандовал: «Руки!» — и, обращаясь к водителю, добавил: «Поехали».

— Чудаки вы, ей-богу, — сказал Глеб, поднимая руки.

Автобус тронулся, и, чтобы удержаться на ногах, ему пришлось упереться ладонями в обитый бледно-серой синтетикой потолок. Крыша, как во всех микроавтобусах, была низковата, стоять оказалось неудобно, и Глеб вздохнул с облегчением, когда непродолжительный, но весьма профессионально и тщательно проведенный обыск наконец-то завершился. Обыскивавший не забыл проверить даже волосы; услышав произнесенное вполголоса «Чисто», Глеб без приглашения плюхнулся на ближайшее сиденье.

— Зажигалку верните, — потребовал он первым делом.

Плечистый, узколобый гуманоид со стрижкой ежиком, с перебитым носом и нижней челюстью, которой позавидовал бы даже пещерный человек, неопределенно хмыкнув, пару раз крутанул колесико дорогого «Ронсона», секунду полюбовался пламенем и бросил зажигалку Глебу. Тот поймал ее на лету и спокойно положил в карман. Под колесами перестало противно хрустеть, и, судя по ощущениям, микроавтобус начал плавно набирать скорость. Глеб неторопливо раскладывал по карманам свое имущество; перед тем, как спрятать во внутренний карман бумажник, он демонстративно пересчитал деньги.

— Все в порядке? — насмешливо поинтересовался тот самый голос, который до этого подавал команды.

Его обладатель оказался невысоким, лысоватым, изрядно потасканным типом с внешностью прирожденного филера. Одет он был, как грузчик из провинциального гастронома, и только острый взгляд бесцветных, обманчиво невыразительных глаз выдавал в нем человека куда более интересной и подвижной профессии. Это, как впоследствии выяснилось, и был майор ФСБ Якушев; две прилагавшиеся к нему гориллы в одинаковых черных пальто и водитель из той же породы, плечи которого едва ли не целиком заслоняли ветровое стекло, в расчет не принимались.

— Порядок — понятие относительное, — сообщил Глеб единственному из пассажиров этого автомобиля, кого хотя бы с натяжкой можно было считать собеседником. — Ты разве этого не знал?

— Мне сказали, что ты стрелок, — тоном, выражавшим высокую степень сомнения, отозвался тот, — крутой профи. А ты, оказывается, философ!

— К чему этот беспредметный разговор? — скучающим голосом поинтересовался Глеб. — Мы что, в подворотне? Что тебе нужно, приятель, — распальцовка? Или ты хочешь, чтобы я прямо тут продемонстрировал, насколько я крут? Это не вопрос, вот только доложить начальству о результатах эксперимента ты уже не сможешь.

На тяжелых и грубых, словно вырубленных тупым топором из твердого дерева, физиономиях обеих горилл медленно проступило совершенно одинаковое выражение насмешливого недоверия. В зеркале заднего вида Глеб поймал заинтересованный взгляд водителя. Надбровные дуги у него были, как у неандертальца, а глаза напоминали парочку неотшлифованных камешков.

— Хорошо, — кислым тоном, противоречившим смыслу произнесенного слова, процедил Якушев, — к этому разговору мы еще вернемся. Для тебя есть работа, стрелок.

— Думаю, что есть. Иначе что бы я тут делал? — сказал Глеб.

— Скажу больше, — продолжал майор таким тоном, словно его не перебивали. — Работ для тебя даже две: большая и маленькая. Маленькая — это вроде экзамена. Сделаешь ее — получишь большую. Причем большая будет постоянной и хорошо оплачиваемой. Но до этого, сам понимаешь, еще надо дожить. Рекомендации рекомендациями, но хотелось бы посмотреть на тебя в деле. Что-то ты много болтаешь для профессионала… Твое первое задание — вот.

Якушев расстегнул лежавшую у него на коленях папку и, вынув оттуда, протянул Глебу глянцевую фотографию.

— Заказ срочный, — предупредил он.

Глеб посмотрел на фотографию и поднял на собеседника ничего не выражающий взгляд.

— Сколько? — спросил он.

Якушеву на какой-то миг изменило самообладание, и он удивленно моргнул глазами.

— А? И это все, что тебя интересует?

— А что еще должно меня интересовать? — холодно осведомился Слепой. — Я задал вопрос. От ответа зависит, стану я работать с вами или против вас. Это твои человекообразные пускай работают за связку бананов и парочку красивых обещаний, а мне нужны гарантии, имеющие свободное хождение на всей территории Соединенных Штатов.

— Много хочешь, — заявил Якушев. — А получить можешь дырку в башке и могилу в придорожном кювете не боишься?

— Боюсь, конечно, — задушевным тоном признался Слепой. — А страх, чтоб ты знал, способствует выделению в кровь адреналина, который, в свою очередь, ускоряет сердцебиение, мышечную реакцию и прочие вещи в этом же роде. Спасая свою жизнь, люди порой творят настоящие чудеса. А тут, — он обвел красноречивым взглядом тесную компанию, делившую с ним салон микроавтобуса, — даже чудес не понадобится, хватит самой обыкновенной сноровки. Валяй, приятель, начинай увеселение. Если только сам не боишься.

В тусклых глазках майора Якушева что-то мигнуло. Вот он действительно боялся, поскольку знал, наверное, что Глеб не лжет. На свете хватает людей, для которых трое вооруженных охранников — не проблема, особенно если все трое находятся на расстоянии нескольких сантиметров и оружие спрятано у них под одеждой. Сам Якушев явно не был готов оспаривать славу тибетских монахов-воинов, а приданные ему для солидности мордовороты могли полагаться только на свою бычью силу, от которой в тесноте автомобильного салона было не слишком много проку.

Говоря по совести, Глеб вовсе не был уверен, что справится со всей этой компанией так лихо, как только что расписал. Зато он знал, что это вряд ли понадобится: решения принимал вовсе не этот бледный прыщ, а генерал-лейтенант Прохоров, которому агент по кличке Слепой был нужен позарез. И если упомянутого агента шлепнут или хотя бы просто покалечат в глупой потасовке, не надо долго ломать голову, кому тогда наступит этот самый «зарез»…

— Не будем ссориться, — миролюбиво предложил Глеб. — Повторяю вопрос: сколько? А то знаю я вас, штабных умников. Очень уж вы любите жар чужими руками загребать. Чем плохо? И начальству отрапортуешь, что работа сделана, и денежки прикарманишь… А денежки-то небось немалые!

На этот раз на тупых физиономиях горилл отразилось полное понимание и даже одобрение его слов, которые, судя по тому, как скривился Якушев, угодили точно в яблочко.

— Учти, — развивая достигнутый успех, напирал Глеб, — если попытаешься крутить динамо, я тебя из-под земли достану. И усвой: я тебя не пугаю, а просто информирую. Это не твои деньги, и воспользоваться ими ты не успеешь, даже если украдешь.

— Ты их сперва заработай, — мрачно буркнул Якушев.

— Сколько? — в третий раз повторил Глеб, и майор неохотно назвал сумму.

Сумма оказалась внушительной. Сиверов снова перевел взгляд на фотографию, с которой на него смотрело снятое с большим увеличением лицо Федора Филипповича.

— Хороший снимок, — сказал он, возвращая фотографию майору. — Только тут он моложе лет на пять…

— На семь, — поправил тот. — Ничего, как-нибудь не перепутаешь. И это все, что тебя интересует?

— Ты об этом уже спрашивал, — напомнил Глеб. — Да, это все, что меня интересует. Я работаю за деньги, и один генерал ничем не лучше другого. Если его взяли на прицел, то рано или поздно все равно шлепнут. Мне плевать, чего они не поделили там, наверху. Неважно, почему его решили списать. Важно, что он уже покойник. Так какой смысл за него цепляться? Куда мне потом идти — на биржу труда? Киллеру тоже нужна какая-то перспектива, — заключил он, вызвав некое подобие одобрительной улыбки на чугунной физиономии одного из охранников.

— Тогда звони, — приказал Якушев, — назначай встречу.

— Вот так, сразу? — делано удивился Глеб. — Хотя ты прав, наверное. Чего, в самом деле, тянуть? Только сначала аванс.

— Что?!

— Ты слышал, — сказал Глеб, рассеянно играя мобильным телефоном.

После небольшой паузы Якушев все-таки полез во внутренний карман и с отвращением швырнул на колени Сиверову тощую пачку купюр. Глеб провел большим пальцем по срезу, потом поднял глаза и уставился майору в лицо пристальным, немигающим взглядом. В течение какого-то времени тот крепился, а потом не выдержал, полез в другой карман и, бормоча ругательства, бросил поверх первой пачки еще одну.

— Больше так не делай, — ласково предупредил Слепой, — а то отшлепаю.

Обе гориллы уже открыто ухмылялись, да и водитель тоже получил от этой сцены массу невинного удовольствия. Нетрудно было заметить, что майор Якушев пользуется у своих подчиненных «горячей» любовью и большим авторитетом. Впрочем, он был из тех, кому плевать, что думают о нем подчиненные: было бы начальство довольно, а остальные могут съесть свое недовольство с кашей или так, всухомятку…

Неторопливо рассовав деньги по карманам, Глеб набрал номер Федора Филипповича и назначил ему на завтра встречу в парке «Сокольники», сославшись на некие важные, только что открывшиеся обстоятельства.

— Только без фокусов, — предупредил его Якушев, который в тот момент был для Глеба просто безымянной кусачей тварью, наподобие скорпиона или ядовитого паука. — Учти, я буду за тобой наблюдать.

— Кто бы сомневался, — небрежно ответил Глеб. — Ты только под пулю ненароком не подлезь, а то с зеваками в таких ситуациях всякое случается.

Через пять минут черный микроавтобус с тонированными стеклами, описав круг по улицам окраинного микрорайона, вернулся на стоянку. Возле джипа, угнанного Глебом час назад на другом конце города, уже стоял, сверкая тусклыми при дневном свете вспышками проблесковых маячков, приземистый милицейский «форд». Глеб выбрался из микроавтобуса, ежась, поставил торчком воротник куртки, закурил и, сунув руки в карманы, спокойно направился мимо милицейской машины к видневшейся неподалеку стоянке такси.

Глава 11

Прокрутив в памяти очередной отрезок цветной полноформатной киноленты под названием «Как я стал предателем» и убедившись, что сидеть с закрытыми глазами еще хуже, чем с открытыми, Глеб разлепил тяжелые после бессонной ночи веки. Автобус все так же неторопливо полз через заснеженный, по колено утонувший в сугробах сосновый лес. Сосны тут были высоченные, прямые, одна к одной — корабельные, и Глебу подумалось, как все-таки много в России по-настоящему красивых мест. Правители одной шестой части суши испокон веков поколение за поколением подгребали под себя все новые и новые земли, распространяя свое влияние за горизонты. Там, за горизонтами, в этом влиянии никто особенно не нуждался, но владетелям земли русской на это было начхать. Кто знает, что вышло бы из всего этого к началу двадцать первого века, останься у власти династия Романовых или хотя бы либеральное Временное правительство! Но история распорядилась иначе, и Глеб считал, что это справедливо: власти достоин лишь тот, кто в состоянии ее удержать.

Майор Якушев, сидевший через проход и на три ряда впереди Глеба, развлекался, разглядывая туристическую карту данной местности. Он шелестел страницами, фыркал, хрюкал, прыскал в кулак и вертел головой, как бы говоря: вот дают ребята! Зная особенности майорского менталитета и отдавая должное тонкости присущего ему чувства юмора, было нетрудно догадаться, что его так забавляет. Несомненно, причиной распиравшего его веселья были названия обозначенных на карте населенных пунктов, которые, насколько помнилось Глебу, и впрямь могли показаться смешными уроженцу центральных регионов страны. Суслонгер, Сернур, Еласы, Куяр и даже Шушер — чего тут только не было! И не поймешь, ей-богу, географические это названия или ругательные словечки из какого-то жаргона…

Минут сорок назад, когда они пересекли по мосту речку, называемую Юшут, Якушев обернулся к Глебу и негромко с оксфордским произношением сказал: «Ю, шут!», что в переводе с английского означало: «Стреляй!» или «Ты стреляешь». Вот уж, действительно, шут…

Свободолюбивый петух, с хозяйкой которого при посадке в автобус сцепился веселый майор, как-то ухитрился выпростать голову из-под тряпицы, которой была накрыта корзина, и теперь эта любопытная голова с роскошным красным гребнем на макушке, моргая круглым глазом, изучала обстановку. Хозяйка корзины мирно похрапывала, привалившись головой к оконному стеклу и не замечая, что ее пленник находится уже на полпути к свободе. Петух, впрочем, оказался то ли чрезвычайно осторожным, то ли не по-куриному сообразительным: он вовсе не спешил довершать начатое, понимая, по всей видимости, что ничего особенно увлекательного его в этом тряском самоходном курятнике не ожидает. Некоторое время Глеб наблюдал за ним с интересом и тайной надеждой на то, что узник плетеной тюрьмы все-таки отважится сбросить оковы рабства и устроит хорошенькое представление, но петух его разочаровал: он втянул голову под тряпку, как черепаха в панцирь, и, надо полагать, уснул по примеру своей хозяйки.

Майор Якушев наконец-то перестал демонстрировать свои столичные замашки, свернул карту, спрятал ее в сумку и, кажется, тоже задремал, свесив на грудь голову с торчащими из-под шапки сосульками бесцветных волос и алеющими, как стоп-сигналы в ночи, оттопыренными ушами. Автобус все полз сквозь серое, снежное утро, редкие снежинки скользили по грязному стеклу, и какое-то время Глеб от нечего делать предавался кощунственным размышлениям: интересно, каково Федору Филипповичу в загробной жизни? С учетом всех обстоятельств ему там должно быть довольно неуютно…

Потом на обочине опять промелькнул залепленный мокрым снегом знак, извещавший, что они въезжают в один из поселков, названия которых так потешали веселого майора, — Суслонгер. Якушев, который, оказывается, вовсе не спал, снова обернулся к Глебу и приказным тоном произнес: «Выходим здесь».

Сиверов не стал с ним препираться. В действиях майора была логика — пускай параноидальная, но неоспоримая. Допустив хотя бы теоретическую возможность слежки, следовало сделать очередной шаг и признать, что засада может поджидать их не только на железнодорожном вокзале в пункте назначения, но и на автобусной станции и в любом из промежуточных пунктов маршрута. За время пути их автобус обогнало не менее десятка машин; если предположить, что некто, оставаясь незамеченным, крутился около них и слышал, что они приобрели билеты до конечной станции, ему ничего не стоило поспешить вперед и организовать на месте торжественную встречу — как положено, с троекратным салютом в грудную клетку и контрольным выстрелом в затылок… С учетом всего этого и еще многого другого склонность майора Якушева к частым пересадкам с одного вида транспорта на другой следовало признать весьма полезной для здоровья.

Выходя из автобуса, майор споткнулся о стоявшую в проходе корзину, заставив дремавшего там петуха, а вслед за ним и его хозяйку разразиться громким кудахтаньем. Глеб ничего не сказал по этому поводу, хотя был уверен, что мстительный майор споткнулся не случайно.

Снаружи оказалось холодно, снежно и малолюдно. Автобус рыкнул, обдал их на прощанье облаком густого черного дыма и укатил, сразу же скрывшись из вида за углом какого-то бревенчатого, на очень высоком кирпичном фундаменте, лабаза.

— Что дальше? — спросил Глеб, поправляя на плече ремень сумки. — Пойдем искать магазин спорттоваров?

— Зачем? — озираясь по сторонам, рассеянно изумился майор.

— Лыжи покупать, — сказал Глеб. — Отсюда до места еще километров шестьдесят — семьдесят. Если не ошибиться с лыжной мазью, к вечеру как раз добежим. Перестраховщик ты, майор!

— Не умничай, — проворчал Якушев. — Лучше дерни где-нибудь тачку, у тебя это неплохо получается.

— Как же мне не умничать? — вздохнул Глеб. — Хоть кто-то из нас двоих должен работать головой! Ты же битый час разглядывал карту! Много здесь дорог? Трудно их перекрыть? Это тебе не Москва, Сан Саныч, тут до сих пор ржавая «копейка» человеку дороже жены, детей и тещи… А ты — «дернуть»… Через минуту после этого хозяин спохватится, через две позвонит в милицию, а через четверть часа они законопатят все щели. А если вы с Прохоровым правы и нас действительно хотят перехватить, то тут нам и каюк. Подстерегут в тихом месте, возьмут в коробочку, прижмут к обочине и кончат. Без проблем.

— Чем трепаться, предложил бы что-нибудь, — сердито проворчал майор и, подумав, добавил: — Раз такой умный.

— Вот еще, — сказал Глеб. — Кто у нас мозговой центр? Я уже предложил купить лыжи. Раз тебе это не подходит, думай сам. А я буду работать руками.

В подтверждение своих слов он махнул рукой, и проезжавший мимо зеленый микроавтобус «УАЗ» остановился, пронзительно, на весь поселок, скрипнув тормозными колодками. Сидевший за рулем тщедушный мужичонка с морщинистым, как печеное яблоко, кирпично-красным лицом, в лихо заломленной набок облезлой ушанке и засаленной, драной меховой безрукавке, приоткрыв дверь, поинтересовался, куда их подбросить.

— До города, земляк, — сказал Глеб. — А то мы на автобус чуток опоздали.

— А здесь тебе не город? — осведомился водитель и первым, не дожидаясь ответа, дробно рассмеялся над своей шуткой.

Разговаривал он, не вынимая из зубов папиросы, так что пепел с нее щедро сыпался ему на грудь, застревая в клочковатой овчине безрукавки и цепляясь за ворс клетчатой байковой рубахи.

— Вообще-то, я в ту сторону не собирался, — сообщил он, когда перестал смеяться. Вид у него сделался отсутствующий, задумчивый, как у всякого, кто пытается намекнуть, что возникшую проблему несложно решить путем небольшого денежного пожертвования. — Это ж получается без малого полторы сотни верст крюка…

— Так не бесплатно же, — в очередной раз блеснул сообразительностью Глеб. — Сколько скажешь, столько и заплатим.

— Хе, — сказал мужичонка и, сдвинув шапку на лоб, шибко поскреб в затылке. Мутноватые глазки хитро прищурились; он явно прикидывал, как бы ему половчее ободрать двух столичных лопухов. — Так, сколько я скажу… Сказать-то я всякое могу… Короче, литр ставьте, и поехали.

— Чего? — опешил давно отвыкший от таких расценок Якушев.

— Ясно, что не пива, — проинформировал мужичонка, не понявший, в свою очередь, что вопрос майора был сугубо риторическим. — Беленькой. Недешево, конечно, так и путь неблизкий…

— Поехали, — сказал Глеб.

— Только деньги вперед, — потребовал многоопытный абориген.

Отыскать в бумажнике достаточно мелкую купюру оказалось непросто, но Глеб старательно рылся во всех отделениях, пока его поиски не увенчались успехом. Денег ему было не жаль, но, получив больше, чем запросил, водитель наверняка задумался бы о причинах такой неожиданной щедрости, а потом и поделился бы впечатлениями от встречи со странными попутчиками с друзьями и знакомыми.

Они забрались в машину и устроились рядышком на жестковатой скамье. Водитель выбросил на обледенелую дорогу окурок, закурил новую папиросу, с лязгом захлопнул дверь и включил передачу. Микроавтобус прокатился по улице поселка, миновал лесопилку, на которой Глеб не заметил никакого движения, и снова выбрался на шоссе. Сидевший за рулем абориген, по всей видимости, считал, что за полученные деньги обязан не только доставить пассажиров к месту назначения, но и всю дорогу развлекать их разговорами. Поэтому, куря папиросу за папиросой, он трещал без умолку: ругал климат, комаров, правительство, жаловался на безработицу и на взрослую дочь, которая уже полгода как уехала на заработки в Москву, а до сих пор не подала родителям даже весточки, не говоря уж о том, чтоб прислать хоть чуток денег. Мать-то волнуется, особенно когда насмотрится по телевизору программ про то, как в этой их Москве людей пачками в рабство продают, а то и вовсе режут на органы…

— Сами-то откуда будете? — спросил он, решив, судя по всему, проявить вежливое внимание к пассажирам.

— Из Зеленодольска, — вспомнил Глеб название городка в Татарстане, расположенного рядом со станцией, на которой они вышли из казанского скорого.

— Знаю, бывал, — обрадовался водитель. — Ну, и как у вас там нынче?..

— Да примерно так же, как у вас, — обтекаемо и уклончиво ответил Сиверов, который, в отличие от собеседника, в Зеленодольске не бывал ни разу.

Якушев, по достоинству оценивший ситуацию, бросил на Глеба многообещающий взгляд и стал смотреть в окно.

— Останови-ка, — сказал он продолжающему болтать водителю, когда впереди показался дорожный карман.

Предназначенная для отдыха стоянка была расчищена, но машин на ней не наблюдалось. Водитель загодя включил указатель поворота и начал полегоньку притормаживать, и тут Якушев вынул из-за пазухи свою «беретту». Глеб на мгновение мученически закатил глаза: вот ведь послал господь напарника! С таким союзником никаких врагов не надо…

Маслянистый металлический щелчок передернутого затвора утонул в тарахтенье мотора и дребезжании разболтанного кузова. Глеб, как тисками, сдавил пальцами майорское запястье и ровным голосом сказал:

— Нечего, нечего. Поехали дальше, шеф. В городе сделаем все свои дела, а то здесь недолго и краник отморозить.

Якушев пытался высвободить руку, но Глеб был сильнее, да и присутствие водителя, который ничего не должен был заметить, стесняло майора. Сиверова, впрочем, тоже; если б не это, он с огромным удовольствием расквасил бы Якушеву нос. Хорош конспиратор! Конечно, мертвый водитель никому о них не расскажет, но это и не потребуется. Сначала начнут искать казенную машину; потом найдутся свидетели, которые видели, как в нее садились двое приезжих с зеленодольского автобуса, потом, как ни прячь, всплывет брошенный на окраине города «уазик», а потом и труп в сугробе… Не то чтобы эта цепочка неприятных находок привела местных сыскарей прямо к московским гостям, но жизнь все это им, факт, не облегчит. Во всяком случае, в гостинице уже не поселишься.

— Да, — посмеиваясь, поддержал Глеба ни о чем не подозревающий водитель, — мороз у нас злой. Что ты хочешь при такой влажности? Болота кругом, так при двадцати градусах уже зуб на зуб не попадает. А если еще и с ветерком, как сегодня, запросто можно обморозиться.

До Якушева наконец дошло, что дальнейшее сопротивление будет стоить ему нескольких сломанных пальцев, и он разжал ладонь. Глеб вывернул из нее пистолет и спрятал опасную игрушку в карман, напоследок чувствительно двинув майора локтем под ребра.

— Греетесь? — хихикнув, поинтересовался водитель, наконец-то уловивший, по всей видимости, какое-то движение у себя за спиной.

— Ага. Тут у тебя, земляк, не Африка, — сказал Сиверов. Если бы Якушев успел продемонстрировать водителю пистолет, предпринятая им попытка убийства стала бы необратимой: с патронами или без, майор довел бы дело до конца. Более того, в этом случае Глеб уже и сам не знал бы, стоит ли ему мешать, поскольку о вооруженном нападении на себя мужичонка не промолчал бы даже из страха перед наказанием за левый рейс.

— Не Африка, это факт, — хохотнув, согласился водитель. — Ну, так что ты хочешь, это же тебе не «мерседес»… Это тебе, браток, отечественный автопром!

Не спрашивая разрешения, поскольку постоянно торчавшая в зубах у водителя папироса служила вполне ясным и красноречивым ответом, Глеб закурил и стал думать о цели своей поездки. Миллиард, даже полтора миллиарда долларов — пустяк в масштабах такой страны, как Россия или США. Но если бы умный и рачительный хозяин вложил хотя бы такие скромные деньги в экономику вот этой лесной республики, жизнь тут за год-другой заметно изменилась бы к лучшему. И те же самые пресловутые российские джипы — «уазики» — глядишь, перестали бы ломаться буквально на каждом шагу, если бы на них потратили миллиард-другой зеленых американских рублей…

Еще он думал о том, что никакого миллиарда на самом деле может и не быть. Покойный Скориков краем глаза видел то, что показалось ему огромной массой тщательно упакованных денег. На самом-то деле денег там могло быть от силы тысяч сто, а что представлял собой остальной груз, оставалось только гадать. Героин, например. Или ядерное оружие Саддама, о котором, по словам того же Скорикова, в шутку болтал полковник грузинской госбезопасности Габуния. Все свидетельства и улики в этом деле были косвенными, но их было много, и все они превосходно дополняли друг друга. А уж появившаяся где-то в середине февраля в Интернете статья какого-то американца о результатах проведенного комиссией Конгресса расследования и вовсе была такой красноречивой, что дальше некуда. Комиссии только и удалось выяснить, что триста шестьдесят две тонны денег, выделенные Ираку четыре года назад, были розданы на руки представителям так называемой местной администрации под расписки, писанные арабской вязью на грязноватых листках из школьных тетрадей: такой-то и такой-то получил от сякого-то столько-то тонн денег на сумму… Эти деньги просто исчезли, растворились, и было вполне ясно, что в такой ситуации хотя бы часть из них не украл бы только последний дурак…

Теперь Глеб, судя по всему, с каждым оборотом катящихся по скользкой зимней дороге колес приближался к этой украденной части. Считалось, что он об этом не знает, да он и сам не мог, положа руку на сердце, сказать, что в действительности точно осведомлен о конечной цели своей поездки. В маленькой лесистой и болотистой приволжской автономии ему предстояло ликвидировать ряд лиц, никак на первый взгляд между собой не связанных. Криминальные авторитеты, чиновники, военные — что могло связывать их между собой, чем вся эта мелкая рыбешка не угодила генерал-лейтенанту Прохорову? Ответ казался столь же очевидным, сколь и недоказуемым: все они знали или хотя бы догадывались о чем-то, о чем им лучше было бы даже не подозревать. Какое-то время всех их, надо полагать, пытались удерживать на расстоянии различными щадящими методами, а теперь время уговоров прошло, наступила пора решительных действий…

Машину тряхнуло, Якушев повалился на Глеба и сейчас же сел прямо, с такой злостью отпихнувшись от Сиверова, как будто подозревал его в нетрадиционной сексуальной ориентации или боялся сам быть в ней заподозренным. Можно было не сомневаться, что с веселым майором еще возникнет масса проблем. К проблемам Глебу было не привыкать, его лишь слегка удручала необходимость выполнять работу с оглядкой на эту ядовитую сороконожку, постоянно маячащую за спиной.

Чтобы отвлечься от неприятных мыслей о Якушеве, он уже в который раз попытался представить, чем все это кончится, но, как обычно, не преуспел, поскольку эти размышления здорово напоминали гадание на кофейной гуще. В итоге Глеб опять пришел к привычному, типично российскому выводу: поживем — увидим. Вот только при сложившихся обстоятельствах вывод этот представлялся чересчур оптимистичным даже ему самому.

* * *

Военный пенсионер, полковник в отставке Геннадий Иванович Семашко въехал в город со стороны «Десятой площадки». Он миновал военный госпиталь, напротив которого располагалась конечная остановка троллейбуса, проехал еще с квартал по окраинному микрорайону, который на самом деле являлся военным городком, разве что без казарм, заселенным по преимуществу офицерами и прапорщиками, свернул в боковой проезд и, немного попетляв дворами, остановил машину около своего подъезда.

Семашко жил в дрожащей от ветхости панельной девятиэтажке. Стены этого бетонного многоквартирного скворечника некогда были для красоты выложены голубенькой кафельной плиткой, которая начала понемногу осыпаться лет за двадцать до того, как Геннадий Иванович сюда переселился. В ту пору, когда он в составе российского миротворческого контингента отбывал последние месяцы перед уходом на пенсию в Абхазии, этой плитки оставалось уже чуть больше половины от первоначального количества, а сейчас дом и вовсе выглядел так, словно его довольно долго обстреливали шрапнелью, по странной прихоти стараясь не повредить стекла.

Короче говоря, дом был еще тот, и изнутри он выглядел ничуть не лучше, чем снаружи. Но отставного полковника Семашко это не особенно волновало, поскольку домоседом он не был. На пенсию полковник вышел строго в положенное по закону время, не задержавшись ни единого дня; служил он вовсе не в штабе, спиртным не злоупотреблял и почти не курил, так что поддерживать себя в превосходной физической форме ему было проще, чем большинству господ офицеров, которые еще с советских времен защищали Отечество по принципу «солдат спит — служба идет». В отличие от этих мешков с дерьмом, на которые кто-то по ошибке нацепил погоны, полковник Семашко был настоящим боевым офицером. Боевыми наградами он не щеголял, равно как и дырками в шкуре, хотя и тех и других имел предостаточно. Не был он при этом и угрюмым молчуном, из которого клещами слова не вытянешь. Таинственности и загадочности в этом почти квадратном здоровяке с простецки-хитроватой физиономией потомственного прапорщика не было никакой; напротив, Геннадий Иванович любил поболтать, особенно в приятной компании, под добрую выпивку с хорошей закуской. Рассказчиком он был отменным и знал неисчислимое множество армейских баек. Правда, из баек этих, рассказываемых в сочной, грубовато-юмористической, истинно мужской манере, было решительно невозможно понять, где, кем, в каких войсках и даже в каком звании служил рассказчик; слушая Геннадия Ивановича, было очень легко решить, что все двадцать пять лет беспорочной службы он провел на каком-нибудь вещевом складе, ничего из того, о чем говорит, своими глазами не видел, а истории свои услышал по линии связи, называемой в армии ОСС — «одна сволочь сказала». Многие так и считали; другие, кто поумнее, догадывались, что все не так просто: раз шифруется человек — значит, служил в тех еще войсках. Но те из его слушателей, у кого хватало ума догадаться о его непростом прошлом, о своих догадках предпочитали помалкивать — именно потому, что были умны и хорошо знали жизнь.

Таких, впрочем, было немного; большинство знакомых считали Геннадия Ивановича Семашко просто приятным собеседником и отменным собутыльником. Никто не знал даже, почему, выйдя на пенсию, он осел именно здесь; предполагалось, что он либо уроженец здешних мест, либо окончил службу где-то поблизости и не сумел, бедняга, своевременно рвануть в более богатые и цивилизованные края. Оба эти мнения были глубоко ошибочными. А с другой стороны, кому какое дело до военного пенсионера? Жить никому не мешает, и ладно, а проблем у всех предостаточно — собственных, насущных, куда более важных, чем выяснение подробностей послужного списка соседа по лестничной площадке.

Тем более что, как уже было сказано, домоседом Геннадий Иванович не был и редко мозолил соседям глаза. Был он, напротив, заядлым лесовиком — рыболовом, охотником, а иногда и грибником-ягодником. Большую часть времени Семашко проводил за городом, кормя свирепых местных комаров, с которыми, по его собственным словам, у него был заключен пакт о ненападении. В качестве личного средства передвижения Геннадий Иванович использовал командирский «уазик» с ветхим брезентовым верхом — похоже, списанный из какой-то воинской части ввиду окончания срока службы и полной выработкой моторесурса. Бегала эта старая жестянка, на удивление и зависть соседям, отменно, как молодая. Если же кто-то все-таки спрашивал Геннадия Ивановича, в чем причина такого долголетия, тот лаконично отвечал: «Повезло с машиной», а порой давал более развернутый ответ в виде байки об автомобиле, совершенно случайно собранном на одном из отечественных заводов таким образом, что при подгонке деталей допуски оказались минимальными. Ну, знаете ведь, что такое допуски? Плюс-минус сколько-то там микрон, а в случае с нашей отечественной промышленностью, сами понимаете, миллиметров… Так вот, эти самые плюсы сложились с минусами так, что допуски оказались почти что нулевыми! И что вы думаете? Мощность возросла втрое, износ деталей сократился впятеро, и где-то, наверное, эта машинка до сих пор катается без единого ремонта — если, конечно, попала в руки к хорошему хозяину…

Выйдя из машины, Геннадий Иванович открыл заднюю дверцу. На нем был белый маскировочный балахон, из выреза которого выглядывал воротник темного, грубой домашней вязки свитера, на затылке лихо сидела шерстяная черная шапочка непонятного происхождения — то ли лыжная, купленная на вещевом рынке, то ли спецназовская. Наклонившись, отставной полковник достал с заднего сиденья охотничью двустволку в чехле и трех связанных за задние лапы зайцев-беляков, чей белоснежный мех слипся кровавыми сосульками в тех местах, куда угодила дробь. За зайцами последовали лыжи — охотничьи, короткие и широкие, подбитые снизу мехом, который облегчал скольжение лучше любой лыжной мази и не давал лыжам скатываться назад при подъеме на пригорки.

В тот момент, когда Геннадий Иванович с пушечным громом захлопнул заедающую дверцу, в поле его зрения попал сосед по подъезду, старший прапорщик Бойцов, спешивший домой из магазина, о чем свидетельствовал сжимаемый им в объятиях туго набитый и предательски позвякивающий пакет. Несмотря на воинственную фамилию, боец из старшего прапорщика был никудышный, зато пьяница отменный. Про него рассказывали, что как-то раз, находясь на боевом дежурстве, он был замечен сидящим на ступеньках деревенского магазина, расположенного в пяти километрах от места, где бравый прапорщик должен был нести службу. Вместо того чтоб защищать Родину от потенциального противника, этот пьяный поганец сидел, привалившись плечом и затылком к нагретой солнцем стене, и мирно спал. Ширинка у него при этом была расстегнута, фуражка валялась рядом околышем кверху, и внутри, по слухам, уже поблескивало несколько медяков и даже одна или две смятые купюры.

Это, впрочем, не имело для Геннадия Ивановича никакого значения, тем более что данная информация как раз таки поступила по линии ОСС. Разумеется, если бы старший прапорщик Бойцов являлся подчиненным полковника Семашко, такое безобразное происшествие поставило бы в его карьере жирную точку как раз такого диаметра, как отверстие, оставляемое во лбу пулей из пистолета системы Макарова. Но прапорщик Геннадию Ивановичу никогда не подчинялся и потому продолжал служить и пить горькую. Соседом он был вполне нормальным — по крайней мере, тихим, — пил, как правило, на свои, так что особой неприязни Геннадий Иванович к нему не испытывал, хотя и горячей любви тоже.

— Здорово, сосед! — изгибаясь вопросительным знаком, чтобы, не выпуская пакета, пожать полковнику руку, с веселым возбуждением, свидетельствовавшим о том, что он уже успел принять на грудь, вскричал старший прапорщик Бойцов.

— Здорово, коли не шутишь.

Прислонив к борту машины лыжи и забросив за плечо чехол с ружьем, Геннадий Иванович пожал дощечкой выставленную из-под пакета ладонь прапорщика. Бойцов уже углядел зайцев, и глаза его весело округлились.

— Ух ты! — воскликнул он, поудобнее перехватывая звякнувший пакет. — С добычей, значит? Ну, да ты никогда без добычи не приходишь. Да-а… Зайчатинка — это ж мировецкий закусон!

Семашко сделал вид, что не понял намека. Привыкший к его непонятливости прапорщик не обиделся.

Мимо них медленно проехал пожилой «форд», весь в полосах и пятнах бугристого, намертво вцепившегося в железо льда. Чувствовалось, что он долго простоял на улице и успел основательно обмерзнуть, так что владелец, опасаясь поцарапать краску, счистил с машины лишь верхний, рыхлый слой снега.

— О, — сказал Бойцов, кивая в сторону «форда», — ископаемое. Гляди-ка, завелся! Никогда бы не подумал… Ты новость-то слыхал? — спросил он, переступая обутыми в растоптанные кроссовки ногами. Над кроссовками, ложась на них неопрятными складками, виднелись запачканные старой краской спортивные шаровары, а поверх них красовался пятнистый форменный бушлат с погонами. И вот в таком виде это чучело бегало в гастроном за винищем… Тьфу!

— Какую еще новость? — глядя в пространство поверх плеча прапорщика, равнодушно поинтересовался Семашко.

— Да как же! Неужто не в курсе? Хотя да, ты ж у нас, как медведь-шатун, все по лесу бродишь, откуда тебе свежие новости знать… — В голосе Бойцова легкий упрек по поводу неосведомленности соседа касательно последних городских новостей смешивался с радостью сплетника, наконец-то заполучившего в свое распоряжение свежего слушателя. — Мэр-то наш гробанулся! Долетался, рожа уголовная!

— Как «гробанулся»? Что значит «долетался»? — удивился Семашко, игнорируя только что прозвучавшие высказывания, подрывающие авторитет главы городской администрации.

— Точно, ничего не слыхал, — с удовлетворением констатировал Бойцов. Он поставил брякнувший пакет на теплый капот «уазика», чтобы освободить руки, и полез в карман за сигаретами. — Долетался — значит, долетался, — продолжал он, азартно раскуривая кривую «примину». — Приспичило, ему, понимаешь, вокруг города полетать — не иначе как спьяну. Взял у медиков вертушку и полетел. Да еще, видать, пилоту стопарик накапал, иначе с чего бы тот за провода зацепился?

— За какие еще провода?

— За высоковольтные! Это ж до какого состояния надо наклюкаться, — с оттенком зависти продолжал Бойцов, — чтобы прямо у себя перед носом ЛЭП не заметить! Ну, запутался в этих проводах и шмякнулся. Тут же, как водится, пожар, взрыв, и дело с концом — пиши пропало, объявляй досрочные выборы…

— Погоди, — кладя зайцев на капот рядом с пакетом прапорщика, сказал Семашко, — что за бред? Ты-то откуда знаешь? Когда это было?

— Да вчера, когда ж еще! А откуда знаю… Да об этом весь город с утра говорит, по радио чуть не каждый час объявляют. У ментов две версии: несчастный случай и теракт.

— Да какой тут, у нас, теракт, — рассеянно возразил Семашко.

— Да самый обыкновенный! Дружки бывшие господина мэра примочили, вот и весь теракт. А то и по политическим мотивам, и очень даже запросто. Нечего было в президентское кресло метить! Кто ж тебе вот так, за здорово живешь, власть-то отдаст?

— Да уж, — неопределенно промычал Геннадий Иванович. — Где ж это его угораздило?

Бойцов назвал точку на карте, расположенную в доброй полусотне километров от квадрата Б-7 и притом в противоположной от города стороне.

— Угу, — сказал на это полковник в отставке Семашко. А что, собственно, он мог еще сказать? — Ладно, Степаныч, айда по домам, а то я замерз, да и устал как собака. Пропади она пропадом, такая охота, когда за тремя дохлыми зайцами двое суток гоняться надо!

— Зато удовольствия сколько, — льстиво заметил Бойцов, сгребая с капота свой пакет.

Прапорщик был одним из немногих, кто подозревал в военном пенсионере Семашко человека, так сказать, с двойным дном. Происходило это, наверное, потому, что Бойцов сам крайне редко говорил правду и вследствие этого своего качества не верил ни единому слову окружающих. К тому же он, единственный из всех, похоже, подозревал за частыми отлучками соседа что-то куда более занимательное и неблаговидное, чем охота или рыбалка, — шашни с чужой женой, например. И опять-таки, единственный из всех, старший прапорщик Бойцов мог бы в силу присущего ему любопытства попытаться установить, куда на самом деле ездит Геннадий Иванович на своем потрепанном «уазике», а потом под пьяную руку растрепать об этом по всему военному городку. Словом, за прапорщиком Бойцовым следовало внимательно присматривать; Семашко и присматривал, давно решив для себя, что первый же шаг любознательного пьяницы за невидимую черту, отделяющую «можно» от «нельзя, но очень хочется», станет его последним шагом по этой планете.

Впрочем, уже некоторое время необходимость присматривать за соседом и чутко улавливать в его болтовне скользкие намеки казалась Геннадию Ивановичу обременительной. Он начал всерьез подумывать о том, чтобы шлепнуть Бойцова в порядке, так сказать, нанесения упреждающего удара, пока тот и в самом деле чего-нибудь не разнюхал. Что-то слишком много в последнее время развелось этих нюхачей…

Поднявшись на свой этаж и не без труда отделавшись ют прапорщика, который жил тремя этажами выше и явно был не прочь сделать привал на соседской кухне, Семашко отпер дверь и вошел в тишину и полумрак крошечной прихожей. Отставной полковник жил один как перст и довольствовался сугубо спартанской обстановкой. В его однокомнатной квартирке только и было что вешалка и самодельная полка для обуви в прихожей, солдатская койка, простой стол и старенький двухстворчатый шкаф в комнате да самая необходимая кухонная мебель, стоявшая, как ей и полагается, на кухне. Телевизор у военного пенсионера Семашко также имелся, и, едва успев снять яловые, на меху, тяжеленные сапожищи, все еще держа в руке зайцев, с ружьем на плече, Геннадий Иванович вошел в комнату и включил это чудо техники.

Квартира наполнилась жизнерадостным бормотаньем и музыкой — передавали рекламу. Поскольку канал был местный и вперемежку с жевательной резинкой и гигиеническими прокладками здесь шла также реклама местных товаров и услуг, звучало все это довольно потешно — по крайней мере, с точки зрения человека, повидавшего свет и раз в год проводившего отпуск на курортах, которые были не по карману подавляющему большинству здешних рекламодателей. Размеры личных сбережений военного пенсионера Семашко приближались к полутора сотням тысяч долларов, и в последние годы, чувствуя, что начинает понемногу стареть, он частенько задумывался: ну, на кой черт, спрашивается, ему такая прорва деньжищ?

Пока телевизор болтал и музицировал, расхваливая заведомую дрянь, Геннадий Иванович успел снять с себя большую часть охотничьего снаряжения и поставить на плиту чайник. Переступив через грудой валявшиеся на полу маскировочный балахон и зимнее ватное обмундирование, которое позволяет сидеть в сугробе, как в мягком кресле, и спокойно попивать водочку даже в трескучий мороз, он вернулся в комнату как раз в тот момент, когда закончилась реклама.

— Повторяем экстренный выпуск новостей, — с забавным, слегка шепелявым местным выговором сообщила молоденькая и оттого, наверное, очень строгая дикторша. — Вчера…

Краем уха слушая подробный пересказ того, что ему только что говорил во дворе Бойцов, Семашко открыл шкаф и, порывшись на верхней полке, выудил оттуда открытую пачку сигарет, купленную месяца полтора назад. Дикторша излагала версию Бойцова почти слово в слово, из чего следовало, что версия эта уже перестала быть просто официальной, а сделалась — ну, или в ближайшее время сделается — общепринятой. Да, вылетел на вертолете медицинской службы по какой-то своей чиновничьей необходимости; да, летчик то ли ошибся с выбором высоты, то ли не заметил ЛЭП из-за внезапно налетевшего снежного заряда; да, вертолет зацепился за провода, упал, вспыхнул и взорвался ко всем чертям вместе со всеми, кто в нем находился. Выживших нет, проводится опознание; немногочисленные свидетели…

«Земля им пухом», — подумал полковник Семашко, имея в виду, разумеется, настоящих свидетелей гибели мэра, а не тех подсадных уток, с которыми беседовали менты и журналисты.

Настоящие свидетели опять, как живые, встали у него перед глазами — два низкорослых, кривозубых и испитых местных мужичка с двустволочками за плечами, явные браконьеры, промышляющие не забавы ради, а чтоб хоть как-то прокормить семьи. Увидев вооруженных людей в маскхалатах, они буквально кинулись им навстречу, тыча пальцами туда, где над верхушками сосен поднимался в низкое серое небо столб густого черного дыма, и торопливо, взволнованно лопоча что-то про взорвавшийся в воздухе вертолет «скорой помощи». С минуту Семашко вникал в их шепелявое сбивчивое бормотанье, а когда вник до конца, когда убедился, что это действительно свидетели, сделал знак Косареву, и тот ленивым движением ветерана полутора десятков локальных вооруженных конфликтов и парочки малых войн позволил ремню автомата соскользнуть с плеча…

Сигарета пересохла и воняла сушеным навозом пополам с конским волосом, но Геннадий Иванович выкурил ее до конца. Это было что-то вроде ритуала, совершаемого либо по случаю очень плохого настроения, либо по причине очень хорошего. Сейчас, откровенно говоря, Семашко и сам затруднился бы ответить, хорошее у него настроение или плохое. Работу они сделали большую, и сделали чисто, как всегда, вот только был ли в этом повод для радости? Полковнику, который был отставником только по документам, а на самом деле продолжал выполнять свой воинский долг, очень не нравилась усилившаяся в последнее время возня вокруг квадрата Б-7. Этак, того и гляди, придется просить подкрепления, как на настоящей войне! А заодно искать еще одну заброшенную шахту, чтобы сбрасывать туда тела, щедро пересыпая их негашеной известью…

Да, дальше — больше. Вот уже и господин мэр попытался сунуть свой любопытный нос в эту наглухо, казалось бы, законопаченную щелку. Бойцов, хоть и пьяница, правильно про него сказал: как есть уголовная рожа. Однако уголовная или нет, а с ним пришлось повозиться: не сбрасывать же его, мэра, в известковую яму, да еще и вместе с вертолетом! Ведь начнут же искать, в том числе и с воздуха, весь лес вверх тормашками перевернут, и, что тогда будет, даже представить невозможно…

Дослушав завуалированный профессиональным жаргоном беспомощный лепет начальника милиции Журавлева, комендант секретного объекта под кодовым названием «Барсучья нора» полковник Семашко выключил телевизор и отправился на кухню заваривать чай.

Глава 12

— Пистолет верни, — едва переступив порог, угрюмо потребовал Якушев.

— На, — сказал Глеб и протянул ему «беретту», держа ее за ствол.

Майор придирчиво осмотрел пистолет со всех сторон, как будто в кармане у Сиверова с этой железкой могла произойти какая-нибудь неприятность. Впрочем, одна неприятность с пистолетом все-таки произошла, и Якушев, хоть и с большим опозданием, обнаружил это, выщелкнув из рукоятки пустую обойму.

— Патроны где? — спросил он зловещим голосом кинематографического злодея.

— Думаю, уже в Казани, — сообщил ему Глеб и в доказательство своих слов вывернул карманы куртки.

— Слушай, ты, клоун…

— Нет, это ты меня послушай, — перебил позеленевшего от ярости майора Слепой. — Операция поручена мне. Это моя работа, понял? Тебя послали за мной присматривать — присматривай на здоровье, будь на подхвате, отрабатывай свою миску с похлебкой. Но если ты, урод, еще раз без моего разрешения вмешаешься в ход операции, да еще так тупо, как ты это попытался сделать сегодня, я тебе башку голыми руками оторву и скажу, что так и было. А еще лучше настучу на тебя Прохорову. Пускай задумается, на кого ты в самом деле работаешь…

— Тоже мне, руководитель операции, — все еще продолжая ерепениться, но уже без видимого энтузиазма, проворчал Якушев. — Каждый уголовник тут будет…

— Я тебя предупредил, — сдержанно сказал Глеб и, сняв куртку, подошел к окну.

Из окна гостиничного номера открывался довольно унылый вид на обширный, заметенный снегом пустырь, посреди которого ни к селу ни к городу торчал короткий навесной мост, выглядевший неумелой пародией на Крымский мост в Москве или Золотые Ворота в заливе Сан-Франциско. Данный архитектурный нонсенс был единственным ориентиром, указывавшим на то, что где-то посреди заснеженного пустыря — не где-нибудь вообще, а, надо полагать, непосредственно под мостом — протекает река Большая Кокшага. Судя по длине моста, Малая Кокшага должна была представлять собой просто ручей. Прочие градостроительные изыски, попадавшие в поле зрения Глеба Сиверова, привлекали к себе еще меньше внимания, чем мост.

После непродолжительного, сопровождавшегося злобным ворчанием копошения за спиной у Глеба послышался характерный щелчок, а за ним — скользящий лязг передернутого затвора. Это, по идее, означало, что Якушев выкопал со дна дорожной сумки запасную обойму и зарядил пистолет. «Не пальнул бы в затылок», — подумал Глеб, продолжая с видом пресыщенного туриста обозревать окрестности. После неоправданно длинной, явно сделанной умышленно паузы он услышал щелчок предохранителя. Разумеется, на самом деле Якушев и не думал нарушать приказ генерала Прохорова, тем более что в этом случае всю работу пришлось бы делать ему одному. А сделанная им пауза была, несомненно, очередной попыткой запугать Глеба, такой же жалкой, как и все предыдущие.

Обернувшись, Сиверов успел заметить, как майор прячет пистолет, — почему-то не в наплечную кобуру, а за пояс брюк спереди.

— Яйца себе не отстрели, рыцарь революции, — посоветовал Сиверов.

— Да пошел ты, — огрызнулся Якушев.

Для майора госбезопасности Якушев был каким-то уж чересчур неуравновешенным; если продолжить сравнение с цепным псом, он представлялся Глебу дворнягой — неказистой, истеричной, по любому поводу заходящейся визгливым лаем. На кой черт генералу Прохорову понадобилось такое доверенное лицо, оставалось только гадать. Может, причина этой странной привязанности была такой же, как та, что заставляет некоторых людей предпочитать всем породам собак именно визгливых дворняжек? Породистый пес требует правильного ухода и воспитания, да и справиться с ним, когда он начнет проявлять характер, дано не каждому. С одной стороны, надо раз и навсегда дать ему понять, кто хозяин, а кто пес, а с другой — не превратить его в забитую тварь, поджимающую хвост и напускающую под себя лужу всякий раз, как на нее повышают голос…

Пока Слепой предавался раздумьям с неуместным кинологическим уклоном, предмет его размышлений взял лежавший на столе пульт и включил телевизор. По телевизору передавали местные новости; Якушев снова прицелился пультом, но Глеб остановил его, схватив за рукав.

— Погоди, Сан Саныч, — сказал он. — По-моему, что-то интересное…

На экране виднелось заснеженное поле в обрамлении дальнего, затянутого туманной дымкой леса. Через поле тянулась высоковольтная линия электропередачи; в центре картинки виднелась груда искореженного, обгорелого железа, в которой, приглядевшись, можно было узнать обломки вертолета. Поодаль стояла техника — тяжелый армейский «Урал» повышенной проходимости, почти по брюхо утонувший в снегу, и оранжевый, тусклый от старости гусеничный вездеход. Между машинами и обломками, проваливаясь в снег, бродили какие-то люди, некоторые из них были в милицейской форме, а двое — в зеленом армейском камуфляже.

— Вот так удача, — сказал Глеб, когда информационная часть репортажа закончилась и на экране возник здешний президент, тщетно пытавшийся скрыть свою радость за мрачным выражением лица и словами, произносимыми, как правило, на траурных митингах. — Это ж наш клиент! В смысле, был наш, теперь-то он проходит по другому ведомству…

— Везет же дуракам, — проворчал Якушев.

— Я бы не сказал, что ему повезло, — возразил Глеб, кивая в сторону телевизора.

— Я не про него, — счел своим долгом внести полную ясность непримиримый майор. — Я про тебя. И делать ничего не надо, и деньги капают.

— А ты не завидуй, — сказал Глеб. — Сам-то небось всю жизнь так прожил, захребетник.

— Посмотрю, что ты запоешь, когда окажется, что это инсценировка, — не остался в долгу майор.

— Инсценировка? — Сиверов пожал плечами. — Не такие они богатые, чтобы ради инсценировки гробить вертолет, да и вообще… Инсценировка, случайная гибель при попытке к бегству — это, братец, все ерунда и домыслы.

— Это почему же?

— А с чего ему, уважаемому человеку, мэру, государственному чиновнику, хозяину этого, пускай и дерьмового, но все-таки города, вдруг подаваться в бега?

— Ну, узнал он, например, что Сенатора грохнули… Или что мы по его душу едем…

— Во-первых, не мы, а я, — поправил Глеб. — А во-вторых, откуда он мог все это узнать? Только от троих человек на всем белом свете: от Прохорова, от тебя или от меня.

— Я даже догадываюсь, от кого именно, — заявил Якушев. — От тебя.

Хотя было совершенно ясно, что Якушев сам в это не верит, Глеб решил ему ответить, поскольку майор был из тех собак, которым нельзя позволять безнаказанно лаять — того и гляди, воодушевится достигнутым успехом и попытается тяпнуть.

— Логика — упрямая вещь, майор, — сказал Слепой. — И то, что ты с ней не в ладах, не означает, что ее надо отменить. Чтобы предупредить этого вашего Губу, я должен был иметь веские причины.

— Например, деньги, — предположил Якушев.

— Например, — согласился Глеб. — Но это должны быть очень большие деньги, которые у этого провинциального обормота вряд ли водились. Но это все ерунда. Я что, по-твоему, самоубийца? Вообрази себе этот звоночек! Здравствуйте, я — киллер. Мне вас заказали, и я намерен прибыть в ваш гостеприимный город для выполнения заказа такого-то числа. Если хотите жить, положите сто тысяч долларов под мусорный контейнер и бегите куда глаза глядят, а еще лучше — инсценируйте свою смерть… К чему такие сложности? Может, проще отгородиться от всего света ОМОНом, приманить меня на эти пресловутые деньги и шлепнуть? Это же первое, что приходит в голову. А главное, самое что ни на есть разумное…

— Ладно, умник, живи пока. Суши штаны, — великодушно разрешил Якушев. — Так какие будут распоряжения, товарищ начальник операции?

— Например, спуститься в ресторан, — предложил Глеб, которому вовсе не хотелось ни в какой ресторан, а хотелось немного побыть одному и подумать. — Осмотреться, послушать, о чем народ толкует… и вообще…

— Знаю я твое «вообще», — оборвал его Якушев. — Солнце еще не село, у нас дел по горло. Что тебе тут — курорт?

— Нет, — вздохнув, признался Сиверов. — На курорт все это мало похоже.

— То-то, что непохоже. Короче, я схожу узнаю как и что, а ты жди меня тут.

— Ладно, — сказал Глеб таким фальшивым голосом, что даже самому стало противно.

— Только напиваться не вздумай, профессионал, — верно истолковав его ответ, грозно предупредил Якушев.

— Ни-ни, — еще фальшивее заверил Глеб. — Ни боже мой! Я ж на работе.

— Смотри у меня, работник, — пригрозил Якушев.

— Ты мне оружие дашь когда-нибудь или я их всех из игрушечного пистолета мочить должен? — спросил Глеб.

— Оружие получишь, когда в нем возникнет нужда, — внушительно заявил Якушев и вышел из номера.

Майор явно не поверил в способность Сиверова остаться трезвым в отсутствие внешнего сдерживающего фактора, и, как показалось Слепому, его это вполне устроило. Первая жертва, можно сказать, самоликвидировалась, и теперь исходившая от покойного Сенатора угроза была полностью устранена. Это было хорошо, но привыкший во всем и всегда следовать полученным инструкциям Якушев, похоже, растерялся от нежданно свалившейся на голову удачи. Теперь он действительно должен был осмотреться, навести справки, освоиться в новой для себя обстановке, а главное, запросить новые инструкции. При этом Глеб становился ненужной обузой.

Остаток дня они употребили каждый на свой лад, но оба с пользой. Когда довольный собой Якушев уже затемно вернулся в гостиничный номер, его напарник храпел, уткнувшись лицом в подушку. В номере свежо и остро пахло водкой; одна бутылка, пустая, стояла под столом, а вторая, наполовину опорожненная, валялась рядом с кроватью.

— Чертова свинья, — сказал Якушев, всухую плюнул себе под ноги и в гордом одиночестве направился в гостиничный ресторан, откуда уже доносилась приглушенная расстоянием и стенами музыка.

* * *

Глеб не терял драгоценное время. Если бы Якушев действительно хотел, чтобы Слепой тихо и чинно сидел перед телевизором в гостиничном номере и дожидался его возвращения, он просто запер бы дверь снаружи, а ключ унес с собой. Но он этого не сделал, из чего следовал простой вывод: майор хотел, чтобы Сиверов провел остаток дня с глазу на глаз с бутылкой. Что ж, подумал Слепой, почему бы не доставить человеку удовольствие? Случай с нарисованной на лбу мишенью ничему не научил Якушева; он по-прежнему считал своего подопечного опустившимся подонком, самозванцем, который обманом втерся в доверие к обожаемому им Павлу Петровичу, а бреши, пробиваемые Глебом в самомнении этого кретина, затягивались с поразительной быстротой. У Якушева была чугунная, прямо-таки несокрушимая психика, и это только укрепляло Глеба во мнении, что ему здорово повезло с напарником.

Выйдя из гостиницы, Глеб поймал такси и попросил водителя отвезти его в Дубки, имея весьма отдаленное представление о том, что означает данное географическое название. Неведение его было рассеяно буквально через десять минут, которые потребовались водителю дребезжащей «Волги» на то, чтобы преодолеть расстояние от центра города до указанного пассажиром пункта. Дубки оказались окраинным микрорайоном, населенным, судя по тому, что увидел Глеб из окна машины, людьми преимущественно военными, привыкшими к форме настолько, что даже в булочную бегали в камуфляжных бушлатах. А может быть, у них просто не было другой одежды?

Такси остановилось перед подъездом пятиэтажного панельного дома. Неизменно производимое на Глеба типовой советской архитектурой тягостное впечатление в данном случае усугублялось плачевным состоянием постройки, которая явно не первый десяток лет раздумывала, дождаться ей экскаватора с чугунной бабой вместо ковша или завалиться самостоятельно. Плохая погода загнала под крышу неистребимых старух, которые несут бессменную вахту возле каждого российского подъезда, и Глеб про себя отметил это обстоятельство как весьма отрадное. Он расплатился с таксистом и вышел, нащупывая в кармане ключи.

Квартира, однокомнатная «хрущоба», располагалась на третьем этаже. Дверь была из тех, что в начале девяностых в массовом порядке устанавливали в своих жилищах измученные бесконечными квартирными налетами россияне и прочие обитатели разваливающейся на куски страны. Черная краска, которой был выкрашен этот раритет, кое-где облупилась, а прямо под глазком какой-то одолеваемый неудовлетворенной тягой к самовыражению подросток нацарапал гвоздем короткое непечатное слово. Сам глазок был залеплен жевательной резинкой; обернувшись, Глеб посмотрел на дверь соседней квартиры — дубовую, очень красивую, но обезображенную следами грубого взлома и неаккуратного ремонта. Все было ясно; брезгливо морщась, Слепой отковырнул закаменевший комок, бросил его на замусоренные ступени и отпер дверь.

В квартире царил приятный полумрак, создаваемый висевшими на обоих окнах — в комнате и в кухне — плотно задернутыми пыльными шторами. Из мебели в комнате наличествовали только ветхое кресло-кровать и обшарпанный журнальный столик. Ткнув пальцем в крышку, Сиверов убедился, что его догадка верна: столик ответил на прикосновение опасным вихлянием, напоминающим круговое вращение бедрами из комплекса упражнений утренней зарядки. На кухне обнаружился еще один стол — обеденный, с покрытой изрезанным бледно-зеленым пластиком крышкой, и тяжелый, неуклюжий деревянный табурет откровенно армейского образца. Газовая плита была чистой, но выглядела лет на сто, и Глеб всерьез усомнился, хватит ли у него смелости когда-нибудь ее включить. Немудреная кухонная утварь — парочка мятых алюминиевых кастрюль, стопка разнокалиберных тарелок, вилка, ложка и даже хлебный нож со сточенным до узкой полоски лезвием — стояла частично на столе, а частично на подоконнике, скрытая шторой. Тяжелая чугунная сковородка обнаружилась в духовке. Еще из мебели в квартире были четыре пыльные голые лампочки — в комнате, в прихожей, на кухне и в совмещенном санузле — да стандартное сантехническое оборудование образца пятидесятых годов прошлого столетия.

— Я куплю себе туфли к фраку, — грустно процитировал Слепой, — буду петь по утрам псалом. Заведу я себе собаку… Ничего, как-нибудь проживем.

Он взялся за края плиты и, поднатужившись, сдвинул ее в сторону приблизительно на полметра — то есть ровно настолько, насколько позволял гибкий резиновый шланг, которым плита была присоединена к газовой трубе. Шланг этот выглядел лет на пятьдесят моложе всего остального в квартире, и впечатление это, насколько понимал Глеб, вовсе не было обманчивым.

На пыльном дощатом полу остались четыре следа от высоких чугунных ножек, на которых по старинке стояла плита. Пол здесь был настелен в лучших традициях советских строителей — из разновеликих, плохо подогнанных друг к другу обрезков, при внимательном рассмотрении складывавшихся в какую-то унылую мозаику. Глеб огляделся в поисках каких-либо инструментов и, за неимением лучшего вооружившись ножом и вилкой, поддел ими край одной из расположенных под плитой досок. Доска немного поупиралась, а потом уступила, открыв темную щель. Запустив туда руку, Сиверов удовлетворенно кивнул: тайник был на месте.

Опустошив тайник, он разложил на столе черные полиэтиленовые пакеты и стал последовательно изучать их содержимое. Тут было все необходимое: полный комплект документов, включая и документы на машину, ключи от этой машины, пистолет с глушителем, двумя обоймами и коробкой патронов в придачу; бумаги на право владения квартирой соседствовали с уродливым, но эффективным пистолетом-пулеметом «ингрэм». Разобранная на части снайперская винтовка в похожем на обыкновенный дипломат пластиковом футляре обнаружилась под ржавой, испещренной трещинами и сколами чугунной ванной. Здесь же лежали и деньги, в которых Глеб, собственно, не нуждался благодаря щедрости генерала Прохорова. «Привет с того света», — с усмешкой пробормотал он, привычно пробегая большим пальцем по срезу увесистой пачки.

Распихав по карманам все необходимое и спрятав остальное, он закрыл тайник и установил на место плиту. На пыльном полу остались четкие следы; отыскав под раковиной то, что когда-то было веником, Глеб кое-как размел пыль по углам.

Машин во дворе было довольно много, но все не те. Наконец ему попался на глаза сугроб, очертаниями отдаленно напоминающий легковой автомобиль. Чертыхнувшись, Глеб приблизился и рукой в перчатке смахнул слежавшийся пласт с бампера. На обнажившейся пластине номерного знака было четко выбито то самое сочетание букв и цифр, которое Сиверов запомнил, разглядывая в квартире документы на машину. Глеб снова чертыхнулся, припомнив деревянную лопату, которая скромно стояла в углу прихожей и вызвала его недоумение своей полной неуместностью внутри городской квартиры. Теперь оказалось, что лопата как раз таки была уместна — уместнее, пожалуй, всего остального убранства этой норы. Тот, кто подготавливал для него убежище, оказался очень предусмотрительным человеком — куда более предусмотрительным, чем агент по кличке Слепой.

Пришлось возвращаться наверх за лопатой. Уходя, Глеб суеверно посмотрелся в старое, с частично вспучившейся и облупившейся амальгамой зеркало, заменявшее стекло в двери комнаты. Когда-то эта дверь, несомненно, была застекленной: по замыслу архитекторов, проникавший через стекло дневной свет позволял жильцам экономить электричество. Той же цели служило и окошко, прорубленное под потолком санузла и выходившее прямехонько в кухню. Но прежние обитатели квартиры, похоже, решили, что зеркало в прихожей им нужнее, чем какая-то призрачная экономия электроэнергии, и внесли в гениальный замысел кое-какие изменения. Сиверов увидел в мутном стекле свой темный силуэт с лопатой наперевес, хмыкнул и вышел вон.

Он уже заканчивал свои раскопки, когда возле него остановился какой-то тип в замызганном бушлате с погонами старшего прапорщика, в зимней шапке с кокардой, но в тренировочных шароварах и кроссовках. Из ворота бушлата торчала голая жилистая шея цвета пережженного кирпича; в левой руке абориген держал дымящуюся сигарету без фильтра, а в правой — полиэтиленовый пакет, сквозь который отчетливо проступали округлые очертания трех бутылок.

— Что, браток, замело? — сочувственно поинтересовался старший прапорщик.

У него была обманчиво простецкая физиономия проныры и сплетника, и Глеб с некоторым трудом подавил желание пристрелить его на месте.

— Давно не выезжал, — ответил он лаконично, продолжая отбрасывать на обочину слежавшиеся комья.

— А что так?

— В госпитале лежал.

— По ранению?

— Аппендицит, — назвал Глеб самую обыденную и скучную из пришедших на ум причин, по которым человек его возраста мог угодить в госпиталь.

Прапорщик и впрямь поскучнел, но охоты поболтать явно не утратил. К счастью, Глеб уже покончил с работой и, не без труда подняв слегка примерзшую крышку багажника, швырнул туда кое-как очищенную от снега лопату.

— Извини, земляк, ехать надо, — сказал он, открывая водительскую дверь пожилого «форда». — Будь здоров.

— И ты не кашляй, — пожелал прапорщик и, поудобнее перехватив позвякивающий пакет, заторопился к видневшейся поодаль панельной девятиэтажке с остатками голубой кафельной плитки на потрескавшихся стенах.

Стартер несколько раз недовольно кулдыкнул, будто спросонья, и замолк. Глеб повторил попытку, сопроводив ее словами: «Ну, давай, милая, не капризничай!» Ласковое обращение, как всегда, помогло, двигатель ожил и заработал спокойно и ровно. Стрелки приборов, дрогнув, заняли положенные места; обмерзшие снаружи стекла сразу же начали запотевать изнутри, Глеб врубил вентилятор на полную мощность и, отыскав в бардачке пластмассовый скребок, вылез из машины.

Пока он отскребал лобовое стекло, двигатель успел в достаточной мере прогреться. Можно было ехать; Глеб включил передачу, плавно отпустил педаль сцепления, и машина тронулась, с громким скрежетом давя колесами комья смерзшегося снега.

Выбираясь из лабиринта внутридворовых проездов, он проехал мимо той самой голубой девятиэтажки. Давешний прапорщик уже нашел себе новую жертву: он стоял рядом с потрепанным командирским «уазиком», держа свой пакет в охапке, и оживленно болтал с каким-то крупным мужчиной в белом маскировочном балахоне и черной лыжной шапочке. За плечом у мужчины висела двустволка в брезентовом, усиленном кожаными вставками чехле; к борту «уазика» были прислонены короткие и широкие охотничьи лыжи с мягкими креплениями, а в руке он держал трех связанных за задние лапы мертвых зайцев. Старший прапорщик что-то сказал, кивнув в сторону проезжающего мимо Глеба, но удачливый охотник удостоил старенький «форд» лишь беглым взглядом. У него было круглое добродушное лицо старого служаки — такого же прапорщика, как его собеседник, или, в самом крайнем случае, майора интендантской службы.

На полпути к цели Глеб заметил броскую вывеску торгового центра, остановил машину и вошел. С четверть часа побродив среди увешанных пестрым тряпьем стеклянных перегородок, он без труда отыскал все необходимое. Продавщица, заметно обрадованная такой крупной покупкой, выбила чек и в ответ На просьбу Глеба разрешить ему еще разочек воспользоваться примерочной с такой готовностью кинулась отдергивать перед ним штору, словно горела желанием составить ему там компанию. Уже начав раздеваться, Сиверов спохватился и, высунув голову из-за занавески, попросил добавить к счету стоимость полиэтиленового пакета. Пакета у продавщицы не оказалось, но она сбегала за ним в соседнюю палатку. Когда Глеб, переодевшись и сложив свои старые вещи в пакет, вышел из примерочной, продавщица с преувеличенным восторгом всплеснула руками:

— Ну, вы прямо олигарх!

— Будущий, — скромно поправил ее Глеб.

На самом-то деле он хорошо знал цену вещам, в которые был одет, и очень надеялся, что человек, которого он собрался навестить, тоже ее знает.

На улице он бросил пакет в багажник, по соседству с лопатой, и сел за руль. Настало время поближе познакомиться с человеком по кличке Зяма.

Глава 13

Василий Николаевич Зимин, в кругу старых знакомых до сих пор охотно откликавшийся на кличку Зяма, сидел в своем просторном, заново отделанном кабинете и курил тонкую длинную сигару, время от времени обмакивая ее кончик в стакан с виски. Василий Николаевич был грузен, лыс как колено и одет в просторный светлый костюм свободного покроя. Под пиджаком была черная шелковая рубашка с расстегнутым до середины груди воротом, в вырезе которого виднелась золотая цепь толщиной в палец. На лице Василия Николаевича, ставшем заметно шире и рыхлее с тех пор, как он в последний раз выходил на разборку, застыло выражение ностальгической грусти. Зимин смотрел телевизор, по которому опять передавали репортаж о нелепой смерти мэра Губарева — Губы, с которым Василию Николаевичу случалось и выпивать, и ходить по бабам, и бить друг дружке морды, и даже ломать кости во время разборок. Те времена остались в далеком прошлом; сферы влияния были давным-давно поделены, точки расставлены, и бывшие противники сошлись на том, что худой мир лучше доброй ссоры. Зяма не копал под Губу, а Губа, сидя в кресле мэра, не чинил Зяме препятствий в бизнесе — наоборот, помогал, оказывал содействие в тех случаях, когда это было для него не слишком обременительно.

Впрочем, отражавшаяся на лице господина Зимина грусть являлась лишь оболочкой, в которую были упакованы иные, куда менее благопристойные, но зато более глубокие и конструктивные размышления и чувства. Бизнесмен Зимин был крупнейшим в автономии лесозаготовителем и полностью контролировал эту основную отрасль местной экономики. С новопреставленным Губой у него был налажен тесный деловой контакт, а как оно получится с новым мэром, Зяма не знал, поскольку даже не мог представить, кто теперь займет вакантное место. Это раньше, когда должность главы городской администрации была выборной, на процесс можно было как-то влиять, а теперь… Теперь все зависит от этого козла, так называемого президента так называемой республики: кого он назначит, тот и сядет в освободившееся кресло. А то и вовсе пришлют какого-нибудь клоуна из Москвы — молодого, деловитого, наглого. Одно слово — рука Москвы… И вот, покуда найдешь, с какой стороны подступиться, тебя сто раз успеют вымести вон новой метлой.

Кроме того, Василий Николаевич никак не мог взять в толк, какого дьявола Губу понесло в ту сторону, да еще и на вертолете. В том направлении, насколько было известно Зимину, на расстоянии четырехсот километров не было ничего примечательного, помимо медленно вымирающих или уже вымерших лесных деревушек. И уж тем более не было там ничего, что могло бы вызвать интерес столичного мэра. Добро бы еще он управлял районом! И ведь вертолет взял не нормальный, армейский, а дряхлую медицинскую керосинку… С чего бы это?

Он снова сосредоточился на бормотании телевизора. Члены следственной группы выступали по одному, строя предположения, одно другого нелепее. Говорили о плохой видимости (Зимин пожал жирными плечами: видимость и впрямь была не ахти, но все-таки не настолько плохая, чтобы не заметить прямо у себя перед носом высоковольтную ЛЭП), о внезапно налетевшем сильном ветре (что, на взгляд Зимина, также было полнейшей чушью, поскольку никакого урагана не наблюдалось), о снежном заряде, о плохом техническом состоянии машины (опять же, что это должно быть за состояние такое, чтобы не совершить вынужденную посадку и не шмякнуться где-нибудь в лесу, а посреди чиста поля запутаться в дурацких проводах?)…

Начальник милиции Журавлев, мужик, в общем-то, неглупый, только малость повернутый на НЛО и прочей байде в этом же духе, нес откровенную, прочувствованную ахинею по поводу того, как он отговаривал уважаемого Константина Захаровича от этой поездки — будто заранее чувствовал, что добром она не кончится. Под конец интервью подполковник прямо перед камерой смахнул со щеки скупую мужскую слезу, из чего следовало, что он либо великий актер, либо уже успел основательно принять на грудь для успокоения нервной системы. Второе больше походило на правду, поскольку особой нужды пудрить телевизионщикам мозги и заговаривать им зубы у Журавлева не было: до вынесения экспертной комиссией своего заключения речь о возбуждении уголовного дела не велась. Какое заключение даст упомянутая комиссия, можно было догадаться заранее, а значит, Журавлев тут вообще был ни при кем и мог с чистой совестью послать корреспондентов куда подальше — к тем же экспертам, например. Что он и сделал, когда его попросили высказать свое авторитетное мнение о причинах трагедии…

Журавлева Зяма знал хорошо еще с тех времен, когда оба только-только начинали делать карьеру — Журавлев в роли оперуполномоченного уголовного розыска, а Зимин — в роли рэкетира на вещевом рынке. Помимо всего прочего, Зимину было известно, что, если уж подполковник срывался и позволял себе выпить в рабочее время, это в девяти случаях из десяти означало начало запоя продолжительностью от трех до десяти дней. В эти периоды Журавлев старался поменьше попадаться на глаза начальству, хотя ходил ровно и разговаривал членораздельно. Интервью он давал вчера, будучи, судя по всему, изрядно под мухой; следовательно, сегодня он тоже должен быть тепленьким. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке; помня эту мудрую поговорку, Зяма набрал номер мобильного телефона начальника милиции.

Ожидая соединения, Василий Николаевич думал почему-то не о предстоящем разговоре и даже не о покойном Губе, а об этом чертовом квадрате Б-7. Еще один из членов их тесной, повязанной деловыми интересами, старыми спорами, кровью, деньгами и общим прошлым компании приказал долго жить. Большинство смертей пришлось на последние два-три года, и почти все они были так или иначе связаны с квадратом Б-7. Потому-то, наверное, Зимину и вспомнился этот квадрат, что Губарев тоже проявлял к нему повышенный интерес и даже, по слухам, совсем недавно потерял там четверых своих бойцов. Как, впрочем, и сам Зяма, тоже заплативший заколдованному квадрату дань людскими жизнями… В сущности, было странно, что Губа гробанулся не там; если бы смерть нашла его в квадрате Б-7, никто бы не удивился.

Вопреки его ожиданиям, подполковник ответил почти сразу.

— Ну, чего тебе? — спросил он вместо приветствия. Язык у него ни капельки не заплетался, но Журавлев был-таки под банкой, и преизрядно.

— А то ты не знаешь, — сказал Зимин. — Новости по телевизору посмотрел, вот и захотелось перекинуться словечком с кем-нибудь из старой компании. Жизнь-то, мать ее, такая короткая!

— Это да, — вздохнул Журавлев.

— Осиротели мы с тобой, мент, — продолжал Зяма, посасывая пропитанный дорогим скотчем кончик сигары. — Пришлют на его место какого-нибудь обормота с Гарвардским дипломом, чего тогда делать-то станем?

— Когда пришлют, тогда и посмотрим, — довольно уклончиво ответствовал начальник милиции.

— Ты, главное, новому мэру про пришельцев не рассказывай, — продолжая осторожно гнуть свою линию, дружески посоветовал Зимин. — Не то как раз без работы останешься.

— Больно вы все умные, — обиделся Журавлев. — Костыль, помнится, тоже любил на эту тему пройтись, и где он? И этот баран, господин мэр… Слетаю, говорит, на инопланетян твоих погляжу, контакт налажу. Хватит, говорит, им в лесу отсиживаться… Вот и слетал, башка еловая. Как был шпана безмозглая, так шпаной и помер. Так что ты шути, но с оглядкой…

У Зимина на мгновение перехватило дыхание. Такого успеха своей словесной диверсии он не ожидал — по крайней мере, не так быстро. Видно, подполковник был пьян вдребезги, раз проговорился сразу…

— Погоди-ка, — сказал Зимин, — ты что несешь? Ты хочешь сказать, что он собирался полетать над квадратом… сам знаешь над каким?

— Я тебе этого не говорил, — мигом протрезвев, быстро сказал подполковник. — Даже если ты пишешь разговор… Словом, мой тебе совет по старой дружбе: не пиши, а что записал — сотри и забудь. Если только ты попробуешь эту запись хоть кому-то…

— Да ладно тебе грозиться-то! — благодушно воскликнул Зимин. — Ничего я не пишу, успокойся, чудак…

— Это не мне, это тебе надо беспокоиться, — сказал Журавлев. — Грозиться я и не думаю. Я тебя, дурака, предупреждаю, что про этот квадрат даже заикаться никому не стоит.

— Это не я, это ты первый про него заговорил, — напомнил Зимин. — Сказавши «а», надо говорить и «бэ». Что там у вас с Губой вышло-то?

— Да что вышло, — с огромной досадой отозвался Журавлев. — Ничего особенного не вышло. То же, что и всегда, вот что вышло. Я ему: не надо, мол, туда лететь. А он уперся как баран: надо, и точка! Баран и есть.

— Как же тогда его на эту ЛЭП занесло? — изумился Зимин. — Это ж совсем в другой стороне!

— А я знаю? — В голосе начальника милиции звучала безнадежность. — Я же говорю, нечисто с этим квадратом! Ой как нечисто! Не знаю я, как его туда занесло, а только… Ты правда не записываешь?

— Правда, — напряженно произнес Зимин. Он чувствовал, что сейчас будет сказано что-то по-настоящему важное. — Вот-те крест на пузе!

— Крест, — каким-то болезненным голосом повторил Журавлев. — Кресты, Зяма, они все больше на могилках… Короче, делай со мной что хочешь, а только гробанулся наш Губа совсем не там, где его нашли. Я тебе больше скажу: провода эти дурацкие тут ни при чем, и свидетели, суки, все врут. Ехали, понимаешь ты, мимо на «Урале», увидели, как он упал, и рванули напрямик через поле, по сугробам — помощь, понимаешь ты, оказывать. Кому, спрашивается, ее оказывать, если там огонь до неба? Ну, правда, морды закопченные и руки все в грязище, да только все равно врут, сволочи. И этот их «Урал»… Я номера запомнил и пробил по базе. Нет в природе таких номеров! Они числятся за «уазиком», который на «Десятке» восемь лет назад списали на металлолом…

— Может, ты ошибся? — рискнул предположить Зимин. — Делов-то — одну циферку перепутать…

— Кто ошибся — я? — с горечью переспросил подполковник. — После двадцати лет в органах?

— Так кто ж это был? — ошарашенно поинтересовался совершенно сбитый с толку Зимин. — Инопланетяне твои, что ли?

— Хренотяне! — неожиданно рассвирепел Журавлев. — Шути, шути! Скоро одного такого шутника хоронить будут. Вот только разберутся, где он, а где его охрана, и похоронят. Только не верится мне что-то, что в этой куче горелого дерьма кто-нибудь сможет разобраться…

Зимин хотел сказать, что даже и не думал шутить, но Журавлев уже прервал соединение. Василий Николаевич положил большой палец на кнопку повторного набора, но передумал. Журавлев уже явно сказал все, что знал, а его истерики были Зяме ни к чему.

Сигара у него в руке потухла. Он сунул ее в рот, скривился, ощутив на губах размокший конец, и швырнул длинный окурок в корзину для бумаг. Остаток виски из стакана чуть было не отправился туда же, но Зяма вовремя спохватился, что корзина дырявая и что до конца рабочего дня, когда явится уборщица, придется сидеть в луже, и просто оттолкнул стакан на противоположный край стола. Телевизор раздражающе бормотал; теперь там шел какой-то сериал. Зимин раздраженно ткнул пальцем в красную клавишу на пульте. Экран погас, и в то же мгновение, словно пульт управлял и ею тоже, в кабинет вошла секретарша.

— Василий Николаевич, к вам посетитель, — прощебетала она.

— Гони ты его ко всем чертям, — угрюмо буркнул Зимин, которому в данный момент было не до посетителей. Ведь наверняка же пришел очередной урод с так называемым предложением о спонсорстве! Будет битый час трясти перед носом каким-нибудь дурацким проектом, а когда попытаешься вникнуть в детали, обязательно окажется, что спонсорская помощь ему нужна лишь затем, чтобы пару месяцев пожить, не заботясь о хлебе насущном, а главное — о выпивке…

— Он говорит, что по важному делу, — рискнула возразить секретарша, из чего следовало, что посетитель уже успел ее подмазать.

— Я сказал… — свирепея, начал Зимин, но тут секретаршу вежливо отодвинули в сторонку и на ее месте возник какой-то субъект — надо полагать, тот самый посетитель, о котором только что шла речь.

— Что вы себе позволяете?! — возмутилась секретарша. — Я же ясно сказала: ждите в…

— Прошу прощения за бесцеремонность, — ответив на попытку секретарши честно отработать свой хлеб лишь рассеянной улыбкой, заговорил посетитель. — Клянусь, я ничего не продаю, и деньги ваши мне тоже ни к чему. Я действительно по делу. У вас в городе случилось печальное происшествие, и я предположил, что вы не захотите меня принять. Вот и набрался…

— Наглости, — подсказал Зимин.

— Смелости, — с улыбкой возразил посетитель. — Вы меня простите, но скорбь скорбью, а бизнес — бизнесом.

— Бизнес? Хм… — Зимин сделал бровями знак секретарше, и та исчезла, обогнув посетителя и напоследок одарив его сердитым взглядом. — А на каком это заборе написано, что я должен скорбеть? — поинтересовался он, когда за секретаршей закрылась дверь.

— Городок-то небольшой, — поделился своими соображениями посетитель, приближаясь к столу. — В таких городах все сколько-нибудь серьезные люди хорошо друг друга знают…

— Ладно, — оборвал его рассуждения Зимин. — Так что ты хочешь? Надеюсь, не поковыряться у меня в мозгах?

Василий Николаевич Зимин был на «ты» с покойным мэром; с президентом автономии он тоже был на «ты», как и с депутатом верхней палаты Думы от своего округа Сенчуковым. А поскольку семья и школа воспитали его не самым лучшим образом, он не обременял себя таким излишеством, как вежливость, и был на «ты» со всеми остальными. В своей взрослой, самостоятельной жизни Зяма только однажды превозмог себя и через силу обратился к человеку на «вы»; произошло это пару лет назад, и человек этот был министром лесной и деревообрабатывающей промышленности России. Да и то уже на десятой минуте разговора Зимин вернулся к свойственной ему манере обращения. Ну, согласитесь, смешно говорить «вы» человеку, только что принявшему от тебя стотысячную взятку в твердой валюте!

— Поковыряться в ваших мозгах было бы интересно, — с улыбкой признался посетитель и, не дожидала приглашения, плюхнулся в кресло, — но у меня другая профессия.

Да, на полоскателя мозгов этот тип не походил. Возраста он был неопределенного, где-то от тридцати до сорока пяти, а может, даже и пятидесяти; выше среднего роста, спортивный, подтянутый, с достаточно твердым лицом. Вот только тряпки… На первый взгляд с одеждой у этого типа был полный порядок: сшитое по последнему писку моды черное шерстяное пальто, безупречно отутюженные брюки, модные кожаные туфли, а также все, что к этому прилагается. Однако Зимин жил на свете не первый день и давно научился отличать по-настоящему дорогие и качественные тряпки от дешевого фуфла. Так вот, на посетителе было надето именно фуфло, и при этом угадывалось, что даже в этой дешевке он чувствует себя как корова под седлом: и непривычно, и неудобно, и перед людьми неловко, и сбросить нельзя. День снаружи стоял пасмурный, а этот тип вдобавок к своим клоунским тряпкам нацепил еще и темные очки — может, для создания какого-то придуманного им образа, а может, просто для того, чтобы Зимин не видел, как у него бегают глаза. Очки эти ему, естественно, мешали, и он все время задирал голову, чтобы хоть что-нибудь разглядеть из-под них; иногда, впрочем, он ее опускал и смотрел поверх оправы. Ну, клоун и клоун!

— Ну, и что у тебя за профессия? — спросил Зяма, составив окончательное и не слишком лестное мнение о посетителе.

— Я занимаюсь бизнесом, — ответил этот фрукт. — Вот, решил между делом приложить руку к лесозаготовкам в вашем регионе. Знающие люди посоветовали, к кому обратиться…

— Дураки тебе советовали, а не знающие люди, — грубо сообщил Зимин. — Выдачей лицензий и отведением участков под вырубку занимается администрация. Вот туда и иди.

— С администрацией я как-нибудь разберусь, — заверил его посетитель, на которого грубость Василия Николаевича, казалось, не произвела никакого впечатления. — Это не проблема.

— А я — проблема?

Посетитель улыбнулся.

— Вы — не проблема. Вы — человек, который может создать проблемы. А может и не создавать.

— Хм, — Зимин откинулся в кресле, сложил руки на объемистом животе и, сцепив ладони в замок, покрутил большими пальцами друг вокруг друга. — Ты с этой точки зрения?.. Ну… да. Да. Твой деловой подход мне нравится. Если ты, конечно, не подсадная утка.

— Я мог бы показать документы, — задушевным тоном сказал посетитель. — Но вы же сами понимаете, для налогового управления, милиции или ФСБ какие-то там документы — вот именно не проблема. Я же просто человек, который дает жить другим и хочет, чтобы ему платили взаимностью.

— Ну, вообще-то, я даже не знаю, что тебе предложить, — задумчиво промычал Зимин. — Это мой огород, и у меня как-то нет желания с кем-то делиться… Хотя, если ты согласен работать подо мной, почему бы не выделить тебе грядку?

— Может, обговорим детали? — обрадованно предложил посетитель и подался вперед, деликатно отодвинув в сторону недопитый Зиминым стакан.

Детали они обговаривали около получаса, пока наконец не пришли к устраивающему обоих решению. Осталось только определить, где именно посетитель, представившийся Глебом, и его напарник, какой-то Сан Саныч, станут валить лес — не сами, конечно, не собственноручно, а посредством вальщиков, которых в здешних, извечно одолеваемых поголовной безработицей краях всегда было, извините за каламбур, навалом. Зимин достал из сейфа и развернул на столе довольно подробную топографическую карту республики, и они склонились над ней.

— Если вам все равно, я бы предпочел работать где-нибудь поближе к городу, — заявил Глеб.

— У тебя губа не дура, — хмыкнул Зяма. — Хотя мне и вправду все равно. Ну, например, где?..

— Ну, где-нибудь тут, например, — сказал Глеб и ткнул пальцем в карту.

Проделано это было вроде бы наугад, но, когда Василий Николаевич посмотрел на карту, увиденное ему очень не понравилось: палец собеседника упирался в бумагу в опасной близости от северо-восточной границы квадрата Б-7.

* * *

Оставив Слепого (вот ведь сволочь-то, прости господи!) прохлаждаться в гостиничном номере, майор госбезопасности Якушев первым делом позвонил генералу Прохорову и доложил о несчастье, постигшем местного мэра Губарева, являвшегося правой рукой покойного Сенатора и потому значившегося в списке намеченных жертв под номером один. При этом ему пришлось довольно непочтительно прервать похвалы, которые начал было расточать в адрес Слепого обычно скупой на добрые слова Павел Петрович, и уточнить, что Губа отбросил коньки за сутки до их приезда и что Слепой тут совершенно ни при чем. При этом он прозрачно намекнул, что, поскольку работать Слепому не пришлось, то и обещанный ему гонорар следовало бы пропорционально урезать, на что Прохоров ответил: «Ты что, пьяный или башкой ударился? Его гонорар у тебя под мышкой висит!»

Машинально пощупав сквозь ткань куртки тяжелый и твердый пистолет, майор Якушев принес извинения и запросил дальнейших инструкций. Инструкции были следующие: перестать валять дурака и дергать начальство по мелочам, вынуть палец из ноздри, прекратить выкусывать блох из-под хвоста и заниматься, черт побери, делом, а не ждать, что и все остальные фигуранты списка последуют благому примеру новопреставленного Губы и окочурятся самостоятельно, без посторонней помощи. Из чего Якушев сделал логичный вывод, что новых инструкций не последует и что руководствоваться, таким образом, надлежит полученными ранее указаниями.

Так он и поступил, набрав по памяти номер сотрудника местного управления ФСБ, с которым ему предстояло контактировать — разумеется, негласно. Сотрудник этот, как понял Якушев, являлся кем-то вроде законсервированного агента генерала Прохорова. Год за годом спокойно выполняя свои служебные обязанности, он просто ждал своего часа, как ждет его засунутый на всякий случай под холодильник в крошечной кухне малогабаритной квартиры пистолет. Теперь этот час пробил, хотя «пистолету» предстояло не выстрелить, а послужить иным целям — ну, например, забить гвоздь или, скажем, отбить мясо.

Генерал Прохоров рекомендовал своего агента как человека исполнительного, надежного и расторопного, и майор Якушев был рад убедиться, что Павел Петрович не ошибся. Возможно, расторопность агента объяснялась многолетним отсутствием настоящей, живой оперативной работы и радостью по поводу ее появления; как бы то ни было, менее чем через два часа после телефонного разговора с ним майор Якушев имел все, что ему требовалось в данный момент.

Понятно, Якушев с удовольствием переложил бы рутинную черновую работу на чужие плечи, обремененные звездочками помельче и полегче майорских. Но характер задания не предусматривал вовлечения в работу посторонних лиц — ни из низового звена, ни из командного состава. В противном случае список людей, подлежащих ликвидации, начал бы расти как снежный ком, увеличиваясь в геометрической прогрессии. Подслушивать телефонные разговоры первых лиц города, начальника милиции например, — дело ответственное. Из этих переговоров можно почерпнуть информацию, которая впоследствии будет стоить жизни не только тебе, но и всем, кому выпало сомнительное счастье быть с тобой близко знакомым и кто хотя бы чисто теоретически мог получить от тебя упомянутую информацию.

И потом, если бы до Павла Петровича Прохорова дошли сведения о том, что майор Якушев вопреки его прямому приказу открыл доступ к тайне квадрата Б-7 посторонним лицам, поименованный майор исчез бы с лица земли в тот же день, а может, и в ту же минуту — если бы, понятное дело, оказался хотя бы на расстоянии пистолетного выстрела. Павел Петрович, отдать ему должное, хоть и генерал, стрелял метко и никогда не колебался, если видел, что выстрелить необходимо…

В силу перечисленных выше причин всю вторую половину дня майор Якушев провел, сидя в глухом, без окон, подвальном помещении, большую часть которого занимала заставленная мудреной аппаратурой консоль. Помимо консоли, тут было только два вращающихся кресла, которые выглядели прямо как новенькие, но, судя по дизайну, были выпущены советской промышленностью лет тридцать назад. Что же до аппаратуры прослушивания, то, увидев ее, майор присвистнул и, не сдержавшись, вполголоса выругался матом: она была ничуть не моложе кресел. Чего стоили хотя бы бобинные магнитофоны, с которыми Якушев в последний раз имел дело, еще будучи курсантом школы КГБ! Оловянные тумблеры, которые до последнего вздоха сопротивлялись нажатию, а потом, уступив, щелкали, как мелкокалиберная винтовка, круглые цветные лампочки сантиметрового диаметра, жестяные приборные панели — где тоскливо-серые, где милого сердцу любого военного цвета хаки…

Усевшись в одно из кресел и внимательно осмотрев это хозяйство, Якушев нервно хихикнул. Он представил себе, каково ему пришлось бы, имей он необходимость перенести сделанные при помощи данного оборудования записи на современный цифровой носитель. Ведь разъемов, при помощи которых эти ископаемые жестянки можно было бы соединить, скажем, с компьютером, в наше продвинутое время днем с огнем не сыщешь!

Но необходимости в копировании записей у него не было. Никто не ждал от него доказательств чьей-то вины; он пришел в это место, чтобы прояснить обстановку. Для этой цели годилось даже такое допотопное оборудование, тем более что находилось оно, как не без удивления убедился Якушев, в превосходном состоянии. Честно говоря, все это добро выглядело попросту нетронутым. Консоль и кресла заросли пылью, и на полу, там, где ступали растоптанные ботинки майора, оставались следы в пыли. Вот уж, действительно, «на пыльных тропинках далеких планет»…

Похоже было на то, что всю эту аппаратуру не включали с тех самых пор, как она была установлена и прошла проверку на работоспособность. Более того, майор преисполнился уверенности, что нынешнее руководство местного управления ФСБ даже не подозревает о существовании данного пункта прослушивания. Кто-то поддерживал его в рабочем состоянии, производил необходимые подключения к вводимым в строй новым линиям связи, но в архаичные вращающиеся кресла никогда не садились операторы в погонах с синими просветами. Это, помимо всего прочего, служило косвенным доказательством того, что, по мнению Якушева, в доказательствах не нуждалось: «профсоюз» был силен не только в Москве, но даже и в этом забытом богом медвежьем углу.

Освоившись с управлением, Якушев подал на приборы питание и нацепил старинные, обрамленные мягкой пористой резиной головные телефоны. Потом, спохватившись, раскрыл принесенный с собой ноутбук, подключил к нему компактную коробочку определителя телефонных номеров и, следуя полученным от здешнего агента нехитрым инструкциям, грубо, путем простого скручивания проводов, соединил все это со здешними ископаемыми железяками. Приготовившись таким образом к работе, майор откинулся на спинку кресла и закурил.

Правда, в полной мере насладиться заслуженным отдыхом ему не удалось. Удача сегодня сопутствовала Якушеву. Мало того, что номер первый в списке кандидатов на ликвидацию откинул копыта без посторонней помощи, так еще и номеру второму приспичило обсудить обстоятельства его смерти с номером третьим как раз в тот момент, не раньше и не позже, когда майор заступил на пост!

Это выглядело так, словно господин Зимин специально ждал, пока майор подключится к телефонной линии, и позвонил начальнику милиции Журавлеву только после того, как убедился, что разговор прослушивается. Майор не имел ничего против; он считал, что давно заслужил немножко везения.

Покосившись на бездействующие, припорошенные пылью бобинные магнитофоны, майор стал слушать разговор, небрежно и быстро, как профессиональный референт, стенографируя некоторые, особо любопытные реплики. При упоминании о пришельцах он ухмыльнулся: подполковник Журавлев стал подполковником и начальником городской милиции по «профсоюзной» линии, с аккуратной подачи генерала Прохорова. Он был одним из распространителей нелепых слухов, призванных замаскировать правду о квадрате Б-7; ясно, подполковнику было не слишком приятно выслушивать шуточки в свой адрес, однако овчинка стоила выделки. Если бы Журавлев в свое время отклонил сделанное ему предложение, на пенсию он ушел бы, самое большее, капитаном, а уж о должности начальника милиции ему, пьяни подзаборной, нечего было и мечтать.

Когда Журавлев заговорил о записи разговора, которую якобы вел Зимин, ухмылка Якушева стала еще шире. Впрочем, она тут же уступила место выражению крайней сосредоточенности, а рука стремительно забегала по бумаге. Да, Павел Петрович был прав: четыре года — долгий срок, особенно когда человек не чувствует над собой постоянного контроля и, прямо скажем, не вполне ясно представляет себе, чем именно занимается. Да еще если человек на поверку оказывается сущим дерьмом, слякотью — непонятно, как на нем еще погоны держатся, не соскальзывают…

Журавлев в данный момент откровенно двурушничал, сливая Зимину, отпетому бандиту, которому личина респектабельного бизнесмена шла как корове седло, сугубо служебную информацию повышенной секретности. Конспектируя его выступление по телефону, Якушев внутренне ликовал, поскольку ему посчастливилось одним выстрелом уложить двух зайцев: во-первых, он убедился, что Журавлев неблагонадежен и подлежит уничтожению, а во-вторых, получил от этого поганого мента информацию, которую при иных обстоятельствах тот не выдал бы даже под пыткой. Выходит, этот их мэр, Губарев, собирался не куда-нибудь, а в квадрат Б-7! Его не пускали, отговаривали, ему не давали вертолет (можно было не сомневаться, что и тут поработал «профсоюз»), а он все равно полетел. И, надо думать, был сбит к чертовой матери охраной объекта «Барсучья нора»…

Продолжая записывать, Якушев покачал головой. Собрать горячие обломки, погрузить на машину, отвезти за добрых пятьдесят километров, разбросать их там в художественном беспорядке, оборвать провода высоковольтной ЛЭП — это же просто невообразимый труд! Интересно, кто охраняет объект?

Впрочем, вопрос был праздный, да на самом-то деле Якушева это и не интересовало. Сумели спрятать концы в воду, и слава богу. А может быть, этот Журавлев, дурья башка, окончательно помешался и несет заведомую ахинею. Ну, собирался Губарев лететь в квадрат Б-7, а потом взял и передумал. Ведь все кругом его отговаривали, да и народу там без следа исчезло — мама, не горюй! Мало ли что Сенатор нажимает. Жить-то все равно хочется! Переупрямил всех, поставил на своем, раздобыл вертолет чуть ли не из-под земли — короче, продемонстрировал характер и силу воли, — а когда выкобениваться стало не перед кем, кроме собственной охраны и пилота, приказал изменить курс. Сделаю, думает, кружочек и вернусь — на коне и весь в белом. А Сенатору так и скажу: нет там ни хрена, в этом твоем квадрате, а если и есть что-то, так с воздуха этого не видать. Нашел бы, короче, что сказать, по части вранья и придумывания отговорок наш народ кому угодно сто очков вперед даст…

Но это уже была ерунда. Чокнутого начальника милиции в городе никто не стал бы терпеть. Нет, Журавлев знал, что говорит. И сказал он все это Зимину по одной простой причине: Зяма тоже интересовался квадратом Б-7 и рано или поздно полез бы туда со своей едва-едва легализовавшейся братвой. Полез бы и сгинул; невелика потеря, конечно, но смерть крупнейшего в республике лесопромышленника повисла бы на шее у начальника милиции, как мельничный жернов. Ему пришлось бы проводить заведомо безрезультатное расследование, которое вкупе с целым ворохом дел подобного же рода сулило подполковнику в перспективе сплошные неприятности. Вот он и решил заняться, так сказать, профилактической работой с представителем группы риска…

— Ничего, — вслух сказал Якушев, когда телефонный разговор закончился, — скоро я тебя, ментяра, избавлю от всех твоих проблем. А заодно и группу риска приберем, хватит уже им небо коптить…

Его голос прозвучал в тесном, тускло освещенном пыльными плафонами в колпаках из прочной металлической сетки помещении одиноко и странно, как голос сумасшедшего, ведущего диалог с самим собой за две минуты до самоубийства. Майор невольно вздрогнул от этого неуместного звука, раздавил окурок о пыльную крышку стола, рассеянно уронил его на пол рядом с креслом и закурил новую сигарету.

Он провел в пункте прослушивания еще три часа, но не услышал больше ничего существенного. Вернее сказать, он вообще ничего не услышал; подполковнику Журавлеву звонили с разных номеров, но он так никому и не ответил — видимо, поговорив с Зямой, напился до полного беспамятства.

Придя к этому глубоко ошибочному выводу, майор Якушев с некоторым сожалением обесточил аппаратуру и отправился в гостиницу, где обнаружил своего в стельку пьяного подопечного. Обозвав его чертовой свиньей и испытывая наряду с вполне понятным отвращением не менее понятное облегчение — как-никак, а необходимость присматривать за этим подонком на сегодняшний вечер отпала, — Якушев отправился в ресторан. Он проголодался, да и рюмочка-другая коньячку ему бы сейчас не помешала: майор сегодня хорошо поработал и имел полное право немного расслабиться.

Глава 14

Машину Глеб оставил за углом. Выйдя из здания, в котором располагался офис Зимина и которое, насколько он понял, целиком принадлежало этому олигарху местного розлива, Глеб в своем черном пальто фланирующей походкой двинулся по скользкому тротуару. Пару раз он останавливался возле витрин, делая вид, что разглядывает глупо улыбающиеся, упакованные в такое же, как на нем, второсортное тряпье манекены или разложенную на черном бархате, сверкающую в свете мощных ламп фальшивым бриллиантовым блеском бижутерию. Слежки за ним не было, да он ее и не ждал: Зимин слишком долго жил спокойно, будучи в ладах со всеми, и успел изрядно обрасти мхом. Ему требовалось время, чтобы по достоинству оценить предпринятый Глебом маневр. Сейчас он, наверное, сидел, ковыряя в ухе, на прежнем месте и мучительно старался понять, что это было: чистая случайность или звоночек, предвещающий неведомые пока неприятности?

Забравшись в остывшую машину, Глеб запустил двигатель и переставил автомобиль таким образом, чтобы, никому не мозоля глаза, хорошо видеть парадное крыльцо только что покинутого здания. Дом был двухэтажный, аккуратно оштукатуренный, накрытый двускатной крышей из металлочерепицы веселенького травянисто-зеленого цвета и со стеклопакетами в окнах. Неширокий проезд между ним и соседним домом — точно таким же, но далеко не так свежо выглядящим — был перегорожен коваными чугунными воротами затейливого рисунка. Что-то подсказывало Глебу, что ворота эти должны вскоре открыться. Он порылся в сумке и задействовал изъятое из тайника подслушивающее устройство. Горошина микрофона привычно легла в ушную раковину; повернув переключатель, Глеб услышал аппетитное бульканье жидкости, льющейся из бутылки в стакан.

Некоторое время Зимин молчал, развлекая Сиверова лишь мелкими звуками чисто бытового характера: скрипом кресла, гулкими глотками, щелканьем зажигалки, протяжными вздохами, вызвавшими в воображении Глеба образ изнемогающего от страсти племенного быка, шелестом бумаг («Карту, наверное, разглядывает», — подумал Слепой) и прочей не имеющей отношения к делу ерундой. Потом щелкнула какая-то клавиша, и голос Зимина отрывисто бросил: «Машину».

— Вот это правильно, — вполголоса сказал Глеб. — А то Сан Саныч вернется, а партнера по лесозаготовкам нет…

Он отключил микрофон, укрепленный на обратной стороне крышки Зяминого стола, и задействовал тот, что лежал у Зимина в кармане. Слышимость ухудшилась, но ненамного. Когда в наушнике послышался деликатный стук дверцы и обращенное к водителю: «В горотдел, к Журавлику», Глеб снова запустил двигатель своей машины. Зимин действовал, как посредственный актер, восполняющий недостаток таланта усердием и старательно следующий каждой букве сценария. Решение, принятое им, было продиктовано ему Сиверовым, выступившим в роли сценариста. В самом деле, когда к тебе в офис является какой-то, как принято выражаться в определенных кругах, мутный фраер, одетый, как чучело, и пытающийся при этом выглядеть крутым московским бизнесменом, это еще полбеды. В конце концов, фраера для того и существуют, чтоб обувать их в лапти. Но когда этот мутный тип открыто и нагло, явно держа тебя за лоха, не знающего, что творится у него прямо под носом, проявляет интерес к месту, загадка которого давно беспокоит многих серьезных людей, в том числе и тебя самого, — тут поневоле потянет провентилировать этот вопрос с человеком, сведущим в подобных вещах. Кто быстрее и оперативнее всех может выяснить, с кем приходится иметь дело? Ясно, кто — начальник милиции. Особенно если ты давно с ним знаком, знаешь к нему подход и способен его заинтересовать…

Кованая решетка ворот плавно распахнулась, и на улицу выкатился, сверкая черным лаком, новенький «мерседес». Машина была хороша; честно говоря, Глеб сильно сомневался, что такая имеется хоть у кого-нибудь еще из обитателей автономии, включая президента. Старенький «форд», за рулем которого сидел Сиверов, конечно же, не был способен угнаться за этим немецким чудищем на прямой. Но Глеб и не собирался висеть у него на хвосте, поскольку и без того прекрасно знал, куда направляется господин лесопромышленник.

Джип с охраной, этот неизменный атрибут богатства и власти, отсутствовал. Да, Зимин действительно чувствовал себя здесь как дома и никого не боялся. Если бы Глеб и впрямь намеревался ограничиться лишь выполнением порученного генералом Прохоровым задания, сделать работу было бы проще простого. Он мог шлепнуть Зяму в любой момент — да вот хотя бы во время исторической встречи у него в кабинете, куда оказалось на удивление легко проникнуть, — и спокойно уйти, оказавшись вне пределов досягаемости раньше, чем секретарша обнаружила бы, что у ее шефа прорезался во лбу третий глаз. Глеб предполагал, что то же справедливо и в отношении остальных его клиентов. Да, если бы дело ограничивалось только тем, о чем они условились с Прохоровым, управиться можно было бы денька за три, максимум четыре…

Дав «мерседесу» скрыться за углом, он тронул машину с места и вскоре припарковал ее неподалеку от городского отдела милиции. Разговор, состоявшийся в кабинете подполковника Журавлева, оказался для Слепого весьма познавательным: в нем, помимо мутных москвичей, которых необходимо в кратчайшие сроки прояснить и вывести на чистую воду, упоминались также квадрат Б-7 и покойный мэр, Константин Захарович Губарев. Оказывается, подполковник Журавлев был почти на сто процентов уверен, что вертолет разбился не там, где его обнаружили, а где-то в другом месте — вероятнее всего, в пресловутом квадрате, который Губа намеревался осмотреть с воздуха. Подполковник говорил об этом с плохо скрытым раздражением; похоже, они с Зямой обсуждали этот вопрос уже не впервые, и выказываемый собеседником осторожный скепсис Журавлева просто бесил. Окончательно он взбеленился при упоминании о каких-то пришельцах, каковое упоминание здорово смахивало на дежурную хохму, имеющую хождение в узком, строго ограниченном кругу посвященных лиц. В любой достаточно тесной, существующей на протяжении десятилетий компании есть такая шутка, повторяемая буквально при каждой встрече. Касается она, как правило, чьей-нибудь забавной слабости или нелепого происшествия, о котором его герой был бы рад забыть и непременно забыл бы, если б не друзья. Так вот, когда Зимин явно не впервые помянул пришельцев, подполковник Журавлев буквально взорвался.

— Да пошел ты!.. — заревел он так, что Глебу пришлось поспешно выдернуть из уха микрофон во избежание разрыва барабанной перепонки. — Что вы привязались ко мне с этими пришельцами?! Пришельцы — это хорошая тема под водку. А Губу, чтоб ты знал, сбили не лазером и не каким-нибудь там пси-лучом, а выстрелом из гранатомета! Если ты кому-нибудь сболтнешь, я сначала от всего откажусь, а потом шлепну тебя своей собственной рукой, понял? Никто ничего не докажет, тот кусок обшивки, в котором дыра, мы уже захоронили, как ядерные отходы, — так захоронили, что ни одна сука не найдет… Вот тебе, блин, и пришельцы!

Пользуясь преимуществами односторонней радиосвязи, Глеб длинно присвистнул. Да, генерал Прохоров был абсолютно прав, полагая, что здесь давно пора навести порядок. Такая необходимость действительно назрела, раз уж охране «Барсучьей норы» пришлось пустить в ход гранатометы и завалить не кого-нибудь, а столичного мэра, летящего на вертолете «Скорой помощи»!

Он грустно покивал головой. Все-таки секретность имеет какие-то пределы, и, если этими пределами пренебречь, если переступить границу, отделяющую желаемое от действительного, тайна, которую ты пытаешься скрыть, начинает выпирать, как шило из мешка. Черт подери! Ну что вам стоило сложить эти краденые деньги в какой-нибудь бункер, заварить дверь и выставить самую обыкновенную охрану? Накрутили бы вокруг, как водится, колючей проволоки, поставили бы шлагбаум с табличкой «Проход и проезд запрещен», посадили бы в будку рядом со шлагбаумом автоматчика — и дело в шляпе! Никому и в голову не пришло бы задавать какие-то вопросы и тем более совать свой любопытный нос за периметр. Мало ли что охраняет солдатик срочной службы! Хозяйство у армии большое, и там, за шлагбаумом, может оказаться что угодно — от хранилища авиабомб до склада солдатских подштанников образца одна тысяча девятьсот тридцать шестого года.

Так нет же! Это ведь не подштанники и не бомбы, это — деньги! А раз так, раз кругом, как вы твердо убеждены, сплошное ворье, значит, надо сделать вид, что никакого секретного объекта нет — вообще нет, в принципе. На самом-то деле, конечно, все это наверняка существует — и бетонный бункер, и заваренная от греха подальше дверь, и часовой с автоматом, только это не солдатик срочной службы, а матерый волчище, краповый берет, профессионал без биографии и послужного списка, обученный только одному — без промаха стрелять на поражение во все, что движется.

А то как же! Ведь если не напустить тумана, если просто поставить железные ворота со звездой и срочника с автоматом, какой-нибудь дурак генерал, проезжая мимо, может захотеть проинспектировать данный объект. То-то он обрадуется, сунув нос в хранилище!

Вот вы и постарались все засекретить глубже, чем новейшую военно-техническую разработку. Тут-то шило и полезло из мешка. Сначала были просто слухи, а потом… Потом в поросшем густым лесом болотистом квадрате, где, по идее, ничего нет, начали пропадать люди, как случайные, так и те, кто пришел туда намеренно, желая проверить слухи. Потому что краповый берет, которому приказано охранять объект и ни в коем случае не обнаруживать себя, не станет кричать: «Стой, кто идет!» Он просто выстрелит из кустов или пустит в ход нож, а потом аккуратно приберет за собой. Был человек — нет человека, а нет человека — нет и проблемы… И вот, когда регулярные исчезновения людей на одном и том же участке леса стали заметными, интерес к квадрату Б-7 — тот самый интерес, возникновение которого вы, умники, так стремились предотвратить, — начал расти как снежный ком.

Некоторое время Зимин молчал, переваривая сообщение о том, что Губарева прикончили, сбив его вертушку из гранатомета. Потом он протяжно вздохнул, крякнул и спросил:

— У тебя водка есть, начальник?

— Нету, — угрюмо буркнул в ответ подполковник Журавлев.

— Ну что ты врешь? — усталым голосом сказал Зимин. — От тебя же разит, как из бочки, а туда же — нету…

— Потому и нету, — логично возразил начальник милиции.

— А, тогда ясно… — Зимин снова крякнул и, судя по звуку, побарабанил пальцами по столу. — Гонца, что ли, послать? Нет, к черту. Все это надо сначала обдумать. На трезвую, мать ее, голову…

— Вот именно, — проворчал Журавлев.

— Ты москвичей проверить не забудь, — напомнил Зяма. — Не нравится мне, что столичных фраеров сюда потянуло. Лес он будет валить… Похоже, уже и в Москве про наши дела пронюхали.

— Знать бы еще, что это за дела такие, — с тоской в голосе подхватил Журавлев.

— Боюсь, что лесопромышленников этих мутных Сенатор сюда намылил, — пропустив его реплику мимо ушей, продолжал Зимин. — Неймется ему, понимаешь…

— Разберемся, — безо всякого энтузиазма пообещал Журавлев.

— Ну, тогда я пошел. Только ты, начальник, больше не пей. Ну, хотя бы до вечера.

— Иди-иди. Он меня еще учить будет… Давно в обезьяннике не куковал?

— Ох, давно! — с ностальгической мечтательностью воскликнул Зимин. — А помнишь, как бывало?..

— Помню, — деловым тоном сообщил Журавлев. — Да мне и помнить не надо. Дела в архиве, а там все очень подробно записано.

— Но-но, потише, писатель! — шутливо воскликнул Зимин. Глеб усмехнулся, поскольку хорошо представлял цену этой шутливости. — Писать не один ты умеешь, не забудь!

— Помню, — все тем же будничным, деловым тоном сказал начальник милиции. — Потому дела и в архиве, а не… Ну, сам понимаешь. Не в суде.

Они немного посмеялись над этой шуткой, которая вовсе таковой не являлась. Зимин, несмотря на то что собрался уходить, провел в кабинете еще некоторое время — ровно столько, сколько понадобилось Журавлеву, чтобы отдать необходимые распоряжения. Глеб оценил деловую хватку Василия Николаевича: хорошо, по всей видимости, зная начальника милиции, он постарался убедиться, что его просьба будет выполнена раньше, чем подполковник напьется до потери сознания.

Когда в наушнике послышался стук закрывшейся двери и тяжелые шаги по гулкому милицейскому коридору, Глеб посмотрел на часы. Было, конечно, интересно, что еще предпримет Зяма, но время уже поджимало. Над городом стремительно сгущались ранние сумерки короткого пасмурного дня, а у Глеба еще оставались дела, которые следовало закончить до того, как Якушев вернется в гостиницу. Кроме того, Зимин почти наверняка воздержится от каких-либо решительных шагов, пока полностью не уяснит обстановку. Глеб вынул из уха микрофон, отключил аппаратуру, завел двигатель и покатил в Дубки, на свою новую конспиративную квартиру. Вскоре ему предстояло сюда переселиться; он мог бы сделать это прямо сейчас, но лучше было немного потерпеть и хорошенько запутать майора.

Переодеваясь из недавно купленного «бизнесменского» обмундирования в свои старые, привычные и удобные вещи, Глеб подумал, что генерал Потапчук наверняка счел бы его поведение мальчишеским. Впрочем, поворчав, Федор Филиппович рано или поздно согласился бы с тем, что прямая далеко не всегда является кратчайшим путем между двумя точками. Даже в геометрии данная аксиома верна далеко не всегда, а уж в отношениях между людьми… В отношениях с людьми и, в частности, в своей работе Федор Филиппович и сам очень редко действовал напрямик. Именно благодаря этому свойству генеральской натуры в распоряжении Глеба Сиверова в данный момент и находилась вот эта квартира со всем ее воистину неоценимым — не считая мебели, конечно, — содержимым.

На выезде из микрорайона Слепой остановил машину напротив коммерческой палатки и приобрел две бутылки водки. Качество данного продукта вызывало у него серьезные сомнения и даже опасения, однако капризничать он не стал, поскольку все равно не собирался употреблять этот продукт внутрь. Оставив «форд» за углом, он вошел в гостиницу, поинтересовался у приветливой регистраторши, не вернулся ли еще его сосед по номеру, узнал, что нет, не вернулся, и, получив ключ, поднялся наверх. В номере он первым делом вылил полторы бутылки водки в унитаз и спустил воду. Потом надел перчатки, пропитал водкой носовой платок и в течение четверти часа тщательно протирал им все, к чему прикасался или хотя бы теоретически мог прикоснуться, в том числе и обе водочные бутылки. По окончании этой работы в номере вообще не осталось отпечатков пальцев, не считая тех, что оставила в труднодоступных местах гостиничная обслуга, занимаясь уборкой или двигая мебель. Протертые водкой поверхности издавали соответствующий запах; Глеб прополоскал водкой рот, втер немного в волосы и кожу лица, забросил потемневший от грязи, влажный носовой платок в самый темный угол платяного шкафа, а потом сел за стол и, все еще не снимая перчаток, выкурил пару сигарет. Окурки он потушил прямо об стол, игнорируя стоявшую рядом пепельницу, и бросил на ковер. Затем разложил в художественном беспорядке бутылки — одну пустую, другую с остатками содержимого на дне — и наконец-то позволил себе снять перчатки.

Услышав, как поворачивается ручка входной двери, Глеб бросился лицом вниз на кровать и захрапел. Якушев вошел, постоял немного над тем, что казалось ему бесчувственным телом, а потом вслух обозвал Глеба свиньей (в его голосе наряду с вполне понятным отвращением звучали нотки превосходства, чуть ли не торжества), сплюнул и гордо удалился — надо полагать, в ресторан, наверстывать упущенное. Дверь он на этот раз запер снаружи, прихватив ключ с собой.

Услышав, как дважды щелкнул замок, Сиверов бесшумно вскочил с кровати и начал действовать — внешне неторопливо, а на самом деле с той продуманной быстротой, которая не допускает ни одного лишнего движения и неизменно оказывается намного эффективнее любой, даже самой лихорадочной, суеты. Он подобрал и спрятал в карман окурки, надел куртку, с отвращением натянул влажные, издающие резкий запах водки перчатки, выключил свет и подошел к окну. Окна в гостинице, к его огромному удовлетворению, уже успели заменить на пластиковые, что позволяло сэкономить массу времени, которое в противном случае пришлось бы потратить на возню с замазанными намертво присохшей краской шпингалетами и бумагой, которой на зиму заклеивают щели в рамах. Глеб открыл окно, выставил голову наружу и огляделся. Перед гостиницей, на его счастье, никого не оказалось; мимо проехала машина, разминулась со встречной и скрылась за углом. Глеб поднял с пола стоявшую наготове сумку со своими нехитрыми пожитками (не то чтобы они были ему чересчур дороги, но и оставлять их здешним ментам в качестве вещественных доказательств не хотелось), старательно прицелился и бросил ее в сугроб. Глеб подумал, не прыгнуть ли ему следом, но решил не рисковать. Третий этаж — пустяк, но под окном останутся слишком уж красноречивые следы, да и глаз вокруг предостаточно. Одно дело — упавшая откуда-то сверху сумка, и совсем другое — прыгающий из окна сорокалетний мужик…

Секунд тридцать он потратил на возню с замком: пятнадцать ушло на то, чтоб его открыть, и еще столько же — на то, чтобы закрыть. Никого не встретив, он прошел длинным коридором и спустился по лестнице на первый этаж. Приветливая регистраторша представляла собой серьезную проблему именно в силу своей приветливости и разговорчивости. Память у нее профессиональная, и она не прочь поболтать, ответить на вопросы — даже на вопросы постояльцев, не говоря уже о тех, которые задают хмурые; люди в милицейских мундирах…

Ему повезло: в фойе было полно народу, каких-то шумных, пестро одетых подростков. Было их человек двадцать. Задерганная дама средних лет, по виду учительница, держа в руках расползающуюся стопку каких-то перепутанных бумаг, пыталась одновременно общаться с регистраторшей и держать в узде это боевое подразделение гуннов. Гунны, надо понимать, приехали на экскурсию. Глеб не стал гадать, почему их не разместили в спортзале какой-нибудь школы, а просто, воспользовавшись ситуацией, незаметно проскользнул через холл и вышел на улицу.

Несмотря на близость весны, вместе с темнотой вернулся мороз. Ледяной воздух резал лицо, как скальпель хирурга, и Сиверов невольно вспомнил водителя «уазика», который подбросил их до города и жаловался, что из-за высокой влажности мороз в здешних краях переносится намного труднее, чем в других местах. Направляясь туда, где лежала в сугробе его сумка, Глеб озадаченно качал головой: они с Якушевым сошли с поезда сегодня утром, около восьми, а казалось, что с тех пор минула, самое меньшее, неделя.

Сумка была на месте. В принципе, Глеб не слишком расстроился бы, обнаружив, что ее уже кто-то успел приватизировать. Внутри не было ничего ценного, если, конечно, не считать бритвенного станка, подаренного ему Ириной. Мысленно произнеся это имя, Сиверов почувствовал прилив нежности и беспокойства и тут же, не задумываясь, автоматически возвел вокруг воспоминаний о жене непроницаемый барьер: время для грусти сейчас было, мягко говоря, не самое подходящее.

Он дошел до машины, сел в нее и, ничем не рискуя, перегнал «форд» поближе к гостинице. Здесь он затянул ручной тормоз, закурил и стал ждать. Двигатель он выключать не стал, чтобы не замерзнуть. Впрочем, долго ждать ему не пришлось: сигарета еще не успела догореть, когда перед гостиницей остановился автобус с закрытыми прочной металлической сеткой окнами и ветровым стеклом. Он понаблюдал, как из автобуса горохом сыплются вооруженные омоновцы, убедился, что их интересует именно гостиница, мысленно пожелал Сан Санычу всего наилучшего, отпустил ручник, включил передачу и покатил в сторону окраинного микрорайона Дубки — устраиваться на новом месте.

* * *

Ресторан, как и гостиничный номер, его приятно удивил. Он был чистенький, уютный, заново отделанный, с приветливой расторопной обслугой и, похоже, с неплохой кухней. Народу было немного; майор сделал заказ, закурил и откинулся в удобном кресле, благодушно озираясь по сторонам. Несмотря на безвременную кончину первого лица города, на эстраде распинался ансамбль — тоже, между прочим, вполне приличный, особенно для провинции, — и, ощупывая взглядом точеную фигурку молоденькой певички, Якушев пришел к выводу, что заправляет этим приятным местечком человек небедный и деловой, наподобие Зимина или кого-то еще из той же веселой компании.

Ему принесли коньяк. Официантка была молодая, маленькая, курносая и с чуть раскосыми глазами, явно из местных, на что указывал и ее смешной акцент, к которому Якушев никак не мог привыкнуть. Ее выкрашенные в платиновый цвет волосы пребывали в противоречии с темными густыми бровями, но улыбка у девчонки была премилая, а ножки, грудь и все прочее — выше всяких похвал. Якушев перебросился с ней парой-тройкой фраз; более длительной беседе мешали два обстоятельства: производимый ансамблем шум и голод, испытываемый майором и не позволяющий ему надолго задерживать человека, который должен принести еду. Впрочем, даже пары шутливых реплик Якушеву хватило, чтобы сделать вывод, что девчонка сговорчива и не откажется подняться в номер, чтобы заработать пару лишних сотен в дополнение к чаевым. Майор, как обычно, упустил из виду то обстоятельство, что к такому выводу он приходил всякий раз, побеседовав с незнакомой женщиной, и что в большинстве случаев вывод этот оказывался ошибочным. Разумеется, на свете полным-полно сговорчивых, жадных до денег девчонок, стремящихся подороже продать свое тело, пока оно не утратило остатки привлекательности. Но непрезентабельная внешность майора Якушева и его потасканный внешний вид могли вдохновить на такой подвиг разве что привокзальную проститутку, чего не склонный к самокритике Сан Саныч ни в какую не желал признавать.

Проводив официантку долгим взглядом, который даже не раздевал, а прямо-таки ввинчивался в самые аппетитные и интимные складки ее фигуры, Якушев крякнул и вплотную занялся коньяком. Пьяницей он не был, а тонким ценителем крепких напитков не являлся и подавно; с сибаритской медлительностью потягивая отдающее сивухой коричневое пойло, на бутылку с которым кто-то не постеснялся налепить пять звездочек, майор наслаждался заслуженным, как ему казалось, отдыхом.

На дне его бокала остался еще глоток той дряни, которую тут выдавали за коньяк, и он уже начал подумывать о том, чтобы заказать еще, когда в дверях обеденного зала появилась монументальная — что называется, ломом не убьешь — фигура. Человек почти двухметрового роста, одинаково широкий как в плечах, так и пониже спины, стоял, широко расставив ноги в высоких армейских башмаках и красноречиво положив правую ладонь на кобуру, которая была у него сдвинута на живот, как у эсэсовца. На человеке была темная униформа с нашивками, свидетельствующими о его принадлежности к славному российскому ОМОНу, и легкий черный бронежилет. Светлые волосы на массивном черепе были острижены коротким ежиком, на широком, изрытом оспинами лице с вдавленной переносицей не было ровным счетом никакого выражения, как не бывает его на дульном срезе пулемета или лобовой броне танка.

Из-за спины этого персонажа, профессиональная принадлежность которого была бы очевидна даже в том случае, если бы он ввалился в ресторан нагишом, без кобуры, нашивок и всего прочего, разбегались двумя быстрыми ручейками, беря зал в кольцо, вооруженные люди в черных масках. «А тут, оказывается, весело», — слегка напрягаясь, подумал Якушев. Паспорт на чужое имя у него был в полном порядке, но вот все остальное…

Клавишник ансамбля сфальшивил, певичка испуганно пискнула и замолчала, тарелки ударной установки лязгнули в последний раз.

— Всем оставаться на местах, — сказал в наступившей тишине стоявший в дверях художественный руководитель местного «маски-шоу». — Приготовить документы для проверки.

Голоса он не повышал, но слышно его было превосходно. Якушев наблюдал за ним с острым профессиональным интересом и невольным уважением: этот тип вполне внушительно смотрелся бы даже на пороге модного московского найт-клаба. Впрочем, уж в мордоворотах матушка-Русь сроду не испытывала недостатка. Эти славянские шкафы с куриными мозгами, по мнению майора Якушева, производились тысячелетиями, на протяжении которых мускульная сила была важнее ума; будучи, по сути, такой же тупиковой ветвью эволюции, как динозавры, они, как и древние ящеры, впечатляли своей мощью.

Еще майор думал о том, что здесь, в глубинке, ОМОН действует как-то уж очень деликатно. В Москве все посетители шалмана давным-давно лежали бы мордами в пол… Хотя, с другой стороны, это ведь не молодежная дискотека, где практически в открытую торгуют наркотиками, а гостиничный ресторан, куда спускаются поужинать командировочные. Других-то приезжих в эту дыру калачом не заманишь… Тогда какого дьявола вообще сюда вперся ОМОН? Ищут кого-нибудь? Вполне возможно. У них ведь мэр коньки отбросил, причем при обстоятельствах, вызывающих у начальника милиции Журавлева подозрения самого мрачного свойства…

Пока майор размышлял, рука его, действуя сама по себе, залезла во внутренний карман пиджака и выложила на скатерть паспорт. С ОМОНом шутить не следует, будь ты хоть генералом ФСБ. Чувства юмора у этих ребят нет вообще, по крайней мере на работе, а дерутся они хорошо. Причем, что характерно, сначала врежут, а уж потом начинают выяснять, что ты за птица…

Высокая фигура, пахнущая сукном, ременной кожей и оружейной смазкой, возникла рядом с его столиком, придерживая одной рукой висящий на боку автомат. Майор отставил недопитый бокал и подал паспорт, предупредительно открыв его на странице с фотографией. Поблескивающие в прорезях трикотажной маски глаза внимательно изучили документ, несколько раз переместившись с фотографии на лицо Якушева и обратно.

— Гражданин Вахрушев?..

— Александр Александрович, — сказал Якушев, подхватив красноречиво повисший в воздухе конец фразы.

— Придется пройти, — сказал омоновец, преспокойно пряча майорский паспорт куда-то под бронежилет.

— А в чем, собственно, дело? — спросил майор, хотя знал, что задавать омоновцам вопросы — занятие не только бесполезное, но и опасное для здоровья.

— Вам помочь? — как и следовало ожидать, вопросом на вопрос ответил человек в маске.

— Не стоит, — отказался майор. — Уж лучше я как-нибудь сам…

Несмотря на это заявление, когда Якушев встал из-за стола, омоновец крепко взял его за руку выше локтя и не отпускал, пока под взглядами всех присутствующих они не пересекли обеденный зал. В вестибюле майора весьма бесцеремонно обыскали — ноги шире плеч, поднятые руки упираются в стенку, корпус сильно наклонен вперед. Быстро, профессионально его ощупали с головы до пят. Висевшая под мышкой у майора «беретта» была встречена чьим-то одобрительным возгласом, который сопровождался несильным, но очень болезненным ударом по майорским почкам.

— Я майор ФСБ! — понимая, что все пропало, пискнул неравнодушный к состоянию своих внутренних органов Якушев.

— Разберемся, что ты за майор, — пообещали ему с оттенком недоверия и угрозы.

Несмотря на отчаяние, в котором он пребывал (ну надо же было так глупо вляпаться!), Якушев заметил, что, кроме него, в вестибюль никого не вывели. Пока длился обыск, омоновцы успели покинуть обеденный зал. По всему выходило, что догадка майора была верна: они искали какое-то конкретное лицо и, судя по всему, уже его нашли. Этим лицом был он, майор Якушев.

Тут было о чем подумать. В возможность утечки информации о характере его задания майор по-прежнему не верил. Тогда получалось, что местные менты просто искали на всякий случай козла отпущения, на которого можно повесить смерть Губарева, если выдвинутая ими липовая версия о столкновении с ЛЭП не пройдет. Шагая в наручниках к омоновскому автобусу, Якушев начал прямо на ходу анализировать ситуацию.

Все, конечно, погано, но исправимо. Да, ему придется засветиться в качестве офицера ФСБ, чтобы не угодить на нары. Но как только его выпустят — а произойдет это сразу же по установлении его личности, — он свяжется с Прохоровым и обо всем ему доложит. В восторг этот доклад Павла Петровича, конечно, не приведет, но деваться будет некуда, и он примет меры. Один-два звонка, и инцидент будет исчерпан: о майоре Якушеве просто забудут, как будто он вообще никогда не попадал в поле зрения правоохранительных органов этой игрушечной республики. Даже Журавлев забудет, потому что ему прикажут, хотя уж кому-кому, а ему о Якушеве забывать не следовало бы… Великая все-таки сила — «профсоюз»! Кто работает на него, тому нечего опасаться, а кто пытается ему противостоять — просто дурак, причем из тех, что долго не живут…

Воодушевленный этими мыслями (о судьбе генерала Скорикова, который как раз был активным участником «профсоюзного» движения и именно через это активное участие отдал богу душу, Якушев, конечно, вспомнил, но тут же постарался забыть), он коршуном налетел на командира омоновцев, как только тот вслед за ним вошел в автобус. Поскольку в числе изъятых у задержанного вещей обнаружилось удостоверение офицера ФСБ, заточение Якушева продлилось ровно столько времени, сколько потребовалось омоновцу на уяснение этого простого факта. После чего автобус был остановлен, а Якушев с подобающими извинениями освобожден от наручников и выпушен на волю. От предложения подбросить его обратно к гостинице он отказался, благо автобус успел проехать от силы полтора квартала. Прощаясь с командиром ОМОНа, майор с некоторым удивлением заметил, что тот выглядит вполне довольным, как будто это не от него только что ускользнула, напоследок обозвав его болваном, законная, казалось бы, добыча.

Это было так странно, что Якушев ломал голову над этим всю обратную дорогу. Дойдя до гостиничного крыльца, он решил, что это ему просто почудилось, и выкинул из головы. Он решил подняться в номер, посмотреть, как там его подопечный, и только после этого позвонить генералу Прохорову.

Наверху его поджидал очередной сюрприз — ясное дело, неприятный. В номере царил дикий разгром, оставляемый, как правило, только раздосадованными ментами, которые проводят обыск и никак не могут найти искомое. Все постели были перевернуты и сброшены на пол, содержимое дорожной сумки Якушева разбросано по всей комнате, на белой рубашке красовался серо-коричневый отпечаток подошвы примерно сорок шестого — сорок седьмого размера, привезенный из Москвы блок сигарет бесследно исчез, а очки для чтения, которые Якушев, по-детски стесняясь своей близорукости, надевал лишь тогда, когда его никто не мог в них увидеть, растоптанные в лепешку, лежали у самого входа.

Но хуже всего было другое: Слепой исчез тоже. Исчез он сам, исчезла его сумка, и даже оставленная им на полу тара из-под вылаканной водки исчезла без следа, как будто этот наемник майору Якушеву просто приснился.

Учитывая состояние, в котором майор оставил своего подопечного, уходя в ресторан, можно было не сомневаться, что в данный момент он пребывает в милицейском обезьяннике. На какое-то время майора одолели сомнения: если Слепой в ментовке, куда подевались бутылки? Их исчезновение имело бы смысл, если бы кто-то интересовался отпечатками пальцев человека, который из них пил. Но если обладатель упомянутых отпечатков сидит за решеткой и находится в полном твоем распоряжении вместе со всеми своими пальцами, какой смысл уносить из номера бутылки? Разве что в надежде обнаружить на них заодно и отпечатки пальцев соседа… Или кто-то из проводивших обыск ментов параллельно с выполнением служебных обязанностей промышляет сдачей стеклотары?

Но Якушеву в данный момент было не до решения логических задач. Грязно выругавшись, он отшвырнул ногой лежавший на боку посреди комнаты стул, присел на краешек разоренной кровати и, вынув из кармана мобильный телефон, стал звонить генералу Прохорову.

Глава 15

Сине-белая милицейская «Волга» с мигалкой на крыше стояла на обочине. Издалека завидев ее, водители предусмотрительно сбрасывали скорость, а проехав мимо, моргали фарами встречным машинам, предупреждая о милицейской засаде. То обстоятельство, что сотрудника ГИБДД с радаром нигде не было видно, ничего не значило: сейчас нет, а через минуту выскочит, как чертик из табакерки, и начнется… Короче, береженого Бог бережет.

Из-за поворота показался идущий на большой скорости «мерседес» — широкий, длинный, приземистый, с включенными, несмотря на хорошую видимость, фарами. Плавно снизив скорость, он свернул к обочине и остановился в метре от милицейской машины. Водитель, в силу укоренившейся в давние времена привычки продолжавший щеголять в кожаной куртке, выскочил наружу, быстро, профессионально огляделся по сторонам и только после этого распахнул заднюю дверь. Подполковник Журавлев, который сидел за рулем «Волги» и наблюдал за этой процедурой в зеркало заднего вида, подождал, пока Зимин выберется наружу, и только после этого тоже открыл дверь. Раскраска раскраской, погоны погонами, а Зяму по-прежнему окружают закаленные в стычках с конкурентами, совершенно отмороженные быки, у которых вместо мозгов одни рефлексы. Покажется ему, что хозяину угрожает опасность, он и пальнет. Как стреляет охрана Зимина, Журавлев знал не понаслышке; вероятность того, что водитель «мерседеса» выстрелит в него, начальника городской милиции, была ничтожно мала, но она сохранялась, и подполковник не собирался давать этим бандитам шанс даже случайно попортить ему эпителий. Поэтому, прежде чем высунуться наружу, он сделал небольшую паузу, держа дверь открытой. Водитель, сволочь такая, смотрел на отрытую дверь без всякого выражения, держа правую руку за лацканом куртки, пока Зимин не положил ему ладонь на плечо и не подтолкнул в сторону машины. Но и тогда этот пес не сел, как ему было велено, за руль, а лишь сделал вид, что собирается сесть — взялся одной рукой за верхний край дверцы, а другой за крышу, слегка пригнулся да так и остался стоять, благо хозяин уже прошел мимо и не видел, что творится у него за спиной.

Журавлев выбрался из машины, кивнул Зимину, а водителю крикнул:

— Цел будет твой шеф! Спрячься ты от греха, пока я тебя не упрятал!

Он махнул Зяме рукой, приглашая того в свою машину. Зимин, к счастью, не стал артачиться и спокойно уселся на переднее сиденье.

— Чем у тебя тут воняет? — недовольно вертя носом, вопросил он, когда подполковник втиснулся за руль и захлопнул дверь. — Навоз вы курите, что ли?

— Хрен, завернутый в газету, заменяет сигарету, — рассеянно сообщил ему Журавлев, вынимая из кармана пачку «Тройки».

Покосившись на эту пачку, Зимин поспешно выдернул откуда-то из-под пальто длинную тонкую сигару, прикурил от бензиновой зажигалки и только после этого дал огня подполковнику. Журавлев на палец опустил стекло, чтобы вытягивало дым, и глубоко, нервно затянулся. В зеркале заднего вида маячил водитель Зимина, который так и не сел за руль, а, поставив торчком воротник куртки, растопырив руки и ежась на пронизывающем насквозь ветру, прохаживался взад-вперед вдоль забрызганного слякотью борта «мерседеса».

Пролетающие мимо машины теперь не снижали скорость: обитающий в придорожных кустах сине-белый хищник уже поймал жирную добычу, и, пока он ее потрошил, остальная дичь могла его не опасаться. Так, по крайней мере, это выглядело со стороны, и проезжающие водители наверняка сочувственно и вместе с тем злорадно улыбались при виде этой картины: огромный черный «мерин», сиротливо приткнувшийся позади милицейской «Волги». Сочувствие относилось к собрату-водителю, угодившему в лапы дорожного патруля, а злорадство — к ворюге, разбогатевшему за чужой счет и свысока плюющему на все законы, в том числе и на правила дорожного движения. Вот и пойми ее, загадочную русскую душу! Ведь и сочувствие их, и злорадство адресованы одному и тому же человеку…

— Ты что, не мог нормальную машину взять? — вторя его мыслям, проворчал Зимин. — Замучили уже фарами мигать, не дорога, а какая-то дискотека с цветомузыкой…

— Не о том волнуешься, — сказал ему Журавлев.

— Вот как? — Зимин тяжело завозился на сиденье, садясь вполоборота к подполковнику. — Узнал что-нибудь?

— Да тут и узнавать нечего, — сказал начальник милиции. — Проверили у одного из них документы, а он — майор ФСБ…

— Ну?! — поразился Зимин. — А второй?

— Второй, надо думать, тоже.

— Что значит «надо думать»?

— А то и значит! Свалил он, ясно? Как и не было… И в номере все отпечатки пальцев стерты — везде, даже в сортире. Намочил носовой платок водкой, чтоб наверняка, и стер. Вот и кумекай, зачем он к тебе приходил, этот твой лесопромышленник. Учти, если что, я с тобой незнаком.

— Угу, — рассеянно отозвался Зимин, морща простиравшийся до самого затылка лоб. — Естественно, а то как же… Только учти, мент, этот номер у тебя не пройдет. Не знаю, чем я им не угодил, не знаю, что им тут надо, а вот зачем он ко мне в кабинет вперся — таки да, знаю. Вот, гляди.

Он полез в карман и протянул Журавлеву на открытой ладони крошечный металлический предмет, похожий на батарейку от наручных часов. Журавлев испуганно отпрянул, с первого взгляда узнав передающий микрофон.

— Не шарахайся, — успокоил его Зимин. — Раньше надо было шарахаться, а теперь чего уж…

Приглядевшись, подполковник слегка расслабился. Микрофон выглядел так, словно по нему сильно ударили молотком. Заметив, что ему полегчало, Зимин усмехнулся. Он никак не мог взять в толк, как такое чучело дослужилось до подполковника и, более того, стало начальником милиции. Неужто во всей республике не нашлось мента, способного сложить два и два так, чтоб в итоге получилось четыре, а не семь с четвертью?!

— Полез это я вчера в карман зажигалку искать, — продолжал он с той самой смесью сочувствия и злорадства, которую испытывали водители проезжавших мимо машин при виде его будто бы плененного «мерседеса», — а там вот эта хреновина. А под столом — еще одна. Ту он присобачил, пока мы разговаривали, а эту подбросил, когда карту смотрели. Смекаешь, к чему я клоню? Наш с тобой вчерашний разговор у тебя в кабинете он до последнего словечка слышал, так что объяснять, с кем знаком, а кого впервые видишь, ты, мент, будешь прокурору.

Последнюю фразу можно было не произносить: Журавлев уже и так все понял, о чем свидетельствовала его позеленевшая, вытянувшаяся физиономия с вытаращенными от ужаса глазами.

— Что, начальник, несладко? — подлил масла в огонь жестокосердный Зяма. — Думал ли ты когда-нибудь, кто конец твоей карьеры будет таким бесславным, а главное, скорым? Вот они… как его… злонравия достойные плоды! А ты говоришь — давай по телефону, давай по телефону… Откуда ты знаешь, что твой телефон не слушают?

— Что же делать? — по-бабьи всплеснув руками, пролепетал совершенно деморализованный подполковник. — Делать-то что теперь?

— Снять штаны и бегать, — предложил Зимин. — Думать надо, начальник! Больше думать и меньше пить, а то распустил язык…

Он посмотрел на Журавлева и понял, что думать тот не будет — по крайней мере, сейчас, когда его мыслительные способности парализованы ужасом. Зимину и самому было несладко, но первый шок он уже пережил, головы не потерял и мог размышлять. Этим он и занялся — вслух, потому что так было легче выстраивать логические цепочки без повторов, не зацикливаясь на какой-нибудь ерунде.

— По линии ФСБ за мной ничего не числится, — сообщил он Журавлеву. — Да за мной давно уже вообще ничего такого не числится. Кому об этом знать, как не тебе…

— Ну?

Реплика была бессмысленная, но Зимина порадовало уже то, что подполковник следит за ходом его размышлений.

— Если бы они копали под тебя, — продолжал Зяма, — то вряд ли стали бы это делать через меня. Как в песне поется: ты мне не друг и не родственник, ты мне заклятый враг… И что это за прикрытие такое — лесоразработки? Нет, начальник, мы с тобой их не интересуем. А интересует их, если хочешь знать мое мнение, квадрат Б-7…

Он сделал многозначительную паузу, но Журавлев лишь поморгал глазами и тупо повторил:

— Ну?

— Что-то там есть, в этом квадрате, — приняв окончательное решение объединиться перед лицом общей угрозы, напрямик заявил Зяма. — Что именно, они и сами не знают, иначе не стали бы затевать эту бодягу с лесоповалом. Может, даже твои пришельцы, в конце-то концов…

На этот раз упоминание о пришельцах вызвало у Журавлева не вспышку раздражения, а всего-навсего бледное подобие болезненной улыбки.

— Это вряд ли, — больным голосом произнес он, с сомнением качая головой.

— Да почему же?! Ты телевизор смотришь? Там прямо говорят: да, были аварийные посадки НЛО. И у нас были, и у американцев, и черт его знает где еще. Даже кинохронику показывали: советские ученые исследуют место аварии инопланетного космического корабля. Правда, грош цена такой кинохронике: лес видно, снег видно, солдат с автоматами видно, ученых тоже видно, а что они там на самом деле исследуют — ни хрена не видать… Так, может, и у нас тут прямо под боком тарелочка в болоте завязла?

— Хрень собачья, — без особой уверенности объявил слегка оклемавшийся подполковник. — Дался вам всем этот квадрат! Ну, вот ты, к примеру. Чего, скажи на милость, тебе не хватает? Чего тебе спокойно не живется? Тарелочка… На кой ляд она тебе сдалась, тарелочка твоя?!

— Ну, ты валенок, — сказал Зимин. — Тарелочка — это ж миллиарды баксов! Новые технологии, сплавы… Одни эксклюзивные интервью чего стоят!

— Размечтался, — заметил Журавлев.

— Ну ясно, мы не в Америке. Но неужто Родина за такую находку мне «спасибо» не скажет?

— Знаешь, сколько это «спасибо» весит? Девять граммов!

— Тоже правильно, — вздохнул Зимин. — Да нет, насчет тарелочки я, конечно, пошутил. Ты всем уже который год мозги керосинишь своими пришельцами, вот я от Тебя эту заразу и подхватил. Но что-то там есть, зуб даю!

— Откуда ты знаешь?

Некоторое время Зимин разглядывал его, по-птичьи склонив голову набок, явно взвешивая «за» и «против». Откровенничать с кем бы то ни было, особенно с ментами, он не привык, но случай был особый.

— От Губы, — признался он. — Он однажды по пьяни проболтался: Сенатор, мол, сильно интересуется квадратом Б-7, что-то там есть, в этом квадрате, что у него прямо дым из ноздрей… Мы тогда здорово набрались, — доверительно сообщил он, — прямо-таки до поросячьего визга. Губа, тот вообще был в отключке, наутро ничего не помнил, а потом все удивлялся, откуда мы с Костылем про этот квадрат узнали… Ну, теперь ты, — сказал он, немного помолчав.

— Что — я? — агрессивно переспросил подполковник.

— Откровенность за откровенность, — объяснил Зимин. — Колись, что тебе про этот квадрат известно. Учти, — добавил он, видя, что Журавлев не торопится открывать карты, — мы с тобой теперь в одной лодке. Мало ли что эти москвичи сюда не за нами приехали! Ты хоть помнишь, что вчера у себя в кабинете плел? А? То-то! Знаешь, как это называется? Сокрытие преступления. Да какого! Мэра укокошили, а начальник милиции хоронит прямые улики и делает удивленные глаза: несчастный, мол, случай… А в соучастники теракта не хочешь? Им-то что? Им, сам знаешь, лишняя палка в отчетности не помешает. Срубят мимоходом, да не одну, а сразу две: и нечистого на руку бизнесмена к ногтю взяли, и оборотня в погонах вычислили. Им — премия, а нам — пишите письма, сушите сухари. Так что свое умение глазки строить ты для следователя побереги. Мы с тобой сейчас на развилке: одна дорога — к дальнейшему процветанию, другая — в волчью яму… Тебе куда больше хочется — к процветанию или в яму?

Сигара у него догорела до самых пальцев. Зяма по привычке зашарил рукой по подлокотнику, отыскивая, надо полагать, кнопку электрического стеклоподъемника, не нашел, вспомнил, где находится, и с недовольной миной завертел архаичную никелированную ручку. Выбросив в окошко окурок, он поднял стекло, повернулся к Журавлеву и, в свою очередь, спросил:

— Ну?..

— Ну что «ну»? — вздохнув, сказал подполковник. — На самом-то деле ничего я про этот гребаный квадрат не знаю. Ей-богу, ничего! — истово повторил он, увидев появившееся на лице Зимина недоверчивое, скептическое выражение. — Знаю только, что соваться туда нельзя. Никому нельзя — ни тебе, ни мне, ни Губе, ни командующему Приволжским военным округом, ни Сенатору, никому.

— И откуда ж ты это знаешь?

— Года три — три с половиной назад, — морщась, явно через силу заговорил Журавлев, — приехала к нам в отдел проверка из Москвы, из министерства. Я тогда еще в капитанах ходил, если ты помнишь…

Зимин почесал лысое темечко. Действительно, еще три-четыре года назад Журавлев служил оперуполномоченным в чине капитана и даже не помышлял о карьерном росте — взашей из органов не гонят, и на том спасибо. Теперь об этом все как-то забыли, но тогда, если б кто-то сказал Василию Николаевичу, что сильно пьющий опер Журавлик вскоре возглавит городскую милицию, Зяма хохотал бы до упаду. Интересная все-таки штука человеческая натура! Ко всему человек привыкает, все терпит. А к чему привык, то и хорошо…

— И вот сижу я как-то в кабинете, — продолжал Журавлев, — протоколы в пожарном порядке подшиваю, и заходит ко мне проверяющий…

— Фамилию помнишь?

— А то он мне представлялся… Полковник и полковник. Станет он перед капитанишкой отчитываться, как его фамилия.

— Так, может, это пришелец был? Мало ли кто полковничий китель надеть может!

— Да пошел ты… Ты слушать хотел? Вот и слушай, покуда я не передумал с тобой откровенничать… Короче, он мне и говорит: говно, говорит, твое дело, капитан, никогда ты не станешь майором, а по итогам проверки с тебя и капитанские погоны содрать полагалось бы. Но выход, говорит, имеется. Надо, говорит, заняться распространением кое-каких слухов. Неважно, говорит, каких, сам придумаешь, но слухи эти должны касаться квадрата Б-7 — дескать, ходить туда нельзя, не то леший с кикиморой заберут. Дело, говорит, нехитрое, зато цена вопроса тебе понравится. Станешь, говорит, как я, полковником, и все здешние менты тебе честь отдавать будут.

— И ты поверил? — изумился Зимин, в который раз усомнившись в существовании пределов человеческой глупости.

— Не то чтобы поверил, — вздохнул подполковник, — но увольнение из органов мне тогда действительно светило. Тут за соломинку схватишься! И потом, это ведь не так просто было, как я тебе тут пересказываю…

— Можешь не объяснять, — понимающе кивнул Зимин, — знаю я ваши ментовские замашки. Ни слова в простоте, все с подходцем. Что ни слово — червячок, а в червячке крючок…

— Ну вот. Поверил я там или не поверил, а только по итогам проверки мне вместо увольнения — бац! — очередное звание и повышение по службе. И — звоночек по телефону: ну, мол, как, майор, не передумал? Ну, я и говорю; никак нет, говорю, не передумал!

— То-то же я смотрю, — задумчиво произнес Зимин, — что ты в собственные байки про пришельцев не очень-то веришь… А поумнее ты ничего не мог придумать?

Вопрос был пустячный, а ответ — очевидный: нет, не мог: нечем было, вот и не придумал.

Журавлев, тем не менее, ответил.

— А что я мог придумать? — сказал он с тоской. — Про склады оружия да про золото партии безнаказанно могут только старухи на рынке болтать. А если такое говорит начальник милиции, это уже не сплетня, а информация, поступившая от официального лица. Улавливаешь разницу? Скажу я, к примеру, что в лесу под городом тонна героина спрятана, тут меня и спросят: так чего ж ты сидишь? В лес иди, находи тайник, устанавливай наблюдение, отлавливай наркомафию…

— Тоже верно, — согласился Зимин. — Только я все равно не понимаю, при чем тут какой-то милицейский полковник из Москвы. Выходит, то, что там, в лесу, спрятано, — ментовское хозяйство?

— Тут тоже все не так просто, — сказал Журавлев. — Со мной говорил полковник милиции, потому что я сам — мент. Проверяющий из министерства зашел в кабинет к оперуполномоченному — что тут такого? Нормальное явление, никому и в голову не придет что-то такое заподозрить. А кто ему это поручил — вопрос. Думаю, он и сам не знал, что это за квадрат Б-7, и даже на карте его в глаза не видел. Просто кто-то позвонил его начальнику и попросил уладить один вопрос, а начальник вызвал его и дал поручение. А позвонить могли откуда угодно — хоть из ФСБ, хоть из Росаэрокосмоса, хоть из Кремля. Поэтому я вам, дуракам, все время и толкую: ну не лезьте вы в этот квадрат!

— Давно бы так и сказал. Пожалуй, ты прав: соваться туда — сильно себя не любить, — изрядно покривив душой, сказал Зимин. Он уже прикидывал, как бы извлечь выгоду из полученной от Журавлева информации. — Ладно, с этим разобрались. С москвичами-то что делать? Надо что-то решать, пока они за нас не решили.

— Надо подумать, — ответил Журавлев.

Прозвучало это как отговорка; с таким же успехом подполковник мог просто попросить, чтобы от него отстали. Уловив эту интонацию, Зимин тяжело усмехнулся.

— Думай, начальник, думай, — веско сказал он. — Только думай быстро, а то, пока соберешься подумать, думать уже будет не о чем. И нечем.

Сказав так, он распахнул дверцу и полез из машины. Водитель помог ему усесться на заднее сиденье «мерседеса», и вскоре подполковник остался на дороге один. Некоторое время он честно старался последовать совету Зямы и обдумать ситуацию, а потом выругался сквозь зубы, запустил капризный движок и на опасной скорости погнал машину в сторону города.

* * *

Конспиративная квартира местного УФСБ, предоставленная в распоряжение майора Якушева здешним резидентом генерала Прохорова, оказалась небольшой, чистенькой и неплохо обставленной. Правда, единственная комната напоминала не кабинет и не гостиную — пусть даже такую, в которой, не имея других комнат, хозяева спят по ночам, — а вот именно спальню. Большую ее часть занимала просторная двуспальная кровать, на которой при желании можно было заночевать и впятером, с мягчайшим, упруго пружинящим матрасом, накрытая розовым шелковым покрывалом. Обои здесь были красного цвета, бар ломился от выпивки, повсюду торчали оплывшие витые свечки; в уголке одного из стоявших по бокам низкого столика со стеклянной крышкой мягких кресел майор нашел забытую кем-то рюмку со следами губной помады, а в пустом ящике прикроватной тумбочки обнаружился вскрытый пакетик из глянцевого картона с изображением обнаженной грудастой красотки, внутри которого скучал, дожидаясь своего часа, одинокий презерватив. Словом, квартирка здорово напоминала притон, да и пахло тут, как в борделе; осмотревшись, Якушев сразу понял, почему агент мялся и розовел ушами, отдавая ему ключ от этого уютного местечка. Что ж, все мы не без греха; в конце концов, Якушеву была нужна только надежная крыша над головой, и привередничать ему не приходилось. А что до слабостей личного состава, так пускай об этом болит голова у здешнего начальства. И потом, бабы — это слабость простительная, происходящая прямиком из естественных, природных свойств человеческой натуры. Уж лучше бабы, чем какой-нибудь героин…

На кухне из продуктов удалось обнаружить только кофе двух сортов и вскрытую, частично съеденную шоколадку, уже покрывшуюся характерным беловатым налетом. Шоколадку Якушев съел, а кофе трогать не стал, поскольку не жаловал этот напиток. Есть хотелось по-прежнему; вспомнив, что по дороге сюда видел на углу гастроном, майор натянул куртку, проверил, на месте ли бумажник, и вышел из квартиры. Прогулка заняла двадцать минут; по истечении этого срока Якушев вернулся, навьюченный двумя полиэтиленовыми пакетами, которые едва не лопались от свертков с продуктами. Майор запасся едой впрок: он, грешным делом, любил поесть, да и провести в этом любовном гнездышке ему предстояло не одну ночь. Разложив пакеты по местам, он занялся приготовлением ужина, а потом съел его в гордом одиночестве, запив примерно стаканом хорошей водки, которая, как и положено водке, обнаружилась не в баре, а в холодильнике.

Так прошел первый вечер. За ним последовали другие, числом десять, похожие друг на друга, как единоутробные близнецы: майор возвращался в квартиру, съедал собственноручно приготовленный обильный ужин, немного выпивал, коротал часок-другой перед телевизором и ложился в благоухающую смесью множества разных духов постель, помнящую страстное мычание распаленных чекистов, гортанные вскрики старательно имитирующих бурный оргазм шлюх, а может быть, и слезы шантажом завлеченных сюда примерных жен и клюнувших на предложение прокатиться школьниц.

Исторический телефонный разговор с генералом Прохоровым не шел у него из головы даже по ночам, во сне, превращая сновидения бравого майора в запутанные кошмары. В этих кошмарах он гонялся за Слепым по каким-то сырым, мрачным катакомбам — гонялся лишь затем, чтобы обнаружить, что на самом деле это не он гонится за Слепым, а, наоборот, Слепой преследует его, держа наперевес многоствольный авиационный пулемет Фирсы «Дженерал Электрик», вроде того, с которым так ловко управлялся губернатор штата Калифорния в фильме про Терминатора. И всякий раз, когда майор во сне принимал вполне понятное решение отстреливаться до последнего патрона, в руке у него вместо пистолета оказывалась какая-нибудь пакость — то пластмассовый детский пугач, то сарделька (которая, помнится, немедленно преобразовалась в вялый мужской член впечатляющих размеров), то пивная кружка, которую Якушев держал, как пистолет, продев указательный палец в ручку, как в предохранительную скобу… Он просыпался в холодном поту, со сведенными судорогой ступнями и долго массировал их, понемногу приходя в себя от пережитого только что страха смерти.

Во время телефонного разговора майор получил недвусмысленный приказ наплевать на все и в самую первую очередь ликвидировать Слепого. Генерал Прохоров не слушал возражений: он почему-то был уверен, что наемник по-прежнему где-то здесь, в городе, и забрал себе в голову в одиночку взять штурмом объект «Барсучья нора», чтобы завладеть его содержимым. Якушев никак не мог с этим согласиться: даже не зная наверняка, как охраняется «Барсучья нора», об этом можно было догадаться. Попытка проникнуть на объект была равносильна самоубийству; кроме того, чтобы так рисковать, наемник должен был очень хорошо представлять себе, за чем охотится. А откуда ему было это знать? Но даже если покойный Потапчук поделился с ним полученной от Скорикова информацией, нужно совсем не иметь инстинкта самосохранения, чтобы решиться на такое дело. Нет, его наверняка давно уже и след простыл. Синица в руках лучше журавля в небе; имея на руках, гонорар за ликвидацию Потапчука и щедрый аванс за предстоящую работу, ускользнув из-под бдительного надзора Якушева и получив таким образом полную свободу передвижений, Слепой наверняка рванул когти и где-то залег на дно. Якушев был в этом уверен, и результаты предпринятых им поисков только укрепляли его в этой уверенности, поскольку до сих пор оставались нулевыми.

Но приказ оставался в силе: сначала убрать Слепого, а уже потом — всех остальных. Якушев следовал этому приказу, хотя и считал его бессмысленным. Похоже, Павел Петрович сильно переоценивал профессионализм наемника. Слово «маразм», то и дело приходившее Якушеву на ум, когда он размышлял на эти темы, майор старательно гнал от себя и, конечно же, даже оставаясь наедине с собой, никогда не произносил его вслух: он не сомневался, что квартира буквально напичкана следящей и записывающей аппаратурой. Кроме того, он допускал, что этот пресловутый приказ продиктован вовсе не глупостью или маразмом, а вошедшей в поговорки и легенды интуицией генерал-лейтенанта Прохорова, благодаря которой тот, несомненно, и стал генералом, а не кончил, как многие его коллеги, начальником службы безопасности какого-нибудь занюханного банка.

Продолжая поиски Слепого, майор между делом готовился к тому моменту, когда генералу надоест валять дурака и он, отменив предыдущий приказ, распорядится приступить к запланированным ранее ликвидациям. Расписание Зимина и Журавлева Якушев знал по минутам и не уставал вносить в него все новые уточнения. Прослушивание телефонов начальника милиции больше ничего не давало: подполковник, судя по всему, опомнился и сообразил, что обсуждать важные дела по телефону не следует. Майор изучил все подходы к потенциальным жертвам и полагал, что может убрать их в любой момент. Но Прохоров все медлил, и поторопить его не было никакой возможности: помимо всего прочего, генерал запретил Якушеву звонить ему без крайней нужды.

Сегодня, около часа назад, майору позвонил резидент и договорился о встрече. Тон у него был многозначительный; слушая его, можно было подумать, что он действительно располагает важной информацией. Склонный к мизантропии Якушев недолюбливал этого скользкого типа, но встретиться согласился: со всей этой бодягой надо было поскорее кончать, если он не хотел провести здесь остаток жизни, охотясь за призраком.

Чтобы не терять даром время, Якушев решил не отступать от правил и приготовить ужин. Он вскипятил воду в эмалированной кастрюле, подсолил, высыпал туда содержимое пачки с магазинными пельменями, помешал, чтоб не слиплись, и приступил к приготовлению фирменного салата, носившего у него красноречивое кодовое название «Мизантроп». Рецепт приготовления данного блюда был прост, как все гениальное: накрошив в миску репчатого лука, майор заливал его уксусом, подсолнечным маслом и соевым соусом, который можно было при желании заменить обыкновенной солью. Получалось быстро и вкусно — для тех, разумеется, кому по нраву маринованный лук. А что окружающие потом воротят от тебя нос, так это их проблема. Недаром ведь салат носит такое название!

Агент где-то застрял. Якушев успел без спешки употребить пельмени с луковым салатом и даже помыть посуду, а его все не было. Майор вышел в комнату и опустился в кресло перед телевизором. Показывали, как обычно, всякую чепуху; взгляд Якушева периодически отрывался от экрана, останавливаясь то на полке с DVD-дисками, по преимуществу заполненными порнографическими записями, то на баре, сквозь стеклянную дверцу которого соблазнительно поблескивали многочисленные бутылки. Да, тут можно было со вкусом провести время, и Якушев уже не в первый раз дал себе слово сразу же по окончании работы попросить агента, с которым сотрудничал, организовать для него приятный вечерок. Наверняка к этой уютной квартирке прилагается штат длинноногих телок, умеющих становиться в разные позиции…

Наконец из прихожей донеслось мелодичное побрякивание дверного звонка. Якушев встал, достал из висевшей на спинке кресла кобуры пистолет, снял его с предохранителя, взвел курок и пошел открывать. На вопрос «Кто?» из-за двери послышался голос агента; Якушев осторожно выглянул в глазок, отпер дверь и отступил в сторону, держа пистолет наготове. Нервы у него в последнее время что-то совсем расходились; умом понимая, что Слепой, вероятнее всего, находится уже в тысячах километров от этого места, майор тем не менее все время ждал меткой пули из-за угла. Виноваты в этом, наверное, были мучившие его ночные кошмары; впрочем, и они, и одолевавшее майора в периоды бодрствования беспокойство могли быть вызваны проблесками интуиции, которой он тоже не был лишен. Словом, береженого Бог бережет; лучше показаться кому-то смешным и странным, отперев дверь с пистолетом в руке, чем сдохнуть в этой норе, пахнущей, как вагина…

Агент вошел, с полным пониманием посмотрел на пистолет и даже слегка приподнял руки, показывая, что они пусты. Якушев протолкнул его в глубь тесной прихожей и все так же, с пистолетом наготове, выглянул наружу. Убедившись, что на лестничной площадке больше никого нет, он закрыл и запер дверь и только после этого снял пистолет с боевого взвода и поставил на предохранитель.

Агент тем временем успел снять и повесить на вешалку пальто, на плечах которого темнели круглые следы упавших сверху капель: в последние дни заметно потеплело, и с крыш текло даже после захода солнца. Сегодня, где-то около полудня, Якушев едва успел увернуться от рухнувшей с высоты четвертого этажа глыбы рыхлого, подтаявшего снега, которая долго сползала по скату крыши, а потом еще дольше висела на самом краю, дожидаясь его.

— Весна, — заметив, куда он смотрит, сказал агент. — Благодать! На улице теплынь, на реке лед тронулся… Скоро лето, майор!

— До лета еще дожить надо, — засовывая громоздкую «беретту» в карман брюк и вслед за гостем проходя в комнату, проворчал Якушев. — Садись, закуривай. Выпьешь?

— Не откажусь, — падая в кресло, заявил агент. — Тем более что повод имеется.

— Вот как? — открывая бар, с сомнением произнес Якушев.

Агент был почти двухметровым блондином с мужественными чертами лица, широченными плечами и узкими бедрами. Бабы по нему наверняка сохли — недаром ведь он превратил конспиративную квартиру в дом свиданий, — а для Якушева его неотразимая внешность служила дополнительным поводом для неприязни. Сам не отличаясь внешней привлекательностью, майор терпеть не мог всех этих красавчиков, провинциальных мачо, полагающих, что мужская доблесть измеряется исключительно количеством баб, которых им удалось раздеть.

— Что будешь пить? — скрывая волнение, вызванное словами агента и полным едва сдерживаемого торжества выражением его физиономии, нарочито скучным голосом поинтересовался Якушев.

— Где-то там была текила, — заявил этот тип.

Якушев поставил перед ним квадратную бутылку с желтоватым содержимым и сходил на кухню за лимоном и солью.

— О! — сказал агент, увидев, за чем он ходил. — Чувствуется столичный стиль. А по тебе не скажешь…

— Чего? — вклинился в паузу Якушев. — Что я знаю, как надо пить эти мексиканские помои? Знаю, не сомневайся. Я вообще много чего знаю. Например, что судить о людях по одежке — самое распоследнее дело…

— Ну, ты чего? — в точности как Слепой, неискренне запротестовал агент. — Я же совсем не это имел в виду…

— А мне начхать, что ты имел в виду, — сообщил ему Якушев. — Помнится, ты хотел мне что-то сообщить.

Рожа у этого красавчика поскучнела, и пить ему явно расхотелось.

— Зря ты так, майор, — сказал он. — Я, считай, в лепешку для тебя расшибся, а ты…

— А я лепешек не ем, — немного мягче заявил Якушев. — Ну, что там у тебя, говори.

— Приятель твой нашелся, — сообщил агент.

Якушев осторожно опустился в свободное кресло, на спинке которого висел его пиджак, а поверх пиджака — рыжая кожаная сбруя пустой наплечной кобуры. Ствол пистолета при этом уперся ему в бедро, ненавязчиво напомнив о себе. Якушев вынул «беретту» из кармана и положил на стол. Пистолет негромко лязгнул, коснувшись стеклянной поверхности. Вместе с бутылкой текилы, одинокой рюмкой, блюдечком с нарезанным лимоном и солонкой эта штуковина смотрелась довольно занятно, придавая импровизированному застолью зловещий вид последней трапезы приговоренного к расстрелу.

— Какой приятель? — на всякий случай осторожно осведомился майор.

— А у тебя их много? — усмехнулся агент и, поняв, наверное, что это прозвучало двусмысленно, тут же поправился: — Я имею в виду, здесь.

— Здесь тоже хватает, — буркнул Якушев. — Больше, чем ты можешь себе представить. И намного больше, чем мне хотелось бы иметь. Так который?..

Агент полез во внутренний карман пиджака и, вынув оттуда, положил на стол перед майором фотографию, которую тот передал ему на следующее утро после исчезновения Слепого и разговора с генералом Прохоровым.

— Вот этот самый, — сказал агент, постучав по фотографии согнутым указательным пальцем.

Якушев незаметно перевел дыхание. Из чувств, владевших им в данный момент, самым сильным и наиболее ярко выраженным было, пожалуй, удивление. Ай да Павел Петрович! Ай да товарищ генерал! Как же он догадался?..

— А ты не ошибся? — спросил он, небрежно придвигая фотографию Слепого поближе к себе.

Агент ухмыльнулся, снова полез во внутренний карман пиджака и выбросил на стол перед майором целый веер глянцевых снимков — штук десять, не меньше. На всех фотографиях был запечатлен Слепой. Тут был Слепой, садящийся в машину, и Слепой, из машины вылезающий; на одном снимке он покупал сигареты, на другом — выходил из какого-то подъезда, на третьем, сидя за рулем, разглядывал карту. Машина на всех фотографиях была одна и та же, из чего следовало, что наемник ее то ли купил, то ли угнал у кого-то, кто ее до сих пор не хватился, то ли заполучил в свое распоряжение еще каким-то, известным ему одному способом.

Последнюю мысль Якушев постарался поскорее прогнать, поскольку она сразу же потянула за собой цепочку очень неприятных ассоциаций. Что это еще за секретный способ? Наличие такового означало, что Слепой куда более тщательно подготовился к этой поездке, чем предполагали майор Якушев и его шеф. Хотя как раз генерал-лейтенант Прохоров, похоже, что-то такое все-таки подозревал. Не зря ведь он так всполошился, узнав, что Слепой сбежал!..

— Так, — сказал Якушев, убедившись, что на фотографиях изображен именно Слепой, а не просто похожий на него абориген. — Хорошая работа, коллега.

Он встал, достал из шкафа свою дорожную сумку, порылся внутри, заслоняя сумку плечами, как будто в ней лежало какое-то сверхсекретное оружие, и повернулся к агенту, держа в одной руке пачку денег, а в другой — вороненый цилиндр глушителя. Деньги с увесистым шлепком упали поверх разбросанных фотографий, и агент подхватил их с очень характерной блудливой улыбочкой. Якушев хорошо знал улыбки такого сорта, поскольку за годы службы в органах насмотрелся их предостаточно. Так улыбаются склонные к двурушничеству сексоты, получая свои тридцать сребреников; Якушеву самому не раз доводилось вот так же улыбаться, но себе майор готов был простить что угодно. Себе — да, а вот этому блондинчику с голливудской вывеской — нет. Ни за что.

— Что-нибудь еще? — спросил он, сверху вниз наблюдая, как агент, шевеля губами, пересчитывает деньги. Он вел себя точь-в-точь как Слепой в кабинете генерала Прохорова, только Слепой считал быстрее — несомненно, благодаря более богатому опыту.

— Так, по мелочи, — закончив считать, ответил агент. Он постучал пачкой по столу, подравнивая края, и спрятал ее во внутренний карман пиджака. — Наш человек в ментовке сообщил, что Журавлев консультировался по поводу тебя с начальством.

— Знаю, — перебил его Якушев. Он взял со стола пистолет и стал с рассеянным видом навинчивать на него глушитель. — Знаю даже, что ему сказали.

Это была правда: телефонный разговор Журавлева с кем-то, кто говорил тоном человека, не привыкшего дважды повторять приказы, майор слышал собственными ушами, сидя в старом пункте прослушивания. Журавлеву было вполне категорично приказано забыть о существовании московского майора и впредь не соваться в чужие дела, ставя под угрозу срыва операции, спланированные и проводимые Центром. Журавлев, таким образом, оказался даже не между двух, а между трех огней: с одной стороны его теребил Зимин, с другой угрожал загадочный майор Якушев, проводивший, оказывается, на его территории какую-то шибко секретную операцию, а с третьей одолевало вполне естественное стремление любой ценой сохранить собственную драгоценную шкуру. Эти три фактора пребывали в явном и непримиримом противоречии друг с другом; на то, чтобы благополучно выбраться из этого тройного капкана, у подполковника явно не хватало ни ума, ни решимости, ни сноровки. Песенка Журавлева была спета, но Якушева это не трогало: каждому надлежит решать свои собственные проблемы, вот пускай подполковник сам о себе и позаботится, пока есть время…

Местный агент с любопытством наблюдал за манипуляциями Якушева с пистолетом.

— Надо же, до чего у вас, столичных людей, все по-взрослому, — сказал он, бросив еще один черный камешек на весы своей судьбы, которые и без того уже склонялись не в его пользу. — Видно, за этим твоим приятелем много чего тянется… Только зачем самому-то мараться? Давай я скажу своим ребятам…

— Костей не соберут твои ребята, — хмуро возразил Якушев. — Нет уж, лучше я сам как-нибудь. Да оно и спокойнее. Знаешь, как говорят? Если хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сам. Так где у него нора?

Агент назвал адрес. Якушев сунул пистолет под мышку, как градусник, принес туристическую схему города и расстелил на столе. Схема была плохонькая, недостаточно подробная; агент очертил дымящимся кончиком сигареты кружок, в котором могло уместиться не меньше двух десятков многоэтажных жилых домов, и сказал:

— Вот тут приблизительно.

— Угу, — произнес Якушев. — Твои люди все еще там?

— Глаз не спускают, — ответил агент.

— Убери их оттуда, — скомандовал Якушев. — Быстренько. Прямо сейчас.

Агент достал мобильник, набрал номер и приказал какому-то Сидякову сниматься.

— Чтоб через минуту духу вашего там не было! — резко закончил он.

По телефону этот тип разговаривал отрывисто и сухо, совсем не так, как с Якушевым. Пока агент выпендривался перед столичным гостем, демонстрируя степень своей крутизны, Якушев в последний раз взвесил все «за» и «против». Блондин сделал свое дело, и проку от него больше не было никакого. Майор был готов в один, от силы в два дня завершить работу и отряхнуть прах этого поганого местечка со своей обуви. Помеха в лице чересчур сообразительного и любопытного агента, явно возомнившего, что совместная работа с московским майором есть не что иное, как его, белокурого стукача, звездный час, и строящего на основании данной заведомо ложной предпосылки далеко идущие планы, была нужна ему, как прыщ на носу. Куда важнее было обеспечить секретность; лежавшая у агента за пазухой увесистая пачка купюр, хоть и не являлась определяющим фактором, тоже не шла у Якушева из головы и играла немаловажную роль. Да и вообще, этот типчик ему не нравился с самого начала. Следовательно…

— Кстати, есть новости о Зяме, — сказал агент, наливая себе текилы.

Якушев, который уже успел зайти ему за спину, остановился.

— Ну?

— Зяма получил откуда-то из Центра партию стрелкового оружия, — сказал агент. — Серьезную. Автоматы с глушителями, патроны, пара снайперских винтовок, ночная оптика…

— Так, — сказал Якушев.

— Я пока придержал эту информацию. — Агент сделал паузу, высыпал на запястье щепотку соли, лизнул, залпом выпил текилу и сунул в рот ломтик лимона. — Знаю, что ты интересуешься Зиминым, — продолжал он слегка перехваченным голосом, энергично жуя, — вот и придержал. Вдруг, думаю, майору пригодится? Цени!

— Ценю, — сказал Якушев. Он не кривил душой: информация действительно была ценная.

Агент закурил новую сигарету и подлил себе из бутылки. На Якушева он не смотрел.

— Засиделся я в этой дыре, майор. Тебе, столичному человеку, меня не понять. Это ж такая тоска!.. Ни тебе оперативного простора, ни перспективы роста… Не знаешь, как моему горю помочь? Может, замолвишь за меня словечко?..

— Сиди тихо, — сказал Якушев, приставляя к поросшему аккуратно подстриженными и тщательно причесанными волосами затылку холодное вороненое дуло.

Агент замер, не донеся рюмку до рта.

— Ты чего, майор? — спросил он напряженным голосом.

— Тихо! — вполголоса прикрикнул Якушев, сильнее прижимая ствол к затылку агента и взводя большим пальцем курок.

Характерный металлический щелчок был красноречивее любых угроз: агент застыл в полной неподвижности, держа на весу рюмку и, кажется, даже не дыша.

— Только дернись — вышибу мозги, — пообещал Якушев.

Продолжая прижимать пистолет к затылку блондина, он свободной рукой ловко залез к нему за пазуху и вытащил из наплечной кобуры пистолет — табельный «Макаров» с протертым до сизого металла стволом и коричневой пластмассовой рукояткой. Эту операцию майор постарался провернуть как можно скорее, пока агент не оправился от шока и не отколол какой-нибудь номер. Провинциал или нет, он был намного крупнее, тяжелее и сильнее Якушева. Все это, будучи помноженным на специальную подготовку офицера госбезопасности, давало ему шанс, потому-то Якушев и торопился.

Он снял «Макаров» с предохранителя и упер ствол в правый висок агента.

— Пей, — сказал он.

Агент послушно выпил и осторожно поставил рюмку на стол.

— За что? — спросил он.

На этот вопрос Якушев мог бы ответить довольно пространной речью; честно говоря, очень хотелось выложить этому уроду все, что о нем думает. Но произносить речь он, конечно же, не стал: любые переговоры всегда дают тому, кто на мушке, шанс вывернуться. Если собрался стрелять — стреляй, а речи побереги для профсоюзного собрания…

Поэтому майор Якушев ограничился одной короткой репликой.

— Ты мне сразу не понравился, козел, — сказал он и поставил точку в прениях, спустив курок «Макарова».

Странно, но череп у этого двухметрового викинга оказался хрупким, как яичная скорлупа. Пуля прошла навылет, окатив его левое плечо, спинку кресла и даже ковер тем, что агент при жизни считал своими мозгами. Негромко звякнуло стекло; повернув голову, Якушев увидел круглое отверстие в стеклянной дверце бара, а спустя секунду из щели под ней медленно потекла густая темно-красная жидкость, как будто там, в баре, тоже кого-то прикончили. Впрочем, распространившийся по комнате запах свидетельствовал, что это не кровь, а всего лишь вишневый ликер, припасенный, надо понимать, для баб.

Якушев немного постоял, прислушиваясь, а потом занялся делом: выгреб из карманов убитого деньги и ключи от машины, стер с пистолета отпечатки своих пальцев, приложил рукоятку к мертвой ладони, проследив за тем, чтобы указательный палец оставил след на спусковом крючке, и бросил оружие на ковер рядом со свисающей почти до пола рукой блондина. Теперь все выглядело как подобает: офицер ФСБ застрелился на конспиративной квартире. Выпил напоследок своей любимой текилы, покурил всласть и пустил себе пулю в висок… Почему? Ну, если поискать, причина обязательно найдется. У такого урода этих причин должен быть вагон и маленькая тележка. И вообще, среди людей этой профессии самоубийства — не такая редкость, как принято считать. Не выдерживают парни нагрузки, ломаются…

Собрав разбросанные по столу фотографии, еще раз внимательно осмотревшись и убедившись, что все в полном порядке, Якушев оделся, прихватил свою дорожную сумку и покинул квартиру, чтобы больше никогда сюда не возвращаться.

Глава 16

Когда дежурившая недалеко от подъезда пожилая «девятка» вдруг завелась, выбросив из выхлопной трубы облако белого пара, зажгла фары и резко стартовала с места, в мгновение ока скрывшись из вида, Глеб удовлетворенно кивнул: похоже, события сдвинулись с мертвой точки. Не то чтобы он этого очень хотел, но рано или поздно с Якушевым все равно пришлось бы разбираться.

Прихватив лежавший на столе пистолет с глушителем, Глеб вышел в прихожую. Еще утром, заметив, что ему сели на хвост, он не поленился зайти в магазин хозяйственных товаров и приобрел там три метра полиэтиленовой пленки для парников. Пленка была двойная; разрезав пластиковый рукав вдоль одного из швов, Сиверов получил кусок полиэтилена размером три на два. Этого с избытком хватило на то, чтобы застелить в прихожей весь пол от стены до стены и от входной двери до той, что вела в комнату. Пленка шуршала при каждом шаге, но Глеб резонно полагал, что ночному гостю будет недосуг вдаваться в мелкие подробности.

Он снял с приколоченной к стене облезлой деревянной вешалки свою куртку и перевесил ее на вешалку для полотенец в совмещенном санузле. Прежнего хозяина квартиры явно одолевала тяга к усовершенствованию своего жилища. Однокомнатная хрущевка — не самый благодатный материал для такого рода преобразований; она проста и самодостаточна, как булыжник, и, так же как булыжник, ее легче разнести на куски, чем усовершенствовать. Однако деятельный абориген, занимавший эту малогабаритную пещеру много лет назад, явно не хотел сдаваться. Не имея, по всей видимости, ни достаточного количества денег, ни вкуса, ни особого ума, он тем не менее делал что мог. За окном кухни Глеб обнаружил полусгнивший деревянный ящик, служивший когда-то заменой холодильнику; над дверью между прихожей и комнатой красовалась, грозя обрушиться на голову, неуклюжая самодельная антресоль, запиравшаяся на проволочный крючок. Зеркальная дверь кухни была переставлена в прихожую — надо полагать, чтобы прихорашиваться перед выходом из дома, а дверь санузла, когда-то открывавшуюся наружу, переставили таким образом, что теперь она открывалась вовнутрь. Это экономило место в прихожей, хотя и затрудняло маневры в сортире. Впрочем, танцевать лезгинку между ванной и унитазом Глеб все равно не собирался, а открывающаяся вовнутрь дверь этого популярного в народе помещения его вполне устраивала: она позволяла, сидя на краю ванны, видеть всю прихожую.

Погасив в квартире весь свет, Глеб уселся на округлое ребро старой чугунной ванны и стал ждать. То обстоятельство, что так можно просидеть всю ночь и в итоге ничего не дождаться, его не беспокоило: ему случалось просиживать ночи и в куда менее уютных местечках, не имея возможности даже пошевелиться.

Он сидел в почти полной темноте, глядя на смутно белеющий в дверном проеме прямоугольник противоположной стены. Дверь в комнату была плотно закрыта, и свет в прихожую проникал разве что через дверной глазок. Слепому такого освещения было достаточно; когда глаза окончательно привыкли к темноте, он начал различать даже трещины в штукатурке, которые складывались в какой-то простенький и вместе с тем затейливый рисунок, наподобие японской гравюры. Изучая детали этого графического произведения, Глеб размышлял над вопросом, не дававшим ему покоя все последние дни: как, черт возьми, проникнуть в квадрат Б-7?

Судя по тому, что он знал об этом квадрате, задачка была не из легких. Конечно, агент по кличке Слепой мог дать сто очков форы любому из тех, кто пытался исследовать заколдованный квадрат до него. Но ведь там, в лесу, тоже сидели не новички! Да и много ли проку от профессиональных навыков, когда надо незамеченным пройти через участок леса, охраняемый снайперами? Ты со своим хваленым кошачьим зрением будешь красться в темноте от дерева к дереву, толком даже не представляя, в какую сторону идти, а он будет сидеть в уютном гнездышке из сосновых ветвей, наблюдать за твоими ухищрениями через инфракрасный прицел и неторопливо выбирать на твоем теле местечко, куда всадить пулю. А когда эта игра ему надоест, он спустит курок, и ты умрешь, даже не услышав выстрела…

Покрытая фосфоресцирующей смесью минутная стрелка часов описала три четверти круга. По дороге она растеряла весь накопленный запас, потускнела и практически перестала светиться, но Глеб продолжал ее видеть. Время шло, и его начали понемногу одолевать сомнения. В тот самый миг, когда он уже почти решился сходить на кухню и посмотреть, не вернулась ли машина наружного наблюдения, на лестнице послышались осторожные шаги. Сиверов недобро улыбнулся в темноте: Якушев не обманул его ожиданий. А задержка объяснялась либо тем, что майор заплутал в незнакомом ему лабиринте дворов, либо обыкновенной осторожностью, которая вынудила его битых полчаса торчать внизу, глядя на темные окна и гадая, дома ли его старый приятель и напарник, любитель пионерских развлечений наподобие рисования" зубной пастой на чужих физиономиях…

Он прислушался. Нет, ошибки быть не могло: шаги на лестнице звучали вот именно осторожно, как будто поднимавшийся человек старался производить как можно меньше шума. Так может двигаться загулявший супруг, тешащий себя надеждой, что жена уже уснула, и старающийся ее не разбудить. Однако Глеб чувствовал, что звучащие снаружи шаги принадлежат вовсе не гуляке, крадущемуся домой после визита к чужой жене, и ничуть не удивился, когда они стихли прямо перед дверью квартиры. Спустя секунду противно задребезжал старый электрический звонок. Под этот шум Глеб встал с края ванны и, неожиданно для себя приняв новое решение, переложил пистолет в левую руку. Когда в дверь позвонили вторично, он взял лежавший на крышке унитаза кухонный нож, которым до этого резал пленку.

В дверь опять позвонили — длинно, нетерпеливо.

— Никого нет дома, — одними губами произнес Сиверов и снова недобро усмехнулся.

— Ладно, подождем, — словно в ответ на его слова, негромко пробормотали за дверью.

Вслед за этим послышались скребущие, царапающие звуки: гость явно не собирался торчать в подъезде и решил подождать хозяина в тепле и уюте, развалившись в удобном кресле, с пистолетом на колене… Глеб мысленно ему посочувствовал, поскольку кресла в квартире не было, а хозяин, наоборот, был.

Гость возился с замком целую минуту, из чего следовало, что по части взлома он не мастер. Если бы в двери стоял замок посерьезнее, ему, наверное, пришлось бы возвращаться к машине за монтировкой. Но примитивный механизм, которым запиралась квартира, можно было отпереть ногтем, и взломщик наконец справился с задачей: замок щелкнул, капитулируя, и дверь приоткрылась, впустив в темную прихожую поток света с лестничной площадки.

Заказанная всего неделю назад партия стрелкового оружия прибыла с удивительной и даже слегка удручающей оперативностью. Ей-богу, можно было подумать, что поставщик уже давно держал ее наготове, дожидаясь, когда же, наконец, Василий Николаевич соберется сделать крупный заказ. Как будто ему, поставщику не терпелось узнать, чем кончится вся эта история с квадратом Б-7…

Поймав себя на этих мыслях, Зимин сердито поджал губы. Никто не осмелился бы упрекнуть Зяму в трусости и малодушии; раньше он и сам не подозревал о наличии у себя таких качеств, а вот поди ж ты! Стоя над вскрытым ящиком, внутри которого маслянисто отсвечивали покрытые заводской смазкой вороненые стволы, и анализируя свои ощущения, Василий Николаевич пришел к весьма неутешительному выводу: он таки боялся соваться в этот проклятущий квадрат, где до него уже сгинуло столько народу. И какого народу! Один Костыль с ребятами чего стоил…

Правда, все это были небольшие, легко вооруженные группы по три — пять человек. Они уходили туда днем, понятия не имея, с чем придется столкнуться, и, естественно, не возвращались. Зимин не знал, вернутся ли его люди из запланированной им вылазки, но он постарался сделать так, чтоб вернулись. Ему даже удалось раздобыть армейскую топографическую карту — не теперешнюю, а старую, отпечатанную в конце восьмидесятых годов прошлого века, когда вокруг «Десятой площадки» бурлила активная деятельность. Исследуя ее, Василий Николаевич обнаружил кое-какие расхождения с точно такой же картой, увидевшей свет три года назад. Например, дороги с бетонным покрытием, протянувшейся от одного из загородных шоссе в самое сердце квадрата Б-7, на новой карте не было…

Зимин вынул из внутреннего кармана светлого пиджака плоский кожаный футляр, выбрал одну из четырех лежавших там тонких сигар, откусил кончик и закурил. Нужно было решаться. Оружие прибыло, а это не тот товар, который стоит долго хранить у себя в подвале. Журавлев совсем ополоумел от страха; не дай бог, узнает обо всех этих приготовлениях — быть беде! Чтобы удержать Зимина от безумного, с его точки зрения, шага, чтобы сберечь свою шкуру, не нарушить приказ анонимного московского полковника, этот трусливый козел может нагрянуть с обыском, изъять оружие и завести уголовное дело. Посадить он Зимина не посадит — кишка тонка, — но стволы конфискует, нервы попортит, да и время уйдет. А время теперь на вес золота, потому что, если о намерении Зимина совершить вооруженный рейд в квадрат Б-7 узнает Журавлев, эта информация очень быстро дойдет и до тех, кто этот квадрат охраняет. И тогда за жизнь Зямы никто ломаного гроша не даст…

Словом, если он вообще хотел разобраться с этим квадратом, выступать надо было как можно скорее — сегодня, сейчас, сию минуту. Люди давно собраны и находятся в боевой готовности, оружие и ночная оптика — вот они, тут, бери и пользуйся… Так чего еще ждать? Тут уж или пан, или пропал…

На мгновение ему стало неуютно от этих мыслей. По коже пробежали зябкие мурашки, как будто из приоткрывшегося склепа повеяло могильным холодком. Подумалось вдруг: да какого черта? Может, Журавлик прав? Что там, в этом гнилом лесу, может быть такого, из-за чего стоило бы рисковать жизнью?

Но тут он очень кстати вспомнил Сенатора, и в душе опять вскипела спасительная, придающая решимости злоба. Что же, оставить все этому козлу?! Он ведь не успокоится, пока не приберет к рукам сокровища квадрата Б-7. А Зяму, который слишком много про все это знает, постарается аккуратно пустить в расход. Странно даже, что до сих пор не постарался…

Что же там все-таки лежит? К черту государственную тайну! Если бы дело было в ней, хватило бы нормального, официального запрета: стой, баран, стреляем без предупреждения. Объект под охраной, военные, менты и ФСБ в курсе, проход и проезд только по пропускам… Так нет же! Гляди-ка, сколько тумана напустили! А где туман, там и воровство, и чем больше тумана, тем воровство крупнее. Видно, какой-то очень большой чин откусил у родины хороший кусок задницы. Да такой хороший, что ни проглотить, ни спрятать в холодильник не получилось, — нет на свете таких холодильников, не придумали еще. А ворованное — оно ворованное и есть. Ты украл, у тебя украли, и что ты станешь делать — в милицию побежишь?

Зимин криво улыбнулся. Он знал, что делают в подобных случаях серьезные люди. Сам делал, и не раз, и в пригородных лесах до сих пор лежали кости умников, которые, руководствуясь вот этой самой философией, пытались обокрасть Василия Николаевича Зимина.

Да, соваться в квадрат Б-7, наверное, не стоило бы. Пускай Сенатор подавится, наше от нас все равно не уйдет… Но обратного хода, увы, уже не было. Сколько Зимин ни просчитывал ситуацию, получалось одно и то же: шах и мат. Ему, Василию Николаевичу Зимину, шах, и ему же мат. Где-то в тылу его боевых порядков, до поры оставаясь невидимыми, шастали две вражеские ладьи — московские фээсбэшники, один из которых, перед тем как потеряться из вида, не поленился навестить Василия Николаевича в его офисе и увешать микрофонами, как новогоднюю елку. По поводу другого этот болван Журавлик получил распоряжение сверху: забыть и не вспоминать. И что бы вы думали? Он послушался — отпустил москвича и забыл, а пока собрался вспомнить, тот уже потерялся, да так ловко, что его до сих пор не могут найти…

Москвичей тоже интересовал квадрат Б-7. Полномочия, судя по всему, у них были широкие, и стрелять они до сих пор не начали, наверное, только потому, что еще не до конца разобрались в обстановке. А в том, что стрельба начнется, можно было не сомневаться. Потому что широкие полномочия, доверенные офицерам спецслужб, всегда означают одно и то же… Стрельбу по живым мишеням они означают, и больше ничего. И если это произойдет, одной из первых мишеней — а может быть, и единственной — станет не кто иной, как Василий Николаевич Зимин.

Стоя над вскрытым ящиком с современным оружием, предназначенным по замыслу конструкторов для бойцов спецназа, и задумчиво посасывая сигару, Зяма снова проверил расклад и, к своему немалому огорчению, не нашел в нем слабых мест. Он был на мушке. Нужно было улепетывать и ложиться на дно; в этом смысле несколько часов ничего не решали, зато давали возможность хотя бы напоследок цапнуть охотника зубами.

На Зимина вдруг накатило странное, незнакомое чувство обреченности. Ему вдруг померещилось, что все последние годы, с той самой минуты, как пьяный Губа проболтался про квадрат Б-7, он находился во власти иллюзии. Ему казалось, что он живет, как жил, действует по собственному усмотрению и самостоятельно принимает продуманные, взвешенные решения. А на самом-то деле в тот самый миг, когда услышал и принял всерьез пьяную болтовню Губы, он шагнул через край гигантской воронки с осыпающимися стенками, наподобие той ловушки, что выкапывает муравьиный лев, — шагнул и неудержимо заскользил вперед, навстречу гостеприимно раздвинутым в ожидании добычи жвалам. Продолжавшееся больше трех лет скольжение было плавным, без единого толчка, совсем незаметным, и лишь теперь, в нескольких сантиметрах от дна, он с огромным опозданием заметил, что выбраться уже не сможет.

Зимин стиснул зубы, прогоняя минутную слабость. Он бросил сигару на пол, растер ее подошвой, как мелкую кусачую тварь, и обернулся к стоявшему у дверей начальнику охраны.

— Зови людей, — сказал он отрывисто, — раздавай стволы. Выезжаем через час.

На тяжелом, малоподвижном лице телохранителя медленно проступила тень сомнения.

— Выезжаем? — многозначительно переспросил он.

— Да!!! — раздраженно гаркнул Зимин, криком прогоняя нерешительность. — Выезжаем! Мы! Пацанов — в микроавтобус, я поеду на джипе. Ты — со мной.

— Может, вам все-таки не стоит? — отважился осторожно усомниться начальник охраны.

Зимину захотелось пристрелить его на месте — он не любил, когда с ним спорили, — но бодигард всего-навсего пытался честно отработать свое немаленькое жалованье, и стрелять в него, строго говоря, было не за что.

— А мы осторожненько, — сказал Зяма примирительно, — на цыпочках. Посмотрим одним глазком, что там делается, и домой… Если ты так трясешься за мою шкуру, — добавил он, заметив проступившую на физиономии охранника кислую, скептическую мину, — я тебе обещаю, что не отойду от машины дальше чем на метр. Ну, сам посуди, — уже почти просительно добавил он, — это ж не гнилая разборка с казанскими гастролерами. Как я могу своих самых отборных ребят туда послать, если сам не поеду? Скурвился, скажут, Зяма, сдрейфил, хвост поджал. Делай со мной что хочешь, а я этого допустить не могу.

— Неразумно, — сдержанно заметил начальник охраны, немногословный, как все настоящие профессионалы.

— Сам знаю, — проворчал Зимин, доставая из футляра новую сигару. — Дотянем до рассвета — заживем по-твоему, разумно. А сейчас давай сделаем по-моему, по понятиям. Давай зови пацанов, время уходит.

Начальник охраны не стал больше спорить, молча повернулся на каблуках и вышел. Зимин подошел к висевшей на стене картине, снял ее и набрал комбинацию на клавиатуре кодового электронного замка. Дверца небольшого сейфа, способная без особого ущерба для себя выдержать прямое попадание из противотанкового ружья, открылась с мягким щелчком. Пошарив рукой среди разрозненных бумаг и денежных пачек, Зимин вынул из сейфа большой никелированный пистолет сорок пятого калибра, из которого в свободное время любил пострелять по бутылкам. Эта пушка обладала огромной убойной силой, но до сих пор Василий Николаевич ни разу не направлял ее на человека. В последнее время он и впрямь здорово оброс мхом и уже лет пять даже не дрался по-настоящему — оплеухи, щедро раздаваемые охране и помощникам, в счет, естественно, не шли. «Старею я, что ли?» — подумал он.

Вкладывая пистолет в шикарную наплечную кобуру из тисненой буйволовой кожи, он ощущал знакомое, почти забытое за годы спокойной жизни волнение, такое же сильное, как перед самой первой в своей жизни настоящей разборкой.

Глава 17

Остановив машину, майор Якушев поднял голову и без труда вычислил окна нужной ему квартиры. В одном, как в луже, отражался свет уличного фонаря, раздробленный на куски выпуклостями и впадинами некачественного, волнистого стекла, другое было просто черным, как сырая нефть, и ничего не отражало. Машина наружного наблюдения убралась отсюда минут тридцать пять — сорок назад. За это время Слепой мог сто раз покинуть квартиру, просто собрать манатки и уйти — на час, на сутки, а может быть, и навсегда. Но интуиция подсказывала майору, что это не так: обитатель однокомнатной берлоги мирно спал, а если и отлучился, то совсем ненадолго. За водкой небось побежал, алкоголик чертов…

Оглядевшись, Якушев заметил знакомую по фотографиям машину. Старенький «форд» устало дремал, приткнувшись к огромному, почерневшему, расписанному желтыми струйками собачьей мочи, ноздреватому сугробу, который за долгую снежную зиму воздвигли на газоне дворники. Глядя на эту смерзшуюся гору снега, Якушев гадал, простоит она здесь до мая или не простоит. Пока что было похоже, что простоит; а впрочем, черт его знает! Когда становится по-настоящему тепло, сугробы тают с прямо-таки волшебной скоростью, и совершенно непонятно, куда девается вся эта огромная масса талой воды. Ясно, что в реки; но вот как она туда попадает? Сугробы тают, вода течет в реку, а асфальт при этом сухой… Загадка природы!

Майор вдавил кнопку прикуривателя, дождался щелчка и закурил. Проще было бы прикурить от зажигалки, но он не хотел пользоваться открытым огнем, сидя в машине прямо под окнами квартиры Слепого. А вдруг он не спит и не отсутствует, а подглядывает из-за занавески?

Эта мысль заставила его снова запустить только что выключенный двигатель и перегнать машину за угол. Береженого Бог бережет! Хотя Слепой, судя по всему, расслабился и потерял бдительность. Он даже ухитрился не заметить за собой хвоста, хотя эти провинциальные валенки ходили за ним по пятам весь день, с самого утра, и даже нащелкали целую пачку фотографий. Как этот наемник умеет избавляться от слежки, Якушев знал не понаслышке, и воспоминание о том позорище на перекрестке заставило его злобно скрипнуть зубами. Ничего, ничего! Отольются кошке мышкины слезки, будет и на нашей улице праздник…

Решив, что ждать больше нечего, он проверил за пазухой пистолет и выбрался из машины. Сырой оттепельный воздух остудил разгоряченное лицо. Якушев бросил окурок в блестевшую у бровки тротуара лужу и, старательно избегая освещенных мест, торопливо зашагал к подъезду. Ему не терпелось поскорее покончить с этим делом — покончить со Слепым.

Сейчас майор чувствовал себя как изголодавшийся, целый год просидевший на одной вареной брюкве человек, неожиданно получивший приглашение на шикарный банкет. Убийство белокурого агента было чем-то вроде легкой закуски, пробудившей волчий аппетит. Настоящий пир поджидал его впереди: сначала Слепой, потом Зяма, потом этот недотыкомка, начальник милиции Журавлев, потом… Да мало ли кто еще подвернется под руку!

Разбитая, держащаяся на честном слове дверь подъезда — это было приятным сюрпризом. Отсутствие домофона существенно облегчало его задачу. Внутри подъезда остро разило аммиаком, в углу под лестницей поблескивали пивные бутылки и темнела лужа — прямое следствие выпитого кем-то пива, которое, в свою очередь, явилось следствием незапертой двери подъезда. Нет худа без добра, и нет добра без худа.

Стараясь ступать по возможности бесшумно, он поднялся по лестнице и бегло осмотрел дверь — железную, черную, с нацарапанным прямо под глазком похабным ругательством. Якушев нашел это украшение вполне уместным: в мыслях он не раз поминал Слепого именно этим коротким, энергичным словечком. Замок в двери стоял чепуховый, а глазок был старинный, плохонький, подслеповатый, позволявший видеть только то, что находилось прямо перед ним.

Поскольку дверь была стальная и застрелить Слепого прямо сквозь нее не представлялось возможным, майор приставил дуло пистолета к глазку и только после этого придавил пальцем свободной руки вихляющуюся кнопку звонка. За дверью раздалось противное электрическое дребезжанье. Отпустив кнопку, майор прислушался. Из-за двери не доносилось ни звука. Не скрипели половицы, не шуршала одежда — квартира не подавала никаких признаков жизни, хотя жестянка, из которой была сработана дверь, отличалась превосходной звукопроводимостью.

Якушев позвонил еще раз, потом еще, и все с тем же результатом. Тогда он быстро огляделся по сторонам, переложил пистолет в левую руку и достал из кармана отмычки, крепко зажав их в кулаке, чтобы не звякали. С замком пришлось повозиться. Да, он был примитивный, простой, как кремневое ружье, но майор уже много лет не взламывал замков и, как выяснилось, утратил квалификацию. Тем не менее он справился, хотя по ходу дела с него успело сойти семь потов. Бросив быстрый взгляд на часы, Якушев изумился: оказывается, он возился с замком всего-навсего минуту! А казалось, что прошла чуть ли не половина ночи… Да, старик Эйнштейн был прав: все на свете относительно, в том числе и время. Головастые все-таки ребята эти евреи! Не зря их веками гоняли с места на место. В таких условиях сообразительность сама собой разовьется…

Якушев положил в карман отмычки, покрепче стиснул в руке пистолет и осторожно повернул дверную ручку. Дверь приоткрылась, косой луч света с лестничной площадки упал в темную прихожую, осветив голый, до половины замазанный грязно-зеленой масляной краской простенок и бугристый, потрескавшийся косяк открытой двери туалета. Майор замер, напряженно вслушиваясь в тишину и прикрываясь стальной дверью, как щитом, а потом резко ее распахнул и шагнул вперед.

Под ногами что-то зашуршало, но Якушев этого даже не заметил, потому что навстречу ему из расположенного прямо напротив двери внезапно осветившегося проема неожиданно и страшно шагнула темная человеческая фигура. Майор стремительно вскинул пистолет, человек в освещенном дверном проеме ответил тем же. Якушев спустил курок, услышал характерный свистящий хлопок, ощутил резкий удар отдачи и успел порадоваться тому, что сумел выстрелить первым. Он выстрелил еще дважды, а потом раздался звон сыплющегося на пол стекла. Косые угловатые лужицы света поблескивали на застеленном полиэтиленовой пленкой полу, и майор Якушев только теперь осознал, что расстрелял собственное отражение в зеркале.

Пауза длилась всего мгновение — ровно столько, сколько потребовалось майору, чтобы осознать свою роковую ошибку. Затем в темноте за открытой дверью ванной раздался еще один негромкий хлопок, отдаленно напоминающий удар резиновым молотком по донышку кастрюли, зазвенела, ударившись о кафель, выброшенная затвором стреляная гильза, и наступила звенящая, обморочная тишина. В этой тишине майор Якушев выронил из внезапно онемевших пальцев сделавшийся чересчур тяжелым пистолет и мягко повалился на застеленный шуршащей полиэтиленовой пленкой пол.

* * *

В самый последний миг Глеб снова переменил решение, подумав при этом, что капризничает, как беременная женщина, и что такое поведение может скверно кончиться. Он собирался убить Якушева кухонным ножом — сначала прикончить точно нацеленным ударом, а потом понаделать в трупе дополнительных, ненужных дырок, которые создадут впечатление, будто майора прикончил дилетант, охотившийся за его кошельком и часами. Это было надежно и просто, но вместе с тем противно — противнее даже, чем общаться с генералом Прохоровым, изображая наемника, которого не интересует ничего, кроме денег.

Поэтому Глеб колебался до самого последнего мгновения, а когда это мгновение настало, поднял не правую руку, в которой был нож, а левую, сжимавшую пистолет. Пуля ударила Якушева в висок, и тот умер мгновенно, буднично и грязно, как муха, прихлопнутая свернутым в трубочку журналом. Глеб вышел в прихожую, перешагнул через тело, под которым уже расплывалась темная лужа, и первым делом запер дверь, мимоходом порадовавшись тому обстоятельству, что горе-взломщик не повредил замок. Он и так наделал слишком много шума во время своей дуэли с зеркалом. Впрочем, в подъезде было тихо. Из какой-то квартиры доносилось приглушенное бормотание работающего телевизора, в другой брякали посудой — кто-то прибирался после позднего ужина, а может быть, наоборот, готовился сесть за стол. Глеб в точности не знал, как оно там, в Америке или Европе; здесь же, на бескрайних просторах матушки-Руси, для звонка в милицию требуется куда более веская причина, чем донесшийся из соседней квартиры звон разбитого стекла. Да и милиция по такому вызову никуда не поедет. Сосед стекло разбил? И что дальше? Буянит? Дебоширит? В дверь к тебе с топором ломится? Нет? Так чего ж вы, гражданин, в милицию звоните, людей от работы отрываете? Сами, что ли, никогда в жизни стекол не били? У нас каждый вечер по два убийства и полтора десятка пьяных драк с поножовщиной, а вы тут ерундой занимаетесь…

Тем не менее исправность замка его порадовала, поскольку избавляла от необходимости все время держать дверь под наблюдением. Он присел на корточки над телом майора и первым делом обследовал его карманы. В карманах было полным-полно всякой всячины: увесистая пачка денег, документы, ключи от машины (судя по брелоку, «ауди»), складной нож, бумажник, тоже не пустой, а также стопка фотографий, на которых Глеб с чувством глубокого удовлетворения узнал себя. Эта фотосессия его слегка беспокоила, а теперь о ней можно было забыть. Он, конечно, видел, как его фотографировали, и делалось это, насколько он успел заметить, современной цифровой камерой. Цифровая технология фотографирования хороша тем, что не оставляет после себя пленок с негативами, на уничтожение которых, как ни крути, требуется время. Цифровой снимок удаляется из памяти аппарата одним нажатием кнопки, и Глеб очень надеялся на то, что это уже давным-давно сделано. Несомненно, Якушев во имя сохранения секретности распорядился поступить именно так, а у местных оперативников, которые на него работали, не было причин нарушить этот приказ. Они не знали, за кем следят, и фотографии Глеба были нужны им как прошлогодний снег. В конце концов, даже если эти файлы не были уничтожены, Сиверова это уже не волновало. Главное, что этих снимков у покойного майора уже не найдут…

Документы и бумажник с небольшой суммой внутри Глеб снова затолкал в карман убитого, а остальное изъял. Забирать документы не имело смысла, коль скоро местная милиция знала Якушева в лицо и была осведомлена о том, кто он такой. С документами или без, он оставался майором ФСБ, прибывшим из Москвы с какой-то секретной миссией и здесь убитым — надо понимать, в ходе выполнения упомянутой миссии. Плотно упаковывая неповоротливое тело в хрустящий полиэтилен, Глеб похвалил себя за предусмотрительность, которую поначалу ошибочно принял за брезгливость. Если бы он зарезал Якушева, как свинью, кухонным ножом, тот в лучшем случае сошел бы за жертву неумелого ограбления. А теперь, с простреленным виском, завернутый в пленку, с документами и бумажником в кармане, он выглядел жертвой заказного убийства. Вот пускай подполковник Журавлев теперь ломает голову, гадая, кто из здешней теплой компании провернул это дельце…

Потолки здесь были низкие — стандартные, два пятьдесят и ни сантиметром больше, — так что дотянуться до антресоли было легко. Глеб с опаской открыл недовольно скрипнувшие дверцы, которые сразу же косо повисли на разболтанных петлях, и взял из хранившейся в антресоли пыльной пачки пожелтевшую газету. Разложив газету на полу, он собрал в нее осколки зеркала и отправился выносить мусор, поскольку ощущал настоятельную потребность хорошенько оглядеться, прежде чем выходить из квартиры с упакованным в полиэтилен трупом на плече.

По дороге к контейнерной площадке он никого не встретил. Окна домов вокруг были темны, лишь тускло сияли вертикальные ряды окон на лестничных маршах да светились в темноте редкие цветные прямоугольники, означавшие, что кого-то одолевает бессонница. Глеб аккуратно опустил в контейнер сверток с битым стеклом и отправился искать машину, на которой приехал Якушев.

Незнакомая ему «ауди-80» обнаружилась за углом дома, припаркованная в тени, куда не доставал свет ближайшего уличного фонаря. На стальном кольце, которое лежало у Глеба в кармане, были только ключ и брелок с фирменным значком «ауди». Пульт автомобильной сигнализации отсутствовал; Глеб на пробу хлопнул машину по крылу, и она промолчала. Тогда он вставил ключ в замочную скважину и повернул. Замок открылся с мягким щелчком. Глеб укоризненно покачал головой. Документов на машину в карманах Якушева не было, а это означало, что покойный майор незадолго до смерти записался в угонщики. Что ж, так, пожалуй, еще лучше. Чтобы потом не возиться, Сиверов отпер багажник и вернулся в дом.

Якушев, хоть и не выглядел богатырем, оказался чертовски тяжелым. Глеб взвалил его на плечо и вышел из квартиры, надеясь, что за время его отсутствия во дворе ничего не переменилось. Спускаясь по лестнице, он думал, как это хорошо, что погода пока стоит недостаточно теплая. В противном случае молодежь бродила бы по дворам до самого утра, звеня пивными бутылками и нарушая сон старшего поколения гоготом и удалыми выкриками. Свидетели ему были ни к чему, а стрелять в зевак — последнее дело. В России и так достаточно сложная демографическая ситуация…

Втиснув свою страшную ношу в багажник чужой машины, Сиверов напоследок огляделся и сел за руль. «Ауди» выглядела как конфетка, но движок нехорошо постукивал и норовил заглохнуть всякий раз, когда Глеб притормаживал и сбрасывал газ. Вдобавок, когда он выехал из двора на широкую пустую улицу и набрал скорость, обнаружилось, что машина неохотно слушается руля. В салоне крепко пахло табачным дымом; в нарушение им же самим придуманного правила Глеб изловчился и закурил на ходу. Первая за несколько часов сигарета неплохо прочистила мозги. Табак — отличный стимулятор, если не злоупотреблять. В противном случае он, как и кофе, уже не бодрит, а отупляет.

Справа проплыли глухие железные ворота с красными звездами, за которыми располагался военный госпиталь. Окошко в караулке светилось теплым оранжевым огоньком. Слева промелькнула конечная остановка, где дремал, сложив длинные рога, потрепанный бело-голубой троллейбус, на бугристом боку которого реклама магазина бытовой электроники смотрелась не вполне уместно. На выезде из города лучи фар отразились рубиновыми огнями в задних фонарях стоявшей на обочине машины и выхватили из темноты светящиеся желто-зеленые нашивки на бушлате и брюках инспектора ГИБДД. Глеб шепотом чертыхнулся, сбавил скорость и потянулся за пистолетом, однако гаишник повел себя странно: уже приподняв жезл с явным намерением остановить запоздалого путника и проверить у него документы, он вдруг передумал, отступил к своей машине и даже козырнул — не так, как козыряют начальству, а небрежно, как приветствуют знакомого — фактически не столько козырнул, сколько помахал рукой. Это наводило на размышления о том, где Якушев все-таки взял эту машину; подумав, Глеб пришел к выводу, что данное обстоятельство лишь еще сильнее запутает тех, кто станет расследовать обстоятельства смерти московского майора.

Перед переездом, после которого дорога вела прямиком на «Десятую площадку» и дальше, к поселку Солнечный, населенному, по слухам, исключительно прапорщиками и членами их семей, Глеб повернул направо. Далеко уезжать он не собирался, потому что хотел вернуться в город к утру. Это означало, что проехать ему следует не больше двадцати километров. До рассвета он мог бы отмахать на своих двоих и все сорок, но к чему попусту бить ноги? Что в двадцати километрах от городской черты, что в ста двадцати труп остается трупом.

Подходящее местечко нашлось даже раньше, чем он рассчитывал. Впереди показался покрытый световозвращающей краской щит с надписью «р. Большая Кокшага». Выехав на мост, Глеб остановил машину, включил аварийную сигнализацию и вышел.

По обеим сторонам дороги черными стенами возвышался сосновый лес, лишь кое-где слегка разбавленный едва заметными белыми вертикальными мазками — стволами берез. Ветра не было, и сосны молчали. Было тихо, только под мостом журчала, омывая сваи, темная вода да шуршали и постукивали плывущие вниз по течению серые ноздреватые льдины. Немного полюбовавшись их медленным, неуклюжим кружением, отдаленно напоминавшим исполняемый медведями вальс, Глеб вернулся к машине и открыл багажник.

Тусклые лампочки озарили перетянутый бельевой веревкой полиэтиленовый кокон, сквозь который, как сквозь запотевшее стекло, смутно угадывались черты мертвого, перепачканного кровью лица.

— Пора, Сан Саныч, — сказал убитому Слепой. — Извини, что не пригласил оркестр, но, сам понимаешь, обстоятельства…

Тяжелый сверток неуклюже перевалился через бетонные перила, камнем пролетел отделявшие его от воды метры и с тяжелым всплеском упал на проплывавшую под мостом крупную льдину. Льдина с негромким, но отчетливым треском раскололась пополам; под тяжестью трупа края половинок приподнялись, обломки неторопливо, со странным достоинством разошлись в стороны, как створки люка в крематории, и черная вода приняла тело. Отправившийся следом пистолет Якушева утонул безо всякого драматизма — просто коротко булькнул, взметнув едва заметный в темноте фонтанчик, и пропал.

Глеб задержался еще ненадолго, чтобы развести на пешеходной дорожке моста небольшой костерок из своих фотографий. Присев на корточки, он грел ладони над оранжевым, обведенным радужным ободком, пугливо шарахающимся из стороны в сторону от каждого дуновения, пламенем и думал о том, что теперь настало самое время браться за дело.

Старательно вводя в заблуждение оставшегося в Москве в своем похожем на допросную камеру кабинете генерала Прохорова, он и сам основательно запутался в происходящем. Поймав себя на этом, Слепой невесело усмехнулся: да, недаром чья-то умная голова в свое время придумала параграф устава, гласящий, что приказы не обсуждаются. Приказы для того и существуют, чтобы подчиненный не забивал себе голову разными обстоятельствами и не путался в собственных рассуждениях, а действовал, не зная страха и сомнений, до тех самых пор, пока кто-то более ловкий или просто исполняющий более разумный приказ не поставит точку в его послужном списке: баста, «двухсотый», отвоевался солдатик…

Он еще размышлял, скармливая угасающему пламени последние клочки глянцевой бумаги, когда за поворотом возник и начал набирать силу звук мощных моторов. Потом сверкнули яркие фары, и мимо, обдав его тугим мокрым ветром, на опасной скорости пронеслись два черных «мерседеса» — вместительный микроавтобус с тонированными стеклами и похожий на глыбу полированного антрацита джип. Огибая по встречной полосе брошенную на проезжей части с включенной аварийной сигнализацией «ауди», микроавтобус раздраженно просигналил.

Машины пронеслись как пули, буравя холодный оттепельный воздух, рассекая ночь надвое рыщущими лучами фар, и в мгновение ока скрылись за поворотом.

— Вот это да, — сказал Глеб, поднимаясь с корточек и рассеянно вытирая со щек поднятую колесами водяную пыль.

«Мерседесы» мчались, как ветер, но он успел разглядеть номера и даже прийти к выводу, что сегодня ночь чудес, потому что номера эти были ему очень хорошо знакомы.

Глава 18

Вдруг спохватившись, что не проверил обойму, Зимин извлек из-под пальто свой чудовищный никелированный пистолет, и тот блеснул, как некая драгоценность, отразив слабый свет приборной панели.

Услышав у себя за спиной характерный металлический лязг, сидевший рядом с водителем начальник охраны повернул голову.

— Господи, а это-то зачем? — спросил он, увидев блеск хромированного ствола.

— На всякий случай, — загоняя в рукоять обойму, расплывчато ответил Зимин. — Если увижу, что вас всех сожрал марсианин с лиловыми щупальцами, пущу себе пулю в башку.

— Марсианин — это бы еще полбеды, — демонстрируя явно пораженческое настроение, протянул начальник охраны.

— Жалко, что у нас брони нет, — авторитетно заявил водитель, которого никто ни о чем не спрашивал. — Василий Николаевич, давайте БТР купим!

— А танк тебе не купить? — убирая пистолет обратно в кобуру и уже жалея, что достал его, дав тем самым повод к совершенно ненужному разговору, буркнул Зимин.

— Не надо, — сказал водитель. — Танк я водить не умею, а на бэтээре в армии два года по кочкам гонял. А танк — что? Тот же трактор. Это ж вам тракториста нанимать придется!

— Ну и что? — проворчал Зимин. — Одного тракториста найму, зато вас всех, дармоедов, уволю к чертовой матери. Залезу в танк, люк задраю, и на хрен вы мне тогда будете нужны. А тебя к орудию посажу, — добавил он, обращаясь непосредственно к начальнику охраны. — Вот тогда ты, может, успокоишься. Кто на пушечный выстрел приблизится, того в пыль, вот тебе и безопасность. Да такая безопасная безопасность, что безопаснее некуда!

Водитель, не удержавшись, фыркнул.

— Соплю потеряешь, — предупредил его начальник охраны и снова повернулся к Зимину: — Шутки шутками, Василий Николаевич, а только, раз вы с нами поехали, я ни за что не отвечаю.

— Ты мне не указ, куда хочу, туда и еду. И ответственность с себя слагать не торопись. Вот уволю — сложишь, а пока зарплату получаешь, изволь обеспечивать мою безопасность.

— Я буду обеспечивать, а ты — смерти искать, — напрямую резанул начальник охраны. — Говорят, если кто задумал с собой покончить, ему мешать — только время тратить. Ты у него веревку отнимешь, а он пойдет и в ванне утопится. Ты его из ванны выловишь, а он себе вены перегрызет или в окошко головой вперед выпрыгнет…

Шедший впереди микроавтобус вдруг длинно засигналил и резко принял влево, выскочив на полосу встречного движения. Водитель джипа коротко выругался и повторил маневр. За окошком справа пронеслись бетонные перила мостика через Кокшагу, стоящая с включенной аварийной сигнализацией машина — кажется, «ауди-80» — и какой-то человек, по всему видать, терпящий бедствие водитель, который, присев на корточки, грел озябшие ладони над пугливым оранжевым огоньком, разведенным прямо на пешеходной дорожке.

— Нашел где загорать — на мосту, — с осуждением проворчал водитель, по длинной дуге возвращая валкий джип на правую сторону дороги.

— Где прихватило, там и загорает, — сказал ему Зимин и снова повернулся к начальнику охраны: — Кончай дуться, Серега! Что за похороны, в самом деле? Мы же не воевать едем, а только посмотреть! Дорога эта ни на одной современной карте не указана. Чует мое сердце, это как раз то, что нам нужно. Смотаемся, глянем одним глазком — то или не то — и назад…

Он говорил так убедительно, что сам почти поверил собственной лжи, но начальника охраны ему обмануть не удалось — тот молча отвернулся, и в этом молчании без труда угадывалось осуждение.

Микроавтобус впереди притормозил, потом снизил скорость до совсем уже черепашьей, как-то неуверенно помигал указателем левого поворота и наконец свернул — как показалось сидевшим в джипе, прямо в лес, сразу же провалившись носом в какую-то яму и скрывшись из вида за придорожными кустами.

— Вот теперь я верю, что никакой войны не будет, — сказал начальник охраны, пронаблюдав за этим маневром. — Мы туда просто не доедем. Так и будем до самого утра микрик из грязи выковыривать…

— Их там двенадцать здоровенных лбов, — напомнил Зимин. — С такими пассажирами никакого трактора не надо. На руках из любой ямы вынесут, а если не вынесут — пайку урежу. Зачем их тогда кормить? Хари понаедали, а толку чуть…

Джип тоже свернул на разбитый, раскисший, затопленный талой водой проселок. Впереди мелькнули и сейчас же скрылись за изгибом дороги рубиновые задние фонари микроавтобуса, который, вопреки мрачным прогнозам начальника охраны, не увяз в грязи, а хоть и медленно, но все-таки продолжал упорно двигаться вперед.

— Они хотя бы туда свернули? — поинтересовался Зимин, хватаясь за все подряд, чтобы не прыгать по салону, как горошина в свистке. — А то приедем на какую-нибудь старую лесосеку, только бензин зря пожжем…

— Карта у Лешего, — не оборачиваясь, ответил начальник охраны. — Он здешние места знает как свои пять пальцев. Если он заблудится, значит, свет перевернулся. Или карта твоя врет…

— Не дорога, а какая-то козья тропа, — проворчал водитель, ожесточенно вертя вырывающуюся из рук баранку.

— Кто бы жаловался, — сказал ему начальник охраны. — Ты-то на джипе, а каково Старому этот сундук вести? Ты же говорил, что тут бетонка, — добавил он, обращаясь к Зимину.

— На карте обозначена бетонка, — ответил тот.

— Я же говорю, врет твоя карта…

Задние фары микроавтобуса вдруг полезли куда-то вверх, словно машина карабкалась на крутую горку, потом вильнули в сторону и пропали. Через несколько секунд джип вскарабкался на невысокую насыпь, свернул налево и очутился на бетонке — старой, растрескавшейся, переметенной длинными языками тающего снега, но твердой и относительно ровной. Как и все дороги, проложенные в незапамятные времена бойцами строительных батальонов через здешние пески и топи, она была прямая как стрела и тянулась, насколько хватал глаз, постепенно сужаясь, пока не сходила на нет, превратившись в точку.

Микроавтобус уже бодро шпарил впереди, оторвавшись от джипа на добрую сотню метров. Начальник охраны достал рацию и вышел на связь.

— Старый, не отрывайся, — сказал он в микрофон. — Чего ты торопишься?

Микроавтобус в ответ зажег яркие тормозные огни и замедлил ход, давая себя догнать. Некоторое время они двигались через черный ночной лес, в тишине, нарушаемой только монотонным пением двигателя да глухими ударами колес о стыки и трещины бетонных плит.

— Говорят, здешние бетонки положены в несколько слоев, — неожиданно подал голос водитель, на которого сегодня напала несвойственная ему разговорчивость. — Проложат солдатики дорогу, а она в болоте-то и утонет. Тогда они снова кладут, поверх старой. Она опять тонет, они опять кладут…

— Ну и что? — равнодушно спросил Зимин, раскуривая сигару.

— Так это ж сколько народных денег они в трясине утопили! — с возмущением воскликнул водитель.

Зимин, которому это возмущение показалось довольно комичным, хмыкнул.

— А тебе-то какое дело до народных денег? — спросил он.

— Так лучше б они мне их отдали! Ну, пускай не мне, а поделили бы среди народа…

— Чтоб народ их пропил, — закончил Зимин. — А так, гляди, — дорога. Раньше пройти было нельзя, а теперь ты катишь на «мерседесе». Заметь, — добавил он, адресуясь к начальнику охраны, — мы уже в седьмом квадрате, а ничего не происходит.

Начальник охраны промолчал. Это было красноречивое молчание. Зимину оно очень не понравилось, но он не испытывал желания возобновлять дебаты и не стал больше ничего говорить.

Микроавтобус впереди опять притормозил и свернул на новую бетонку, которая под прямым углом ответвлялась от той, по которой они ехали. Эта дорога была узкая, двум грузовикам не разминуться, и в начале ее стояли два дорожных знака — «кирпич» и еще один, с изображением похожей на кувалду штуковины, которая по замыслу авторов должна была означать тупик. Даже Зимину, который уже давно перестал обращать внимание на подобные мелочи, бросилось в глаза, что знаки намалеваны явно кустарным способом — криво, с нарушением пропорций и не световозвращающей краской, а обыкновенной.

— А на карте никакого тупика нет, — заметил он с подковыркой, обращаясь к начальнику охраны.

— Раньше не было, а теперь появился, — резонно возразил тот. — Мост через ручей завалился, вот тебе и тупик.

— Нет здесь никакого ручья, — сказал Зимин.

— На карте, может, и нет.

— А по-моему, это как раз то, что мы ищем, — сказал Зимин.

— По-моему, тоже, — вздохнул начальник охраны. — Это-то мне и не нравится…

Микроавтобус снова затормозил и вдруг совсем остановился. Водитель подогнал джип почти вплотную к его корме, встав немного левее, чтобы видеть, в чем причина остановки.

— Вот вам и тупик, — сказал он, имея в виду лежащую поперек дороги старую, сухую сосну.

Кора мертвого лесного гиганта давно сгнила и осыпалась, обнажив древесину, которая белела в свете фар, как кости какого-то гигантского доисторического животного.

— Что за страна! — настраиваясь на философский лад, начал водитель. — Вместо того чтоб дерево с дороги убрать, они знаки расставляют! Тупик у них, видите ли!

— Разворачивайся, — внезапно изменившимся, напряженным голосом приказал ему начальник охраны.

— А?..

— Задний ход! — гаркнул начальник охраны так громко, что Зимин уронил себе на колени пепел с сигары.

Водитель понял, что шутки кончились, и включил задний ход. Джип начал пятиться от микроавтобуса; там, в микроавтобусе, кто-то открыл дверцу с явным намерением выйти на дорогу и осмотреть препятствие. Начальник охраны схватился за рацию, но подать команду не успел: в лесу справа от дороги коротко, дымно сверкнуло, и в следующее мгновение микроавтобус превратился в стремительно разбухающий огненный шар, из которого во все стороны, крутясь, как бумеранги, разлетались дымящиеся, горящие на лету ошметки. Что-то тяжелое с треском ударилось о ветровое стекло, расчертив его паутиной мелких трещин и частично вмяв внутрь, мелкие обломки с лязгом забарабанили по крыше и капоту; жалобно звякнув, погасла правая фара.

— Газу!!! — отшвырнув ставшую бесполезной рацию, не своим голосом закричал начальник охраны.

Водитель дико газанул, а затем, рванув ручной тормоз, лихо, как на автородео, развернул машину на месте. Это было проделано как раз вовремя, чтобы все, кто в ней сидел, увидели выбирающийся на бетон из придорожных кустов потрепанный командирский «уазик», с которого все еще продолжали соскальзывать присыпанные снегом сосновые ветки — остатки маскировки, в которой, по большому счету, изначально не было никакой нужды. Установленный рядом с правой дверцей подвижный прожектор полоснул по глазам сидевших в джипе, на время ослепив всех троих.

Водитель «мерседеса» круто взял вправо, стремясь проскочить перед носом уже почти перегородившего узкую дорогу «уазика». И они проскочили, хотя совсем избежать столкновения не удалось — передние крылья машин соприкоснулись с лязгом, живо напомнившим Зимину звонок увеличенного до чудовищных размеров старинного кассового аппарата.

Отброшенный ударом еще правее, джип сошел с дороги и очутился на обочине, которой тут, строго говоря, не было. Под колесами затрещало, облепленные мокрым тающим снегом ветви захлестали по окнам, как будто сам лес ожил и пытался добраться до пассажиров «мерседеса», приходя в ярость от тщетности своих усилий. Машину мотало и швыряло, водитель сражался, как лев, стараясь вернуть ее на дорогу. Это ему почти удалось, но тут на их пути встало, внезапно выпрыгнув из паутины хлещущих ветвей, толстое, в два обхвата, дерево.

Страшный удар бросил Зимина лицом на спинку переднего сиденья; забытая сигара, каким-то чудом не угодив в глаз, прожгла щеку чуть ли не насквозь, но Василий Николаевич этого даже не заметил. Он с трудом оттолкнулся и сел ровно, еще не придя в себя, но уже нашаривая под полой пальто рукоятку пистолета. По верхней губе, стекая на подбородок, а оттуда на грудь, струилось что-то теплое, нос был сломан, зато все остальное, кажется, не пострадало. Из смятого в гармошку радиатора прямо к звездам била тугая струя горячего пара, красиво подсвеченная единственной уцелевшей фарой. На фоне этого туманного свечения Зимин видел четкий черный силуэт водителя, который, очумело мотая головой, пытался выбраться из кабины. Потом дверца рядом с ним распахнулась резким рывком, и он увидел в проеме причудливо разрисованное струящейся из многочисленных порезов кровью лицо начальника охраны с дико вытаращенными глазами.

— Живой? — прохрипел тот. — Ну, хрена ли расселся?! Ходу, Николаич, ходу!

Он отскочил от дверцы, освобождая путь, обернулся назад и начал короткими очередями с бедра стрелять по набегающим из темноты фигурам в белых маскировочных балахонах. Спецназовский автомат с глушителем стучал в его руках, как дятел с резиновым набалдашником на клюве; потом из темноты хлопнул ответный выстрел, начальник охраны выронил автомат и упал на колени.

— Вот тебе… и марсиане, — негромко, но очень внятно сказал он перед тем, как уткнуться лицом в бетон.

Зимин уже был снаружи. Пятясь, он споткнулся о руку мертвого водителя, туловище которого свисало из открытой дверцы. Он удивился: ведь водитель только что был жив! Когда же они успели, сволочи?! Обнаружив, что держит в руке свой никелированный пистолет, он трижды выстрелил по мельтешащим во мраке белым призракам и бросился бежать, неуклюжий и толстый в своем старомодном длинном пальто с развевающимися, путающимися в ногах полами.

Луч прожектора прочертил широкий полукруг и остановился, нащупав его нелепую фигуру с дурацким блестящим пистолетом в руке. Зимин увидел прямо перед собой свою угольно-черную тень, протянувшуюся, казалось, до самого горизонта, а в следующее мгновение автоматная очередь перебила ему голени. Он упал, как подрубленный, выпустив из потной ладони скользкую рукоятку пистолета, который, крутясь, отлетел далеко в сторону. Зимин пополз к нему — не рассчитывая отбиться, а просто следуя своей натуре, в которой умение капитулировать просто не было заложено. Он полз на руках, оставляя на бетоне широкий кровавый след, и почти дополз, когда в поле его зрения, заслонив пистолет, вдруг возникли чьи-то ноги в широких белых штанинах и грубых яловых сапогах с круглыми носами. Человек наклонился и поднял пистолет, окончательно сделав дальнейшие усилия Зимина бессмысленными.

Василий Николаевич приподнялся на дрожащих от усталости и потери крови, ободранных, перемазанных кровью и грязью руках и, запрокинув голову, посмотрел вверх.

— Вылитый тюлень, — сказал стоявший над ним человек в белом балахоне и черной вязаной шапочке, озаряемый пляшущими отблесками горящего микроавтобуса и режущим светом фары-искателя. — Мячик тебе, что ли, дать? Нет, не дам я тебе мячика. Хреновый из тебя тюлень. Чересчур любопытный да в придачу себе на уме…

Человек был немолод, под пятьдесят, с круглым, располагающим и даже добродушным лицом. В своей компании этот тип наверняка, слыл весельчаком, балагуром, отличным рассказчиком и прекрасным собутыльником — Зимин, хорошо разбиравшийся в людях, определил это с первого взгляда.

С таким человеком грех было не перемолвиться словечком.

— Засунь куда-нибудь мячик свой, — посоветовал он и тут же пожаловался: — Зря я все-таки танк не купил.

Вокруг послышался сдержанный смех, и, с трудом повернув голову, Зимин увидел, что люди в белых балахонах — человек десять или около того — уже обступили его со всех сторон.

— Не зря, — утешил его собеседник. — Только деньги зря бы выкинул.

— Так я… и думал, — пробормотал Зимин.

Говорить ему становилось все труднее, руки отказывались держать вес тела, подгибались. Он тяжело заворочался, постанывая от боли в простреленных, перебитых ногах, и наконец ценой неимоверных усилий сел, опираясь на отставленные назад руки, в луже собственной крови.

Собеседник терпеливо ждал, пока Зимин возился у его ног, и лишь потом произнес, вертя в руках большой никелированный пистолет:

— Красивая игрушка. Небось дорогая. Работает?

— А ты проверь, — скаля в волчьей улыбке окровавленные зубы, предложил Зимин.

— Не вопрос, — сказал собеседник, и Василий Николаевич увидел напротив своего лица широкое черное дуло.

Он улыбнулся еще шире, и ему удалось не зажмуриться даже тогда, когда пуля сорок пятого калибра ударила его прямо в улыбку.

* * *

До города оставалось чуть больше десяти километров, когда Глеб снова остановил машину. В принципе, ничто не мешало ему бросить этот неизвестного происхождения автомобиль прямо в городе, в каком-нибудь квартале от дома, и уже через полчаса улечься спать, но он почему-то не мог так поступить. Руль буквально жег ему ладони, беспокойство нарастало с каждым оборотом колес, и, когда оно достигло критической отметки, Сиверов съехал на обочину и нажал на тормоз.

Пролетевшая мимо короткая кавалькада никак не шла у него из головы. Машины были из гаража Зямы, Глеб давно выучил наизусть все их номера и просто не мог ошибиться. Куда же это Василий Николаевич подался на ночь глядя? Уж не в бега ли? Так ведь и Москва, и даже местный аэропорт расположены в прямо противоположном направлении. А может, это даже не он сам, а только его опричники? А этих куда понесло? Прямиком в квадрат Б-7? Он как раз в той стороне…

Глеб немного жалел, что не увязался следом. Но это был бы поступок, продиктованный праздным любопытством, а главное, совершенно бесполезный. Ясно было, что к хранилищу этих клоунов на «мерседесах» не подпустят и на пушечный выстрел. Но даже если Глеб ошибся и объект «Барсучья нора» охранялся не так хорошо, как можно было ожидать, эта вылазка Зяминых бойцов была заведомо обречена на неудачу. Зяма просто не знал, что именно ищет, с чем имеет дело, иначе не стал бы действовать вот так, с наскока. Интересно, что он станет делать, если его гориллы каким-нибудь чудом исхитрятся перебить охрану и обнаружат сто тонн денег?

Вывезти их он не сможет — для этого нужен транспорт. Да и не в этом дело; в конце концов, транспорт — не проблема. А вот куда ты их повезешь, эти деньги? И далеко ли тебе дадут с ними уехать? Э, да что там! Он их даже погрузить не успеет. Потому что охрана, даже погибая, успеет передать сигнал тревоги. И счастливый обладатель полутора миллиардов еще будет ходить вокруг, почесывая темечко и прикидывая, что ему делать с этой горой бумаги, когда его атакуют со всех сторон да такими силами, для сопротивления которым хотя бы в течение часа нужна хорошая, боеспособная, многочисленная и превосходно вооруженная армия…

Короче говоря, что бы ни планировал Зимин, реально он мог добиться только одного — огласки. То есть, пытаясь соблюсти свой шкурный интерес, этот жирный подонок на самом деле с самого начала и до конца действовал так, словно выполнял приказ, отданный генералом Потапчуком. Ну, не забавно ли? И еще одно: есть ли смысл стрелять в человека, который по собственной инициативе, совершенно бесплатно, с огромным энтузиазмом и весьма эффективно выполняет за тебя самую тяжелую часть работы?

И все-таки Глебу было немного жаль, что не проследил за маршрутом, по которому направлялись Зямины «мерседесы». Выбравшись из машины, он обернулся и посмотрел в ту сторону, где примерно полчаса назад скрылись микроавтобус и джип. Неожиданно в той стороне вспыхнуло и начало разгораться бледное, дрожащее мутно-оранжевое зарево, на фоне которого четким силуэтом прорисовалась зубчатая кромка леса. Спустя две или три секунды послышался приглушенный басовитый гул, похожий на грохот далекого взрыва. Глядя на зарево, которого человек с менее острым зрением мог бы и не заметить, Сиверов припомнил карту. По всему выходило, что взрыв раздался в глухом лесу, притом не так уж далеко отсюда — если быть точным, почти в самом центре квадрата Б-7.

Он послушал еще немного, но больше не услышал ничего.

— Увы, — сказал он, — широкой огласки явно не получилось. Земля вам пухом, бараны.

Он снова сел за руль. Машина, хоть и претерпела основательный кузовной ремонт, была бросовая, но в данный момент она Глеба вполне устраивала. Особенно хорош был ее возраст, приближавшийся к двадцати годам. Парадоксально, но в те далекие времена, когда данный драндулет сошел с конвейера в немецком городке Ингольштадт, ручным газом, называемым в народе точным словечком «подсос», еще не перестали оснащать даже такие серьезные автомобили, как «ауди». Глеб до упора вытянул неприметный рычажок под приборной доской, и спотыкающийся на холостых оборотах двигатель взвыл, как голодный демон. Тогда Слепой включил первую передачу, вывернул вправо непослушный руль, плавно отпустил педаль сцепления и выехал на дорогу.

Затем машина, недовольно подвывая, послушно съехала с дороги и завалилась носом в засыпанный рыхлым подтаявшим снегом кювет, пропахав на заснеженном откосе глубокую борозду. Мотор чихнул и заглох.

Поднимая воротник куртки, Сиверов окинул плоды своих трудов оценивающим взглядом. Выглядело все вполне натурально, по крайней мере если не особенно присматриваться. Водитель не справился с управлением, съехал в кювет, самостоятельно вытащить оттуда машину не сумел и отправился за помощью… Вот только как это он ухитрился выбраться из салона, не оставив в сугробе ни одного следа?

Лезть в мокрый снег не хотелось, но Глеб решил не привередничать и сделать все как положено. Он повернулся к машине спиной, пятясь, спустился в кювет, убрал ручной газ, немного потоптался вокруг машины и выбрался на дорогу. В это время мимо со свистом пронеслась какая-то серо-коричневая от осевшей на ней дорожной грязи «Волга», водитель которой даже не подумал затормозить, чтобы помочь терпящему бедствие собрату. «О времена, о нравы», — пробормотал вслед «Волге» Сиверов, потопал ногами, стряхивая налипший на обувь и штанины мокрый снег, засунул руки в карманы и зашагал по обочине в сторону города.

Не пройдя так и километра, он был вынужден свернуть в лес и долго пробирался по рыхлым ноздреватым сугробам, перелезая через поваленные стволы и раздвигая ветви, каждая из которых норовила набросать ему за шиворот побольше снега, чтобы незамеченным миновать милицейский пост. Он заметил, что патрульные одеты в бронежилеты и вооружены до зубов, что означало, по всей видимости, операцию «Перехват». Кого местные менты перехватывают в самый глухой ночной час, оставалось только гадать; Глеб вспомнил ощущение надвигающейся опасности, которое заставило его остановить чужую, неизвестно откуда взявшуюся машину буквально за минуту до встречи с патрульными, и пробормотал: «Судьба Онегина хранила».

Обойдя расставленный на дороге капкан, он выбрался из леса и продолжил путь. Несколько раз его обгоняли машины — в основном тяжелые грузовики, проносившиеся мимо, как гигантские бешеные быки, атакующие невидимого матадора. Всякий раз, заслышав у себя за спиной нарастающий гул мотора, Глеб сворачивал в лес: догоняющая его машина могла оказаться милицейской, и у ее экипажа наверняка возникла бы целая куча вопросов к пешеходу, одиноко бредущему сквозь ночь по загородному шоссе в зоне действия операции «Перехват».

Миновав перекресток около железнодорожного переезда, он перестал прятаться. Теперь, даже будучи остановленным, он мог назвать не менее трех населенных пунктов, из которых, в принципе, было несложно дойти до города пешком. Он шел, на ходу выдумывая полную бытовых подробностей и истинного житейского драматизма историю про ссору с непутевой женой. Поначалу он приплел сюда же любовника, с которым якобы застукал супругу, но, подумав, беспощадно вымарал этот лишний персонаж: услыхав такое, менты могли заподозрить, что дело не ограничилось словесной баталией. А вдруг он зарезал неверную жену вместе с ее кавалером и именно поэтому ушел из дома? Подозрение привело бы к проверке обстоятельств и установлению личности; и первое и второе было нужно Глебу Сиверову, как зайцу балалайка.

Споткнувшись обо что-то, он с трудом сохранил равновесие, проснулся и только теперь обнаружил, что задремал на ходу, как лошадь или как солдат, совершающий долгий, изнурительный ночной переход. Ему тут же вспомнилось, что за пазухой у него «стечкин» с глушителем, а в кармане — паспорт с городской пропиской. Мысленно обозвав себя идиотом, Глеб закурил и стал наспех переиначивать придуманную в полусне историю. Теперь он был не муж, а вот именно любовник, возвращающийся от своей зазнобы, проживающей в одном из пригородных поселков, например в Куяре. Поругался, хлопнул дверью и ушел. Транспорт не ходит, попутку не поймать, гостиницы в Куяре, сами понимаете, нет, так куда, скажите на милость, человеку податься? На дворе-то не май месяц, под кустом не заночуешь, вот и приходится пешкодралить…

За спиной опять загудел автомобильный двигатель, свет фар швырнул ему под ноги длинную черную тень, рельефно высветив каждую неровность дороги. Мимо, противно тарахтя какой-то отставшей железкой, прокатился едущий в направлении города командирский «уазик» с потрепанным брезентовым верхом и смятым в гармошку правым передним крылом. Миновав Глеба, «уазик» засветил рубиновые огни стоп-сигналов и остановился. Потом включились белые фонари заднего хода, и машина, сердито подвывая движком, начала пятиться, пока не поравнялась с одиноким пешеходом. Водитель, перегнувшись через сиденье, распахнул правую дверь и сделал приглашающий жест рукой.

— Залезай, солдатик, — сказал он приветливым басом. — Или ты, того… спортом занимаешься?

— В гробу я видал такой спорт, — совершенно искренне ответил Глеб и под добродушный смех водителя полез в пахнущее дешевым бензином тепло кабины.

Глава 18

— А я гляжу, — трогая машину с места, оживленно басил водитель, — вроде знакомая личность по обочине чапает. Один, среди ночи, пешком… Пригляделся — ну, точно, сосед!

— Удачно получилось, — осторожно согласился Глеб.

Он тоже узнал человека, которого часто видел во дворе. Сейчас, как и обычно, он был одет в белый маскировочный комбинезон, уже почти утративший актуальность в связи с внезапным резким потеплением, и черную вязаную шапочку. Глядя на него, можно было подумать, что другой одежды у него просто нет; во всяком случае, ни в чем другом Глеб его ни разу не видел. Сзади побрякивали, стукаясь друг о друга, короткие широкие лыжи. Там же, на заднем сиденье, лежало охотничье ружье в видавшем виды брезентовом чехле с кожаными вставками. Человек возвращался с охоты, которая, судя по времени суток, отсутствию дичи и в особенности мятому крылу машины, окончилась раньше, чем началась. Медленно отогреваясь под гул мотора, хлопанье брезентового тента и надоедливое тарахтенье болтавшейся где-то под разбитым крылом железки, Сиверов опять подумал, что сегодня — ночь чудес, полная невероятных совпадений, которых, на его вкус, было что-то чересчур много.

— Да уж, — неопределенно протянул водитель, отвечая на обтекаемую реплику пассажира, — что удачно, то удачно… Правильно в народе говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло. Поохотился, называется.

Тьфу!..

— А что случилось? — поинтересовался Глеб.

— Да дурак какой-то выскочил со второстепенной дороги. Еще бы чуточку — и оба в лепешку. Сволочи! Понакупят машин вместе с правами и летают как угорелые…

— А дурак, случайно, не на «мерседесе» ехал? — шутливо осведомился Глеб.

Водитель на мгновение повернул к нему широкое круглое лицо, зловеще подсвеченное снизу тусклыми желтыми огоньками приборной доски.

— С чего ты взял?

— Да ни с чего, — все тем же легкомысленным тоном ответил Глеб. — Просто вспомнил анекдот. Много есть анекдотов про «шестисотые» и их владельцев.

— Анекдот… — проворчал водитель. — В самом деле анекдот. Представь себе, именно на «мерседесе» этот урод и ехал. Хотя и не на «шестисотом».

Глеб длинно присвистнул.

— Если у «уазика» такое крыло, — сказал он, — представляю, на что похожа его тачка!

— На газету, которой подтерлись, — с явным удовлетворением сообщил водитель. — Он, козел, пытался на меня ремонт навесить, да не на таковского напал.

— Да, влетел он на крупную сумму, — уважительно протянул Глеб, гадая, откуда у него взялась уверенность, что водитель «уазика» врет, причем врет, не слишком заботясь о том, чтобы его вранье звучало правдоподобно. — Вам-то крыло поправить — раз плюнуть.

— За что и люблю, — заключил водитель, одобрительно похлопав широкой ладонью по рулю. — Возни с нашими машинами много, зато весь ремонт копеечный.

— Это факт, — согласился Глеб. — Одна беда: когда надо ехать далеко и быстро, хуже наших машин ничего не придумаешь.

— А я никуда не тороплюсь. По лесам да болотам рыскать — лучше не придумаешь, а для дальних поездок железная дорога существует. Сядешь в купе, бутылочку откроешь — ни забот тебе, ни хлопот. Сиди, как овощ на грядке, получай удовольствие… Да я никуда особо и не езжу, мне и тут неплохо. Что пенсионеру надо? Удочка, ружьишко, телевизор…

— И все? — усомнился Глеб.

— Нет, подрабатывать, конечно, тоже приходится. Ну, вроде сторожем на одном объекте. А ты?..

Примерно секунду Глеб размышлял, а потом решил принять правила игры.

— А я вот еще не нашел, где подработать, — сообщил он. — Демобилизовался по ранению, а податься некуда — ни кола, ни двора, ни семьи… Один как перст — что называется, ни хаты, ни лопаты… Предложили здесь квартиру, я и согласился.

— По ранению, говоришь? И серьезное ранение?

— Да чепуха! — с досадой воскликнул Сиверов. — Но разве этим долдонам в белых халатах что-то докажешь? Списали вчистую, и куда мне теперь — к телевизору с банкой пива? Я ведь только стрелять и умею, больше ничего…

Впереди на обочине опять показалась милицейская машина, возле которой топтались целых три человека в бронежилетах и с автоматами.

— Да что у них сегодня за праздник? — включая указатель поворота и притормаживая, проворчал водитель. — Не спится им, чертям полосатым…

Глеб открыл было рот и тут же его закрыл: в его устах просьба не останавливаться возле милицейской машины прозвучала бы весьма красноречиво. Он и так лез из кожи, стремясь увести разговор подальше в сторону от причин, в силу которых очутился ночью на обочине загородного шоссе.

«Уазик» остановился, протяжно скрипнув тормозными колодками. Мордатый капитан ДПС, казавшийся еще толще из-за надетого поверх ватного зимнего обмундирования бронежилета, подошел к машине со стороны водителя. Спутник Глеба приоткрыл дверь и обменялся с капитаном рукопожатием. Сиверов не знал, радоваться ему или беспокоиться. Водитель явно был хорошо знаком с милиционером, так что теперь только от него зависело, каким будет конец данного приключения. Может, он с самого начала заподозрил неладное и развлекал Глеба разговорами только затем, чтобы без помех довезти его до ближайшего милицейского поста?

— Кому не спится в ночь глухую? — нараспев произнес водитель. — Кого ловите, братцы? Часом, не меня?

Они немного посмеялись, а потом капитан поведал ему историю об угнанной где-то в центре города иномарке. История эта, по счастью, не имела никакого отношения к делам и заботам Глеба Сиверова. Потом они немного поговорили о повреждениях, полученных «уазиком», причем водитель на этот раз сплел новую басню, в которой вместо выскочившего со второстепенной дороги «мерседеса» фигурировала сосна, в которую он, старый дурак, влепился, пытаясь объехать неожиданно метнувшуюся прямо под колеса собаку.

— Собачка не пострадала? — хохотнув, поинтересовался капитан.

Они заговорили о каких-то общих знакомых, но тут со стороны города показался какой-то автомобиль, и капитан, махнув на прощанье рукой в толстой меховой перчатке, неуклюжей рысью побежал через дорогу — выполнять служебный долг, ловить добычу.

Водитель с металлическим лязгом захлопнул дверь, перебросил тумблер указателя поворота и передвинул рычаг коробки передач, на котором черная эбонитовая головка была заменена плексигласовой, с искусно вырезанной розочкой внутри.

— Так ты у нас, значит, стрелок неприкаянный, — продолжая прерванный непредвиденной остановкой разговор, произнес водитель. — Я так понимаю, что ранение свое ты получил не во время чистки картошки?

Глеб скромно промолчал, предоставив собеседнику возможность самому сочинить какую-нибудь историю — пусть сочиняет, что захочет, все равно проверить эти домыслы у него не будет никакой возможности…

— А знаешь, я, наверное, смогу помочь тебе подыскать работенку, — сказал водитель.

— Работа работе рознь, — уклончиво заметил Глеб.

— Не волнуйся, работа хорошая, живая и как раз по твоей части. И платят прилично, и ребята боевые, и вообще…

— Вот так, сразу? — усомнился Сиверов, борясь с желанием ущипнуть себя за руку.

Налицо было либо очередное чудо, либо явное недоразумение. Последнее казалось более правдоподобным. Разговорчивый владелец «уазика», скорее всего, действительно работал охранником на каком-нибудь предприятии, в офисе, а то и в воинской части. Ну, не могло же, в самом деле, Глебу так везти!

— Вы же меня, можно сказать, первый раз видите, — добавил он.

— Ну и что? Зато мне тебя рекомендовали наилучшим образом, — пожав могучим плечом, отмел его возражение водитель.

— Старший прапорщик Бойцов? — предположил Глеб, поскольку не представлял, кто еще мог рекомендовать его соседу по двору, да еще и «наилучшим образом».

— Уже познакомились? — со смехом спросил водитель. — Вот же проныра! В любую дырку без мыла влезет — влезет, осмотрится и пойдет трепать по всему городу… Да, он тоже тебя хвалит. Он всех хвалит, покуда всю подноготную не выведает. Зато уж, когда выведает, тут спасайся кто может. Такого порасскажет, чего ты и сам про себя не знаешь. Про меня небось тоже наврал с три короба?

— Был такой разговор, — согласился Глеб, гадая, что могло означать промелькнувшее в речи собеседника словечко «тоже». Прапорщик Бойцов ТОЖЕ хорошо отзывался о новом соседе… Интересно, а кто еще выступил в роли рекомендателя?

— Любопытно, любопытно, — продолжая посмеиваться, сказал водитель. — И чего же, скажи на милость, он про меня наплел?

— Неловкое положение, — заметил Глеб. — Я скажу, а вы ему голову лицом к пяткам повернете…

— Значит, есть за что, раз ты так говоришь, — констатировал водитель.

— Гм…

— Знаю, знаю, можешь не стесняться! Он всем это говорит. Версий у него обычно две. Первая — что я на самом деле не по лесу шастаю, а по чужим женам. Оттянусь, понимаешь, по полной программе, а потом у местных браконьеров пару дохлых зайцев куплю или там щуку и ну хвастаться: вот, дескать, мои охотничьи трофеи! Слыхал такое?

— Даже если и так, — уклонился от прямого ответа Сиверов, — кому какое дело? Не пойман — не вор. Только это, по-моему, ерунда. Вы же, по его словам, не женаты, так зачем вся эта конспирация — зайцы, лыжи, маскхалат?

— Люблю, когда у человека в голове извилины имеются, а не только след от околыша, — заявил водитель «уазика». — Ну а что ты скажешь насчет второй версии?

Они проехали между госпиталем и остановкой, на которой по-прежнему дремал все тот же троллейбус с рекламой магазина бытовой электроники на бугристом, повидавшем всякие виды борту. Глеб испытал что-то вроде удивления, обнаружив его на прежнем месте: ему казалось, что с того момента, как он проезжал мимо этого троллейбуса, сидя за рулем чужой машины с трупом в багажнике, прошла целая вечность.

— А какая вторая версия? — прикинулся он простачком.

— А то ты не знаешь! Вторая еще интереснее первой. Вот ведь фантазия у человека! Ему бы книжки сочинять, а он прапорщиком служит и водку на службе жрет… Еще он всем рассказывает, что я в лесу клад ищу. В квадрате Б-7.

Последняя фраза была произнесена с многозначительностью, которая Глебу очень не понравилась. Этот человек исподволь выводил его на откровенный разговор, к которому Сиверов не был готов. Глеб решил до поры до времени сделать вид, что это название — квадрат Б-7 — ему ни о чем не говорит.

— А вы не ищете? — спросил он.

Этот вопрос можно было воспринять как попытку пошутить, но водитель даже не улыбнулся. Он почему-то медлил с ответом; в молчании они свернули в боковой проезд, преодолели заставленный четырехколесной рухлядью лабиринт внутридворовых проездов и со скрипом остановились около подъезда, в котором жил Глеб. При их появлении с крылечка спрыгнул и струящейся черной молнией исчез за углом пушистый кот, до рассвета выбравшийся на улицу встречать весну.

— Я — нет, не ищу, — наконец-то ответил на вопрос Глеба водитель. — Другие ищут, а я нет.

— А что так? — спросил Сиверов.

Водитель снова повернул к нему круглое лицо и с улыбкой, которая показалась Глебу совершенно неуместной, объявил:

— Я не ищу клад, потому что я его охраняю.

* * *

Прозрачная океанская волна с тихим шорохом набегала на белый песок. В нескольких метрах от берега вода была зеленовато-голубой, а дальше, за прибрежной отмелью, отливала ультрамарином, таким чистым, что цвет казался неестественным. Так рисуют море дети и неумелые живописцы; такой цвет можно увидеть на фотообоях или на иллюстрации в рекламном проспекте, расписывающем прелести очередного туристического рая. Но в природе такой цвет не встретишь никогда — так, по крайней мере, привыкло считать подавляющее большинство жителей средней полосы России, никогда не бывавшее на берегу океана в тропических широтах.

Над пляжем, эффектно контрастируя с темной зеленью королевских пальм и пронзительной голубизной безоблачного неба, возвышались белоснежные корпуса отеля. Их зализанные, скошенные назад очертания вызывали ассоциацию с палубной надстройкой современного круизного лайнера; казалось, отель ждет лишь каприза какого-нибудь богатого постояльца, чтобы, сбросив надоевшие оковы суши, величественно и плавно выйти в открытое море.

Построенные из стали и поляризованного стекла этажи были опоясаны бесконечными, плавно струящимися лентами лоджий. В одной из них, удобно раскинувшись в шезлонге, сидел пожилой мужчина в белом тропическом костюме. Короткие рукава рубашки открывали загорелые, не слишком мускулистые, но все еще крепкие руки. Налетавший с моря ветерок шевелил темные с проседью волосы, в зеркальных стеклах солнцезащитных очков отражались океанская даль, кроны пальм и причал с яхтами, катамаранами, скутерами и прочей плавучей дребеденью, которая в изобилии водится в любом людном местечке любого побережья. Полосатые пляжные зонтики, почти идеально ровными рядами расставленные на принадлежавшем отелю пляже, с высоты седьмого этажа напоминали любовно ухоженную каким-то чокнутым ботаником плантацию поганок. Над зонтиками с протяжными скрипучими воплями парили на широко распахнутых крыльях жирные чайки; некоторые из них сидели на воде, покачиваясь на волнах, как поплавки, но большинство бродило по пляжу между шезлонгами, выпрашивая подачки и поминутно затевая шумные потасовки из-за кусочка печенья или горсти арахиса, брошенной кем-нибудь из туристов. На некотором удалении от берега — разумеется, не слишком далеко — синеву медленно чертили разноцветные паруса взятых напрокат яхт. Со стороны пляжа долетали обрывки музыки, смех и азартный визг какого-то дитяти, сражающегося на мелководье с надувной акулой, которая была почти вдвое крупнее его самого.

На легком столике у локтя сидевшего в шезлонге человека стоял запотевший высокий стакан с коктейлем. Коктейль был безалкогольный; в первые дни своего пребывания здесь пожилой турист пробовал курить безникотиновые сигареты, но нашел это занятие пустой тратой денег, которая лишь расшатывает моральные устои и ослабляет силу воли: начинается все с безникотиновых сигарет, а кончается, как правило, сигаретами обыкновенными, поскольку изголодавшийся по настоящему табаку организм суррогатами не обманешь. По этой же причине обитатель одноместного люкса на седьмом этаже пятизвездочного отеля избегал спиртного: вообще-то, врач рекомендовал ему рюмочку хорошего коньяка для расширения сосудов, но тут была такая смертная скука, что за первой рюмочкой непременно последовала бы вторая, а за второй — третья.

Человек в лоджии взирал с высоты на размеренное течение пляжной жизни с равнодушной скукой, которая до сих пор не переросла в ненависть лишь благодаря закаленному и отточенному десятилетиями умению контролировать свои эмоции. Рядом со стаканом на столе обложкой кверху лежала открытая книга — «Отцы и дети» Тургенева, — тут же примостился мобильный телефон. Телефон молчал; за все время он не зазвонил ни разу. Человек в шезлонге ждал звонка; собственно, только этим он здесь и занимался. Телефон молчал уже не первый день и даже не первый месяц, но человек продолжал ждать. Он ждал, прекрасно понимая, что это ожидание может оказаться вечным, измученный сознанием своего полного бессилия что-либо изменить.

Когда жгучее тропическое солнце, перевалив через крышу отеля, добралось до лоджии, человек встал, чтобы скрыться от опостылевшей жары в кондиционированной прохладе номера. Поднявшись, он первым делом положил в карман шортов телефон, с которым не расставался, даже когда отправлялся в душ. Затем он поднял со стола и сунул под мышку книгу. Под книгой обнаружился полицейский «вальтер» с глушителем. Наличие пистолета означало, что человек ждет не только телефонного звонка, но и какого-то визита. Разница заключалась в том, что звонок был ему жизненно необходим, а визита он, мягко говоря, опасался.

Сунув пистолет под мышку вместе с книгой, человек прихватил со стола стакан с неумолимо нагревающимся коктейлем и вошел в номер. Задвигая за собой стеклянную пластину двери, узник однокомнатного люкса уже не в первый раз припомнил древних греков. Согласно их мифологии, царство мертвых представляло собой бескрайнюю, погруженную в вечный мрак, унылую и плоскую равнину, по которой бродили в неизбывной тоске тени умерших. Опыт отдыха на этом шикарном побережье свидетельствовал, что греки были правы: загробная жизнь оказалась на удивление скучной и тоскливой штукой.

Глава 20

— Перекур, — объявил Косарев и первым опустился на ствол поваленной сосны, явно присмотренный заранее.

Глеб передвинул за спину спецназовский нож в кожаных ножнах и присел рядом, поставив между колен оснащенный длинным глушителем автомат. Косарев протянул ему открытую пачку «Примы», Глеб чиркнул колесиком зажигалки, и они с удовольствием задымили, ощущая, как приятно гудят натруженные за время долгой прогулки по лесу ноги. Лесники и вальщики в квадрат по вполне понятным причинам не совались, лес тут был основательно захламлен валежником, и ходить по нему оказалось непросто.

Снег уже сошел, лишь в оврагах и ямах, оставшихся на месте вывороченных с корнем деревьев, еще можно было обнаружить грязно-белые, густо присыпанные рыжей хвоей заплаты. По этому случаю Глеб и Косарев щеголяли в пестром летнем камуфляже; на голове у Сиверова было армейское кепи, а Косарев, по обыкновению, обвязал бритый череп зеленой тряпицей, которая придавала ему чрезвычайно воинственный вид. Впрочем, ошибиться в профессиональной принадлежности Косарева было невозможно и без этого зеленого лоскута: медвежью фигуру с широченными покатыми плечами венчала голова с совершенно волчьей, разрисованной шрамами от ожогов и холодного оружия физиономией, которую впору было приколотить над дверями для отпугивания злых духов.

При этом товарищем он оказался неплохим, хотя и со своеобразным, труднопредсказуемым чувством юмора. Никогда нельзя было заранее предугадать, какая шутка его рассмешит, а какая приведет в ярость. Поэтому с ним старались не шутить вообще и, уж конечно, никто не подшучивал НАД ним. Рассказывали, что один не в меру языкастый новобранец, решивший для краткости переименовать Косарева в Косого, сам окривел в буквальном смысле слова, лишившись глаза, который выскочил из орбиты от удара кулаком в лицо. Увечье сопровождалось тяжелым сотрясением мозга и переломом лицевой кости; пострадавшего увезли, и с тех пор его никто больше не видел. А поскольку увольнения по собственному желанию, по состоянию здоровья или в силу каких-то иных причин на объекте «Барсучья нора» не практиковались, было нетрудно догадаться, какая судьба постигла шутника. Бросили в известковую яму, вот и вся его судьба, и хорошо еще, если потрудились перед этим пристрелить, чтоб не мучился…

Косарев стал начальником караула в «Барсучьей норе» посмертно. Командуя разведротой в Чечне, он немного перестарался, допрашивая пойманную с поличным снайпершу-украинку. При виде того, что осталось от допрашиваемой к концу их беседы, по словам самого Косарева, блевали даже матерые спецназовцы, ветераны обеих чеченских войн. Майора Косарева разжаловали, отдали под суд и приговорили к пожизненному заключению. Отсидев примерно полгода, он тяжело заболел, умер и был похоронен, после чего чудесным образом воскрес во плоти в непосредственной близости от объекта «Барсучья нора», который весь личный состав возглавляемого полковником Семашко подразделения именовал не иначе как «Сучьей дырой».

История Косарева здесь никого не удивляла — потому, наверное, что каждый из охранников «Сучьей дыры» мог рассказать о себе что-то похожее. Глеб Сиверов и сам уже много лет значился в списках погибших при исполнении интернационального долга, что, собственно, и послужило одной из причин его появления здесь. Единственным официально живым человеком на объекте был комендант, полковник Семашко, — тот самый, который однажды ночью, подвезя Глеба до дома, заявил, что теперь у него только два пути и оба так или иначе ведут в квадрат Б-7. Только по одной из этих дорог, доверительно добавил полковник, придется ехать вперед ногами…

«Мне тебя рекомендовали, — повторил он. — Думаю, ты догадываешься кто. Послужной список у тебя подходящий, и проверку ты прошел. Даже две проверки, если считать этого твоего напарника, Якушева. Ты ведь с ним уже разобрался? Ну вот, я так и думал. Хоронить ездил, да? Молодец. А куда девал? Что? В речку?! Чудак ты, ей-богу. Она ж через город течет, как раз с той стороны. Значит, не сегодня завтра приятель твой где-нибудь тут, в городе, вынырнет». — «Плевать», — сказал в ответ Глеб.

Ему действительно было плевать, найдут тело Якушева или нет. Гораздо сильнее его в тот момент волновало, по какой из двух ведущих в квадрат Б-7 дорог его отправит полковник Семашко.

Все стало понятно, когда полковник представился. Фамилия была Глебу знакома — ее упоминал покойный генерал Скориков, исповедуясь Федору Филипповичу в своих грехах. Офицер с такой фамилией служил в миротворческом контингенте на территории Абхазии и был одним из тех, кто обеспечивал беспрепятственный проход колонны Скорикова до российской границы. Он был человеком генерала Прохорова; судя по всему, отправляя сюда Глеба, Павел Петрович с самого начала планировал эту встречу. Ход мыслей генерал-лейтенанта был ясен. Полковник Семашко уже некоторое время испытывал острую нехватку личного состава: воскресших мертвецов, удовлетворяющих всем остальным требованиям, предъявляемым к охране «Барсучьей норы», даже в огромной России не так уж много. Оставалось только проверить, насколько агент по кличке Слепой соответствует этим высоким требованиям. Первым этапом проверки было убийство генерала Потапчука, вторым — совместная работа с Якушевым. Если бы Глеб попытался прямолинейно и честно отработать полученный аванс, а потом еще и дал бы Якушеву себя убить, о нем бы просто забыли, как об использованной салфетке: туда ему и дорога, раз на большее не способен, а нам дураков не надо, у нас своих девать некуда…

Что же до Зямы, Журавлева и прочих персонажей, которые в последнее время активизировали нехорошую возню вокруг квадрата Б-7, то со всей этой шушерой полковник Семашко мог разобраться самостоятельно: это была та самая работа, которую его «живые покойники» умели выполнять лучше любой другой. Судьба Василия Николаевича Зимина, предпринявшего вылазку в квадрат Б-7 в ту самую ночь, когда Глеб познакомился с полковником, служила тому доказательством.

Две недели карантина, во время которых биография Глеба проверялась со всех мыслимых и немыслимых точек зрения, оказались для него тяжелым испытанием. Он провел эти две недели, валяясь на узкой солдатской койке в каком-то бетонном склепе без единого окна, следя за ходом времени лишь по включениям и выключениям висевшей под потолком лампочки. Когда лампочка загоралась, наступало утро, когда гасла — ночь; так, по крайней мере, считал Глеб, хотя на самом деле все могло быть наоборот. Лампу могли включать ночью, а выключать с наступлением утра; охрана могла щелкать выключателем произвольно, через неравные промежутки времени, чтобы сбить с толку и вывести из строя биологические часы узника. И всякий раз, слыша скрежет отодвигаемого засова, Глеб внутренне готовился к тому, что вместо подноса с едой и питьем сейчас получит пулю в голову.

Но палач так и не пришел, из чего следовало, что липовая биография Слепого оказалась не по зубам даже генерал-лейтенанту Прохорову. Вместо палача в камеру явился полковник Семашко собственной персоной и произвел своеобразный ритуал, торжественно вручив Глебу портупею с кобурой, в которой лежал «стечкин», и стакан, до краев налитый слегка разбавленным водой медицинским спиртом. Глеб выпил залпом и туго перетянул талию широким офицерским ремнем, после чего полковник, хлопнув его по плечу, сказал: «Служи, солдат» — и вышел, оставив дверь камеры открытой настежь…

Располагая всего тремя десятками «живых покойников», полковник Семашко ухитрился наладить весьма эффективную систему охраны вверенного ему объекта. Изучив ее — настолько, насколько это вообще было возможно, — Глеб пришел к выводу, что обладающий определенным набором профессиональных навыков и качеств человек, в принципе, мог незамеченным подобраться к «Сучьей дыре». Однако для этого необходимо было знать точный график патрулирования, а график этот менялся каждые два дня. Наряды, коротавшие ночи в разбросанных по лесу временных укрытиях — старых караульных помещениях около заброшенных ракетных шахт, палатках, землянках и даже построенных на скорую руку шалашах, — ежедневно получали по рации новые инструкции. Каждый день (или ночь, в зависимости от полученного приказа) они выходили на новый маршрут и в конце смены останавливались на отдых в новом убежище, несколько часов назад покинутом другим нарядом. Каждый наряд состоял из двух человек; всего нарядов было десять, и этого вполне хватало, чтобы мимо них не проскользнула незамеченной даже мышь. Еще десять человек несли караульную службу на самом объекте; те, кто патрулировал лес, не приближались к «Сучьей дыре» месяцами, пока не наступала их очередь заступать в караул. Охранять «нору» считалось делом легким и приятным, сродни отпуску, там люди спали в нормальных кроватях, могли хоть каждый день принимать душ и вместо опостылевших консервов и сухарей ели приготовленную на плите горячую пищу.

Глеб слонялся по лесу в компании Косарева уже второй месяц и еще ни разу даже издалека не видел «нору». То обстоятельство, что напарником новичка полковник Семашко назначил именно Косарева, наводило на мысль об очередном этапе проверки. Похоже, полковник слегка помешался на проверках и соблюдении секретности; впрочем, Глеб не знал, как он сам повел бы себя на месте Семашко. Его положение было сродни положению командира маленького партизанского отряда, очутившегося в глубоком тылу противника: одно неосторожное движение, одна неудачная диверсия — и от отряда останется мокрое место. Так что подозрительность полковника выглядела вполне оправданной, хотя Глебу от этого было не легче: всякий раз, засыпая бок о бок с Косаревым, он опасался, что не проснется.

Опасался он, впрочем, не только этого. Порядок действий патрульных в случае проникновения в квадрат посторонних был определен раз и навсегда. Обнаружив на охраняемой территории чужака, патрульный должен был оповестить по рации базу, после чего весь личный состав поднимался по тревоге и приводился в состояние полной боевой готовности. Если наряд мог справиться с вторжением самостоятельно, ему предписывалось сделать это — по возможности тихо и не оставляя следов, — и немедленно доложить обстановку. Если же одолеть супостата своими силами наряд не мог или, переоценив свои возможности, погибал в неравном бою, в течение четверти часа указанный им участок квадрата оказывался блокированным всеми имеющимися в наличии силами.

С учетом обстоятельств это была вполне эффективная система, частью которой с некоторых пор являлся Глеб Сиверов. И, будучи одним из винтиков этой отлаженной машины уничтожения, он частенько задавался вопросом: как поступить, если они с Косаревым вдруг наткнутся в лесу на мужичка с ружьецом или бабу с лукошком? Действовать согласно инструкции? Продолжать выполнять задание, а на случайных прохожих плевать — бабы новых нарожают?..

Вопрос этот казался Глебу неразрешимым, и выход из этой гипотетической ситуации ему виделся только один: шлепнуть напарника, благо тот все равно числится в покойниках, а потом в одиночку на свой страх и риск попытаться просочиться мимо кордонов и патрулей к объекту «Барсучья нора». О том, что он станет делать, когда доберется до этого местечка, имея три автоматных рожка и две пистолетные обоймы, Сиверов старался не думать.

Впрочем, пока что ему везло: они днями ходили по лесу, не встречая ни одной живой души. Надо полагать, «сарафанное радио» широко разнесло по округе весть о бесследном исчезновении Зимина со всей его охраной, и народ сделал из этой информации правильные выводы: в квадрат Б-7 не совалась ни одна живая душа. Никто не объявлял общую тревогу, никто не стягивал силы к месту ожидаемого прорыва, как это было в случае с мэром Губаревым. Глеб предполагал, что помимо трех десятков «мертвых душ» полковник Семашко имеет в своем распоряжении превосходную сеть осведомителей — немногочисленных, но расставленных в ключевых точках, что гарантировало полковнику постоянный приток самой свежей и достоверной информации о намерениях потенциального противника. Ведь и Зимина, и Губарева поджидали в определенном месте в нужное время…

Докурив, Косарев потянулся за ножом. Двадцатисантиметровое широкое лезвие с зазубренной спинкой вышло из ножен с шелестящим лязгом. Бывший майор поддел острым, как иголка, кончиком подушку изумрудного мха у себя под ногами, обнажив пятачок коричневого лесного перегноя, пару раз копнул ножом податливую почву и аккуратно положил в образовавшуюся ямку окурок. То, что осталось от сигареты Глеба, отправилось следом. Косарев присыпал окурки землей и аккуратно уложил на место мох. Точно так же они хоронили все свои отходы от консервных банок и экскрементов до автомобилей, водители которых завершили свой жизненный путь в известковой яме. Ни одно из лесных убежищ, в которых довелось побывать Глебу, не выглядело обитаемым — все они производили впечатление местечек, где уже десятки лет не ступала нога человека.

Прошагав еще с километр по бурелому, они вышли на бетонку и двинулись вдоль нее, держась под прикрытием нависающих ветвей на случай еще одной попытки разведки квадрата с воздуха. Попутно они проверяли то, что Косарев за неимением более подходящего термина именовал «охранной сигнализацией». Выложенная неделю назад поперек дороги сухая ветка лежала на прежнем месте и выглядела неповрежденной; на участке, где бетонные плиты слегка просели, образовав впадину, куда Косарев с Глебом набросали песка, не было ни одного следа, за исключением едва заметных отпечатков заячьих и птичьих лап. Случайные машины тут не ездили: на современных картах эта бетонка не была обозначена, ни к какому населенному пункту она не вела, а заблудившимся водителям хватало установленных в ее начале дорожных знаков, предупреждавших, что впереди их поджидает тупик.

Пятно копоти, оставшееся на том месте, где сгорел один из «мерседесов» Зимина, уже смыло дождями, и единственным напоминанием о том неудачном рейде служила лишь залитая затвердевшей бугристой живицей ссадина на стволе старой сосны, росшей у самой дороги, норовя взломать бетон своими могучими корнями. Именно она пресекла чуть было не увенчавшуюся успехом попытку бегства, сэкономив людям Семашко массу патронов и как минимум один заряд для гранатомета. А Косарев вдобавок к этому утверждал, что замочить нарушителя — это только полдела. Потом ведь еще надо замести следы, в том числе и подобрать все до единой стреляные гильзы. Так что чем меньше боеприпасов ты израсходуешь, тем меньше тебе потом придется ползать на четвереньках…

Прямая как стрела, расчерченная трещинами и тенями нависающих ветвей бетонка была пустынна — не пуста, а вот именно пустынна, как будто до ближайшего населенного пункта отсюда было не двадцать километров, а двадцать тысяч. Так могла бы выглядеть дорога, проложенная какими-нибудь пришельцами (привет от подполковника Журавлева!) по обратной стороне Луны. На рубчатом бетоне валялись сбитые ветром сухие ветки и черные, растопыренные сосновые шишки, стыки плит были густо забиты серо-рыжей прошлогодней хвоей. На березах уже распустились почки, голые красноватые ветви подернулись нежно-зеленой дымкой. Солнце ощутимо пригревало, от нагретого бетона волнами наплывал горячий воздух, и Косарев то и дело утирал лоснящееся лицо рукавом комбинезона. Иногда со стороны леса вдруг веяло приятным сырым холодком — где-то там, в затененной впадине, доживал последние дни, а может, и часы оставшийся на память от зимы сугроб. Они двигались молча, почти бесшумно — два призрака в пятнистом летнем камуфляже, охраняющие заколдованные сокровища.

Кстати, какие именно сокровища они охраняют, бывший майор Косарев не знал, а главное, не хотел знать. У него была непыльная, не слишком обременительная служба, за которую хорошо платили; в любом случае его загробное существование было не в пример лучше того, что ему полагалось по приговору суда. Он охранял сверхсекретный объект государственной важности и был вполне доволен этим минимумом информации: меньше знаешь — крепче спишь.

Не обменявшись и словом, они дошли почти до перекрестка, где стояли знаки. Пожалуй, за все время своего пребывания в квадрате Б-7 Глеб впервые оказался так близко от «цивилизации». Это вызвало в душе полузабытое волнение, которое он в последний раз испытывал в конце первого года обучения в военном училище, когда ему случалось зачем-либо оказаться вблизи КПП. Там, за призрачной, чисто условной чертой (разумеется, условной, ведь нельзя же всерьез воспринимать кирпичный забор как препятствие для молодого, ловкого и сильного парня!), шумела привычная жизнь: ездили машины и троллейбусы, ходили, смеясь и постукивая каблучками, девушки в коротких платьицах, в кинотеатре показывали новый фильм, а вечерами молодежь отправлялась на танцы. Жизнь продолжалась, невзирая на то обстоятельство, что курсант-первогодок Сиверов выпал из ее плавного течения и вместо танцев должен был отправляться драить полы в казарме и начищать до зеркального блеска растоптанные кирзачи. Словом, «отряд не заметил потери бойца»…

Тогда курсанту Сиверову казалось, что там, за забором, осталась свобода. Там никто не отдавал приказов и не назначал в наряд, там, как казалось курсанту Сиверову, каждый волен поступать, как ему вздумается, без оглядки на придирчивого старшину и грозного командира роты. Став старше и опытнее, Глеб избавился от этой иллюзии. Возможность самому принимать решения и свобода — не одно и то же, потому что решения не всегда оказываются правильными, а за результат потом и спросить не с кого, кроме как с себя самого. Да и существует ли она на самом деле, эта пресловутая свобода выбора? Люди — рабы обстоятельств, которые могущественнее самого свирепого старшины. И, шагая по обочине заброшенной бетонки с автоматом на плече, Сиверов мог чувствовать себя как школьник, отпущенный на каникулы — ни забот, ни хлопот, ни опостылевшей необходимости все время принимать какие-то решения…

В наушниках рации внезапно послышался шелест и треск помех, а потом раздался голос полковника Семашко.

— Наряд четыре, наряд четыре, я база, — сказал он. — Ответьте базе, наряд четыре.

— Я наряд четыре, — немедленно отозвался Косарев. — База, я наряд четыре, слышу вас хорошо. Обстановка штатная, происшествий нет.

— Наряд четыре, вам желтый приказ. Как поняли?

— Вас понял, — сказал Косарев в укрепленный у щеки микрофон. — Принял желтый приказ.

— Выполняйте, — сказал Семашко и отключился.

— Пляши, салага, — обернулся Косарев к Глебу, который понятия не имел, что такое «желтый приказ», а потому мысленно уже готовился к неприятностям. — Желтый — значит, завтра с утра заступаем в караул на «Сучьей дыре». Месячишко поживем, как люди.

— Я не против, — честно признался Глеб.

— Кто бы тебя спрашивал, — пренебрежительно обронил Косарев. — Кругом, шагом марш. И двигай поршнями, солдат, не то собратья по оружию без нас ужин схарчат. А у меня эта тушенка уже давно поперек глотки стоит…

Они развернулись на сто восемьдесят градусов и двинулись в обратный путь. Только миновав место, где они выбрались на дорогу из леса, Глеб более или менее поверил в то, что еще сегодня до захода солнца своими глазами увидит таинственную «Барсучью нору».

* * *

С приходом настоящей весны Москва моментально превратилась в чертово пекло — сухое, пыльное, раскаленное. Перспектива улиц терялась в сизом мареве бензиновых выхлопов, дышать было нечем с самого утра, и по дороге на службу генерал-лейтенант Прохоров привычно размышлял о том, что Москва, его любимый город, который он до сих пор считал самым лучшим местом на Земле, с каждым годом делается все менее пригодной для жизни.

Километровая пробка, в которую, невзирая на свой огромный опыт, ухитрился-таки угодить водитель генеральского «мерседеса», не прибавила Павлу Петровичу хорошего настроения. В свой кабинет он вошел в состоянии с трудом сдерживаемого раздражения, сразу же приказал подать себе чаю и, усевшись за стол, принялся бегло просматривать скопившиеся за время его отсутствия бумаги. Отсутствовал он всего ничего — с десяти вечера до восьми утра, — а бумаг накопилось столько, словно генерала не было на месте добрую неделю. Бумаги по большей части были чепуховые, но все они требовали внимания. Отодвинув от себя эту гору писанины, генерал откинулся в кресле и для успокоения нервов нарисовал в воображении сладостную картинку: упитанный, лысоватый мужчина средних лет в сером деловом костюме и белой рубашке, чем-то напоминающий майора Якушева (о покойных либо хорошо, либо ничего, но дышать без этого придурка стало не в пример легче), повешенный на собственном галстуке на фонарном столбе. На груди у него табличка, а на табличке крупно выведено: «Бюрократ». Ах, как это было бы чудесно — взять и в одночасье изничтожить всю эту многомиллионную армию населяющих затхлые кабинеты сочинителей инструкций и докладных, составителей никому не нужных графиков и диаграмм, шлепателей всевозможных штампов и хранителей круглых гербовых печатей! Как было бы славно, если б государственная машина работала по тому же принципу, что и ложа: Иван Петрович позвонил Петру Ивановичу, Петр Иванович — Якову Семеновичу, Яков Семенович — еще кому-нибудь, и дело сделано… Вопрос решен, разногласия улажены, все стороны удовлетворены, и никаких бумажек с печатями и без оных… Что вы говорите? Почва для злоупотреблений? Да как раз наоборот! Много ли проку от ваших бумажек? Вон недавно в Подмосковье арестовали мэра какого-то городка, который вымогал взятку в девять миллионов долларов. Да-да, вот именно, девять миллионов, и не рублей, а долларов США. А за что он требовал такую сумму, знаете? Сами догадаетесь или помочь? Правильно. За бумажку с печатью, за что же еще?..

Принесли чай — как обычно, в массивном литом подстаканнике с рельефным изображением Спасской башни. Генерал вернулся из мира сладких грез на грешную землю и, прихлебывая крепчайший, обжигающий напиток, возобновил прерванное занятие. Через час с бумагами было покончено; Павел Петрович мог бы управиться с этой макулатурой намного быстрее, но именно в силу своей нелюбви к бумажному делопроизводству боялся второпях пропустить что-нибудь важное и уделял каждому документу максимум внимания, которого тот, как правило, вовсе не заслуживал.

Разделавшись с рутинными делами, Павел Петрович позволил себе закурить и некоторое время сидел прикрыв глаза, в расслабленной позе человека, который с полным сознанием своей безнаказанности валяет дурака на рабочем месте. Производимое им в данный момент впечатление было ошибочным: генерал вовсе не бездельничал, а, напротив, напряженно работал, мысленно внося поправки в список запланированных на сегодня дел в соответствии с только что прочитанными бумагами. Особых поправок, слава богу, не требовалось, но тут он вспомнил, что еще не проверил электронную почту, где тоже могло обнаружиться что-то важное.

Сетуя на себя за стариковскую приверженность дедовским методам и неумение шагать в ногу со временем, привыкнув за долгие десятилетия службы работать с бумажными документами, он то и дело забывал, что под рукой находится такое чудо техники, как компьютер. Генерал Прохоров нажал кнопку, оживлявшую серый жестяной ящик, принцип работы которого был для Павла Петровича так же непостижим, как и профессиональные секреты филиппинских знахарей, умеющих, по слухам, проводить полостные операции без скальпеля, голыми руками. И то и другое смахивало на колдовство; пребывая в шутливом настроении, Павел Петрович не раз во всеуслышание заявлял, что в каждом системном блоке живет частица духа чернокнижника, который изобрел компьютер.

Когда машина загрузилась, он ввел пароль и проверил почтовый ящик. Сообщений было целых восемь, но все, кроме одного, чепуховые — генерал бегло просмотрел их и удалил, не утруждая себя ответом. Последнее было подписано агентом, который уже четвертый месяц ходил по пятам за неким арабским шейхом. Шейх щедро финансировал террористов и при этом имел кое-какие чисто человеческие слабости, делавшие его весьма перспективным в смысле вербовки. Агент сопровождал шейха во всех его поездках, но до сих пор так и не сумел войти с ним в контакт. Павел Петрович подозревал, что агент просто крутит динамо, стремясь продлить свое безоблачное, оплачиваемое из государственного бюджета существование в сказочных заморских странах.

Ворчливо помянув потерявшего стыд курортника, генерал Прохоров открыл послание, уверенный, что найдет там уже ставший привычным перечень правдоподобно выглядящих отговорок и ссылок на объективные обстоятельства. На этот раз, однако, агент его удивил: послание было кратким и содержало вполне конкретную информацию, касавшуюся, правда, вовсе не шейха с его не совсем традиционной сексуальной ориентацией, а совсем другого лица. К посланию прилагалось несколько фотографий, на которых как раз и фигурировало упомянутое лицо во всей своей красе: в пляжном костюме и солнцезащитных очках по колено в ласковом прибое, на белокаменной набережной, в проеме зеркальных дверей пятизвездочного отеля, и так далее, и тому подобное. Фотографии были плохонькие, сделанные, судя по всему, камерой мобильного телефона, но ошибиться было трудно: Павел Петрович хорошо знал этого человека, и человеку этому было совершенно нечего делать там, где на него случайно наткнулся агент.

Чувствуя себя так, словно прямо под его креслом только что неожиданно взорвалась учебная противотанковая мина, Павел Петрович схватился за мобильный телефон и набрал номер. Пока в трубке тянулись длинные гудки, он постарался успокоиться. К тому моменту, как на другом конце линии приняли вызов, это ему удалось.

— Слушай меня внимательно, полковник, — сказал он. — Появилась новая информация, которую тебе надо знать…

Окончив разговор, генерал-лейтенант Прохоров велел подать к подъезду машину и вскоре уже мчался в аэропорт.

Глава 21

Объект «Барсучья нора» выглядел как зажиточный, крепкий лесной кордон. Это впечатление немного портила сложенная из силикатного кирпича маленькая казарма на полтора десятка коек с пристроенными к ней пищеблоком и баней. Зато два бревенчатых, крытых замшелым, почерневшим шифером сарая выглядели как настоящие, словно простояли на этой поляне посреди густого леса не одно десятилетие. Никакого периметра с колючей проволокой тут не было и в помине, от него остались лишь торчащие вкривь и вкось посреди разросшегося подлеска бетонные столбы — корявые, изъеденные временем, испятнанные рыжими и изумрудными наростами мха, с уцелевшими кое-где обрывками ржавой проволоки. Насыпной холмик уцелел, но вместо бетонного куба караульного помещения с бронированной поворотной башенкой наверху, где когда-то был установлен крупнокалиберный пулемет, на его верхушке торчали лишь поросшие крапивой и малинником обломки фундамента, похожие на пеньки сгнивших зубов.

Так это выглядело с земли. С воздуха же «Барсучья нора» была просто зеленой проплешиной в густых зарослях. Такой эффект достигался простейшим способом, известным с тех пор, как в небо поднялся первый аэроплан с грузом авиационных бомб на борту, а именно посредством маскировочных сетей, которыми были затянуты все расположенные здесь строения. На старых разлапистых соснах, что окружали это укромное местечко, были оборудованы хорошо замаскированные площадки, где днем и ночью дежурили снайперы, с наступлением темноты сменявшие дневную оптику на инфракрасную.

Глеб провел здесь уже без малого месяц, кочуя с платформы на платформу, а иногда дежуря в штабной каморке, где стояли неплохая армейская рация и вполне обыкновенный полевой телефон, а на стене висела увеличенная, очень подробная карта квадрата и ближайших прилегающих к нему территорий. Карта пестрела непонятными пометками, сделанными рукой полковника Семашко. Смысла этих пометок Глеб постичь не сумел, как ни старался. На маршруты патрулей и расположение постов наблюдения все это не походило; со временем он начал склоняться к мысли, что соскучившийся по живой оперативной работе полковник просто развлекался, от нечего делать планируя боевые операции, которым не суждено было состояться, и нанося на карту расположение несуществующих подразделений. Если догадка Сиверова соответствовала действительности, полковник находился в шаге от помешательства; порой, когда Геннадий Иванович, голый до пояса, в качестве утренней гимнастики отрабатывал приемы штыкового боя, было нетрудно поверить, что этот шаг им уже давно сделан. Уже через десять минут после того, как полковник брал в руки свой любимый старинный АК-47 с примкнутым штыком, от набитого сухой травой мешка, служившего ему мишенью, оставалась лишь кучка жалких лохмотьев, непригодных к дальнейшему использованию. Лишь однажды увидев, с какой свирепой яростью милейший Геннадий Иванович атакует воображаемого противника, кромсая его штыком и нанося страшные удары окованным прикладом, его городские знакомые обязательно переменили бы свое о нем мнение и впредь, наверное, воздерживались бы от совместных с ним застолий, а также от рукопожатий, праздной болтовни и иных выражений симпатии. В эти минуты он был не просто страшен — вид его вызывал в душе мистический ужас, как вид атакующего жертву вампира.

В данный момент полковник Семашко отсутствовал на вверенном ему объекте. Стоял теплый майский вечер, малиновый шар солнца уже коснулся своим нижним краем черной кромки леса, окрасив все вокруг в теплые медно-оранжевые тона. С обнесенной хлипкими перильцами платформы в кроне старой сосны открывался прекрасный вид на окрестности. Территория объекта «Барсучья нора» была отсюда видна как на ладони. Глеб сидел на старом фанерном стуле с тонкими железными ножками, с винтовкой на коленях и биноклем на груди, с разрисованным камуфляжными полосами и пятнами лицом и с целой охапкой свежесрезанных зеленых веток на голове, из-за которой сам себе напоминал лешего, и поглядывал по сторонам, в нарушение полученного приказа уделяя особое внимание не прогалинам между деревьями и даже не бетонке, которая с этого насеста просматривалась насквозь, до самого горизонта, а стоявшим посреди поляны сараям.

Где-то стукнула дверь. Поискав глазами, Глеб увидел Косарева, который, выйдя из бани, направлялся в казарму. Бывший майор полчаса назад сменился с поста, уступив свое место Глебу, только что принял душ и собирался, судя по всему, отдохнуть. Он был раздет до пояса, что позволяло всем желающим полюбоваться его впечатляющей мускулатурой и богатой коллекцией шрамов, отлично дополнявшей тот кошмар, что заменял Косареву лицо. Поднявшись на крылечко, Косарев напоследок огляделся по сторонам, прихлопнул на голой груди комара и скрылся в казарме.

Проводив его взглядом, Сиверов снова сосредоточил внимание на сараях. Ничего нового он не увидел, да и не рассчитывал увидеть, однако бревенчатые постройки притягивали взгляд, как мощный магнит притягивает иголку. Одна из этих хибар маскировала старую ракетную шахту, причем маскировала превосходно: даже оказавшись внутри, случайный человек не нашел бы там ничего, кроме утоптанного земляного пола да пылящегося по углам, ни на что не годного хлама. Чтобы обнаружить «нору», о ее существовании нужно было знать или хотя бы догадываться. Глеб догадывался и, в одну из ненастных, безлунных ночей проникнув в сарай, без труда обнаружил под тонким слоем земли стальную поверхность «утюга» — многотонной плиты, что прикрывала устье шахты.

В соседнем сарае обнаружилась силовая установка, предназначенная, несомненно, для приведения «утюга» в движение. Старая шахта, разумеется, давным-давно была отключена от централизованной системы запуска ракет, по команде которой «утюг» автоматически отъезжал в сторону, открывая баллистической ракете путь в стратосферу. Поэтому тем, кто спрятал здесь свои ворованные сокровища, пришлось позаботиться о создании новой локальной системы, которая в случае необходимости могла, пускай и с огромным трудом, сдвинуть с места многотонную стальную плиту.

Судя по всему, огромная денежная масса или как минимум значительная ее часть лежала прямо здесь, буквально под ногами. Но это было только предположение, убедиться в правильности которого пока не представлялось возможным. Хотя бы одним глазком заглянуть в шахту можно было, только включив силовую установку, которая питалась от мощного, громоздкого и чрезвычайно шумного дизельного генератора. После запуска этого рычащего и тарахтящего чудовища чересчур любопытный субъект не прожил бы и минуты: едва выйдя из сарая с силовой установкой, он попал бы под перекрестный огонь десятка снайперов и автоматчиков, которые в два счета превратили бы его в дуршлаг.

У Глеба были кое-какие соображения по поводу того, как ему заглянуть в шахту. Он даже проделал определенную предварительную работу, которая сама по себе едва не стоила ему головы. Теперь он был готов приступить к завершающему этапу операции, но для этого требовалась заварушка наподобие общей тревоги. Ничего похожего, однако, не происходило; дни шли за днями, срок пребывания на объекте близился к концу, впереди опять замаячили бесконечные пешие экскурсии по лесу в компании неразговорчивого Косарева, и Глеб уже начал подумывать о том, как ему организовать общую тревогу своими силами. Эта задача казалась трудновыполнимой для одного человека, и Глеб решил подождать еще пару-тройку дней: а вдруг произойдет чудо и в квадрат вторгнется очередная компания вооруженных до зубов охотников за сокровищами?

Солнце опускалось все ниже, поляна превратилась в озеро, до краев заполненное синими сумерками. Бросив взгляд на расчерченную длинными косыми тенями деревьев бетонку, Глеб насторожился: ему почудилось, что вдали что-то блеснуло отраженным малиновым светом. Он поднес к глазам бинокль и отыскал на дороге движущуюся точку, которая оказалась знакомым «уазиком» с потрепанным брезентовым верхом. Разглядев регистрационный номер, Глеб разочарованно опустил бинокль: чуда не произошло.

Он постучал пальцем по микрофону рации и сообщил дежурному, что видит машину Первого.

— Знаю, — отозвался дежурный. — Он со мной уже связался. Кстати, он говорит, что у него есть к тебе какой-то разговор, так что давай слезай со своего насеста.

— Принял, — сказал Глеб и прервал связь.

Слова дежурного его немного насторожили. Все рации в квадрате Б-7 работали на одной частоте, так что любой из «живых покойников» мог слышать всех, кто в данный момент находился на связи. То, что Глеб не слышал разговора полковника Семашко с дежурным, означало, что переговоры велись на запасной, аварийной частоте. Такая секретность наводила на размышления; кроме того, Сиверову до сих пор не доводилось слышать, чтобы полковник Семашко снимал уже заступившего на пост снайпера ради какого-то разговора.

Он поднял винтовку и посмотрел на приближающуюся машину через оптический прицел. Ветровое стекло бликовало, отражая заходящее солнце и мешая разглядеть, кто сидит внутри. Указательный палец Слепого лег на спусковой крючок и слегка его прижал. Увы, это был не выход: сидя здесь, он мог поразить три, от силы четыре цели, прежде чем его самого подстрелили бы, как белку. Глеб защелкнул предохранитель, прислонил винтовку к перилам и стал спускаться с дерева по приколоченной к стволу лесенке.

Он вышел на середину поляны, чувствуя себя центром всеобщего внимания. Вокруг не было видно ни души, но он знал, что со всех сторон на него смотрят внимательные глаза — смотрят, возможно, не просто так, а сквозь прицелы. Гадать, что еще передал дежурному на запасной частоте полковник Семашко, можно было до бесконечности. Глеб не стал этим заниматься, справедливо полагая, что и так очень скоро все узнает.

Старенький «уазик», подпрыгивая на неровностях постепенно приходящей в негодность дороги, вкатился на поляну и остановился там, где бетонка кончалась, теряясь в траве. Глеб шагнул ему навстречу и, спохватившись, снял с головы шелестящий, уже начавший увядать куст.

Дверь «уазика» распахнулась, и из-за руля ловко, как молодой, выпрыгнул полковник Семашко. Он был одет в камуфляж без знаков различия и высокие армейские ботинки; на поясе у него болтался охотничий нож, с которым впору было ходить на медведя, а свою двустволку он, как обычно, оставил в машине.

— О! — увидев стоящего посреди пустой поляны Глеба, с непонятным оживлением воскликнул полковник. — Ты уже тут как тут! Вид у тебя, браток, очень воинственный, — сообщил он и, обернувшись, плавным жестом руки указал на свой «уазик». — Глянь-ка, кого я тебе привез!

В машине открылась вторая дверь, и на усыпанный рыжей хвоей бетон, разминая ноги и разговаривая с кем-то по спутниковому телефону, выбрался генерал-лейтенант Прохоров собственной персоной.

* * *

Сидевшая за соседним столиком морщинистая старуха, раскрашенная, как вышедший на тропу войны индеец, с головы до ног увешанная бриллиантами, такими крупными, что они просто не могли быть настоящими, опять принялась строить глазки и зазывно улыбаться, выставляя напоказ зубные протезы. Бабуся явно была не прочь завести курортный роман с представительным пожилым джентльменом из одноместного люкса и уже третий день подряд буквально не давала ему прохода, превращая и без того вполне несносное существование в самый настоящий кошмар. Из-за нее упомянутый джентльмен поужинал быстро и безо всякого аппетита; улучив момент, когда старуха зачем-то отвернулась, он встал и быстро покинул обеденный зал, в очередной раз лишив любвеобильную старую грымзу возможности перейти в решительное наступление.

В дверях ресторана он почти столкнулся с малоприметной личностью в белой пляжной шапочке, пошитой на манер капитанской фуражки. Человек скользнул по его лицу пустым, равнодушным взглядом и, пробормотав «Пардон», устремился в ресторан. Пожилой обитатель одноместного люкса проводил взглядом его коренастую фигуру в пестрой гавайке и широких шортах, из которых торчали кривоватые волосатые ноги с мускулистыми икрами. Несомненно, это был тот самый человек, который в последнее время начал все чаще попадаться пожилому джентльмену на глаза со своим мобильным телефоном, камерой которого он снимал все подряд, без разбора — набережную, отель, пляж с пестрыми зонтиками, прибой с плещущимися в нем детишками и загорелыми девицами топ-лесс. Обитатель люкса на седьмом этаже тоже несколько раз попал в поле зрения его подслеповатого объектива; кривоногий фотограф очень старался, чтобы это обстоятельство осталось незамеченным, но его профессиональные навыки оставляли желать лучшего, и пожилой джентльмен вычислил его в два счета и понял, что его тайна более таковой не является.

Теперь ему оставалось только ждать развития событий. Коль скоро его обнаружили, бегство представлялось бессмысленным — оно не привело бы ни к чему, кроме утомительных и где-то даже унизительных хлопот. Человек из люкса снова должен был ждать, но это было ожидание уже совсем другого сорта: партия начала разыгрываться, события сдвинулись с мертвой точки, и теперь остановить их было невозможно.

Прогулявшись в теплых южных сумерках по сияющей разноцветными огнями набережной, он вернулся в свой номер, немного почитал на сон грядущий — на этот раз в руках у него были уже не «Отцы и дети» Тургенева, а сборник новелл Акутагавы в английском переводе — и выключил верхний свет, оставив гореть только тусклый ночник. Плотно закрытые окна гасили уличный шум, опущенные жалюзи не давали проникнуть в номер разноцветным вспышкам реклам и веселых огней Луна-парка. В углу негромко шелестел включенный кондиционер, и в течение примерно двух часов это был единственный звук, нарушавший мертвую тишину герметически закупоренной комнаты.

Потом со стороны прихожей послышался клацающий звук отпираемого электрического замка. Дверь беззвучно распахнулась, и в номер боком проскользнул давешний кривоногий фотограф. Неразлучный телефон с встроенной камерой болтался на пестром шнурке у него на груди, но, судя по зажатому в правой руке пистолету с глушителем, ночной гость вовсе не собирался никого фотографировать. Он аккуратно прикрыл за собой дверь и на цыпочках двинулся к спальне, откуда пробивался неяркий свет горящего ночника. На пороге он остановился, чутко вслушиваясь в тишину и настороженно шаря по углам беспокойным, рыскающим взглядом человека, вынужденно взявшегося за непривычное и неприятное ему дело.

Наконец взгляд его остановился на кровати, где, натянув на голову простыню, мирно спал хозяин номера. Одежда, в которой старик спускался к ужину, аккуратно висела на спинке стула, из-под кровати выглядывали гостиничные тапочки, на тумбочке рядом с открытой, перевернутой обложкой вверх книгой в дешевом бумажном переплете лежали очки в тонкой металлической оправе. Убийца медленно, картинно поднял вытянутую руку с пистолетом и, не сходя с места, разрядил обойму в укрытое простыней тело. Старик даже не пошевелился — видимо, самый первый выстрел оказался очень удачным.

Расстреляв все патроны, убийца приблизился к кровати и отдернул изрешеченную пулями простыню. То, что он увидел под ней, заставило его резко обернуться — увы, недостаточно быстро. На его прикрытый белой «капитанской» фуражкой затылок обрушился сильный удар; поскольку череп у кривоногого киллера оказался крепким, нападавшему пришлось ударить еще раз, и только после этого стрелок, уронив разряженный пистолет, с шумом рухнул на пол рядом с кроватью.

Пожилой обитатель номера помотал кистью, в которой был зажат полицейский «вальтер», и грустно покачал головой: да, агент нынче пошел уже не тот, что прежде. Измельчал народ, настоящих профессионалов в органах все меньше, а неумех все больше. Попасться на этот старый, тысячу раз обыгранный кинорежиссерами трюк с чучелом на кровати мог только полный, окончательный и бесповоротный дилетант…

Отложив пистолет, старик достал из тумбочки большой моток липкой ленты и принялся связывать ею незадачливого киллера. То обстоятельство, что ленту он покупал на глазах у «фотографа», которого уже тогда намеревался ею спеленать, его слегка позабавило. На агенте по-прежнему были шорты и рубашка с коротким рукавом; с учетом волосатости его конечностей процесс снятия пут обещал получиться весьма болезненным.

К тому времени, как старик израсходовал почти всю ленту, агент открыл глаза. Сначала их взгляд был мутным и непонимающим, затем внимание агента сфокусировалось на склонившемся над ним человеке. Глаза у него расширились, рот приоткрылся, и в это мгновение старик ловко залепил его куском клейкой ленты.

— Я бы не советовал поднимать шум, — доверительно проговорил старик, поднимаясь с корточек. — В полиции ты окажешься все равно, но зачем торопиться?

Агент замычал и попробовал разорвать путы, но намотанная в несколько слоев лента держала крепче стальных цепей. Старик забрал с тумбочки «вальтер», книгу и очки, сложил все это в стоящую наготове сумку, переступил через валяющийся на полу пистолет с глушителем и, больше не обращая на агента никакого внимания, стараясь не наступать на разбросанные повсюду стреляные гильзы, вышел из номера.

Внизу он сообщил, что выезжает из отеля, и расплатился по счету карточкой «Америкэн экспресс». Снаружи его уже поджидало вызванное швейцаром такси. Выйдя из машины в аэропорту, пожилой джентльмен направился прямиком в мужской туалет и заперся в кабинке. Здесь он повел себя довольно странно, первым делом отправив в мусорную урну свой паспорт, а затем совершив еще целый ряд действий, не имевших ничего общего с тем, чем обычно занимаются люди в запертых кабинках туалета.

Через пять минут дверь кабинки отворилась, и оттуда вышел престарелый араб с длинной, седой, любовно расчесанной бородой, в чалме и больших солнцезащитных очках. Покинув туалет, данный персонаж из «Тысячи и одной ночи» пересек зал ожидания, вышел на улицу, поймал такси и велел отвезти его в отель, расположенный километрах в тридцати дальше по побережью.

Глава 22

Глеб подтянул под себя руки и кое-как принял сидячее положение. Садиться ему совсем не хотелось — хотелось впасть в блаженное забытье. Он привык считать, что организм, если он не избалован излишествами, сам знает, что ему нужно. В данный момент организму был остро необходим полный покой; медицинская помощь ему, наверное, тоже не помешала бы, но ни того, ни другого Глеб Сиверов своему организму сейчас позволить не мог. Потому что, в отличие от организма, точно знал: еще ничего не кончилось, и пресловутый покой может стать вечным с вероятностью девяносто девять и девять десятых процента.

Помимо потребности в покое, организм испытывал острое желание сплюнуть скопившуюся в ротовой полости гадость. В этом Глеб с удовольствием пошел ему навстречу, выплюнув на землю изрядное количество тягучей красной слизи, смешанной с песком.

— Ни черта не понимаю, — очистив рот, хрипло сообщил он. — Вам что, больше нечем себя развлечь?

Вместо ответа Косарев ударил ногой, целясь Глебу в лицо. Сиверову удалось уклониться от испачканного кровью ботинка, но от резиновой дубинки он уклониться не успел и снова распластался на земле. Судя по тому, что Слепой знал о бывшем майоре, тот использовал резиновую дубинку, чтобы ненароком не поддаться искушению и не пустить в ход свои смертоносные кулаки. Корчась в грязи прямо над лежащей в нескольких метрах под ним огромной массой денег, Глеб думал вовсе не о них. Ему вспоминалась незавидная судьба украинской снайперши, растерзанной Косаревым во время допроса. Он и раньше не видел повода сомневаться в правдивости этой истории, а теперь получил доказательства, которые ему вовсе не были нужны.

Похоже, полковник Семашко тоже вспомнил эту историю, потому что, шагнув вперед, перехватил руку Косарева, который как раз готовился нанести новый удар.

— Спокойнее, майор, — сказал он, — не торопись. Мертвые, конечно, не кусаются, но и разговаривать тоже не умеют.

«Как бы не так», — подумал Глеб, вспомнив предсмертное письмо генерала Скорикова.

Косарев, разочарованно сопя, отступил на шаг. Несмотря на свои превосходные профессиональные качества, он был натурой увлекающейся и сейчас напоминал человека, не по своей воле прервавшего сексуальный контакт на самом интересном месте. Глеб приподнялся, пьяно, как больная собака, мотая опущенной головой.

Выстроенный над устьем ракетной шахты пустой сарай освещался одинокой голой лампочкой, свисавшей на неуместно новеньком, почти непристойно белом проводе с пыльной сосновой балки. Свет был слабенький, пыльный, и мелкие детали наваленного по углам хлама сливались в общую серовато-коричневую массу неопределенных очертаний. Дверь сарая была закрыта; Глеб полагал, что его привели именно сюда не в силу каких-то особенных причин, а просто потому, что более уединенного места на объекте «Барсучья нора» не нашлось. В казарме всегда кто-нибудь отдыхал после дежурства, в душевую тоже могли войти, а так называемый кабинет полковника Семашко был тесноват для продолжительной, проводимой со вкусом экзекуции; к тому же полковнику вряд ли хотелось пачкать собственное служебное помещение чужой кровью.

Генерал-лейтенант Прохоров, похоже, устал стоять. Он огляделся по сторонам в поисках какого-нибудь сиденья и, не найдя ничего лучшего, уселся на стоявшую у стены канистру. Канистра была жестяная, мятая и облупленная, местами уже основательно тронутая ржавчиной; к ее ручке кто-то с неизвестной целью привязал обрывок грязной, разлохмаченной веревки, который свисал до земли и там терялся в груде мелкого мусора. Между канистрой и стеной стояла старая автомобильная покрышка — судя по размеру, от «Урала», который ночевал под навесом на краю поляны. Генерал привалился к покрышке плечом, как к спинке кресла, и закурил, что, на взгляд Глеба Сиверова, было с его стороны довольно опрометчиво.

— Устал как собака, — ни к кому конкретно не обращаясь, сообщил Прохоров. — С самого утра кручусь как белка в колесе, а в моем возрасте полагается сидеть в мягком кресле и избегать волнений.

— Какие ваши годы, — с трудом шевеля разбитыми губами, сказал ему Глеб, который к этому времени уже опять ухитрился сесть.

Косарев замахнулся на него дубинкой, но полковник Семашко снова его удержал.

— Встань, солдат, когда с тобой генерал разговаривает, — сказал он, обращаясь к Слепому.

— Встань, — сварливо передразнил его Глеб, приступая тем не менее к сложной процедуре принятия вертикального положения. — Вы бы еще подождали, пока этот ваш Кинг-Конг ноги мне оторвет, а потом командовали: встань, мол, солдат, чего разлегся?

Генерал Прохоров хмыкнул, затягиваясь сигаретой. На нем, как и на Семашко, был армейский камуфляж без знаков различия — излюбленная униформа охотников и рыбаков. Прибыв на объект, Павел Петрович первым делом перекинул через плечо кожаный ремешок с болтавшейся на нем кобурой, в которой лежал «стечкин». Глеб не без оснований полагал, что данное орудие убийства предназначено исключительно для него, — похоже, товарищ генерал намеревался лично произвести окончательный расчет с агентом по кличке Слепой. О причинах, по которым Глеб впал в немилость у высокого начальства, можно было только догадываться. И догадки эти были самого что ни на есть мрачного свойства.

Заставив себя наконец встать и даже распрямиться, несмотря на режущую боль в животе, Глеб с чувством глубочайшего удовлетворения заметил появившееся на обезображенном шрамами лице Косарева изумленное выражение. Похоже, бывший майор жалел о том, что бил его слишком слабо, опасаясь раньше времени отправить на тот свет. Жалел он, впрочем, напрасно: Глеб и сам не мог взять в толк, как это ему удалось подняться после такой основательной обработки.

— Крепкий парень, — одобрительно констатировал генерал Прохоров. — И большой ловкач. Ну, рассказывай, умник, что вы там задумали?

— Кто — мы? — хрипло осведомился Глеб. — Какого черта, что здесь происходит?

— Кое-кто словчил, — любезно пояснил генерал. — Знаешь, что бывает со студентами, которые ловчат на экзамене? Как минимум «неуд» в зачетку, как максимум — отчисление из вуза. А что бывает с людьми твоей профессии, когда они начинают ловчить, знаешь?

— Знаю, — сказал Глеб. — Между прочим, ловчить — это неотъемлемая часть моей профессии. И между прочим, все мои коллеги кончают, как правило, одинаково, только одни раньше, а другие позже. Но я все равно не понимаю, какое отношение это имеет ко мне. Здесь и сейчас — что я, собственно, натворил?

Кровь из разбитого носа затекала в рот. Глеб сплюнул на землю и утерся грязным рукавом. Прохоров неодобрительно проследил за этой процедурой и повернулся к Семашко.

— Плохо, полковник, что в хозяйстве у тебя нет хотя бы пары наручников, — сказал он с укоризной.

— Да как-то до сих пор нужды не возникало, — откликнулся тот, разглядывая Глеба с таким выражением, как будто он был капитаном дальнего плаванья, а Сиверов — плевком на палубе его корабля. — До сих пор у нас такие проблемы решались просто: пиф-паф, ой-ой-ой, умирает зайчик мой… Прикажете связать?

Прохоров оценивающе посмотрел на Глеба, который, весь перекосившись набок, стоял на подгибающихся ногах посреди тускло освещенного сарая.

— Да ладно, — сказал он, — пусть его… Куда он денется с подводной лодки? Верно, ловкач? Ты ведь не станешь размахивать руками?

Вместо ответа Глеб покачнулся и упал на одно колено, упершись рукой в землю, под которой скрывалась стальная поверхность «утюга».

— Не… стану, — с огромным трудом проговорил он и после непродолжительной борьбы с земным притяжением завалился на бок.

— А говорить? Говорить станешь?

Слепой не ответил. Он лежал в неестественной позе человека, упавшего на асфальт автомобильной стоянки с двенадцатого этажа, и не подавал признаков жизни.

— Чтоб тебя, майор, — с досадой сказал генерал Косареву и встал. — Опять ты перестарался! Учти, если подохнет раньше времени, закопаю тебя рядом с ним. Живьем закопаю, понял? Посади его и приведи в чувство!

— Да что ему сделается? — проворчал Косарев, легко, как мешок с сеном, отрывая Глеба от земли.

Он посадил пленника на освобожденное генералом место, прислонив его безвольное тело к автомобильной покрышке, отцепил от пояса армейскую фляжку в брезентовом чехле, отвинтил колпачок и стал поливать макушку Сиверова водой. Вода струями потекла по лицу, смывая с него кровавую грязь. Наконец пленник открыл глаза, глубоко вдохнул и мучительно закашлялся. Косарев перестал зря расходовать воду, глотнул из горлышка, прополоскал рот и сплюнул в сторону.

— Ну, — сказал генерал Прохоров, — будешь говорить?

— Сперва скажите о чем, — прохрипел Слепой. — А то пока что получается, как в том детском стишке: а он не понимает, за что его ругают…

— Сейчас поймешь, — пообещал генерал.

Он вынул из нагрудного кармана камуфляжной куртки сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его и поднес к лицу Глеба, держа за уголки. Лист представлял собой фотографию, без затей распечатанную на бытовом принтере. Качество снимка оставляло желать лучшего, однако лицо пожилого загорелого господина в белом тропическом костюме и зеркальных очках, которого сняли в тот миг, когда он выходил из стеклянных дверей какого-то отеля, было видно превосходно.

— Он неплохо выглядит для покойника, как ты полагаешь? — сказал генерал Прохоров. — Снимок сделан вчера. Как ты это объяснишь?

— А, — с огромным отвращением произнес Сиверов, отводя глаза от фотографии, — вон оно что! А я-то думаю, при чем тут какой-то экзамен… Правильно говорят, что добрые дела наказуемы. Старый козел! Под пальмы его потянуло… Как будто нельзя было спрятаться получше!

— Так-так, — заинтересованно произнес Прохоров. — То есть ты не против небольшого интервью?

— Да хоть сто порций, — сказал Слепой, устало прикрывая глаза. — Валяйте, спрашивайте.

— Что-то ты больно сговорчивый, — с подозрением заметил генерал.

Глеб открыл глаза, и его разбитые губы искривились в подобии иронической улыбки.

— Так ведь расклад ясен, — заявил он. — Мне в любом случае конец. Так лучше сдохнуть от пули в затылок, чем дожидаться, покуда эта горилла, — он указал глазами на Косарева, — разберет тебя на запчасти… Спрашивайте, товарищ генерал-лейтенант.

Прохоров не стал мелочиться, поминая тамбовского волка.

— Ладно, — сказал он. — Объясни, почему ты его не пристрелил.

— По дружбе, — немедленно ответил Сиверов. — Уж больно человек хороший, мы с ним столько лет душа в душу… Глупо, конечно. Надо было пристрелить. Но он еще и заплатил за свою жизнь.

— Это другое дело, — заметил Прохоров. — А то «дружба», «душа»… Я одного не понимаю: что он вообще имел в виду, рекомендуя мне тебя?

Глеб пожал плечами и сморщился от боли.

— У него был план, — сказал он, — согласно которому я должен был проникнуть сюда, на объект, и устроить тут какую-нибудь шумную заварушку… Одним словом, нарушить секретность — так сильно, как только смогу.

— Старая сволочь, — с досадой произнес Прохоров. — Неймется ему! Ну, и зачем это ему понадобилось?

— Скориков рассказал ему о деньгах — сколько денег, откуда, как сюда попали. Генерал Потапчук заподозрил, что залогом сохранности этих наличных служит соответствующая сумма из российского стабилизационного фонда, переведенная… — Глеб закашлялся и сплюнул под ноги кровавый сгусток, — переведенная в Штаты через сеть подконтрольных Кремлю банков. По его замыслу, нарушение секретности должно было обеспокоить американскую сторону настолько, что она потребовала бы немедленного восстановления статус-кво. Сами понимаете, судьба украденных президентом Бушем денег нашего честного генерала не волновала, он, как обычно, пекся исключительно о благе Отечества…

Уловив прозвучавшую в последних словах иронию, генерал Прохоров поиграл бровями.

— А ты?

— А что — я? От присяги освобождает только смерть, так ведь я и есть мертвый — по крайней мере, официально, по документам. Отечество меня похоронило, отчислений в пенсионный фонд на мое имя никто не делает… Ясно, что сто тонн денег мне на горбу не унести, но я человек негордый, мне бы и парочки вещмешков хватило… Ну, чего вылупился? — сказал он Косареву, который с совершенно обалделым видом стоял в стороне. — Не знал, что воровской общак охраняешь? Теперь будешь знать. Интересно, сколько ты с этим знанием проживешь.

Последнее замечание произвело именно тот эффект, на который было рассчитано. Никому из присутствующих эта мысль явно не приходила в голову. Косарев пребывал в блаженном неведении и ждал только, когда ему разрешат, наконец, довести до конца начатое дело и превратить Слепого в окровавленный мешок, набитый раздробленными костями и размягченным до состояния фарша мясом. А для генерала и Семашко бывший майор был просто крупным и свирепым цепным псом, умеющим хорошо выполнять команды хозяев. И лишь теперь до всех троих дошла простая истина: узнав, что хранится в шахте, Косарев стал не менее, а пожалуй, и более опасен, чем Глеб. Как и Слепой, он давно уже числился в покойниках и был предоставлен самому себе. Сообразить, что ждет его и всех остальных «живых мертвецов» после того, как в их услугах перестанут нуждаться, было нетрудно даже ему; еще проще было понять, что поделенные на тридцать человек охраны полтора миллиарда долларов — это намного лучше, чем пуля в голову и известковая яма в качестве могилы.

Партия была разыграна в мгновение ока. Ладонь генерала Прохорова легла на крышку кобуры; Косарев, не оборачиваясь, протянул руку за спину и схватил прислоненный к стене автомат. Но полковник Семашко оказался самым быстрым из троих. Его охотничий нож, рыбкой блеснув в тусклом свете электрической лампочки, пролетел по воздуху и с неприятным чавкающим звуком воткнулся Косареву в глотку, погрузившись в нее почти по рукоять. Пока все смотрели, как бывший майор падает, по пути к земле превращаясь из живого покойника в обыкновенный труп, Глеб нащупал и откинул запор, прижимавший крышку к горловине канистры, на которой сидел.

— Я так и думал, что недолго, — заявил он, когда тело Косарева распласталось на земле. — Хороший бросок, полковник. И решение правильное. Никогда не думал, что буду смотреть на труп с таким удовольствием, — совершенно искренне добавил он.

— Ну, еще бы, — с усмешкой согласился генерал Прохоров. Поскольку рука его все равно уже лежала на кобуре, он отстегнул клапан, поднял крышку и достал пистолет, из чего следовало, что настала очередь Слепого. — Так ты, выходит, рассчитывал погреть руки? — спросил он, снимая пистолет с предохранителя.

— А почему бы и нет? — с философским равнодушием пожал плечами Сиверов. — Такие бабки на дороге не валяются. Риск, конечно, немалый, так ведь и ставка велика. Черт, да только за то, чтобы разок взглянуть на такую гору деньжищ, стоило рискнуть головой! Ведь, кажется, все в жизни повидал, а такого — нет, не видел. Наверно, не судьба…

— Ну, почему же? — усмехнулся Прохоров. — Это несложно устроить. Правда, полковник?

— Как прикажете, — с сухостью, намекавшей на то, что причуда начальства не вызвала у него особого восторга, ответил Семашко.

— Прикажу, прикажу, — сказал Прохоров. — Я ведь тоже их сроду в глаза не видел, этих денег. Почему не воспользоваться случаем, раз уж я все равно здесь? Надо, надо взглянуть. Хотя бы для порядка. А вдруг ты их давно уже вывез и караулишь тут для блезира пустую яму? А?! Ну-ну, не надувайся, шучу. Но проверить все равно надо. А то, помню, как раз в здешних краях был случай: приехали ребята с базы ремонта и обслуживания для профилактического осмотра, подняли «утюг», а шахту, считай, доверху грунтовыми водами затопило, от ракеты один нос торчит… Или, скажем, мыши деньги погрызли, а вы тут всем скопом охраняете сто тонн бумажной трухи.

— Гм, — с сомнением произнес полковник Семашко.

— Не хмурься, не хмурься, полковник, открывай закрома! Покажем солдатику, за что он жизнью рисковал. Солдатик-то — молодчага! Если б не пожадничал и куратора своего пристрелил, вполне мог бы нам с тобой обоим нос натянуть. Пускай полюбуется напоследок, как выглядят полтора миллиарда мелкими купюрами…

Полковник наклонился, извлек торчащий из гортани Косарева нож, тщательно вытер лезвие об одежду убитого и щеголеватым движением бросил клинок в ножны.

— Разрешите выполнять? — официальным тоном осведомился он.

— Валяй, — махнув рукой, разрешил Прохоров и повернулся к Глебу: — Кстати, насчет жадности. Что-то тут у тебя не срастается, солдат. Охотился за такими деньжищами, а рискнул всем из-за мелочи, которую Потапчук заплатил… А?

— Бес попутал, — с притворным раскаяньем сказал Глеб. — И потом, синица в руках лучше, чем журавль в небе. Деньги лишними не бывают, товарищ генерал. Два рюкзака отсюда — это хорошо, но вместе с тем рюкзаком, который я получил от Потапчука, их получается уже три…

— Тоже верно, — согласился Прохоров, поигрывая курком пистолета.

Семашко вызвал по рации дежурного и приказал включить генератор.

— Сигареткой не угостите, товарищ генерал? — заискивающим тоном попросил Сиверов.

— Перед смертью не накуришься, — пошутил Павел Петрович и протянул ему сигареты и зажигалку. — Кури, солдатик.

Глеб осторожно вставил фильтр дорогой американской сигареты в разбитые губы, чиркнул зажигалкой и со счастливым видом сделал первую затяжку.

— Спасибо, товарищ генерал, — сказал он, возвращая Прохорову его имущество. — И за сигаретку спасибо, и за то, что позволили посмотреть…

— Жаль, Федя Потапчук этого не увидит, — в тон ему подхватил генерал-лейтенант, подпустив в голос пару печальных ноток, звучавших так же фальшиво, как голос эстрадного исполнителя, пытающегося петь без фонограммы. — Так и помрет на своем курорте… А может, уже и помер.

Глеб с очень неприятным чувством подумал, что это может оказаться правдой. Впрочем, выбора у него все равно не было.

— Да черт с ним, — сказал он и экономно затянулся сигаретой. — Надо было сразу его шлепнуть, через пару дней был бы миллионером. А теперь я кто? Покойник, и все из-за него…

— Это факт, — согласился генерал Прохоров.

Снаружи с треском ожил дизельный генератор, и разговаривать стало затруднительно. Почти сразу же на низкой басовой ноте загудели мощные электромоторы, послышался звук, похожий на треск ломающегося печенья, и в утоптанной земле в метре от места, где сидел Глеб, возникла длинная, идеально прямая трещина.

— Гляди-ка, работает, — сказал генерал Прохоров, живо сходя с зашевелившейся под ним крышки люка.

Глеб встал, кряхтя и изо всех сил стараясь казаться гораздо слабее, чем был на самом деле. Щель в земле расширилась до пяти сантиметров. Тайное уже стало явным, и это вот-вот должны были заметить. Сиверов сунул сигарету в зубы и покрепче закусил патентованный микронитовый фильтр. Крышка люка медленно отъезжала, у дальней стены вырастал шевелящийся вал земли. Косарев, верхняя часть туловища которого лежала на «утюге», тоже пришел в движение — казалось, труп пытается ползти, волоча за собой непослушные ноги. Сухие комья с неслышным за ревом генератора шорохом и стуком сыпались в ширящийся темный провал, пересеченный тонкой линией привязанной к монтажной проушине старой, лохматой веревки.

Глеб видел, что Прохоров смотрит на веревку, но реакции на это зрелище пока не было никакой. Видимо, генерал считал, что видит случайный обрывок, брошенный на «утюг» вместе с насыпанной для маскировки землей. Потом веревка, у которой не было слабины, натянулась, выскочив из земли по всей своей небольшой длине. Старая канистра, к которой был привязан ее второй конец, качнулась, накренилась и упала, издав очень характерный булькающий звук. Глеб ждал этого звука и потому услышал его, Прохоров же по-прежнему ничего не понимал. Глаза его удивленно расширились, он шагнул к канистре, которая как раз, лежа на боку, проползала мимо Слепого. Краем глаза наблюдая за Семашко, который стоял по другую сторону шахты, у дверей, и еще не видел ползущей по земле канистры, Глеб улыбнулся генералу разбитыми губами и точным ударом ноги откинул крышку.

Момент истины наступил под тарахтенье дизельного генератора и бульканье свободно вытекающего на землю бензина. Прохоров вскинул пистолет, но Глеб уже был рядом с ним. Перехватив запястье сжимавшей «стечкин» руки, Сиверов провел прием, в мгновение ока поставив генерала между собой и уже замахнувшимся ножом Семашко. Брошенный полковником отлично сбалансированный клинок с тупым звуком вонзился в живой щит; Глеб почувствовал удар и то, как содрогнулось в предсмертной конвульсии крупное, тяжелое тело генерала Прохорова. Продолжая удерживать мертвеца перед собой за шею, он протолкнул указательный палец в предохранительную скобу зажатого в руке Прохорова пистолета и выстрелил в полковника, который, мигом оценив ситуацию, уже успел схватиться за дверную ручку. Мертвое тело с простреленной навылет головой рухнуло на дощатую дверь и, распахнув ее своим весом, вывалилось наружу.

Канистра уже висела над открывающимся провалом шахты, раскачиваясь на веревке, как маятник. Глеб разрядил в нее обойму пистолета, превратив в решето, из которого во все стороны били прозрачные, слегка желтоватые струи. Запах бензина кружил голову; внизу, совсем недалеко, таинственно поблескивала, отражая свет лампочки, туго натянутая полиэтиленовая пленка. Труп Косарева, уже некоторое время свисавший головой вниз над шахтой, словно приняв наконец решение, мешком соскользнул вниз. Глеб опустил тело генерала Прохорова на землю, вынул из кармана камуфляжной куртки теплый, увесистый брусок спутникового телефона и выпрямился, глубоко затягиваясь сигаретой с изжеванным, почти перекушенным надвое фильтром.

«Утюг» отъехал до конца и стал, замкнув собой концевой выключатель. Канистра гулко ударилась о бетонную стенку шахты, бившие из нее бензиновые струи стали вялыми, идя на убыль. Гудение электромоторов смолкло, и почти сразу же замолчал дизельный движок генератора. В тишине, которая после грохота и гула казалась оглушительной, Глеб расслышал встревоженное хрипение рации в кармане у мертвого полковника и доносящиеся снаружи крики.

Коротенький окурок, кувыркаясь, описал в воздухе дугу и беззвучно канул в черном провале открытой шахты. Глеб бросился к стене и подобрал автомат Косарева в то самое мгновение, когда позади него раздался характерный хлопок и над краем зияющего провала стеной взметнулось дымное бензиновое пламя. Таймер, который вел обратный отсчет оставшегося до пожара времени, остановился, высветив на табло длинную шеренгу нулей.

В распахнутую дверь, едва не споткнувшись о труп Семашко, вбежал человек с автоматом наперевес. Глеб срезал его короткой очередью прямо сквозь завесу набирающего силу огня, откинул крышку спутникового телефона и, уповая на чудо, по памяти набрал длинный номер.

* * *

Дремавший в кресле перед включенным телевизором пожилой араб встрепенулся, услышав исполняемую мобильным телефоном бодрую музыку, и схватил с жужжанием ползущий к краю стола аппарат. Другой рукой он взял пульт дистанционного управления и выключил телевизор.

Номер, с которого звонили, не определился. Араб хотел было из осторожности ответить по-английски — кто-то ведь мог и ошибиться номером, — но раздавшийся в трубке раскатистый перестук автоматных очередей, как топором, обрубил последние сомнения: это был именно тот звонок, которого он ждал на протяжении всех этих бесконечно долгих, томительных недель.

— Да! — закричал он в трубку, нимало не заботясь о том, что кто-нибудь, проходя по коридору, может услышать из занимаемого пожилым шейхом номера русскую речь. — Слушаю тебя!

— Горит костерок! — сквозь треск помех долетел до него далекий, торопливо срывающийся голос. — Заводите… свою шарманку!

В трубке опять прогремела короткая очередь, и соединение прервалось.

— Глеб! — крикнул в трубку араб, но ответом ему была полная тишина. — Постарайся выжить, — негромко добавил он в эту тишину и стал, близоруко щурясь, набирать на клавиатуре какой-то номер.

Обратив наконец внимание на какое-то странное неудобство, он заметил, что сжимает в левом кулаке свою бороду, сгоряча оторванную под грохот идущей в тысячах километров отсюда перестрелки. Он отшвырнул в сторону пучок длинных седых волос, закончил набор и, слушая потянувшиеся в трубке длинные гудки, рассеянно снял и отправил вслед за бородой чалму.

Считая гудки, он попытался сообразить, какое время суток сейчас на Восточном побережье Соединенных Штатов, но от волнения запутался в вычислениях и бросил это бесполезное занятие: даже если сейчас там была глубокая ночь, отложить звонок он не мог, не имел права.

Наконец ему ответили. Прочистив горло, он заговорил по-английски с едва уловимым московским акцентом.

— Мистер Уэбстер? Надеюсь, я вас не разбудил. Я беспокою вас по поводу нашей… э… договоренности. Да, удалось. Полагаю, хотя бы один из ваших разведывательных спутников в данный момент находится над районом Средней Волги. Полагаю также, что его камеры фиксируют пожар в лесном массиве неподалеку от известного вам города… Да, сэр, проверить не помешает. И еще я полагаю, что вам известно, какой именно вид топлива там горит… О, не стоит так волноваться! — воскликнул он, немного послушав встревоженное верещанье трубки. — Спрессованная бумага горит неохотно. Думаю, дело ограничится миллионом, от силы двумя… Не спорю, смешного в этом мало. Но… словом, вы меня понимаете. Там в любом случае останется кто-нибудь, кто погасит пламя. Во всяком случае, я на это надеюсь. И вы тоже? Отрадно слышать, сэр. Начинайте действовать и, прошу вас, не мешкайте, ситуация остается достаточно острой. Всего доброго, мистер Уэбстер.

Он прервал соединение и положил трубку на стол. Некоторое время он сидел неподвижно, уставившись в противоположную стену, на которой не было ничего примечательного, если не считать какой-то абстрактной картины, которая неизменно вызывала у него неприятную ассоциацию с прозекторской в разгар рабочего дня. Затем человек в кресле встрепенулся, словно пробудившись от долгого сна, энергично встал и отправился переодеться в европейский костюм. Настало самое время воскреснуть из мертвых и вернуться домой. Как его встретит Родина, Федор Филиппович Потапчук мог только гадать, но это уже не имело значения: замысел его осуществился, а жить вечно он не собирался.

Глава 23

Глеб сидел в машине и курил, поглядывая то на часы, то в сторону Боровицких ворот. Часы неумолимо отсчитывали время. Выкурив бог знает какую по счету сигарету, Слепой выбрался наружу и начал нервно прохаживаться вдоль машины. Ему вспомнились «Три мушкетера» — конкретно тот момент, когда Атос, Портос и Арамис прогуливались у парадного крыльца дворца герцога Ришелье, поджидая вызванного на приватную беседу с всесильным кардиналом д'Артаньяна. Разница заключалась лишь в том, что мушкетеров было трое и они худо-бедно могли рассчитывать, устроив с божьей помощью кровавую резню на ступенях и в сводчатых коридорах дворца, вызволить из беды своего не по годам шустрого приятеля-гасконца. Глеб Сиверов был один как перст, и в случае чего рассчитывать ему было не на что, даже если бы он вломился в Кремль на угнанном с военного парада танке.

Через ворота по одному и группами входили и выходили люди. За то время, что Глеб маялся у обочины, в Кремль въехали две машины с державными триколорами на номерных пластинах и еще три выехали оттуда. Всякий раз, заметив блеск ветрового стекла и отсвечивающие черным лаком борта, Глеб напрягался, но машины были не те. При этом Слепой превосходно понимал, что человека, которого он ждал, могли вывезти из Кремля на любой из них — на заднем сиденье, а то и вовсе в багажнике, и совсем не обязательно живым.

Впрочем, такой исход представлялся ему маловероятным. Там, в Кремле, сидел по-настоящему хороший, умный игрок. Эту партию он проиграл; ему предложили почетную ничью, и надо было быть законченным болваном, чтобы не принять такое предложение.

Глеб пошарил в пачке, выудил оттуда предпоследнюю сигарету, закурил и вернулся за руль, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Ему очень некстати вспомнилось: многие люди, начиная с обитающих в подвалах бомжей и кончая знаменитыми на весь свет писателями и философами, твердо уверены, что миром правят именно болваны. А если к власти случайно приходит деятель с приличным коэффициентом интеллектуального развития, он непременно оказывается кровавым маньяком, потому что нормальному, пристойному человеку на верхушке политической пирамиды просто не удержаться. Нужно быть либо послушной марионеткой в руках своего окружения — то бишь все тем же болваном, — либо держать упомянутое окружение, а заодно и всю страну в ежовых рукавицах…

Но даже не являясь ни идиотом, ни маньяком с руками по локоть в крови, человеку трудно сопротивляться вполне естественному желанию отомстить, ответить ударом на удар. Плотник, ударивший себя молотком по пальцу, швыряет этот молоток в угол с воистину нечеловеческой силой; больно споткнувшись о табуретку, мало кто устоит перед искушением хорошенько двинуть по ней непострадавшей ногой, ушибив и ее тоже. В таком поведении нет ничего от рационального мышления, и оно в равной степени свойственно как слесарю-сантехнику, так и профессору политологии.

Кроме того, с чисто процедурной точки зрения вторично похоронить уже числящегося в списках умерших человека гораздо проще, чем официально признать его живым и восстановить не только в звании (это бы еще куда ни шло, генералов у нас хватает, так что одним больше, одним меньше — разница невелика), но и в должности, которую уже занял кто-то, много лет подряд мечтавший о повышении.

Словом, отправляясь на прием к первому лицу страны, хороший знакомый Глеба Сиверова очень сильно рисковал. А уповать ему приходилось, увы, всего лишь на несколько торопливо исписанных от руки листков бумаги да на своевременные и энергичные действия давнего врага, генерала ЦРУ Уэбстера…

С юго-запада приползла тяжелая серая туча, погасив яростный блеск золоченых двуглавых орлов, оседлавших острые верхушки кремлевских башен. Глазам стало немного легче; воздух сделался плотным и влажным, а спустя еще четверть часа на горячем пыльном асфальте начали расплываться темные звездочки дождевых капель.

Под мерный перестук набирающего силу дождя Глеб думал о том, что ожидание, пожалуй, самая неприятная вещь на свете. Даже когда он, оставляя во мху кровавую борозду, ползком уходил от охваченной пламенем «Барсучьей норы», ни на что не рассчитывая, слыша похожую на шум дождя барабанную дробь автоматных очередей, ему было не в пример легче. Черт подери, да сколько же, в самом деле, человеку нужно времени на то, чтобы решить, где именно поставить запятую в предложении: «Казнить нельзя помиловать»?!

За первой тучей как-то незаметно пришла вторая — плотная, темно-фиолетовая. Дождь припустил всерьез, разогнав пеших туристов; ветровое стекло совершенно ослепло из-за струящейся по нему воды, а боковые сделались рябыми от капель. В темном небе сверкнула ослепительная белая вспышка, и сейчас же раздался оглушительный трескучий удар. Машина слегка присела на амортизаторах, со всех сторон на разные голоса завыли, закрякали, заулюлюкали потревоженные природным катаклизмом автомобильные сигнализации. Глеб выдвинул приемный лоток магнитолы, аккуратно уложил в круглое гнездо компакт-диск и нажал на кнопку воспроизведения. Мощные динамики наполнили салон чистыми звуками. Звучал Верди, и, слушая мелодичные, жизнеутверждающие переливы скрипок, Сиверов привычно подумал, что, пока на свете есть такая музыка, еще не все потеряно.

Дождь барабанил по крыше, крупные капли взрывались на капоте фонтанчиками брызг, громовые раскаты следовали один за другим, время от времени перекрывая даже пронизывающие насквозь каждую клетку тела звуки скрипок и виолончелей. Слушая Верди, Глеб предусмотрительно планировал операцию возмездия. При его квалификации это представлялось вполне возможным, хотя такая акция, став венцом его профессиональной карьеры, без сомнения, поставила бы в ней точку. Что ж, в конце концов, и это было не так уж плохо — поставить точку на самом пике…

Он как раз продумывал пути отхода, стремясь превратить точку в многоточие, когда уловил краем глаза раздробленный дождевыми каплями на тысячу желтых искорок свет автомобильных фар. Через забрызганное стекло было невозможно что-либо разглядеть, и Глеб, нажав кнопку, опустил стекло на несколько сантиметров.

В образовавшуюся щель вместе с брызгами ворвались запахи горячего асфальта, прибитой дождем пыли и мокрой зелени Александровского сада. Из Боровицких ворот выезжала машина — черный лимузин с наглухо затонированными стеклами. Глеб раздавил в пепельнице окурок своей последней сигареты, запустил двигатель и включил «дворники» — машина была та самая, которую он ждал уже на протяжении без малого двух часов. Продолжая сверлить взглядом непрозрачные стекла лимузина, он протянул руку и выключил музыку, которая теперь превратилась в раздражающую помеху.

Лимузин вывернул на Манежную, погасил оранжевый указатель поворота и начал плавно набирать скорость. Когда он проезжал мимо машины Глеба, одно из затемненных стекол опустилось, и в проеме открытого окна Сиверов увидел знакомое лицо. Потом лицо скрылось, и вместо него появилась рука, большой и указательный пальцы которой были сложены колечком, обозначавшим, что все о'кей.

Глеб усмехнулся, закрыл окно и, аккуратно тронув машину с места, поехал сквозь летнюю грозу за стремительно удаляющимся черным лимузином.

* * *

Дождь продолжал гулко барабанить по жестяному карнизу; чувствовалось, что это надолго, но Глеб ничего не имел против. Он приготовил Федору Филипповичу чаю, себе — кофе и сел в кресло.

— Так как же отнеслось высокое начальство к вашему воскресению из мертвых? — поинтересовался он.

Потапчук, скосив глаза, потеребил кончик носа.

— Сказало, что оно радо видеть меня в добром здравии, — сообщил он наконец.

— Так уж и радо?

Воскресший генерал попробовал чай и осторожно поставил чашку обратно на блюдечко.

— А почему бы и нет? — пожав плечами, сказал он. — У меня сложилось совершенно определенное впечатление, что в последнее время это самое начальство чувствовало себя, как человек, который выпустил джинна из бутылки и не знает, как загнать его обратно. «Профсоюз» вошел в силу, стал неуправляемым и действительно по ряду признаков начал напоминать самую настоящую масонскую ложу. И генерал Прохоров, которого ты ухитрился прикончить, играл в этом процессе далеко не последнюю роль…

— Генерала Прохорова убил не я, — счел необходимым уточнить Глеб.

— Угу, — промычал Федор Филиппович. — Знакомая песня. Я-де только чуть-чуть подтолкнул его в спину, а голову ему отрезал поезд…

— Что-то в этом роде, — согласился Сиверов, смакуя кофе. — Правда, толкать пришлось изо всех сил. На удивление устойчивая, монументальная фигура!

Потапчук хмыкнул, отдавая должное шутке. Вид у него, несмотря на густой южный загар, был усталый, осунувшийся, и Глеб уже не впервые порадовался тому обстоятельству, что не дослужился до генеральского звания.

— Ну, а как все прошло? — полюбопытствовал он.

— На высшем уровне, — отозвался генерал. — Очень мило, предельно корректно — словом, как по телевизору. Предсмертная записка Скорикова его, скажем так, удивила, а когда я упомянул о существовании ее электронной копии, которая в случае чего может ненароком попасть в Интернет, он прямо-таки обиделся: дескать, за кого вы меня принимаете? Сделано дело государственной важности, спасен международный престиж России, и тот, кто посмеет поднять руку на героя дня… ну, и так далее.

— А деньги?

— Уже вывезены. Погружены в самолет и отправлены спецрейсом прямо в Вашингтон. Пускай теперь их первое лицо вместе со своим госдепом объясняет сенату, а заодно и всей нации, откуда они, эти деньги, свалились им на голову. Соответствующая сумма возвращена в российский стабилизационный фонд, из которого, чтоб ты знал, в этом году планируется профинансировать строительство дорог и открытие новых промышленных производств в районах Дальнего Востока и Восточной Сибири.

— Ай да мы, — с непонятной интонацией пробормотал Сиверов.

— Вот именно, — сдержанно согласился генерал. — По факту крупного хищения государственных средств ведется внутреннее расследование, которое, как я полагаю, закончится ничем. Кстати, позволь тебя поздравить. Тебя собираются представить к ордену… Правда, посмертно.

— Ой, — сказал Глеб, ощупывая себя.

— Да, — кивнул Федор Филиппович. — Проявив самоотверженную храбрость и героизм, ценой собственной жизни… А ты как хотел?

— Полагаю, торжественная церемония вручения правительственной награды с трансляцией по Центральному телевидению мне действительно ни к чему, — подумав, сказал Глеб.

— Правильно, — кивнул генерал. — Здоровье дороже. Главное, дело сделано.

— Нет, ребята, я негордый, — задумчиво процитировал Глеб. — Не заглядывая вдаль, я скажу: зачем мне орден? Я согласен на медаль…

— Лучше возьми деньгами, — посоветовал Потапчук. — А то ведь медаль, присвоенную посмертно, полагается вручить вдове павшего героя. Тебе это надо?

— Не надо, — сказал Глеб. — А что вы там говорили о деньгах?

Федор Филиппович усмехнулся и глотнул чаю.

— По официальным данным, — сказал он веско, — ты спалил около полутора миллионов долларов. Но, — он многозначительно поднял указательный палец, — как известно, официальные данные не всегда соответствуют действительности. Бывает, что сумма ущерба в них занижена, а бывает, знаешь ли, и наоборот… В общем, с паршивой овцы хоть шерсти клок.

В ту самую минуту, когда Слепой перестав, наконец смеяться, отправился заваривать новую порцию кофе, в лесном массиве неподалеку от столицы маленькой поволжской автономии прогремела серия взрывов, смешавшая с землей все, что осталось от объекта «Барсучья нора» после того, как его взял штурмом высаженный с вертолетов спецназ. Несмотря на расстояние, эхо взрывов долетело до городского кладбища, где как раз заканчивался траурный митинг по поводу безвременной кончины начальника милиции подполковника Журавлева. Подполковник был найден мертвым на пороге собственной квартиры; согласно медицинскому заключению, смерть наступила в результате сердечного приступа, но хоронили подполковника в закрытом гробу, что дало сплетникам богатую пищу для пересудов. Глеб Сиверов о смерти подполковника так никогда и не узнал — потому, наверное, что никогда не интересовался его судьбой.

Content

Андрей Воронин
Масонская касса

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 18

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23