Наследник из прошлого

Глава 1

Свет резанул по глазам, и в голове словно взорвалась граната. Я застонал и снова зажмурился, пытаясь замереть в таком положении, чтобы боль притихла хоть на чуть-чуть. Замутило меня страшно, и я едва удержал рвотные позывы. Вроде получилось, но причиной тому оказался не мой героизм, а скорее то, что живот был совершенно пустой. Чувствовал я себя так, как будто по голове прилетело палицей от Сигурда Ужаса Авар, который потом сплясал на мне свой победный танец.

— Что за фигня происходит? — прохрипел я и жутко удивился. Во-первых, голос был не мой, а во-вторых, сказал я это как-то странно. Слова вроде все знакомые, а выговор какой-то чудной. Как будто я вместо родного языка произнес что-то на суржике. И вроде все понятно, но непривычно до крайности.

— Очнулся? — раздалось рядом. — Третий день валяешься. Ты такое в бреду нес, хоть записывай. Сказки княгини Милицы рядом не стояли. Ну тебя и приложили, дружище!

— Ты кто? — спросил я. — Пить!

— Кто я? — возмутился голос. — Да ты, Золотарев, совсем охренел? Я за тебя с нобилями драться полез, а ты меня не помнишь? Я тут торчу около него, как сиделка, а он… В следующий раз сам отбивайся! На! Хлебай!

— Прости, — сказал я, одним глотком выдув полстакана сразу. — Я вообще ничего не помню. Ты меня сейчас Золотаревым назвал. Это что, фамилия моя?

— Я лучше лекаря позову, — паренек лет пятнадцати, судя по голосу, заскрипел деревом табуретки и зашаркал по полу. А потом я услышал. — Сестра! Пригласите, будьте ласковы, пана лекаря. Тут Золотарев очнулся. Ему, кажись, память отбили начисто. Сам себя не помнит.

— Где я? Кто я? Как я тут оказался? — блиц из трех вопросов вымотал меня окончательно, и я чуть было не отрубился еще раз. Паренек поднес воду к губам, и я втянул в себя еще полстакана, отчего язык перестал напоминать помесь старой подошвы и дохлого ежа. И даже вкус гадостный, что стоял во рту, почти пропал.

— Где больной? — услышал я деловитый густой бас. — Золотарев? Очнулся, бедолага. Я тебе сезонный абонемент выпишу, как в театр. Ха-ха… Второй раз за месяц поступаешь, и каждый раз сотрясение. Не бережешь ты себя!

— Кто со мной это сделал и за что? — почти спокойно спросил я, не открывая глаз.

— Покой, свет приглушить, рядом громко не орать! Понятно, бойцы? — лекарь проигнорировал мой вопрос и ушел. По крайней мере, его шаги удалялись от меня и затихали где-то вдали.

— Эй! — негромко позвал я. — Как там тебя?

— Как там меня? — возопил парнишка. — Я с тобой восьмой год в одном отделении служу, а ты меня не помнишь?

— Прости, — вытолкнул я изо рта непривычные слова. — Я даже себя не помню. Мне, видимо, совсем башку отбили. Я повторю вопрос. Где я? Кто я? Как я тут оказался?

— Вот ведь бедняга! — удивились голоса. Я лежал явно не в одноместной палате. — И впрямь, парни, он умом повредился!

— Ты в госпитале святой Людмилы. В том, что в Братиславе. Зовут тебя Стах Золотарев, и ты редкостный придурок. А оказался ты здесь потому, что тебя в очередной раз нобили отметелили.

— За что? — почти спокойно спросил я.

— За то, что ты придурок, — услышал я неожиданный ответ. — И не хочешь жить как все.

— А чего я хочу? — наверное, если и можно было бы задать более дурацкий вопрос, то для этого явно нужно постараться.

— Ты хочешь получить айдар на темя и золотую гривну на шею, — услужливо ответил пацан, а вокруг загыгыкали другие мальчишечьи голоса, которые явно попали в бесплатный цирк. Видимо, сочетание гривны и айдара служило здесь синонимом Луны с неба, досрочного дембеля с наделом в Италии, женитьбы на великой княжне или чего-то еще более невероятного, в этом же роде.

— А зачем я все это хочу? — задал я не менее идиотский вопрос, и в палате повисла нехорошая липкая тишина.

— Слушай, Золотарев, иди ты в жопу! Это уже совсем не смешно, — зло сказал тот, кто считал меня своим другом последние восемь лет. — Я из-за тебя на неприятности не хочу нарываться. И у стен уши есть. Лишнее слово скажешь, тут же на допрос попадешь в Черный город. Там тебя дознаватели из ордена святой Ванды Миротворицы быстро в чувство приведут. Будешь потом кросс на горелых пятках бегать. Сам вспоминай, берсерк хренов…

* * *

Май 895 года. Братислава. Римская империя.

Память ко мне возвращалась медленно, какими-то кусками, яркими обрывками и нечеткими образами. Я вспомнил, кто я. Золотарев Станислав, пятнадцати лет от роду, полный сирота, отчества не имеющий. Незаконнорожденный, ублюдок, отброс, пария… Фамилию мне дали уже после рождения, в наказание за упрямство дражайшей родительницы. Хотели было имя поменять, но это оказалось невозможным. Меня крестили им, и священники встали стеной. Так я и остался голодранцем с именем, достойным императора. Матушка моя твердила на каждом углу, что я законный сын своего отца, ну и договорилась в конце концов… Всем ублюдкам Золотого Рода давали какую-нибудь благозвучную фамилию и денег. Они считались людьми уважаемыми и зажиточными, но ни в коем случае не небожителями из правящей семьи. Так, потомки служанки и очередного любвеобильного княжича, князя, или даже цезаря. Было таких семей больше, чем лягушек в пруду, и никаких преимуществ это им не приносило. А через пару поколений знатное происхождение и вовсе оставалось лишь семейной легендой, окутанной мраком времени. Как вы понимаете, распространяться о нем категорически не рекомендовалось во избежание профилактического визита в пресловутый Черный город. А тех, кто с первого раза не понимал, высылали из столицы и из вольных городов за сто первую милю, в деревенскую глушь. Будешь там свинопасам о своем высоком происхождении рассказывать.

В отличие от франков, императорский род собственных ублюдков не жаловал, и графских титулов налево и направо не раздавал. Причина тому была проста: потомками Золотой род обижен не был, а потому и резервные наследники не требовались. А признанный отцом ублюдок — это всегда источник недовольства, центр интриг и большие расходы для казны. Согласно легенде, сам князь-епископ Берислав I такой порядок ввел, когда сыновья тогдашнего государя и его братьев начали брюхатить служанок в масштабах, достойных казенной мануфактуры. У одного императора Александра, говорят, человек двадцать внебрачных детей было. И у мятежного князя Кия не меньше. И даже император Само сподобился отметиться на этом поприще… И чтобы казна не разорилась, содержа такую ораву новоявленных аристократов, ублюдков стали признавать детьми своих матерей, оплачивая им в целом небогатую, но вполне безбедную жизнь. Что тут скажешь! Мудр был князь-епископ Берислав и весьма предусмотрителен…

Механизм этот работал третье столетие и пока что сбоев не давал. А вот со мной получилась неприятность. Матушка моя, белошвейка из Ткацкого конца, имела несчастье стать любовницей князя Остромира, третьего сына действующего императора. Считался князь беспутным гулякой, кроме баб и пьянки не интересовался ничем, а потому, когда он, будучи инкогнито, сложил свою дурную головушку в случайной кабацкой драке, никто, кроме матери, по нему не заплакал. А заплакать было от чего. Покойный батюшка даровал мне княжеское имя и заявил при свидетелях, что признаёт законным сыном. Это стало потрясением такого масштаба, какого не видели со времен царицы Джедара Власты Самославны, сбежавшей с молодым любовником от опостылевшего мужа-верблюжатника. Ее, правда, восточный император Ярослав Мудрый обратно вернул, но встряхнуло тогда обитаемый мир знатно. Чуть было большая война не началась.

Скандал, конечно, мой отец устроил на славу, да только пергамент, написанный пурпурными чернилами и заверенный печатью великого логофета, он справить не успел, и это превратило мою жизнь в сущий ад. Матери бы отказаться от всех претензий, взять денег и жить в достатке, но она, будучи женщиной чрезвычайно недалекого ума, стала искать справедливости, и на том погорела. Ее отшили во всех судах, отклонили все ее прошения, а потом превратили в полнейшее посмешище. А спустя некоторое время и вовсе пустили слух, что не князь Остромир стал мне отцом, а неведомо кто, потому как матушка моя — ветреная девица. Через два года хождения по мукам нас выслали за сто первую милю, ибо она слишком упряма оказалась. Все твердила, что своими глазами видела те документы…

Ссылка ее и подкосила. Мать не выстояла в борьбе против всего мира и умерла в полной нищете, презираемая всеми. А я вместо наследства и титула получил издевательскую фамилию, где одновременно фигурировал и Золотой род, и профессия, которой занимаются только бывшие каторжники да горькие пьяницы. После смерти матушки меня, семи лет от роду, забрали служки из приюта при монастыре святой Радегунды, где подержали немного и отправили в Сиротскую сотню. Там как раз клепали солдат для бесконечной войны на болгарской границе. Или на баварской… или на саксонской… или на мазовшанской… или на польской… или на бургундской… или на литовской. Или еще на какой-то. Империя была обсижена по периметру множеством княжеств и королевств, словно коровья лепешка мухами. И все они непрерывно вступали в альянсы и ссорились, что неизбежно заканчивалось войнами, крупными и мелкими.

Сотня работала без перерыва, ведь потери среди лимитантов, как называли пограничные части, дело чуть более, чем обычное. Его царственности Брячиславу II требуется постоянный приток свежего мяса. Желающих наниматься солдатами в нужном количестве уже давно не находилось. Сейчас же не благословенные времена первых императоров, когда за службу жаловали наделы в Италии и Африке. Там теперь и клочка земли пустой нет… Ее даже в Силезии и Дакии не найти, не то что в плодородной Италии. Вся империя обжита и засеяна, от Гамбурга до Нубийской границы, кроме разоренных набегами пограничных земель. Участь солдата считается сейчас одной из самых незавидных, прямо как в 4 веке, когда императоры гребли в армию всех кривых и косых. Служба двадцать четыре года, а потом, коли выживешь, получаешь коленом под зад и грошовую пенсию. Вершина карьеры для отставника — должность городового стражника, если сможешь денег на мзду накопить. Ах да! Это еще не все. Следуя установлению Валентиниана I, призывников клеймили как рабов, а согласно закону от 386 года тем, кто рубил себе большой палец, дабы избежать призыва, полагалось сожжение на костре. Я задрал рукав левой руки и полюбовался на поблекшую армейскую татуировку. И меня тоже заклеймили: орел с тремя головами, одна вперед смотрит, а две других — в стороны. Головы эти знаменовали триединство Римской Империи и ее частей — юга, севера и востока. Запад был потерян сотни лет назад. Под орлом выбит личный номер и годы службы, которая у меня пока даже не началась. Я ведь отрок еще. Вот так-то…

При всем этом, жизнь в империи довольна неплоха, стабильна и выстроена словно в армии. На самом верху — три императора: Константинопольский, Александрийский и Братиславский. У каждого есть наследник-цезарь, облаченный в пурпур волей отца или деда, и свора великих князей, сыновей действующего императора. Обычно цезарем становится старший сын, но так происходит далеко не всегда. Могут выбрать любого по прямой линии, даже внука, если заслуги перевешивают. Под императорской семьей стоят князья — законные потомки Золотого рода, степных ханов и словенских владык, чудом уцелевших в «Войне братьев» 658 года. Среди них много таких, кто едва концы с концами сводит, получает пенсион и служит в Приказах или в армии. Десятое колено нынешнему государю, или вовсе не родня… Ниже стоят нобили — государевы компаньоны, дьяки из старых семей, бояре и патрикии. А уж под ними — купцы, мастеровые из ремесленных гильдий, смерды, они же крестьяне-артельщики, и наемные рабочие на мануфактурах. В самом низу этой пирамиды находились холопы — обращенные в рабство преступники и те, кого привели из походов в виде добычи. Их дети уже свободными людьми считались.

Особняком от этого всего стояла армия, церковь и Орден святой Ванды Миротворицы, или просто Орден. Их еще называли черными, или кромешниками… Говорить о них с наступлением темноты считалось дурной приметой. Черные вроде бы как христианство исповедовали, только какое-то свое, непонятное никому. Превыше Иисуса почитали они святую Ванду, воплощение Высшей справедливости. Такая религиозная каша для империи — дело обычное. В деревнях бабы святой Людмиле молятся, в армии — Георгию Змееборцу, а граждане столицы превыше других почитают святого Григория Крестителя.

Впрочем, так только на Севере жили, о порядках в Константинополе и в Александрии я, ввиду запредельно убогого кругозора, имел крайне смутное представление. Там и обычаи другие, и язык иной. Африка, Италия, Далмация и Сицилия до сих пор на латыни говорят, причем каждая провинция на какой-то своей. Константинополь и Александрия — на греческом, а какая-нибудь провинция Фиваида — на языке египтян. Все это не значило абсолютно ничего, потому как национальностей в империи не существовало вовсе, а смысл имело одно лишь подданство.

Жизнь здесь была довольно проста и логична. Не судим? К святому причастию ходишь? К городской общине или к артели крестьянской приписан? Под наблюдением святого Ордена не состоишь? Подати вовремя платишь? Если все ответы положительны, то и храни тебя господь, добрый человек! Иди с богом, у императорских дьяков (или нотариев) нет к тебе претензий.

Здесь у каждого есть свое место в жизни. Любой человек приписан к роду, артели или гильдии, и каждый знает свой шесток, кланяясь вышестоящему. Как понять, кому кланяться? Да по мундиру, который здесь носят даже пекари-цеховики. Я тоже ношу мундир, и мое место — мясо, солдат-лимитант. У меня же выпуск после летней практики. Скоро пошлют куда-нибудь на границу с Тюрингией… Нет, там вроде спокойно сейчас. На восточную границу пошлют. Она немирная уже лет сто как. Степь бьется о пограничные замки в Карпатах железной волной. А сейчас, говорят, когда Кыргызский каган Тоглук вдребезги разбил мадьяр, там стало совсем плохо. Едва держится та граница, потому что степь где-то на Алтае снова пришла в движение, сдвинула вперед целые народы и уперлась в Карпаты. Так уже случалось не раз.

Мадьяры с печенегами переправились через Волгу и стали теснить болгар. Сперва они резались без пощады, а потом внезапно остановились и начали мириться. Болгарский каган отдал свою дочь за хана мадьяр Арпада, и они все вместе обратили взор на запад. Степь стала тесна для них. С востока поджимали тюрки-кыпчаки, на север не пускали князья Рюриковичи, которые были защищены поясом непролазных лесов и засек, а вот за Карпатами… Там располагалась империя, безумно богатая Римская империя. И у варваров горели от жадности глаза. Каган Крум II мог посадить в седло войско в сто двадцать тысяч сабель, и противопоставить этому хоть что-то северная империя была неспособна. Четыре легиона, ополчение однодворцев и пограничные части могут не сдержать такую орду, если она попрет всей силой. Да и не уведешь легионы со своих мест, враги со всех сторон голодной пастью щелкают. Привычный баланс сил разрушен, и пока что император Брячислав просто слал кагану дань, раз за разом покупая мир. Степняки давно уже взяли города Закарпатья от Киева до Галича. Они прошлись до Мурома, Гнездова, Дедославля и Кордно, что в княжестве вятичей, но добычу получили ничтожную, и интерес к тем землям потеряли. Рабов продать в империю нельзя, а в степи много их и не нужно. Челядь гонят в султанаты, осколки Халифата, через Кавказскую Албанию и владения хазар. Но зачем это все, когда рядом ветшающая империя, которая упорно делает вид, что сейчас времена Мечислава Великого, железные легионы которого дошли до Атлантики и Пиренеев. Северная империя надорвалась, разоренная его бесконечными победоносными войнами, и с тех пор замкнулась в своих границах, лишь отбиваясь от наскоков варваров.

Я валялся в казарме, на скрипучей лежанке, а вокруг меня, пересвистываясь на все лады, без задних ног дрыхли отроки из моего взвода. Тощий матрас, набитый слежавшейся комками ватой, ворох тряпья под головой и колючее одеяло — вот и вся моя постель. Спальный покой казармы благоухал запахами портянок, пота и бобов, которые давали на ужин. Слабый, едва заметный светлячок лампы не мог разогнать густую пахучую тьму, и лишь освещал кусок грубой каменной кладки позади себя. И вот на кой он нужен, спрашивается? Все равно ведь ничего не видать. Хотя, нет… Три фигуры зашли в спальню и решительно двинулись ко мне.

— Вставай, говнюк! — кто-то пнул ногой по ножке кровати. — За нами иди!

В больной голове вспыхнуло еще одно воспоминание. Волков, Любимов и Туровский, отроки из первого, господского, взвода. Они потомки знатнейших родов, верстанных в бояре еще императором Само. Первый взвод и кормили отдельно, и учили на совесть. Они — дети нобилей, будущая элита. Пока первый взвод изучал географию, историю и риторику, остальные семь горбатились на кухне, на огородах и в конюшнях. Сотня давно уже кормила сама себя и выпускала по большей части полуграмотную пехоту, которая знала только счет, грамоту и Закон Божий. Больше ей ничего и не надо было.

Из первого взвода выходили клибанарии и кирасиры, элита воинская, и они же потом получали армейские звания, что были выше ротного. Почему я назвал их по фамилии? Да потому что это Римская империя, со всеми ее дурацкими обычаями, уходящими в седую старину, прямо к Нуме Помпилию. Никому нет дела, кроме семьи и друзей, как тебя зовут. Важно лишь, какого ты рода. Я же, в отличие от них, совсем никакого рода. Ублюдок я, отца не знающий. Только вот имел глупость лучшему другу о своей мечте сказать, за что и стал посмешищем. И то, что предложили, тоже рассказал, потому что тогда мне это какой-то невероятной глупостью показалось, безумием полнейшим…

Меня прижали к стене и встряхнули за грудки.

— Ну что, смерд поганый, ты подумал? Или тебя до смерти забить? За тебя, убогого, даже виру платить некому… Ты ведь безродный.

Проклятье! — билась в голове отчаянная мысль. — Ну почему я не могу сдохнуть, как все нормальные люди? Неужели мир снова встал на грань гибели, и тот парень, что смотрит на нас сверху, опять прислал меня, чтобы его спасти? Наверное, я скоро об этом узнаю. А пока сохранить бы головушку от новых побоев. Отрок Любимов не соврал ни в чем. Если они меня сейчас забьют насмерть, их разве что отчислят, и то не факт. Это же Римская империя! Они нобили, а я плебей, грязь под ногами… Закон писан не для таких босяков, как я.

— Ну, чего молчишь? Врезать тебе?

— Я это… — просипел я, стараясь не выйти из образа. Стах Золотарев не без оснований считался недалеким придурком. — Голова у меня, добрые господа. Помню плохо… Провалы начались после того раза…

— Я же тебе говорил! — недовольно повернулся Любимов к Волкову. — Говорил, что полегче бить надо. Вечно тебя, бугай такой, распирает кулаки почесать!

Нобили были неуловимо похожи друг на друга. Рослые крепыши, которых с детства кормили мясом от пуза. Их тренировали лучшие наставники, а потому любой из них уделает меня одной левой. А трое вместе и вовсе мокрого места не оставят. Я, собственно говоря, после такого разговора чуть богу душу и не отдал, да друг Януш пару пинков на себя принял.

— Чего вам надо от меня, а? — испуганным голосом проскулил я. — Чего вы пристали, господа? Я ж не трогал вас.

— Еще бы ты нас тронул, — хмыкнул Любимов, рослый парень с голубыми глазами и темно-русой копной волос на голове. — Смешно сейчас сказал.

— Сюда слушай! — Волков, могучий, почти квадратный малый со свернутым в драке носом приподнял меня над землей. — Ты уже утомил изрядно, юродивый. Больше повторять не стану. После летней практики, когда станешь совершеннолетним, тут же выходишь в отставку. Твой контракт казне будет выплачен, а мы тебе уже нашли бабенку потолще. Ты женишься на одной купчихе из Святославля Египетского, возьмешь ее фамилию и не выйдешь за городские ворота, пока не сдохнешь от старости. Жить будешь как человек, а не как твоя мамаша… Понял?

— Понял, господа, — просипел я. — Да только не пойму, за что мне счастье такое?

— Мы твою рожу холопскую видеть не желаем, — совершенно серьезно сказал Любимов, скаля зубы. — Как подумаем, что в войске такой, как ты, будет служить, прямо кушать не можем. Мы в войске, и ты в войске. Невместно это для нас. Понял?

— Я понял, господа! — просипел я. — Не бейте только!

— Ну вот! — удовлетворенно заявил Волков и опустил меня на землю. — А то кобенился… А ты, Любимов, говорил полегче! Глянь, как вразумляет! Самое то, что надо! Пошли отсюда, превосходные, не желаю эту вонь нюхать!

Они повернулись и пошли по сводчатому коридору не оглядываясь. Здоровые, богатые, наглые… Настоящие хозяева жизни, не то что я. Надо в спальню возвращаться, иначе дежурный наставник меня с дерьмом съест. Из нарядов потом не вылезу. Я же не они…

Затхлый сумрак спальни укутал меня одеялом покоя. Тут мне всегда хорошо и уютно, словно дома. У меня ведь настоящего дома не было, сколько себя помню. А тут, когда все спят, я могу думать о чем хочу, я почти свободен. Сейчас не орет взводный, не бьет поварешкой стряпуха и не пинает конюх. Я могу поразмыслить обстоятельно, поразмыслив над полученной информацией.

Итак, я не говорил ни единой живой душе, что являюсь внебрачным сыном князя Остромира. Но пару недель назад мне сделали предложение, от которого невозможно отказаться. Впрочем, я попробовал и попал на больничную койку. А потом мне снова сделали предложение, и я опять его не принял, оказавшись в палате с тяжелым сотрясением мозга. Тогда-то я и занял тело этого паренька, которого жизнь гнобила с самого рождения. А почему он, то есть я, отказался? А потому что во мне, на удивление, тлела робкая надежда на то, что еще не все потеряно. А брак с купчихой и принятие чужой фамилии ставят крест на моей дальнейшей судьбе. Я живу так же, как и остальные ублюдки правящего дома — сыто и скучно.

Теперь о странном. То есть о том, о чем паренек по имени Стах не задумывался. Прослеживается прямая связь между моими откровениями про айдар, золотую гривну и побоями. Но это уже неважно, а вот важно совсем другое. А почему это меня так внезапно женить захотели, фамилию поменять и отослать в неведомую даль? И даже от армии меня откупить готовы, хотя это недешево совсем. За что такие благодеяния? Буду копать…

Глава 2

Мой лучший и единственный друг — Януш Клейменов, тот самый мальчишка, что сидел рядом со мной в палате на табуретке и давал пить. Большая жертва с его стороны, учитывая, что увольнительных в месяце всего четыре, и два из них преспокойно могли быть заменены нарядом за малейшую провинность. Был он невысокий, тощий и взъерошенный, как воробей. И, как и в моем случае, его фамилия говорила о многом. Происходил Януш из Солеградского жупанства, деревня Малые Душегубы. Почему название такое? Да потому что вокруг Солеграда частенько селили каторжников с клеймом на плече, отбывших свой срок и умудрившихся не сдохнуть в соляной шахте. Деревеньки там были одна другой краше — Висельники, Ухорезы, Горлохваты и прочие негодяи. И многие из них почковались выселками, а потому такие названия множились, прибавляя к имени метрополии приставку «Верхние», «Нижние» или «Новые». Раз в полсотни лет милостивые государи наши брались переименовывать эти деревни в нечто более благозвучное, но внезапно выясняли, что они давно уже переименованы их предшественниками, и в своем порыве останавливались. По документам деревни числились Всесвятскими, Рождественскими, Никольскими и прочими, но новых названий никто, включая местных жупанов, не знал и знать не хотел. А потому даже в официальной переписке использовались наименования, понятные всем, а не только чинушам из Земельного ведомства.

А вот дьяки Рекрутского Приказа Солеградское жупанство очень любили. Народец там жил боевой, не чета замордованным податями смердам Далмации, Сербии или Чехии, а потому все сироты и прижитые незамужними девицами ублюдки шли после положенных лет прямиком в славное Гвардейское имени маршала Деметрия Братиславское общевойсковое училище. Ну, теперь-то и вы поняли, почему его так никто не называл… Почему мальчишек забирали в семь лет? Да потому что, коли дожил ты до этого срока, значит и дальше жить будешь, а не сгоришь от случайной простуды или какого-нибудь особенно злого поноса. У смердов половина детей до трех лет помирает, а казне ни к чему такие расходы впустую нести. А учитывая, что сирот в семьях родичей кормили по остаточному принципу, то на службу шли те, кто за жизнь был приучен цепляться зубами и когтями. Те, кто и еду в ночи с соседского поля украдет, и у собаки дворовой кусок из пасти вырвет. Вот такая циничная математика…

Несмотря на то что училище занимало под тысячу квадратных десятин и напоминало нечто-то среднее между сельхозартелью, военным лагерем и тюрьмой, его по-прежнему именовали Сиротской Сотней, с каковым неблагозвучным названием оно и существовало третье столетие. Императорам постоянно требовалось мясо для войны, а потому после каждой эпидемии чумы или дизентерии Сотня распухала до неприличия, принимая в свои ласковые объятия новых отроков. Милость государей наших не знает границ, а потому они предпочитали бросать на убой безродных босяков, а не детей приличных родителей, исправно платящих налоги. Впрочем, частенько не хватало и сирот, и тогда Рекрутский Приказ начинал мести железной метлой, забирая в армию по одному парню с пятидесяти семей. А среди хуторян-однодворцев — по одному драгуну с сорока десятин. Надо ли объяснять, что головы сельхозартелей в армию слали либо лодырей, либо смутьянов, либо никчемных пьяниц, а дьяки, получив мзду, закрывали на это глаза. В империи в ходу была поговорка, пришедшая из далекого Китая: из хорошего железа не делают гвоздей, хороший человек не пойдет в солдаты. Впрочем, четырех гвардейских легионов это не касалось. Их офицерский корпус, укомплектованный потомственной знатью, танцевал на балах бургундские минуэты и нейстрийские ригоданы, кутил напропалую, играл в карты и задирал юбки местным купчихам. Легионерам, как и коннице, платили по первому разряду, а вот швалью вроде меня комплектовали части лимитантов-пограничников, которые считались отбросами еще со времен императора Диоклетиана.

— Эй! — Януш чувствительно ткнул меня в бок. — Чего встал? Пошли же, Стах! Увольнительная до заката только!

Да, он прав. Надо поспешить, пока на кармане звенят два гривенника с половиной стипендии. Откладывать смысла нет, да и соблазнов вокруг — безумное количество. Училище наше занимает огромный кусок земли на левом берегу Дуная, сразу за третьей стеной, построенной лет сто назад, когда майордом Австразии Карл Пипинид, прямой потомок святого Арнульфа, объявил себя королем и захватил всю Галлию. Он такого ужаса нагнал, что Братиславу срочно еще одной стеной обвели. Она тогда столицей не была. Императоры в теплой Салоне нежились, во дворце Диоклетиана, который стал их резиденцией. Если бы не тогдашний цезарь Мечислав, который Карла, которого уже при жизни называли Великим, расколотил, может, императорами сейчас германцы были бы. Глупость, кажется, да только воевали с франками три десятка лет. В результате Галлию опять раздробили на четыре королевства, вернули законных королей Меровингов, а наследственных майордомов ставить запретили вовеки. Империя после той войны до сих пор раны зализывает. Разорение было страшное, в Италии особенно. Карл к Риму рвался, чтобы там диадему на себя возложить. Очень он хотел четвертым императором стать, сокрушить готскую Испанию и восстановить империю в ее старых границах. Но триединые государи наши сморщили носы и заявили, что они все от рода Самослава Равноапостольного, а он — какой-то немытый франк из-за Мааса. В общем, не договорились, и тогдашнюю Европу залило кровушкой по самую макушку, от Неаполя до Андоверписа, что во Фризии.

Все же память у меня до конца не восстановилась, потому что я ходил по улицам, раскрыв рот. Старая Братислава, которая мне запомнилась, теперь называлась Белым городом, и простонародью туда хода не было. Там жили нобили, дьяки из старых семей и «черные» из ордена святой Ванды. Люди попроще селились в пределах Нового города, который вырос раз в десять больше Белого, а совсем уж голытьба ютилась в посаде, который облепил городские стены лачугами разной степени убогости.

Тут, в Новом городе, мощеных улиц почти нет, кроме тех, где жили главы мелких ремесленных гильдий и богатые купцы. Те в складчину нанимали каменотесов и застилали дорогу ровными плитами, чтобы было всё как у настоящих людей, за второй стеной. А где же первая стена? А вот она! Цитадель на Княжьей горе возвышалась над столицей угрюмым серым булыжником. Там и не поменялось ничего, разве что башни украсили кокетливые шатровые крыши с трехголовыми орлами, живо напомнившими мне рыбацкий крючок-тройник, с которым ходят на щуку.

Дома здесь тесно лепились друг к другу, и одноэтажных не было совсем. Столичная земля неимоверно дорога, и ее нельзя купить. Она принадлежит императорской семье, и все домовладельцы платят аренду дьякам из Приказа Большого Дворца. Потому-то дома росли вверх, достигая порой трех этажей с обитаемой мансардой. Кто там мог жить в местном климате, для меня было полнейшей загадкой, но факт оставался фактом. В окошках под крышами висели грязноватые занавески и мелькали чумазые лица. Впрочем, порой эти лица выглядывали наружу, намереваясь выплеснуть на улицу ведро с дерьмом. Вот ведь дурни! Приезжие из Поморья, наверное. За такое тут сразу вяжут и к эпарху тащат на суд. На первый раз штрафом отделаешься и арестом на пятнадцать суток, а вот на второй вышибут из столицы навсегда. Живи в посаде, свинья такая некультурная!

Первые этажи занимали лавки и мастерские, причем все они собирались в районы, называемые концами. Сейчас я шел через Хлебный конец, где жили те, кто имел отношение к съестному. Запах тут стоял одуряющий, и я мужественно сглотнул слюну, проходя мимо развала со свежими булочками. Мы идем в центр, на ярмарку. Там можно поглазеть на канатоходцев, акробатов и глотателей огня. Школу лицедеев халифы давным-давно выгнали из Газы, и она перебралась в Александрию, под крыло просвещенных императриц. Здесь, в Братиславе, очень сильные труппы собирались. Нам с Янушем ужасно пантомимы похабные нравились, мы сюда из-за них-то и шли. Впрочем, я все это делал по инерции, привыкая к своей новой жизни. Старт, конечно, получше, чем в прошлый раз, но тоже на троечку с минусом. Солдат ведь тот же раб, хоть и на определенный срок. А этот срок еще как-то прожить надо…

— Эт-то-о еще что тако-ое? — разинул я рот, уставившись на театральную афишу, которая смотрелась в средневековом городе примерно так же органично, как трамвайные рельсы, которых здесь и в помине не было.

— Чего еще? — недовольно остановился Януш, который жутко боялся пропустить очередную историю про старого мужа-рогоносца и его блудливую жену. — Это же театр, пьеса слезливая, для баб. Чего мы там не видели?

— Сходить хочу! — простонал я, читая название. — «История нежной любви его светлости Кия Отважного и прекрасной принцессы Гудрун, Девы Одина». По мотивам знаменитой саги британского скальда Хельги Фрелси! С ума сойти!

— Нет, Стах, ты точно спятил, — мой единственный друг покрутил пальцем у виска. — Билет пятак стоит. Ты что, внезапно разбогател?

— Я пойду! — решительно ответил я, видя, как зазывала прислушивается к ударам колокола. — Там же вот-вот начнется.

— Да, знатно тебя по башке приложили, — вздохнул Януш. — Может, в последний раз в город идем. Нас же через две недели на практику отправляют.

— А куда? — заинтересовался я.

— В Торуньский замок, — поморщился Януш, который без мыла мог влезть куда угодно и обычно знал все и обо всех. — Та еще дыра. И комендант тамошний, говорят, из княжат. Бедный, как церковная мышь, а потому злой как собака. Хуже нет таких. Гонору на троих, а сам голытьба голытьбой…

— Я пошел, — решительно кивнул я и сунул монету зазывале. Тот почему-то воровато оглянулся и суетливо пропустил меня в зал. Или я чего-то не понимаю, или люди за прошедшие сотни лет не изменились ни на каплю.

— На работе ты не гость, унеси хотя бы гвоздь, — вспомнил я старую советскую истину и приготовился отдаться великой силе искусства.

Погасили лампы, мальчишки оттащили в сторону грязную тряпку, выполнявшую здесь роль занавеса, и раздалась заунывная музыка. Януш оказался прав. В зале сидели почти что одни тетки, и лишь пара понурых личностей мужского пола, у которых на лбу было написано, что они из славной породы подкаблучников. Иначе как грубым насилием нормального мужика сюда не затащить. Не пьеса, а сопли с сахаром. Но тем не менее, я мужественно терпел, пытаясь выудить хоть крохи смысла из пафосных завываний и заламывания рук. Артисты здесь были совсем не огонь.

Впрочем, Гудрун оказалась девчонкой премиленькой и махала деревянным мечом с таким пылом, что даже партнеры по сцене поглядывали на нее с немалым опасением. Роль Кия играл жеманный хиляк, который на моего свирепого сыночка был похож как… Да никак он на него не был похож. Кий бы его щелбаном убил, как муху, причем просто за сам факт этих кривляний. Он театр терпеть не мог, он любил охоту и баб. Актеры что-то говорили, целовались и танцевали, взявшись за кончики пальцев, и я почти уже заснул, но тут приключился финал. Гудрун выстрелила из лука в Святую Ванду и пробила ее насквозь. Служки погасили лампы, и наскоро в темноте приделали к толстой тетке, игравшую роль моей невестки, нужный реквизит. А потом вышел Берислав, перекрестил Гудрун, и она вспыхнула ярким огнем. Впечатлительные дамы взвизгнули, но на самом деле в жаровню плеснули какой-то вонючей жижи, и Гудрун, прячась за столбом пламени, жалобно заплакала, выдавая вирши пятистопным хореем. Берислав перекрестил и Ванду тоже, и та, как ни в чем не бывало, встала и ушла за кулисы. Кий, не выдержав гибели любимой, бросился на толпу врагов, убил их всех, но получил стрелу в спину и умер, сказав перед смертью прочувствованную речь в стихах.

М-да… Теперь примерно понятно, чем там у них все закончилось… Чокнутая дочь Сигурда зачем-то приперлась в Словению, попала в самое пекло и сложила здесь свою дурную головушку. Берислав победил Кия, и Ванда во всем этом оказалась как-то замешана. Причем она влезла в разборки братьев настолько плотно, что любимый сыночек вымарал из моего плана святую Марию Братиславскую и назвал Орден именем своей жены. А вот Кий точно остался жив, потому что князь Ростислав Ингваревич от рода Рюрикова вполне себе процветает, контролируя торговый путь по Волге до самого Нижнего Новгорода, который располагается точно там, где ему и положено быть. Никакого пути из варяг в греки тут не было и в помине, ввиду полнейшей ненадобности. Хочешь торговать с империей — иди и торгуй. А вот с Персией, как в моей прошлой жизни, были проблемы. Скандинавы, франки и купцы из руян, поморян и бодричей шли от Невы по волокам до верховий Волги, а оттуда до ее устья, где платили пошлину кагану болгар. Затем они плыли по Каспию, добираясь до рынков Рея и Исфахана. Я все это когда-то слышал обрывками, потому как уроки истории босякам из восьмого взвода не полагались вовсе. Нам только немного географии преподавали, чтобы каждый воин императора точно знал, где прячется от справедливого возмездия вероятный противник.

Я вышел из театра в задумчивости. В моем образовании обнаружились прорехи, в которые мог проплыть авианесущий крейсер. А если быть точным, то никакого образования у меня и вовсе не было. Так, три класса церковно-приходской школы. Я умел читать, писать, знал, где находятся окружающие страны и кто в них правит, а еще был обучен трем молитвам и примерно представлял, что такое календарь, ориентируясь на церковные праздники. Вдобавок ко всему прочему, я успехами не блистал и почитался товарищами полнейшим придурком, потому как пару последних месяцев бредил будущими военными подвигами, мечтая получить айдар на голову и золотую гривну на шею. По какой-то непонятной причине я считал это очень важным, а вот почему я так считал, так и осталось для меня полнейшей загадкой. Видимо, множественные сотрясения мозга не проходят даром даже для аватар покойных императоров. И впрямь, из-за своей мечты я слыл среди мальчишек чудилой не от мира сего, потому как для любого лимитанта вершиной карьеры и несбыточной мечтой почиталась должность каптера на войсковом складе. И этой мечтой будущее мясо проникалось прямо в тот самый момент, как только переступало порог Сиротской Сотни. Военными подвигами тут не бредил никто. Видимо, они знали об этой жизни несколько больше, чем несчастный Стах.

Я брел по улице, судорожно вспоминая, где находится книжная лавка. Раньше я подобными глупостями не интересовался, но теперь мне это было совершенно необходимо. Придется заняться самообразованием, причем в кратчайшие сроки. По крайней мере, толика местной истории мне не помешает, иначе я в этой жизни вообще ничего не пойму. Кстати, что за зверь князь-епископ? Неужто Берислав решил в монахи постричься? Вроде бы не договаривались с ним о таком. Дяди императоров и цезарей, самые толковые из них, должны были становиться великими логофетами во избежание коррупции и превращения императоров в «ленивых королей» при майордомах. Вон Карл Великий как тут почудил. У его папы Пипина Короткого не хватило духу законную династию свергнуть, но сынок покрепче оказался.

Точно! Площадь Сигурда Завоевателя! Там эта лавка. Единственный иностранный правитель, которому в столице памятник поставили. Легенда ведь! Вот он стоит, подняв чудовищных размеров топор. Ни разу не похоже на оригинал. Ни Сигурд, ни топор. У громилы-дана отродясь такого одухотворенного выражения на лице не бывало. Он же прост, как кувалда. В смысле, был прост…

Квадратная площадь, названная именем знакомого мне берсерка и пьяницы, окружена домиками, живо напомнившими Голландию. Трехэтажные дома, из стен которых выступают перекрещенные брусья деревянного каркаса, забитого глиной и камнем. В отличие от Голландии, дома эти в разноцветные цвета выкрашены не были, но зато черепица и резные ставенки придавали им довольно милый, почти что пряничный вид. Первые этажи здесь заняты лавками, что совсем неудивительно, место это весьма бойкое. Витрин тут не было и быть не могло, так как стекол такого размера просто не существовало. Стены первых этажей здесь имеют только дверные проемы, над которыми висят вывески. Вывески как раз были разноцветные, яркие, и на них помимо текста, наносили рисунок, объясняющий особенно одаренным, чем в данной лавке торгуют.

— Доброго дня, почтенный, — скроил я умильную физиономию, когда за мной захлопнулась тяжелая дверь. Лавочник, увидев меня, никакого энтузиазма не проявил. Тощий мужчина лет сорока с бледным лицом смотрел на меня неприветливо. Он из своей лавки почти что и не выходит, поэтому слегка похож на моль, такой же бледный. Книги в его лавке стоят до потолка. Книги… книги… книги… Старые, новые и даже древние. Тут и папирусы египетские, и римские тексты… Только очень уж дорого здесь.

— Чего тебе тут надо, мальчишка? — скрипучим голосом спросил меня лавочник. — Проваливай! У тебя все равно денег нет. Тут самая дешевая книга — рубль.

— Проклятье! — опустил я плечи. — Нет у меня рубля. Скажите, почтенный, у меня двадцать копеек только. А мне очень книга по истории нужна. От императора Само до нынешних дней.

— А зачем она тебе? — недоуменно уставился на меня лавочник, который по достоинству оценил мою застиранную серую униформу и пересчитал нашивки на рукаве. — Тебе же вот-вот в войско идти, парень.

— Учиться хочу, — криво усмехнулся я. — Можно я за копейку сяду и почитаю? У меня увольнительная до заката.

— Да разрази меня гром! — лавочник даже за сердце схватился. — Тридцать лет здесь торгую, а до этого батюшка мой покойный торговал, но о таком диве не слыхал никогда. Чтобы сирота из Сотни на время книгу просил! Да вы ведь за копейку только сиськи у шлюх мнете, у вас же на э-э-э… полную программу все равно денег нет.

— У меня три часа, почтенный, — смиренным голосом произнес я. — Потом надо будет в Сотню мчать. Если опоздаю, меня в нарядах сгноят.

— Бежать не думал? — заговорщицким шепотом спросил лавочник. — Я же вижу, что ты не такой, как все. Зачем тебе это, парень? В первом же бою из вас десятая часть гибнет!

— Куда бежать? До первого старосты? — невесело усмехнулся я и задрал рукав. — У меня же клеймо солдатское стоит. Дезертиру костер полагается, почтенный. Я уж как-нибудь свой долг перед императором выполню.

— Странный ты, — недоверчиво посмотрел на меня лавочник. — И говоришь гладко. Ваши все больше мычат невнятно, или бранятся без остановки. Одним словом, солдатня. Стой тут и ничего не трогай, иначе стражника позову.

Он ушел куда-то за стеллажи, пошумел там, двигая что-то по полу, а потом вышел, чихая от набившейся в нос пыли. В руках его была зажата книга…

— Вот! — с гордостью протянул он мне ее. — Учебник истории для первого курса университета. Написано очень легко, в виде новелл. Даже ты поймешь. Обложки нет, часть страниц вырвана. Но зато бесплатно. Дарю, парень!

— Вот спасибо! — искренне обрадовался я и торопливо раскрыл учебник, зияющий прорехами. — Век буду за вас бога молить, почтенный! Что тут у нас?

Я открыл наугад и наткнулся на параграф: «Жизнь Сигурда Завоевателя и ее окончание преславнейшее». Я суетливо начал листать, чтобы узнать, а чем же там все закончилось. Ну вот! Я так и думал. Братец Ратко на старости лет попросился в отставку, уехал в Британию и стал монахом. Он писал книги и пил со своим закадычным дружком. Правда, о последнем в книге было написано несколько витиевато и пафосно, но непреложная истина лезла наружу из каждой строки. Они с Сигурдом не просыхали день и ночь, обжираясь деликатесами, которые моему весьма небедному родственнику везли со всего света. В промежутке между пьянками братец построил монастырь, основал при нем иконописную мастерскую, больницу и школу, а также составил полную историю Британии от того самого момента, как ее в 409 году покинули римские императоры. Еще он попутно кодифицировал местное право и помог выстроить управленческую вертикаль. Когда Стефан умер, его тут же провозгласили святым, а престарелый король Сигурд, будучи вне себя от горя, объявил войну Нортумбрии, снял доспех и бросился в самую гущу сражения. Так он и погиб, правда, с третьей или четвертой попытки. С первого раза его убить так и не смогли. Наследовал ему сын Эрик Красивый, который и заложил основы тех проблем, которые сейчас Империя имеет с Британией. Проблемы с Британией? Опять? Проклятье! План ведь был совершенно другой! Да этот остров заколдованный, что ли?

Начал листать дальше. Святая Людмила умерла от горя, не пережив войну своих сыновей. Написана про нее какая-то ерунда. Это вообще не о моей жене. Интересно, как ее креститься заставили? Людка бы ни за что не согласилась. У нее к старости тупое упрямство нарастало ровно с той же скоростью, что убывала красота. Брал-то я ее очень красивую и очень покладистую. Помню, ходила и глаз не поднимала… Та-а-ак… Мария, душа моя, а ты где? Вот же. Странно, почти ничего о ней не написано, как будто она обычная баба, а не феноменальных дарований политик. Упоминают о ней просто из вежливости, как о законной жене великого императора, не выдающейся ничем. Умерла в 661-м, на три года всего пережила меня. Владимир умер через два года после нее… Странно, здоровенный же бугай. Наследовал ему цезарь Ярослав Бериславич… Ну, теперь-то все ясно… Эх, Вовка! Вовка! Что же вы с матерью натворили, если Берислав посмел нарушить мой прямой приказ? Да, это его почерк, в этом сомнений нет. Только один из моих сыновей имел такую длинную память. Берислав принял на себя всю грязь и гной братоубийственной свары и правил, пока его племянник воевал. Он умер, окруженный всеобщим восхищением, страхом и ненавистью. Именно Берислав выиграл, в конце концов, в той войне, так и не став святым. Родственники, много лет чуя на своей шее его стальную хватку, не захотели дать ему эту награду…

Глава 3

А ведь я тут себе довольно сильно репутацию подпортил за последние месяцы, а теперь, когда меня с книгой в руках увидели, она и вовсе провалилась в пол. Все пацаны со второго по десятый взвод приходили пялиться на невиданное зрелище: отрок с книгой. Пару раз даже пан взводный заглядывал, и наставник Закона божьего. Видно, им донесли, а они не верили. Но мне было плевать. Я глотал страницу за страницей, проклиная уродов, вырвавших четвертую часть. Новелла про Мечислава Великого начиналась откуда-то с середины, когда он разбил франков в битве при Равенне. Жаль… Пожалуй, самый интересный персонаж, если не считать моих детей и брата. Он сменил на троне престарелого Воислава I, который носил нелестную кличку «Лицедей». Воислав играл в театральных постановках и отдавался этому увлечению со всем своим нерастраченным на государственные дела пылом. Столетие с лишним спокойной жизни породило череду императоров-сибаритов, увлекавшихся театром, музыкой и живописью, меценатов и покровителей искусства. Только вот когда пришел великий Карл, противостоять было некому. Странно, откуда еще этот Мечислав взялся… Там, судя по пронзительной, но тщательно кастрированной цензорами тоске, с военачальниками стало совсем плохо. Как раз в моду вошли мужские чулки из шелка, туфли с длиннейшими носами и изящные доспехи-бригандины, из которых повынимали все эти дурацкие железяки. И даже дети князей и больших бояр лишь формально записывались в Сотню, проходя обучение на дому.

— Дай сюда! — книгу вырвали из рук, и я, словно подброшенный пружиной, вскочил с кровати.

Отрок Вернидуб по фамилии, как ни странно, Клейменов, которого иначе как Дубом не называли, презрительно вертел книгу в руках. Он тоже родом из Солеградского жупанства, они там через один Клейменовы. Был он не по-сиротски могуч, мы здесь всё больше из-за скудной кормежки сухие и жилистые. У этого же урода руки и ноги как колоды. Почему Дуб урод? Да потому что он урод. Такой тип есть в любом мужском коллективе, где он неизменно влезает на вершину пищевой пирамиды. Этот еще и пайку у слабых отнимал, потому и разожрался так. Придется драться. Дело это обычное, и если не попадешься, и не покалечат никого, то на такую малость наставники и внимания не обращали. Тут воинов готовят, они как бы драться по определению должны. Бывало и такое, что посмотрит многоопытным взглядом пан наставник в спальню и нос сморщит: ну, чисто девки мутузят друг друга. Плюнет от расстройства и пойдет себе.

— Положи назад! — спокойно сказал я, а в спальне установилась гробовая тишина. С Дубом предпочитали не связываться. Он был сволочью мстительной.

— Чё-ё? — уставился на меня будущий соратник по военным подвигам. Его низкий лоб прорезала морщина изумления и задумчивости, ни в малой степени ему несвойственной.

— Через плечо! — ответил я. — Положи, или в больничку отдыхать поедешь, урод!

— Я тебя сейчас… — начал набирать ход Дуб, но продолжить не успел.

Дуэлировать с такой тушей у меня желания не было, а потому я просто и незатейливо врезал ему пониже пояса, вытащил книгу из ослабевшей руки, а потом лег спокойно и продолжил чтение как ни в чем не бывало. В спальне стояла оглушительная тишина, которая прерывалась лишь всхлипами и невнятными угрозами Дуба. Отроки обступили нас, горя жадным любопытством, а поскольку во взводе полсотни душ, то толпа получилась изрядная. Все ведь собрались здесь, у нас свободный час перед отбоем.

— Я… тебя… сейчас… — прокряхтел поднимающийся с пола Дуб, авторитет которого впервые за много лет пошатнулся.

Я со вздохом отложил книгу, встал и от души врезал ему в рыло. Раз, другой, третий… Он опрокинулся на спину, а я сел на грудь и начал методично вбивать в него удар за ударом, вспоминая все, что претерпел от него за эти года. Кровь брызнула из разбитого носа и губ, а Дуб поплыл, не имея возможности сбросить меня с груди. Он просто не верил тому, что происходит. Все выглядело так, как если бы помойная крыса, которую застали за воровством объедков, разорвала охотничьего алаунта.

— Заканчивай, Золотарев, — услышал я недовольный голос пана взводного, который растолкал орущих от восторга парней. — Калечить нельзя. Чего это ты разошелся? Тебе что, и правда башку повредили? Вроде смирный был раньше…

— Что было, то прошло, — я встал, тяжело дыша, с поверженного повелителя спальни и пнул его по ребрам на прощание.

— Пан взводный! — со значением посмотрел на меня отец родной, сощурив глаз. Был он невысок, коренаст, и принял нас год назад. Морду его пересекает сабельный шрам, что вообще не добавляло приятности. Пан Стунич из десятников с границы, и ему жутко не повезло. Условием его повышения стало требование возглавить взвод сопляков, и он нас за это люто ненавидел.

— Что было, то прошло, пан взводный, — бодро отрапортовал я, судорожно размышляя, как бы пережить эту ночь. Дуб когда-нибудь очнется и захочет отомстить. А мне и делать было нечего. Вылезти из той задницы, в которой я оказался, иначе просто нельзя.

— То-то же, — милостиво обдал меня могучим перегаром командир и повернулся к поверженному Дубу. — Иди умойся, олух! Стыд какой! Здоровенный бугай, а тебя даже Золотарев сделал. Тьфу! Ах да… Ты! — уставил он на меня грязноватый палец. — Трое суток ареста! Охолонешься на половинном пайке, берсерк недоделанный.

— Так точно! Есть трое суток ареста! — гаркнул я, безумно радуясь, что сегодня ночью меня не убьют. Хитер пан взводный, ничего не скажешь…

* * *

Никаких двух недель нам не дали, и отбытие в часть случилось аккурат в тот день, когда я вышел из карцера. Наверное, взводный что-то знал и не хотел портить себе статистику. За смерть выпускника могли и гриву начистить. Почти готовый солдат должен во славу императора в бою подохнуть, и желательно за день до положенной пенсии, чтобы не разорять казну. А если он дохнет в учебном заведении, то получается, что его зря столько лет кормили. Кстати, о еде… Жрать в карцере давали раз в день, а потому у меня брюхо к спине прилипло. Знать бы еще, как моя морда выглядит, но зеркал сиротам не полагалось. Зато я уже кое-как рассмотрел свое новое тело и пришел к выводу, что жить можно. Стах был тощ, но жилист и крепок, как ивовая лоза. Хрен сломаешь. Худое тело перевито веревками каменных мышц. Тут все такими к восьмому году учебы становятся. Заготовка сена, кросс ежедневный, работа со щитом и стрельба из лука весьма этому способствуют. Случайно попавшие сюда слабаки и нюни помирали за первые два-три года, что местному начальству отнюдь в укор не ставили. Напротив, умеренное снижение поголовья первокурсников даже считалось полезным. Здесь тоже было известно понятие естественного отбора, пришедшее из университета.

— Пошел! Пошел! Пошел! — орал взводный, пересчитывая взвод арбалетчиков, в котором я теперь имел честь служить. Луки в армии почти не использовались, но нас зачем-то мордовали на стрельбищах несколько лет. Наверное, затем же, зачем и учили таблице умножения. Дань традициям… Хороший композитный лук — штучный товар, и он не любит сырости. А то, что было у меня в руках — штамповка с императорской мануфактуры, простая и надежная, как лом. И плечи лука здесь стальные, что говорит о совершенно ином качестве металла, чем в мое время. Если так, то все верно. Взвод арбалетчиков даст нужную плотность огня при большей пробивной силе. Доспех ведь сейчас совершенной иной. Те, кто у нас называется клибанарием, больше всего напоминает французского жандарма из ордонансной роты. А это 15 век, на минуточку. Неслабо тетрадка моя сработала. Жаль только, что копируют технологии все кому не лень…

— Януш, — толкнул я друга локтем. — А зачем мы на стрельбище с луками корячились, если с этой хреновиной за месяц из любого холопа можно стрелка сделать?

— А жрать ты в части что будешь? — недоуменно посмотрел на меня товарищ, который знал все. — Лук и стрела-срезень на косулю — милое дело. Казна нам только зерна два фунта в день на рыло дает. Да на такой кормежке уже через месяц щит не поднимешь. Ты считаешь там, наверху, этого не знают?

— Вот черт, — задумался я, прижавшись спиной к пузатому борту ладьи. Значит, на границе солдат еще и жратву себе добывает. И я спросил. — Слушай, а может, там и поля есть?

— Конечно, есть, — успокоил меня Януш. — И поля, и даже свиньи имеются, если командир толковый. Не волнуйся, дружище, на Лимесе все как в Сотне. Хочешь жрать — вырасти себе сам. Нам даже отвыкать от здешних порядков не придется. Здорово, правда?

— Ага, — хмуро кивнул я, мысленно радуясь, что только что начался первый день службы.

Всего-то двадцать четыре года осталось, или восемь тыщ семьсот шестьдесят таких дней. Милостью государей наших практика входила в общий срок. Мелочь, а приятно. На три месяца меньше корячиться. Зачем нужна практика? Да затем, что после нее командир части понимал, с кем имеет дело, и запросто мог отправить щитоносца в стрелки, потому что тот не держит строй в бою. И наоборот, из стрелков перевести в санитары или саперы на совсем уж грошовое жалование. А мог и сержанта новику дать, поставив командовать отделением. Такое тоже случалось, нечасто, правда, и лишь тогда, когда потери зашкаливали. В основном практика заканчивалась там же, где и начиналась, но могли перебросить в другую часть, рассовав по разным ротам и взводам. Десять сопляков в отделении — это десять сопляков, а пять ветеранов и пять сопляков — это десять ветеранов. Вот такая вот простая военная мудрость.

Я высунулся за борт, разглядывая густо усеянный хуторами однодворцев правый берег Дуная. Интересно, куда они кочагиров дели? Это же их кочевья пасли здесь коней. Этот лист у меня тоже вырван был. Я глубоко задумался, разглядывая крепкие хозяйства, стада коров, зеленеющие поля и справных девок, пришедших по воду, но тут меня осенило. Юрук! Он же побратим Кия! Значит, весь народ в расход пошел. Уф-ф! Ну и мясорубку устроили мои детки, в точном соответствии с духом эпохи. Сыновья германских королей резались точно так же. Зато потом, насколько я понял, ничего подобного не происходило, как и планировалось. За столетия здесь всех перемешали, и никто себя не называл ни чехами, ни дулебами, ни какими-нибудь дедошанами. Хорутане здесь были не народ, а дворцовая стража, и местное население вело счет своему государству от основания Рима. Иная точка зрения не поощрялась. А то, что был провал в две сотни лет, когда здешними землями владели варвары-гунны, авары и германцы, так это не в счет. Тебе любой батюшка в церкви на пальцах объяснит, что империя вечна, и она вернет свое, даже если от нее останется клочок земли размером с одеяло. Римом тоже готы полстолетия владели, и что теперь? Вечный город стоит во всей красе, и там даже акведуки функционируют. Тысяч тридцать народу в нем живет, там спокойно, чисто, и давно убрали все следы разрушений. Старинные здания отремонтировали, и около них даже помочиться нельзя, тут же поедешь соль рубить. Так что, неважно, какие земли сейчас принадлежат государям. Империя там, где ее император! А потерянные провинции всегда вернуть можно, потому как впереди вечность.

Вот такая идеология порождала людей обстоятельных и неспешных, ибо зачем спешить, когда жизнь, как и власть государей, неизменна уже многие столетия. Этот постулат вколотили так основательно, что даже меня пробивало. Если бы сам не видел, какова эта вечность была изначально, в жизни бы не поверил. Но надо отдать должное: мои дети, внуки и правнуки серьезную работу проделали, сотворив из мешанины всевозможных племен что-то похожее на единый народ. Даже разные языки, на которых говорили потомки ляхов, обров и далматинцев считались просто элементом фольклора, не имеющим отношения к империуму, абсолюту, который довлел над всеми. Тем более что столичный диалект, принятый на севере как государственный язык, более-менее понимали абсолютно все, кроме дремучих поморских лесовиков. Делопроизводство велось именно на нем, и церковная служба тоже. И не захочешь, а выучишь.

— Слышь, Януш, — негромко шепнул я товарищу. — А Дуб меня ночью не прибьет, как думаешь?

— Не, — ответил тот не раздумывая. — За драку в походе кнут полагается, а за повторное нарушение — петля на шею. Армия — это тебе не Сотня. А ты чего спрашиваешь? Сам знать должен.

Голова! Помню все какими-то кусками! Но делать нечего, и я снова уставился за борт, где начал разглядывать идиллические картины деревенской жизни. Однодворцы жили богато, не чета смердам. Тут многие и батраков имеют из дальней родни. Да и как не иметь, если хутор от веку неделимым считается. Вот и приходится младшим сыновьям либо спину гнуть на родню, либо в войско идти, либо к артели смердов приписываться. Мест в гвардейских легионах на всех не хватает, а служба на Лимесе даже хуже крестьянского тягла. Смердов хоть не убивают почем зря. Нам плыть до Будапешта. Тут рукой подать. А вот за ним начинается дорога к Торуньскому перевалу, за которым славный град Галич, взятый на копье болгарами, и дорога на Киев и Танаис, город в устье Дона. Оттуда путь идет на Итиль, что в дельте Волги, а за ним — Каспий и Персия. Этот путь для империи закрыт, и она несет немалые убытки, пока князь Новгорода Ильменского складывает серебро в сундуки. Он-то как раз от этого выиграл. Весь поток товаров через него идет.

Девять взводов, со второго по десятый, гонят в одно место. Совсем немало, полный пехотный батальон. Тагмы и сотни — это у снобов гвардейцев, а у нас вот так: отделения, взводы и роты… Странно это. Либо пополнение уже девать некуда, либо строго наоборот, на перевалах такая задница, что сопляками дыры затыкают. В столице до этого никому дела нет. Лимес всегда горит, а войско его царственности героически сдерживает прорывы варваров, лишь изредка призывая на усиление гвардейские легионы. Легион — силища неимоверная! Да полка панцирной пехоты по две с половиной тысячи воинов, полк клибанариев, полк кирасир и полк легкой конницы из аварских родов. Он сам по себе армия, и втопчет в пыль любого врага. Ну… так думали до недавнего времени, когда лет тридцать назад 3-й Дакийский сунулся за Карпаты, пытаясь отбить Киев, и едва ноги оттуда унес, потеряв половину личного состава. Как выяснилось, тяжелая конница у болгар ничуть не хуже, чем у нас. Попробовали еще лет через пять сходить туда двумя легионами, но и там все закончилось скверно. Болгары не стали принимать прямого сражения, они ушли в степь и начали отрезать подвоз припасов. Лето было сухим, и болгары пару раз ловили попутный ветер и поджигали траву. Сотни воинов тогда погибли в огне, и почти весь обоз. А потом, когда умирающие от голода легионы потащились назад, их начали бить на марше и на переправах. Ослабевшие от бескормицы кони клибанариев не могли взять разгон, и цвет римской кавалерии сгинул в причерноморских степях. После этого империя перешла в глухую оборону, плотно запечатав перевалы. Государи смирились с потерей Закарпатья и начали платить степнякам дань, стыдливо называя это подарками. А теперь, когда болгары слились с ордой мадьяр и печенегов, даже представить страшно, что будет, если они решатся напасть. Одни только замки на перевалах и Засечная черта сдерживает степняков от того, чтобы прорваться на мирные земли империи. Тут не знали войны уже больше двухсот лет, и смерды давно позабыли, как держать копье и лук. Государи наши во избежание бунтов черни крестьянское ополчение распустило навеки и превратило землепашцев в плательщиков податей, прямо как у ромеев.

— Глянь какая! Я бы ей вдул!!! — крикнул кто-то из парней, и все повскакивали с мест и начали свистеть и улюлюкать.

Пышнотелая девка из хуторских, которая подоткнула подол повыше, полоская белье, игриво улыбнулась, упиваясь всеобщим вниманием, и даже не подумала опустить юбку. Напротив, она гордо выпрямилась, выставив вперед налитую грудь и смущая парней гладкой белизной ляжек. Мы чуть ладью не перевернули, навалившись на борт, а вопли разошедшейся солдатни подняли тучи уток из камышей.

— Я помру сейчас! — простонал Марк, чернявый парнишка-далматинец, сидевший рядом с нами. Он пожирал девчонку глазами. — Интересно, там бабы будут?

— Будут, — ответил быстрый и живой как ртуть Гуня, наш штатный острослов. — Только они мохнатые и зимой спят. Можешь подлезть к такой, если совсем невмоготу станет. Она и не проснется.

— Гы-гы… — прокатилось по ладье, а мы чуть шеи не свернули, провожая девку жадным взглядом. Так-то лимитантам, в отличие от гвардейцев, жениться разрешено. Да только нечасто на границе можно бабу найти, да еще такую тупую, чтобы за солдата пошла. Либо страшные девки, оспой изуродованные, нашими женами становятся, либо гулящие, либо вдовые с целым выводком чужих спиногрызов.

Парни еще гудели, обсуждая сиськи и справную задницу хуторянки, а вот я задумался совсем о другом. А что тут вообще происходит? Империя на грани катастрофы, а где огнестрел? Я же точно помню, что ингредиенты пороха сыну диктовал. Я, как любой обычный человек, не знаю точных пропорций селитры, серы и угля, но подобрать-то можно? У меня ведь на тот момент даже металлургии толковой не было. Чугун лить практически не умели, сталь получалась через раз и все время разного качества, а про сверлильные станки я и вовсе молчу. А тут вроде бы все уже есть, и чугунные ограды я своими глазами видел. Да, я сам говорил Бериславу, чтобы не гнали лошадей, но ведь не настолько же…

Глава 4

Что такое три недели пешком для пяти сотен здоровых парней? Да ничего. Только два человека ноги стерли, получили за это порцию палок и стандартное предписание прибыть в часть своим ходом. За отклонение от маршрута повяжут в первой же веси, а если при задержании убьют, староста вырезанную татуировку с личным номером должен в отделение Ордена сдать. Они дезертиров карают. Так что дошли мы с огоньком, мечтая о миске бобов с олениной, первой получке и толпах пышнотелых девок, которые ждут в тамошних селениях таких бравых парней, как мы. Действительность оказалась к нам жестока…

— Ну и жопа здесь… — выразил общее мнение Дуб, и я впервые за многие годы был с ним согласен. Он потерял свое место на вершине пищевой пирамиды, потому как нам выдали штатные тесаки длиной в полтора локтя, и управлялись мы ими не в пример ловчее, чем этот не по годам могучий увалень. Впрочем, если вытащил нож и пролил хоть каплю крови товарища — будь готов повиснуть с узлом за ухом. Устав таким поблажек не дает.

Торуньский перевал, соединяющий Галич и Братиславу, петлял по горам и упирался в небольшую крепость, которая закрывала его в самом узком месте. Лес по склонам гор был старательно изувечен до того, что и человек не проберется, не то, что конная орда. Торговый караван мог пройти лишь через крепостные ворота, где его ждали мытари. Только вот сейчас торговля оскудела так, что даже мытарей убрали. Хилый ручеек товаров тек через Измаил, да и то все это было скорее замаскированной данью, которой умасливали кагана. Выходило так, что засека и каменная стена перекрывали перевал наглухо. Я этот замок прекрасно знал, потому место для него утверждал самолично. И таких унылых рож там точно не было. Служба воинская в мое время весьма почетной считалась.

Пять башен спереди, пять сзади. Стены — двенадцать локтей высотой. Замок совсем небольшой, и на обстрел легионной артиллерией не рассчитан. Он должен сдержать босоту из ближайшего леса и кочевников с луками, и с этой ролью прекрасно справляется уже две с половиной сотни лет. Здесь есть казарма, дома офицеров, склады и небольшая конюшня. Ну и по мелочи — кузня, шорная мастерская и пекарня с мельницей, жернов которой крутит унылый ослик. Офицерские дома стоят, прижимаясь к восточной стене, чтобы стрелы не долетали, а казармы и конюшни — у западной, потому как солдатам перелетающие через стену стрелы уставом запрещено бояться. В середине — плац, утоптанный до каменного состояния, и несколько деревьев, которые, видимо должны были придать здешней унылости хоть какое-то подобие жизни. А вокруг — горы, лес и прозрачно-чистый воздух. Баб, что характерно, не наблюдается совсем. Сказочное место.

— Батальон! Равняйсь! Смирно! — пронеслось по плацу, и мы привычно выстроились по взводам, повернув подбородок по уставу, стараясь разглядеть грудь четвертого.

Его высокородие, пан майор Мазовшанский, наш будущий отец родной, окинул пополнение тяжелым похмельным взглядом. Он, видимо, и по молодости красотой не блистал, а порванное болгарской стрелой ухо и косой шрам на багровой морде сделали его и вовсе страшнее первого курса в Сиротской Сотне. А поскольку из развлечений на Лимесе — только охота и брага из зерна и ягод, то образ местного владыки принимает абсолютную завершенность. Майор мечтал выйти в отставку, до которой, судя по всему, ему оставалось года два-три. Офицеры служили как солдаты, двадцать четыре года. Они тоже рабы императора, только погоны нарядные носят и такому, как я, могут невозбранно харю набить.

— Разойтись! Офицеры — ко мне!

Парни рассыпались по плацу, выбирая местечко, где можно прилечь и присесть. Нас скоро разведут по казармам, где дадут койку и миску жратвы. На оленину мы уже особенно не надеялись, да и «цветущие» рожи старослужащих тоже прилива энтузиазма не вызывали. Обычная богом забытая дыра на границе с дикими землями, где служат солдаты, ленивое отребье, да офицеры-алкоголики без связей и перспектив. Такого добра и в мою бытность военным хватало, в 90-е особенно.

Я, в отличие от товарищей, сделал несколько телодвижений, чтобы приблизиться к кучке командиров и услышать хоть слово из того, о чем говорил пан майор. Шагах в десяти от них дерево росло, вот за ним-то я и устроился.

— Девятый взвод! — услышал я и обрадовался. Может, и обо мне сейчас что-нибудь хорошее скажут. — Клейменов, второй Клейменов, Шлюхин, Гулящих, Приблудный, Золотарев, Татёв… Твою ж мать! Ну почему всех выродков ко мне гонят! Десятый взвод, где списки? Ну и тут не лучше… А, вот и Выродков нашелся! Я думал, уже и не пришлют. У Солеградских подьячих совсем фантазии нет. Делать-то эти сопляки умеют хоть что-то?

— Обучены как должно, ваше сиятельство, — услышал я льстивый голос капитана, командира первой роты.

— Я не сиятельство и никогда им не стану, — проворчал майор. — У меня два старших брата есть, а у них свои дети подрастают. Так что давай без лести, не люблю… Разводите свою шваль по казармам, получите по два бойца из старых на отделение.

— Сколько? — ахнули офицеры. — Два? Да побойтесь бога, ваше высокородие! Отроков же как цыплят перебьют!

— У меня батальон, — рыкнул на них майор, — сто двадцать семь душ. Из них десяток калек, которых я до дембеля от проверок откупаю, чтобы без пенсии с голоду не подохли. Столько после прошлогоднего набега осталось из трех с половиной сотен. Гребитесь как хотите, панове. Проявите солдатскую смекалку. Вы первое пополнение, что мне за последние два года соизволили прислать. В штабе округа и не почесались бы, но у нас впереди самое веселье. Без пополнения здесь совсем беда будет.

— А что у нас впереди? — услышал я острожный голос своего взводного.

— Аба, третий сын мадьярского хана Арпада ведет сюда чамбул. А это, почтенные, тысячи четыре всадников, а то и все пять. Откуда знаю? Я тут десятый год служу, и давно уже окружной разведке не доверяю. Граница — она только на бумаге перекрыта. У меня в кочевьях свои людишки имеются. Подкармливаю.

— А ведь он совсем не дурак, — отстраненно подумал я. — И не последняя сволочь, как мне Януш рисовал. Сволочь не станет увечных солдат от проверок прятать, и пайку изводить на них. Нет, у нас тут, определенно, не все потеряно…

* * *

Гарнизонная служба — это не совсем про войну. Это про работу в поле, про сенокос и выпас свиней в ближайшей дубраве. Ну и рыбалка с охотой, не без этого. Замок стоит в этих землях уже очень давно, а потому зверья в окрестных лесах почти не осталось. Даже кабан, охочий до репы с солдатского огорода, здесь нечастый гость. Потому-то охотой тешат себя господа офицеры, и то ездить приходится за десять миль. В тех местах водится и олень, и косуля. Для офицеров это еще и возможность натрескаться в слюни без солдатского глаза, обосновывая это заботой об общем котле. Впрочем, пару раз в год, когда завозят соль, в те места гонят роту солдат и ставят загонщиками. А господа офицеры опять изволят охотиться, валя дичь из армейских арбалетов. Мясо идет на зиму, а шкуры в большом хозяйстве сгодятся всегда.

Все это время я горбатился на лугу, заготавливая сено для лошадей, пока травка свежая. А вот товарищи мои работали в поле, на огородах, и ловили рыбу, заготавливая ее впрок. До стрельб и тренировок со щитом дело за это время не доходило, считалось, что восьми лет учебы вполне достаточно. В Сотне отроков до седьмого пота гоняли, а в настоящем бою из человека все равно говно наружу вылезет. День тек за днем, и едва оторвешь голову от подушки, как уже и вечер. Построение и отбой. И про баб мы больше не вспоминали, что-то не до них совсем было. Чуть у кого из господ взводных свободные руки появлялись, тут же гнали дрова колоть. Не смотри, что июнь, дров зимой много не бывает. Поэтому в перерыве между заготовкой сена и ловлей рыбы я колол поленья, которые напилил первый взвод. Вот такая вот военная служба, полная эпических подвигов.

Первые признаки надвигающейся беды мы увидели недели через две, когда к воротам замка потянулись возы закарпатских белых хорватов, данников болгар. Что-то меняется там, за Лимесом, если люди больше не верят в защиту кагана. Болгары — они ведь почти приличные люди. У них и города крепкие имеются, и порты, и села словенские, где смерды живут спокойно. Да и сама болгарская элита — люди вполне вменяемые, повязанные с окрестными владыками торговыми договорами и родственными связями. Да только что-то разладилось у них с государями нашими, а теперь так и вовсе… Странные вещи люди говорят. Откочевавшие из-за Итиля десять родов (семь — мадьяр и три племени огузов-печенегов) поставили на уши все Закарпатье. И они плевать хотели на то, кто чей данник. Грабят при любом удобном случае. Не такой уж, получается, каган Крум господин пришельцам. Скорее — вынужденный союзник, который не чает, как от новоявленной родни избавиться.

Телеги проезжали отнюдь не бесплатно. Кто-то мех отдавал, кто-то мешки с зерном, а кое у кого водилось грубое болгарское серебро, подражание имперской чеканке. Тут и такое ходило за милую душу. На лицах селян застыл страх и робкая надежда. Они хотели сбежать на земли империи и, либо осесть навсегда в здешнем лесу, вырубив себе делянку, либо за взятку приписаться к крестьянской артели. Тут, в Пограничье, такое на раз делается. Смердов раз в пятнадцать лет по головам считают, когда очередной индикт (1) приходит. Не все и дотянут до той переписи.

Пограничье живет взятками и контрабандой, и тут этого даже не стесняется никто. А как иначе откупать увечных? Сам ведь можешь таким стать. Этот обычай давний и уважаемый. О нем все до единого знают, и все до единой проверки за малую мзду закрывают на это глаза. Тут ведь, как и в любой армии, все дружат против начальства, почитая его большим злом, чем супостата за горами. Как без взяток приварок к котлу соорудить? Хочется ведь хоть иногда яиц с маслом. От пресной каши уже с души воротит. Как прикупить бинтов и гипса? У местного пана лекаря ни черта вообще нет. Лимес почти не снабжают. То ли воруют наверху, то ли просто крадут… Тут все именно так и думали.

С каждым днем телеги с перепуганными хорватами шли все гуще, и это становилось заметно. Мы чуть ли не пять сотен семей впустили, и тех, кого пробовали завернуть, валялись в ногах, рассказывая какие-то страсти. Селяне последнее с себя снимали, клялись, что дальше не пойдут и отсидятся в лесу. Так и рыдали: только не дайте погибнуть, господа воины! Когда поток стал совсем уж такой, что его в жидких пограничных весях не спрятать, то ворота затворили наглухо. Хорваты повздыхали, поплакали и пошли в свои леса. Там тоже прятаться можно. Хуже, конечно, чем в имперских землях, и голодно очень. Но если боги попустят, то набег пройдет, и они вернутся на пепелища своих весей.

И вот однажды на воротной башне, где день и ночь бдили караульные из старослужащих, раздался звон колокола. Нехороший такой звон, до костей пробирающий. Первый разъезд мадьяр подъехал на сотню шагов, помахал рукой и развернул коней. Они нас не считали за дурней, и взять спящими не мечтали. Как ни погана служба на границе, но такого в войске императоров не случалось. За сон на посту вешали без разговоров. В армии вообще много за что вешали, как я выяснил, но случалось это нечасто. Дуракам только в тыловых гарнизонах вольготно, здесь они быстро заканчиваются. А еще быстро заканчиваются те, кому непруха по жизни. Разъезды мадьяр зачастили, но теперь на прощание пускали стрелу-другую. Парнишка из третьего взвода поймал глазом костяное жало, пущенное очередным батыром почти наудачу. Жуткое невезение… Схоронили бойца, а я и имя его забыл, лицо только знакомое. Завтра о нем и не вспомнит никто. Караулы удвоили, и спали мы с тех пор вполглаза. Я впервые увидел, как парни из моего взвода в часовню добровольно побежали. Мы тут, конечно, все в Иисуса Христа и Святую троицу верующие, но чтобы так…

А потом мне малость повезло. Лучшая служба в гарнизоне — пасти свиней. Три десятка маток, хряков и подсвинков выгоняли на луг или в дубраву, если поспели желуди. Сейчас начало лета, желудей и близко нет, а потому, получив наряд, я выгнал своих подопечных на луг, припрятав под рубахой книгу. У меня до этого ни времени не было ее почитать, ни сил. Свиньи рассыпались в стороны, громко чавкая и урча, а я растянулся на пригорке. Таких выпасов за день два. Утром после росы, и ближе к вечеру, как спадет жара. Я же, улегшись вольготно, положил рядом лук и тесак и погрузился в изучение истории Северной империи. Когда еще так повезет.

В общем и целом все развивалось понятно и логично, как завещал великий ибн Хальдун. Первое поколение варваров захватывает город, второе строит империю, третье наслаждается жизнью и покровительствует искусствам. Четвертое поколение погибает, когда приходят новые варвары. Тут было примерно так же, только сильно растянуто во времени. И меня не оставляло смутное сомнение, что четвертое поколение — это несколько последних императоров, включая престарелого Брячислава II, да правит он вечно.

— Никша… Никша… Ну, где же ты? — листал я книгу, пытаясь найти сведения о своем младшем братце. Да, и про него отдельная новелла. Точнее, про его род. — Ну ни хрена себе!

Я даже присвистнул. Династия султанов аль-Надиров после смерти моего брата, умершего в весьма почтенном возрасте, разделилась на две ветви. Халид, сын Алии стал султаном Сихалы, Шри Ланки по-нашему, а ветвь от царевны-индианки сделала вид, что она все та же династия Рай, только в новом изводе, мусульманском. Элита Синда все же осталась исламской, так как возврат к буддизму означал бы немедленное нападение Халифата и султанов аль-Надиров, которые тоже имели все права на наследие моего брата. Султаны Синда поразмыслили и остались добрыми мусульманами, понемногу приводя к истинной вере свой народ. Их владения раскинулись от Аравийского моря до Пенджаба, а с боков были окружены пустынями Макран и Тар. Пакистан, в общем-то, плюс минус.

Султаны же аль-Надиры в настоящее время владели югом Шри-Ланки, где выращивали корицу, и обеими сторонами Малаккского пролива, включая Суматру и кусок Явы. Они контролировали Острова Пряностей через сеть торговых факторий, а их столицей был Сингапур. Через султанов шла вся торговля с Китаем, и ни один корабль не мог попасть туда без их соизволения. Про деловые связи ветвей великой семьи было написано как-то неотчетливо, но, судя по всему, они были просто деловыми, и родственная любовь там не наблюдалась и близко.

С мусульманами в целом у нас отношения не очень. Но сейчас, когда халифат Абассидов развалился на куски, все эти Тулуниды, Саманиды, Алиды и Саффариды стали весьма покладистыми и открытыми к взаимовыгодным предложениям. Багдадские халифы все еще сильны, но ни малейшей опасности для аль-Надиров, сидящих на краю обитаемого мира, не представляют. Плевать на них аль-Надиры хотели. Они были так богаты, что им никакие халифы не указ.

Я поднял голову и пересчитал вверенный мне личный состав. Тридцать два пятачка исправно погружены в сочную траву. Еще немного, и они наедятся и завалятся набок. Хрен эту животину тогда поднимешь, а мне еще гнать их в свинарник на ночь. Тут их порвет какая-нибудь волчья стая. И вроде немного здесь волков, они ушли вслед за косулями, но чем черт не шутит. Люди порой хуже волков бывают.

Тут неподалеку целая россыпь деревушек словен-язычников, где вовсю гуляет черная оспа. Видно, снова эта зараза пришла. Ее каждые пять-семь лет приносят бродячие торговцы. Она собирает свою дань и затихает, оставив после себя изуродованных людей и свежие могилы. Нам-то на это плевать, солдаты все привиты давным-давно. И в крупных весях те, кто в Христа веруют, привиты тоже. У нас батюшки занимаются этим. А эти… Лесовики, что с них взять. Я встал, засунул книгу за пазуху и погнал стадо назад. Тем более что до меня в очередной раз доносился звон колокола на воротной башне.

В крепости шла суета. Наши парни уже напялили стеганые куртки и железные шлемы-капеллины, закрывающие шею и плечи, и бежали в сторону ворот. Дешевая штамповка этот шлем, чуть дороже кастрюли, а сколько жизней солдатских спасла. У меня тоже такой был.

— Чего рот раззявил, Золотарев? — рявкнул сержант Зимобор, мой новый командир отделения из старослужащих. — Чтобы в строю через две минуты был. Где шатался?

— Свиней загнал! — гаркнул я и понизил голос. — Случилось-то чего, старшой?

— Мадьяры подошли, лагерь разбивают, — сплюнул он в твердую как камень землю. — Одевайся, дурень! И не вздумай еще раз на улицу без шлема выйти, в такую тебя мать! Тут же стрелу словишь? Ну, чего встал, олух? Бегом!

Свою фамилию, полученную в честь легкомысленной матери, пан сержант не любил, а потому прозывался исключительно по имени. Я же внял предупреждению опытного солдата, он тут не первый год служит. Если говорит, что ходить в шлеме, значит, будем ходить в шлеме. Даже в сортир. Я ввалился в казарму и побежал к своему месту. Вот около шконки штатный сундук. Там лежит стеганная холщовая куртка, набитая паклей, и исцарапанный шлем. Куртка зашита в нескольких местах и покрыта темными пятнами. Все это выдал мне здешний каптер, человек, чья судьба является несбыточной мечтой для любого сопляка из Сотни. И я даже представить боюсь, скольких хозяев пережили эти немудреные доспехи.

Построение! Бегом, а то попадет мне! Я подхватил арбалет и помчал к восточной стене, где и собирались в шеренги перемешанные в отделениях старички и новики. Большой батальон получился, сверх штата почти сотня бойцов. Вот только интересно, надолго ли?

1 Индикт — пятнадцатилетний налоговый период в Византии, когда уточняли земельный кадастр и проводили корректировку налогообложения. По индиктам вели летоисчисление.

Глава 5

Лагерь мадьяр до боли напомнил мне прошлую жизнь. Ханский шатер с красными бунчуками из конских хвостов у входа, шатры нукеров вокруг него, и все прочие в отдалении. Как будто и не прошло две с половиной сотни лет. Авары, которые ходили со мной в походы, устраивались точно так же. Степняки, они и есть степняки. Кочевники везде одинаковы, от Великой стены до Карпат. Всадники шли в набег как на новую стоянку, гоня за собой стада коней. Кони — это и запасной транспорт, и запас еды. Иногда гнали и баранов, но с баранами переход шел куда медленнее. Бараны не для войны. Их ведут с собой, когда род снимается с места надолго. Здесь их не видно, как не видно баб и детей. А это значит, что мадьяры планируют короткий стремительный набег, чтобы до холодов вернуться в родную степь. Только вот что стремительного в том, чтобы засесть у подножия крепости, которая до сих пор так никому и не покорилась, мне было непонятно. Пять сотен обученных воинов, даже таких, как мы, ни за что не пропустят мадьярский чамбул. Им просто не перебраться через стены. Сбоку замок не обойти, а восточная стена короткая, если полезут, мы их порубим в капусту. В постройке же осадных башен степняки пока не замечены.Сделать подкоп? Нет, невозможно. Под нами скала. Странно это все…

Впрочем, странности продолжились и через пару дней, когда в лагере послышались истошные женские крики. Мадьяры наловили баб и устроили веселье. Боран, старослужащий из моего отделения перекрестился только.

— Упокой господи, их души, — шепнул он, поцеловав крест. — Не доживут девки до утра. Растерзают их до мяса. Сколько раз видел такое.

Боран был сед как лунь и спокоен как камень, среди которого служил два десятка лет. Он прошел столько боев и стычек, что уже и счет им потерял. Он ждал дембеля, скопив деньжат на домик в предместье небольшого городка, что стоял неподалеку. У него там зазноба жила, а место стражника в купеческом обозе ему обеспечено. Такие вот мужики, кого стрелы двадцать лет облетали, на вес золота. Их удача любит.

— А что они там делают? — ткнул я в рассветную дымку. Там копошились мужики явно словенского вида, которые таскали корзины и насыпали кучу земли.

— Хрен его знает. Никогда такого не видел, — честно ответил старый солдат и потерял к происходящему всякий интерес. Он вообще был на редкость не любопытен. — Тут паренек, граница. Раз в три-четыре года какой-нибудь мальчишка из знатных всадников соберет ораву таких же придурков, как он сам, и идет перевал штурмовать. Врать не буду, и нам тут порой тяжко приходится. Да и чаще лезть стали. Вон, в прошлый набег две сотни потеряли.

— А как потеряли? — с замиранием сердца спросил я.

— Тараном ворота пробили, и за стену прорвались, — хмуро ответил Боран. — Крышу мокрыми шкурами застелили, твари. Даже огненной смесью подпалить таран не смогли. Еле выбили их тогда. Эти овцелюбы в последнее время страсть какие умные стали.

— А может, у них и камнеметы есть? — по позвоночнику пробежал холодок. И правда, расслабился я, до сих пор считаю степняков обычными лучниками. Двести пятьдесят лет ведь прошло. И тут Боран меня добил.

— Да у кагана даже огненная снасть имеется, не то что камнеметы, — сказал он. — Уже лет десять как. У болгар и города крепкие, и корабли делать научились, и железа с углем полно. Только одно название, что кочевой народ. Из них многие давно на землю сели, как наши авары. Они и не кочуют почти, только стада гоняют. Им селяне оброк платят, как у франков. Знать болгарская давно уже в железе воюет, не хуже клибанариев наших. А когда эти… из-за Итиля к ним пришли, там уж очень тесно стало. Кыпчаки с востока и хазары с юга давят. А что насчет камнеметов… Так ведь шила ведь в мешке не утаишь, паренек. Бегут порой грамотные людишки к великому кагану. Даже кромешники, сказывают, бегут. Золотом он нужных людей с головы до ног засыпает. Все тяжелее и тяжелее стало набеги отбивать…

М-да, — подумалось мне. — До чего же знакомо звучит. И кто же здешний люд такому научил? Прибил бы гада…

— А чего болгарский каган мадьяр не побил? — спросил я.

— Две орды по силе почти равны, — пожал плечами солдат. — Так купцы говорят. Болгары победить могут, да только ослабеют до того, что потом кыпчаки-куманы их голыми руками заберут. Каган Крум мудр. Он за хана Арпада дочь выдал, и теперь у него такое войско, какого ни у кого нет. Даже у императора нашего, да живет он вечно.

А за что же он тогда дань берет? — подумал я. — Все равно ведь нападения не останавливаются. Или он делает это специально, чтобы сточить орду пришельцев о наши замки? Тогда он и впрямь мудр. А если мадьяры прорвут Лимес? Тогда болгарский каган вообще в полном шоколаде. Он тут же двинет войска и разорит мирные земли чудовищным по масштабам набегом. Неповоротливые легионы ему в этом не помеха.

Через несколько дней причина непонятной суеты стала разъясняться. Земляная куча росла вверх, а сотни понурых мужиков с корзинами не останавливались ни на минуту до самой темноты. Они шли бесконечной цепочкой, словно муравьи. Видимо, мадьяры рассыпались частой сетью и пригнали сюда всех, кого смогли наловить по дороге. Зерно забрали, молодых девок ссильничали, а детишек и тех из баб, кто после воинской ласки ходить может, отправят на восток. Там их погрузят на корабли и продадут купцам. В Итиле — огромный рабский рынок, куда тащит полон Новгородский князь Ростислав и каган Крум, а князьки черемисов, мадьяры и башкиры с кыпчаками от них не отстают. В Итиле поселились купцы-иудеи, которых мусульмане выжили из Персии, и они наладили свой бизнес на новой земле. Через них шли рабы, пряности, ковры и кони. Они с каждым годом все больше и больше становятся важнейшей частью экономики Болгарского каганата. Вот интересно, стоило ли гнать хазар за Кавказ, если все повторяется снова. Купцы есть купцы, им все едино: хоть хазары, хоть булгары, хоть черт лысый… Да и не только иудеи там окопались. Немало той торговлей живет болгар и словен из местных. Рабы всегда нужны.

— Да что за дерьмо там происходит? — услышал я озадаченный голос княжича Мазовшанского, который появился вдруг рядом со мной и теперь вглядывался вдаль. Говорил он негромко, скорее бурчал себе под нос, но я его услышал.

— Разрешите обратиться! Насыпь строят, пан майор, — доложил я командиру.

Он обход делал два раза в день самолично. Мог и ночью заявиться, чтобы караул проверить.

— С нее камни полетят, — продолжил рапортовать я, — или шары с огненным зельем. Делают так, чтобы наши баллисты добить не смогли. А может, как римляне при Масаде, подведут насыпь к стене вместо осадной башни. Но это навряд ли, уж очень долго. Думаю, все же камнемет поставят…

Командир посмотрел на меня с таким видом, словно кирпич из стены вдруг заговорил, а потом, матерясь про себя, развернулся на пятках и почти что побежал вниз. Видимо, он почему-то расстроился, потому что больше в тот день я его не видел. А еще вокруг насыпи начали возводить настоящий частокол. Хлипкий, но для своих целей вполне пригодный. Чего в Карпатах без счета — так это леса и камней, и я все больше убеждался в своей правоте. Мадьяры построят какой-нибудь особенно здоровый камнемет, а частокол нужен, чтобы не дать его сжечь при внезапной вылазке. М-да… умеет хан Аба воевать, не ожидал…

* * *

— Бам-м!

Камни летели уже пятый день. Разобранный требушет подвезли на волах, а потом собрали на насыпи, которую к тому времени подняли выше нашей стены. Пленных хорватов погнали собирать камни и тесать в нужный размер, а я теперь слушал, как дрожит стена, в которую бьют огромные булыжники. Дело было скверное. Телеграфная башня моргала каждую ночь, а офицеры наши ходили скучные и невеселые. Видимо, пятый Молниеносный, стоявший во Вроцлаве, сюда прийти на выручку так и не соизволит. А даже если и соизволит, то займет это не один день. Пятый давно уже укомплектован как положено, а не пешими воинами в легкой броне, которые гоняются за словенами по лесам. Эта махина собираться будет пару недель, а потом только сюда пойдет… Да нас тут перебьют быстрее, чем они из лагеря выступят.

— Бам-м!

Перезарядка у этого монстра занимает минут тридцать, ну может, чуть меньше. А потом прилетает камень весом в центнер, который при удачном попадании сносит пару зубцов… или убивает спешащего на пост Борана, которому до дембеля оставалось полгода… Или просто бьет в стену, которая уже держится на честном слове. Всем примерно понятно, где будет пролом, и мы, надрывая жилы, делаем баррикаду, перегораживающую крепость почти пополам.

— Я, когда жалование получу, поеду в соседнее село и напьюсь, — решительно сказал Дуб, который вздрагивал после каждого удара.

— И я с тобой, — хмуро вторил ему Ерш, худощавый паренек, которого привели откуда-то из земель бодричей. Был он беловолос и голубоглаз, а взгляд мог сделать до того жалобный, что его старушки по дороге называли внучком и совали краюху хлеба. И он раньше с Дубом не дружил.

— Что думаете, парни, продержимся? — дрогнувшим голосом спросил Гуня, который острословом в последние дни быть перестал.

— Хотелось бы, — ответил Янош, который все так же напоминал взъерошенного воробья, который зачем-то надел на голову шлем.

Больше никто ничего говорить не стал, и парни сидели смурные как никогда. Что там болтают про упоение битвой? Про то, как настоящие воины рвутся в бой и жаждут смочить клинки во вражеской крови? Нет, не знаем, это не про нас. Страшно всем до ужаса. У нас по пять дюжин стрел на каждого, арбалет и пехотный тесак длиной полтора локтя. На башке — широкополый шлем-капеллина, на плечах длинная простеганная куртка. Мы сидели у северной стены, куда били пореже, и просто ждали. Судя по времени, очередной камень вот-вот прилетит, а мы уже приспособились к этому несложному ритму и начали шкурой чувствовать следующий залп.

— Бам-м!

Немалый кусок стены рухнул вниз, развалив дом, в котором жил наш пан майор. Мелочь, а приятно. Только вот стена стала на четверть ниже, а это не приятно ни разу. И даже лишение привычных удобств нашего отца-командира никак настроение не улучшило. Развязка приближалась.

Черт! — я вскочил, ослепленный внезапной мыслью.

Надо к княжичу Мазовшанскому напрямую идти, невзирая на то, что ротный и взводный меня потом в клочья разорвут. А, плевать! Хуже не будет. Если стену пробьют, пять тысяч мадьяр нас на ленты распустят.

— Пан майор! Разрешите обратиться! — вытянулся я перед княжичем, который спешил осмотреть пролом в стене.

— Говори, — хмуро поглядел он на меня, понимая, что я рискую шкурой, обойдя взводного и ротного.

— Прошу разрешения поехать в соседнюю весь, привезти свежего покойника!

— Спятил, солдат? — майор так удивился, что даже по зубам мне не съездил. Хороший знак, надо продолжать.

— Никак нет! Здоров! — отрапортовал я. — Там оспа сейчас. Привезти тело умершего, на куски порубить, а те куски в лагерь мадьяр забросить. Можно тряпье от больных взять, но свежий труп всяко лучше для этой цели подойдет. Мор в лагере через дней восемь-десять случится, Христом богом клянусь! Они степняки, далеко друг от друга живут, у них в кочевьях оспа — нечастый гость.

Сказал, а сам выпятился на него преданным взглядом полнейшего придурка. А пан майор Мазовшанский, который уже занес было кулак, чтобы врезать по роже слабоумному мальчишке, вдруг опустил плечи, как будто придавленный осознанием моей безумной мысли. Он смотрел на меня остановившимся взглядом, в котором внезапно начали появляться проблески интереса. А за ним — удивление, непонимание и надежда. Все это в секунду промелькнуло на багровой физиономии командира, после чего он спросил.

— Как зовут?

— Воин Золотарев, второй взвод третьей роты! — гаркнул я.

— Возьмешь двоих из своего отделения, лошадь, телегу, и тащи эту падаль сюда, — сказал майор. — Сержанту своему доложись. Скажи, что я приказал.

Да-а… Вот интересно, почему инициатива в армии всегда наказуема исполнением предложенного? Зуб ставлю, трупы рубить и доставлять их к месту назначения тоже будет боец Золотарев. Или я вообще ничего не понимаю в людях.

* * *

Все-таки я чертовски здравомыслящ, ведь хватило же ума не похвалиться Дубу и Марку, что я сам это придумал, иначе мог бы не дожить до штурма. Свои раньше прибьют. А словене из соседней веси не прибили нас потому, что мы забрали какого-то деда, который уже отходил, и соврали, что отвезем к лекарю. Родовичи до того обессилили, что даже спорить никто не мог. Их там едва половина осталась, и от той половины треть в бреду горячечном лежит. Две рябых тетки, что раньше переболели, ходили за всей своей родней как сиделки. И слава богу, что хоть так вышло. Когда я сказал парням по дороге, что придется свежую могилу разрыть, Дуб внезапно позеленел и побежал в кусты, где долго и основательно освобождал брюхо от остатков скудного обеда. В общем, мы справились, а доставку биоматериала, как я и думал, пан майор поручил мне. Видимо, он решил проверить до конца, на самом ли деле я такой чокнутый, каким выгляжу, или ему это только показалось.

Ущелье, густо поросшее елью, лишь на взгляд степняка непроходимо. А для сержанта Зимобора оно знакомо как мамкина сиська. По крайней мере, когда нас выпустили в ночи из ворот, он уверенно повел меня вдоль стены и нырнул в густой подлесок, которым покрыты здешние склоны. Лагерь мадьяр раскинулся в тысяче шагов. К нам пришли парни опытные, они знают, насколько бьют баллисты, установленные на башнях. Не случайно они крутились около стен, нарываясь на выстрел. Наши, разозлившиеся от потока оскорблений, пальнули несколько раз для острастки и даже убили одного коня. В общем, мадьяры разведку провели качественно и теперь наслаждались покоем вне досягаемости наших стрел.

— Не топай как больная корова, тихо иди, — шепнул Зимобор. — Ногу ставь мягко, так, как будто каждый сучок обнять хочешь. Иначе весь лагерь перебудим и дело не сделаем. Только зазря в дерьме этом извозимся.

— Угу, — промычал я. Мне с опытным охотником нипочем не сравняться, но я буду старатьсяизо всех сил…

Та тысяча шагов, что отделяла крепость от лагеря мадьяр, показалась мне вечностью. Добирались мы туда по склону горы не меньше часа, и я проклял все на свете, особенно суму с крайне неаппетитной поклажей, которую тащил в руках.

— Дошли, — выдохнул Зимобор и замер, раздвинув ветви подлеска. — Ждем рассветного часа. Тогда сон самый крепкий.

Ползти по мокрой от росы траве — удовольствие весьма среднее, а когда тебе нужно тащить суму, набитую кусками мертвечины — так и вовсе. Тут, с этого края, всего один пост, да и то пожилой мадьяр клевал носом у костра. Сильное охранение только со стороны крепости стояло. Здесь, у опушки леса, нападения не ждали. Мы подползали к палаткам и всадникам, которые храпели на свежем воздухе, положив под голову седло или снятый с коня хурджун. Кстати, стреноженные кони паслись тут же, рядом с хозяевами, и они косились на нас неодобрительно, как на существ, не заслуживающих ни малейшего доверия. Через несколько минут мы раскидали все, сорвали и брезгливо отбросили рукавицы, и собрались было уйти тем же путем. Только не тут-то было. Какой-то конь всхрапнул, учуяв запах крови, и разбудил часового у костра.

— Ки ван отт? — поднял голову воин.

Не нужно быть титаном мысли, чтобы понять, что это он сейчас вежливо поинтересовался, какого хрена тут происходит и кто тут шляется, пока он доблестно несет службу на посту.

— Ки ван отт? — требовательно повторил воин и встал, вытащив саблю.

Мы замерли, пытаясь притвориться спящими, но ночь уже была серой, а не черной, и отличить двух словен от степняков сможет даже слепой. Тупо по запаху. Кочевники пахнут весьма специфически: смесью запаха лошадиного пота, костра и месяцами немытого тела. Негде им особенно мыться в своей степи.

— Ки мага? — спросил мадьяр, указав пальцем на меня. Понятно. Интересуется, кто я такой и что здесь забыл.

— Я раб великого хана Абы, — ответил я на языке степи, и у часового округлились глаза. Видимо, его удивило мое произношение, отставшее от местного на двести с лишним лет.

— Тут стоять! — сказал он на ломаном языке тюрок. — Руки показать! Нож на бок у тебя! Нож у раб нет! Эленсег! Эленсег! — заорал он как ненормальный и захрипел, когда из его груди показался острие ножа Зимобора.

— Бегом к лесу, малец! — крикнул он мне.

Таиться смысла уже не было. Мадьяры вокруг очумело крутили головами и искали врага, про которого орал часовой, а мы припустили что было сил. И если я, худой шестнадцатилетний мальчишка, бегал как степной тарпан, то кряжистый Зимобор, который разменял четвертый десяток, легкоатлетом не был точно. И до леса он не добежал два десятка шагов, поймав спиной сразу две стрелы. Я скрипнул зубами. Не повезло мужику, а ведь я даже толком понять не успел, что он за человек.

Как и ожидалось, мадьяры в лес не пошли. Кочевники лес не любят, они боятся его. А уж как словене бьются в еловой чаще, знают не понаслышке. Наступить можно на какого-нибудь волынянина или хорвата из местных, и не заметить. А поймать дротик, которым до этого заботливо поковырялись в конском навозе, и вовсе запросто. Костяной наконечник сломается в ране и будет выгнивать месяцами, а то и сведет хозяина в могилу, наградив столбняком. Выгнется дугой отважный батыр да выкрошит зубы в невыносимой муке. А потом хрустнет сломанная спина, и останется только помереть в жутких корчах. Нет, мадьяры в лес не пойдут. Они пойдут на крепость, и причем очень скоро. Я это вижу по деловитой суете, поднявшейся в лагере. Ведь только что еще один огромный валун ударил в стену, обвалив ее наполовину. Два-три удачных попадания осталось, а потом все. Мне пока нужно добраться до ворот. Меня там ждут…

Глава 6

— Бам-м!

Обстрел не прекращался ни днем, ни ночью, а сейчас был как раз день. Летело гуще, чаще и метче. Мадьяры неплохо пристрелялись и били в район воротной башни. План у них был прост как лом. Развалить участок стены, отбросить нас от ворот, открыть их и ворваться внутрь. Тогда нам точно конец. Зальют ливнем стрел и затопчут конскими копытами.

— Зимобор убит? — хмуро посмотрел на меня пан майор. — Дерьмово, хороший солдат был. Я с ним десять лет прослужил. И Боран убит… Получается, в твоем отделении одни сопляки остались. Другого к вам поставить? Так он вас увидит в первый раз… Не годится такое перед самым боем делать. Ну, это знать судьба твоя, парень. Ты вроде толковый, и яйца есть. Приказ подготовлю сегодня. Получишь погоны сержанта. Но с условием: если обосрешься, вышибу в два счета. Будешь снова свиней пасти. Понял, Золотарев?

— Так точно! — гаркнул я, не зная, радоваться мне, или строго наоборот. Наверное, буду радоваться.

— Ни хрена ты не понял, — вздохнул майор. — Тут тебе не сага скальда Хельги про Сигурда Ужаса Авар. Это граница, тут в чинах растут быстро, а гибнут еще быстрее. У меня в прошлом году один из солдат до взводного за лето дорос, да только башку свою сложил. А сержанты так и вовсе первыми гибнут. Они сопляков своим щитом прикрывают, потому что те бараны бессловесные, и в первом бою все как один в штаны гадят.

— Я гадить не буду, — спокойно посмотрел я на него.

— Ну-ну, — недоверчиво глянул он на меня. — Свободен, сержант. Поблажек не жди, спрошу, как со всех.

Мои новые погоны вызвали среди парней нездоровое оживление. Дуб смотрел испуганно, припоминая, как мутузил меня в спальне. Марк искренне радовался, как и Ерш. А вот Януш удивил. Лучший друг ходил хмурый и смотрел в сторону. Не знал, что он завистливый такой. Даже Гуня пошутил неудачно, а этот вообще ни слова не сказал.

Взводный, пан лейтенант Стунич, похлопал по плечу и даже произнес что-то ободряющее, из разряда: был щенком, утопить хотели, а выбрехался, вон какой кобель стал! Недоброжелательности я не почуял ни капли, что порадовало. Взводный мой простой вояка, и мыслит тоже просто. Заслужил — получи.

— Бам-м!

Рухнул еще кусок стены, и из лагеря мадьяр послышался торжествующий рев тысяч глоток. Недолго осталось…

* * *

Павеза. Еще одна штуковина, которую я притащил в этот мир. Ростовой щит, сколоченный из досок, с подпоркой сзади. За ним арбалетчик преспокойно перезаряжается, слушая бессильную музыку стрел, пытающихся пробить крепкое дерево. Меняется позиция, и павезу переносят за собой. Тяжелая штуковина, но как говорится: жить захочешь, еще не так раскорячишься. В общем, никто на ее вес пока не жаловался. Напротив, старались сделать пошире, и доски на нее взять потолще.

— Первое отделение, на позицию! — скомандовал взводный. — Второе, заряжай! Третьему приготовиться. Кто самовольно пальнет, без недельного жалования останется. Вы щеглы еще, вмиг все стрелы изведете.

Батальон окружил пролом баррикадой, да и ворота завалили всякой дрянью так, что не сразу разберешь. Взвод арбалетчиков — взвод щитоносцев — взвод арбалетчиков — взвод щитоносцев… Мы перекрываем весь фронт, и даже войдя в пролом, мадьяры кровью умоются. Их еще и сверху стрелки достанут. Те, что на стенах.

— Бей! — скомандовал взводный, и первые степняки, которые с воем ворвались в крепость, покатились вниз, нашпигованные стрелами.

— Второе отделение, не спать! — рявкнул пан лейтенант. — Золотарев, в такую тебя мать! Пни своих олухов!

Я поймал взглядом грудь степняка, который с саблей в руках перелез через кучу камней. Здоровый, с бычьей шеей, он смешно ковылял на кривых ногах. Только если он до меня доберется, ни разу не смешно будет. Вояка умелый, это по ухваткам видать.

— Бей! — услышал я, и мадьяр задохнулся и упал лицом вниз, неверяще схватив ладонью короткое, толстое древко, торчащее из груди. Рядом с ним упали еще трое. Неплохо для десяти выстрелов.

— Господи… господи… господи… — побелевшими губами шептал Марк, у которого смуглая кожа южанина стала пепельно-серой. — Смилуйся над нами, грешными! Не дай сгинуть…

Остальные парни выглядели получше, но торжественных стихов никто не читал. Все больше кусали губы и матерились про себя. Вот такое вот упоение боем. Впрочем, первый натиск закончился почти всухую. Мадьяры поняли, что сделали глупость, и откатились, оставив полсотни убитых.

— Лучники сейчас пойдут, — со знанием дела сплюнул на землю взводный. — Пощупали нас, больше дуром переть не будут.

Тут подошел ротный и заорал на нас.

— Чего встали? А ну, пошли стрелы вырезать! Вы думаете, они на деревьях растут? Сержантам каждую стрелу пересчитать! Если сломана — наконечник кузнецу сдать и новые стрелы получить. Не дай бог, у кого колчан неполный будет, шкуру спущу!

Мародерка на войне — святое дело. Так я стал обладателем стоптанных сапог без подошвы и каблуков, сшитых из мягкой кожи, блохастого остроконечного малахая (или как там эта шапка называется), поношенного халата из тонкого войлока и наборного пояса с серебряными бляхами. Судя по украшениям, убитый мной был парнем в авторитете, ведь узоры и бляхи заменяли кочевникам ордена и медали. Оружие порадовало больше. Неплохая сабля с рукоятью, отделанной серебром (не слишком богато, правда), кинжал и короткий панцирь, кольчуга-безрукавка из широких, плоских колец. Доспех этот недорогой и довольно легкий, он хорош только против сабельных ударов и дрянных степных стрел. Арбалетный болт в упор он не выдержал, и одно кольцо расклепалось, пропустив острие к самому сердцу. Я, воровато оглянувшись, кольчугу кое-как стащил, а стрелу вырезал. Поддену под стеганку, лишним не будет. Мои парни из отделения копошились шагах в тридцати, а Януш и вовсе сидел на корточках в кустах и давился рвотой. Первый бой, он такой. Посмотришь в глаза смерти и забудешь все, чему тебя восемь лет учили. А учили нас тому, что наша судьба — сдохнуть во славу императора. Что смерть — лучшая доля для воина. Мы так-то с этой мыслью свыклись почти, но оказалось, что не все свыклись, и не до конца…

— Я думал, в штаны наделаю, — честно признался Марк, когда мы сели под раскидистым вязом, который оставили здесь расти из каких-то непонятных соображений. Для красоты, наверное.

— Война, она такая, — философски сказал я и осекся.

Парни смотрели на меня как-то странно, с интересом и испугом, который читался на их лицах легко, словно в открытой книге. Воины, по большей части, люди незамутненные. Что на уме, то и на языке.

— Слушай, Стах, — нарушил молчание Ерш и косноязычно затараторил. — Мы чего-то не поймем. Тебя словно подменили. Был такой же, как все, а тут вона чего… На вылазку пошел, лычку на погон получил. И ведешь себя, будто воевал уже. Мадьяра своего обобрал вмиг, и стрелу вырезал так, словно привык стрелы из покойников вырезать. Януш обблевался, да и нас всех мутит. Мы есть не можем, а ты уже всю кашу смолотил, как будто все равно тебе. Ты когда успел научиться этому? Мы ж с тобой с первого курса… Не замечен ты был в таких делах.

— Война, она людей меняет, — ответил я с умным видом. — Кто-то для войны рожден, а кто-то, чтобы свиней пасти. А что до каши, то советую доесть. Мадьяры снова попрут, и пожрать нам, скорее всего, сегодня уже не доведется…

На этом наш содержательный разговор был закончен, и на башне раздалась барабанная дробь, выбивая сигнал к построению. Видимо, лагерь мадьяр снова зашевелился, а я вскочил и побежал к коменданту, которого увидел у пролома стены. Меня и так уже считают выскочкой и жополизом, а ротный уже предвкушает, как будет жрать меня с дерьмом, когда уйдут мадьяры, так чего теряться. Хуже уже не будет…

— Пан майор, разрешите обратиться! — рявкнул я, и тот посмотрел на меня с интересом, словно пытаясь понять, из какой адской дыры я вылез на его больную голову.

— Чего тебе, Золотарев? — недовольно проворчал он. — Только не говори, что еще что-то придумал.

— Так точно, придумал, — ответил я. — Сейчас мадьяры пойдут. Дозвольте после боя снова к лагерю пробраться. У меня одежда с убитого снята. Хочу хана Абу убить.

— Нет, все-таки себе нужно верить, — вздохнул майор. — Первое впечатление всегда самое правильное. Ты придурок, Золотарев. Как ты это сделать собрался?

— В кустах спрячусь, когда оспа их косить начнет, а потом проберусь в лагерь и прирежу, — ответил я, и комендант покрутил пальцем у виска.

— Тебе из лагеря не выйти, — покачал он головой.

— Зато хан умрет, — твердо ответил я.

— Да что с тобой не так? — пристально посмотрел на меня майор крошечными, глубоко утопленными глазками. — Я двадцать лет служу, и людей хорошо понимаю. Чего ты добиваешься, солдат? Айдар и золотую гривну получить хочешь?

— Так точно! — ответил я. — Хочу!

— Ее за всю историю Сотни всего восемь отроков получили, — спокойно сказал княжич. — И никто из них своей смертью не умер. Ни Кий отважный, ни последний из всех, Бранко Татёв двадцать лет назад. Я помню его, с моего курса паренек. Только я в первом взводе учился, а он в третьем. Он через два года после выпуска уже ротой командовал, и в атаку ее повел с палашом в руке. Тогда его и убили. Отчаянный парень был, сильный как вол и тупой как колода. Ты не такой, как он. Так в чем подвох, Золотарев?

— Славы хочу, — максимально честно ответил я. — И погоны лейтенантские. Не хочу мясом быть. Если погибать, то знатным человеком.

— Иди, парень, если решил, — сжал скулы майор. — Все одно, не сильно поможет нам твоя прошлая придумка. Я сам убитых мадьяр осмотрел. Из них третья часть рябых. Многих уже оспа не возьмет. Если получится хана убить и уцелеть, я сам тебе голову обрею. Я из Золотого рода, двенадцатое колено от Самослава Равноапостольного. Ни одна сволочь штабная против моего решения даже пикнуть не посмеет. Свободен! Взводному не забудь доложиться. Скажи, что я приказал…

Наш лейтенант, который строил парней для отражения очередной атаки, моему известию почти не удивился. Пожал плечами только.

— Жаль, думал, послужишь еще.

И он отвернулся, потеряв ко мне всякий интерес. Стрелки на стене защелкали тетивами, а конные мадьяры внизу засыпали их тучей стрел. Так степняки всегда делают. Трусят вдоль стены и не дают высунуть башку лучникам и арбалетчикам. Они нейтрализуют стрелков на стенах, и сюда ворвется новый отряд.

— Стук! Стук! — почти одновременно сработали баллисты на угловых башнях. Толку от них не так чтобы много, но, когда здоровенная стрела прошивает двух-трех человек за раз, это наводит наступающих на грустные мысли. Смять волну наступления этим нечего и думать.

— Хашар пустили! И мужики, и бабы идут! — заорали со стены, и мы насупились. Бить придется безоружных хорватов, за которыми спрячутся лучники. Стрелки проредят наш строй, а потом зайдут воины с копьями и саблями, и здесь станет совсем весело. А если мы не перебьем хорватов, они растащат завал у ворот, и тогда сюда ворвется конная орда. Как же их заставили пойти на верную смерть?

— Детей в лагере держат, — ответил взводный на незаданный мной вопрос. — И еще с парочки человек кожу содрали, чтобы остальные боялись. Бей их, парень, и не думай. Это не люди теперь, это враги. Они тебя порешат вмиг, не сомневайся даже.

— Не сомневаюсь, — выдохнул я.

— Пан взводный! — прищурившись, напомнил мне лейтенант, который нарушений субординации не терпел. — Не задирай нос, Золотарев, а то зазнался, как я погляжу.

Я не ответил, потому что из пролома показались первые ряды босоногих словен с плетеными из ивняка щитами.

— Бей! — раздалось неподалеку, и десяток мужиков и баб повалились с воплями, держась за раненые ноги. Впрочем, стрелы застревали и в лозе, так что задумка мадьяр оказалась вполне себе удачной. Лучники прятались за спинами родовичей, и теперь стрелы полетели уже в нас. Они застучали по дереву павез, и кое-какие из них пробирались между щитами, находя свою цель.

— О-ох! — Губа, парнишка из первого отделения, застыл на мгновение, разглядывая стрелу в своей груди, а потом упал навзничь, разметав руки. Непростая стрела прилетела, трехгранная. Ей наша стеганка нипочем.

— Сюда иди! Убьют, дурень! — я дернул к себе Гуню, который так и застыл с арбалетом на линии поражения. Он не мог оторвать глаз от мальчишки, с которым мы вместе росли. Тот смотрел на небо изумленным взглядом, который уже заволокла пелена смерти.

Перезарядка-залп-перезарядка-залп. Вокруг меня упало уже несколько человек, а хорваты все шли, выпучив глаза от ужаса. Видно, мадьяр позади себя они боялись куда больше, чем нас. Стрелы полетели до того густо, что щитоносцы, стоявшие рядом с нами, стали походить на ежей. А потом из-за спин уцелевших словен выплеснуло злую волну, ощетинившуюся копьями, кинжалами и саблями. Бедные воины шли с булавами, выточенными из крепкого дерева, богатые — с мечами, изукрашенными золотом. Только все это для нас стало неважно. Мы дали последний залп, а потом выхватили изогнутые тесаки, которые заменили в армии ножи-саксы. Мадьяры уже лезли через баррикаду, собранную из бревен, телег и всего что под руку попало. Тяжко придется. Пехотный тесак против сабли еще туда-сюда, только сильно короче будет. А если длинный меч или палаш, то не продержишься и минуты. Да и против копья все равно что ножик кухонный. Тесаком ведь почти никогда не бьются. Им дрова наколоть можно, деревце для волокуши свалить, или даже яму вырыть. Это же не сабля, и не длинный тонкий меч, входящий в моду у знати. Для тесака и движений особенных нет. Руби от души или тычь острием. И упокой, господи, твою душу, если у тебя щита нет. Нипочем против мечника не выстоять. А у нас как раз щитов нет. Мы же стрелки…

— Н-на! — заорал я, вскрыв горло первому, кто показался над баррикадой. Легковат тесак, конечно, но ничего. Я с саблей неплохо управлялся когда-то.

— А-а-а! — заорал Януш и ударил лезущего на него степняка прямо по башке, разрубив подбитую мехом шапку. Ему нищий бедолага какой-то достался. В степи любят шапки железными пластинами обшивать. Мадьяр завыл, но сделать ничего не мог, потому что кровь заливала глаза. И мой товарищ рубанул его по шее, выхватив копье из слабеющей руки. Тут дело полегче пошло. С копьем мы все работать обучены. И в строю, и поодиночке, и со щитом, и без. Копье — первейшее дело. Особенно длинная пика.

— Строй! Строй держи! — орал я своему отделению. — Не рассыпаться! На телегу не лезть! Копья берите у убитых! Пятеро вперед, держать косоглазых! Пятеро назад, из-за спины стрелами бейте!

— Ща… Стах! — орал Гуня, который натягивал арбалет «козьей ногой». — Ща я…

Он свалил какого-то знатного воина, вооруженного саблей и кинжалом, сильно похожим на испанскую дагу. Тонкий клинок в две ладони длиной и гарда в виде чаши, закрывающая кисть. Откуда такое оружие в степи? С имперца снял? Интересно, — подумал я. — Неужели наследие Кия дожило до этих дней? Кузнецу Лотару когда-то попался особенно удачный кусок индийской стали, необыкновенно упругой, и я приказал отковать сыну клинок, похожий на тяжелую шпагу. Отковали и кинжал с крестообразной рукоятью, и он, будучи феноменально талантливым фехтовальщиком, сам придумал немало финтов. Кий оружие любил куда больше, чем людей. Я несколько лет бился с ним, и немалому научился. Все же бойцом мой непутевый сынок был отменным. Куда лучшим, чем стал бы императором.

Я схватил дагу и трофейную саблю, и дело пошло куда веселее. Я метался по своему участку, кроша мадьяр с двух рук. Они не привыкли к такому бою и валились на землю как снопы, не ожидая подобной подлости. Принять удар на кисть левой руки, поймать на перекрестье, ответный выпад саблей. Готов! Ко мне подтянулись парни из первого и третьего отделений, выстроив копейный строй и ряд стрелков. Снова зажужжали арбалетные болты, а копейщики не подпускали врага к стрелкам. Мы били каждого, кто прорывался через баррикаду.

— Ты, демон! Со мной биться! — прорычал какой-то воин с золотой цепью на шее.

— Ну, иди сюда! — прохрипел я. В голове уже мутилось, грудь разрывала боль при каждом вдохе, а на лице засыхали капли чужой крови.

А ведь он хорош, — подумал я, когда грудь прочертил удар сабли.Мою стеганку прорезало насквозь, и раздался противный лязг железа. Панцирь принял на себя скользящий удар. Я отошел назад, и сабля чуть было не отсекла мне кончик носа. Мадьяр обидно захохотал, и схватил с земли чей-то щит. Они сами щитов не носили. У простых пастухов лишь войлочный халат, лук и палица, а знатные воины, такие как этот, носили чешуйчатый доспех и остроконечный шлем. Они бились саблями и копьями, которые держали двумя руками. Мастеров меча среди них немного, но топориком мадьяры владели великолепно. И именно с таким я чуть было не познакомился, когда он летел мне прямо в лицо. Я едва уклонился, но, разрывая от натуги жилы, прыгнул вперед и ударил врага кинжалом снизу вверх, под пластину чешуи.

— Ах ты пес! — на ломаном языке тюрок прошипел мадьяр. — Я тебе кишки выпустить!

А ведь я его достал. Он побледнел, схватился за бок и сделал шаг назад. А я ударом с оттяжкой отрубил ему левую ногу ниже колена, а потом добил ударом кинжала в шею.

Я выпрямился и осмотрелся вокруг, не понимая, что происходит. Меня все еще трясло, а глаза заливал кровавый туман. Я и не заметил, что мадьяр уже вытеснили за пределы крепости, и пятачок, на котором мы рубились, обступили воины моего батальона. И все они молчали, глядя на меня кто с удивлением, кто с восхищением, кто со страхом. Я был покрыт кровью до кончиков ресниц, а порубленная стеганка висела лоскутами и держалась на одном лишь поясе. На скуле и виске кровоточила рана, заливая щеку чем-то горячим, но я пока этого не замечал.

Майор Мазовшанский, который стоял с окровавленным палашом в руке, смотрел на меня оценивающе и, видимо, пытался понять, откуда паренек из «мяса» научился фехтовать как отпрыск знатной семьи. И мне его взгляд совершенно не понравился. Да и пошел он! Мне теперь что, для того чтобы кому понравиться, непременно нужно сдохнуть? Я не согласен… У меня на эту жизнь большие планы.

Глава 7

Сказать, что меня провожали из лагеря со слезами — это серьезно преувеличить. Никто не горевал даже из вежливости, а в глазах сослуживцев читалось явное облегчение. Меня теперь боялись, как домашнюю собачонку, которая внезапно оказалась волком. И вроде знакомая тварь, а ну как укусит… Парни помогли собрать добро с убитых мной мадьяр и сложили его в немалую кучу. Я выбрал из нее одежку поприличней, замыл от крови, заштопал, прожарил ее от насекомых и приготовился к вылазке. Ждать становилось все тяжелее, ведь камни полетели снова, и все попытки нашего майора поднять стену хоть на пару локтей провалились с треском. Двух отроков, из тех, кто разбирал завалы, поранило осколками камней после удара требушета, и с этой идеей распрощались. А я ждал…

Черной оспой заболевают дней через семь-десять после заражения, а через две недели больной мечется в бреду, покрытый крупной, словно горох, сыпью. Если эпидемия приходила куда-то впервые, то забирала от половины до двух третей населения. Если это был не первый ее визит, то существенно меньше. Понемногу люди вырабатывали устойчивость к этой заразе, но все равно, оспа убивала множество детей и стариков, а остальных уродовала так, что едва лишь один на сотню не имел ее отметин. Но не в империи, у нас-то с прививками полный порядок. Батюшки набирают паству даже в глухих весях, используя достижения научного прогресса. А язычники и поклонники прочих конфессий ходят рябые, как яйцо кукушки, вызывая у остальных лишь брезгливое недоумение.

Я снова лежал в кустах, в полусотне шагов от ближайшего костра мадьяр, и матерился про себя. Видимо, я плохо прожарил халат, и какая-то вошь все же умудрилась уцелеть, превращая мою засаду в сущий ад. Я боялся пошевелиться лишний раз и стоически терпел, когда эта тварь с упоением грызла мое новое тело. Я ждал, когда она переберется туда, где я попытаюсь ее придавить своим весом, но вошь была хитра и изо всех сил портила мне подвиг. Она либо очень хотела жить, либо играла на стороне мадьяр, тварь этакая. Вот интересно, если про меня сложат сагу, то там скажут, что я лежал в засаде и мечтал расчесать место укуса? Мечтал до стона, до боли, до полнейшего исступления. Черта с два такое напишут, потому что я черта с два об этом кому-нибудь скажу. Просто сдохну в этих кустах, заеденный ненасытной тварью размером со спичечную головку. Время шло, а я, изнуренный бессмысленной борьбой с насекомым, не имел ни единой мысли, как исполнить задуманное. Я лежал тут уже третий день, понемногу подъедая запас из хурджуна. У меня еще мех с водой был, но он уже подходил к концу. Меня ведь сюда не зимовать отправляли.

Оспа уже вовсю гуляла по лагерю мадьяр. Я слышал стоны и видел, как немногие из тех, кто стоял на ногах, бегали за водой и поили своих товарищей. Один костер — семь или восемь человек, это то, что называется десятком. Все эти люди — родня близкая или дальняя. Они знают друг друга всю жизнь, и ни за что не бросят своего в беде. Из восьми трое тяжелых, измученных лихоманкой, трое заболевших, но стоявших на ногах, и двое тех, кого хвороба не брала. Они либо имели особенно могучее здоровье, либо рябую рожу и иммунитет, с ней напрямую связанный. Второе было наиболее вероятно. Такова средняя температура по больнице, если уместно использовать этот каламбур.

Ханская юрта выделялась размерами и белым войлоком кошмы, которая ее покрывала, но самого хана я так и не увидел. Скорее всего, он тоже заболел, потому что к нему в шатер регулярно забегали какие-то личности в нелепых одеждах, с посохами и бубнами. Полог был открыт с двух сторон, ведь ночи стояли теплые, а лежать в затхлой духоте — развлечение не из приятных. Из-за решетки юрты раздавались удары бубна, и просвечивали языки пламени. Шаманы использовали проверенный веками способ борьбы со всем на свете — очищение огнем. И, судя по всему, получалось у них это скверно, потому что за все три дня хан из юрты так и не показался. Шаманы даже вышли на лужок за лагерем, повыли у костра, потанцевали, а потом перерезали горло трем визжащим от ужаса хорватским бабам. Великое небо смотрело на них сверху и хранило презрительное молчание. Наверное, трех баб ему было мало, а принести больше жертв шаманы оказались не готовы. Видимо, еще надеялись продать их в Итиле. Тем не менее, мою проблему это все никак не решало. Я даже близко не представлял, как мне прирезать этого чертового хана.

— Вот я дурак! — простонал я, пораженный внезапной мыслью в самое сердце. Надо было терпеть немыслимые муки столько времени, когда все так просто… Я плюнул от досады и пополз назад, в сторону крепости. Ведь там, в запасниках коменданта, наверняка лежали несколько глиняных гранат, наполненных огненной смесью. У него же баллисты есть, а значит, и шары по разнарядке должны быть! Я ведь сам ее составлял! Ими положено осадные башни обстреливать, которых тут в глаза никто не видел…

* * *

В этот раз я выбрал самый красивый кафтан и лучший пояс из всех. И даже саблю нацепил ту, что снял с последнего убитого. Она у него на редкость роскошная была. Подлесок привычно меня пропустил, и я оказался у лагеря меньше, чем через час, пробираясь по запутанным тропам в засеке. Моя душа пела, ведь я и не знал, что мне для счастья нужно так мало. Сейчас, когда проклятая вошь, наконец, сдохла в пламени костра, я как будто обрел крылья.

Охранение на отшибе мадьяры несли из рук вон плохо. Да и кому его нести, когда одни в горячке лежат, а другие их водой поят. И поэтому, когда я показался из темноты, многозначительно теребя завязку штанов, на меня лишь бросили косой взгляд и отвернулись. В глазах этих людей я был счастливчиком, ведь у меня всего лишь понос, верный спутник любого похода. Я двинулся прямо к ханскому шатру, присмотрев оседланную лошадку, которая паслась шагах в двадцати от него, привязанная к колышку. Подойдя сбоку, чтобы не попасть в поле зрения нукера, клюющего носом на посту, я достал из сумы на боку глиняный шар, подпалил пропитанный серой фитиль и бросил прямо под ноги спящего воина. Нукер, визжа от ужаса и боли, заметался, пытаясь сбить огонь, а я вошел в шатер и в неверном свете очага увидел могучего мужика с длинными косами, который бредил, обливаясь потом. Его лицо сейчас бы мать родная не узнала, до того оно было обезображено сплошным бугристым ковром гноящихся пузырьков.

— Ну, господи благослови! — острый клинок свистнул и утонул в подстилке ханского ложа, а я схватил золотое ожерелье, надел его на себя и выскочил вон. Навстречу мне уже неслись мадьяры, которые орали что-то и трясли саблями. Пришлось бросить им под ноги еще два шара, и пока они разбегались с воплями, я вскочил на лошадку и поскакал в сторону крепости. До постов охранения три сотни шагов, есть шанс проскочить, пока они сообразят, что здесь произошло. Редкостный по своему идиотизму план, учитывая, что позади полыхала ханская юрта, а я орал на незнакомом мне языке.

— Эленсег! Эленсег!

Почему-то в тот момент мне не пришло в голову ничего умнее, но, как оказалось, такой путь отступления куда лучше, чем попытаться сделать вид, что я шел, шел и немножко заблудился. Любой всадник задастся вопросом, а кто этот незнакомый парень, который уходит прочь от горящей ханской юрты, в то время как все остальные бегут к ней. А давайте-ка поговорим с ним и спросим, из какого он рода, и как зовут его почтенного отца и братьев. И где их костер. В общем, я решил пойти на прорыв.

Лагерь просыпался, и мадьяры хватались за оружие. Тех долей секунд, за которые я пролетал мимо, не хватало им, чтобы осмыслить ситуацию. И пока они искали врага, я уже доскакал до поста, где воины оказались потолковей. Они уже целились из луков, а я зажмурился и направил коня прямо на них. Зачем зажмурился? Наверное, я посчитал в тот момент, что так меня точно не заметят. Не признаваться же самому себе, что испугался до ужаса. Если собьют на землю, мне из лагеря ни за что не уйти. И тогда смерть от честного железа покажется несбыточной мечтой. Будут пытать две недели кряду, а потом разорвут конями. Впрочем, я испугался еще раз, когда бросил коня у крепости и залез внутрь через пролом. Мой малахай унесло стрелой, а еще две застряли в войлоке кафтана, так и не пробив панциря. М-да… стреляли мадьяры отменно, хоть сейчас в Сотню на зачет. Как там у католиков в десятом веке молитва звучала? Избавь нас, господи, от безумия норманнского и от венгерской стрелы! Да, что-то вроде этого.

— Золотарев! — услышал я недовольный голос пана майора. — Тебе раньше говорили, что ты больной на всю башку?

— Никак нет!

Я ответил абсолютно честно. Не было до сих пор настолько отважных, чтобы мне такое в лицо сказать.

— Вы первый, пан майор!

— Ты зачем голову Абы сюда притащил? — с мученическим видом спросил комендант. — Я тебе и так верю, на тебе же ожерелье ценой в два моих годовых жалования. И юрта ханская полыхает как факел.

И то правда, — подумал я, с удивлением разглядывая отрубленную голову, которую держал в левой руке, намотав на ладонь смоляные косы. — На хрена я ее притащил? Но не признаваться же, что я этого даже не заметил. Я ведь эпический подвиг совершил, девятый за всю историю Сотни.

— Чашу из нее сделаю, пан майор! — бодро гаркнул я. — По степному обычаю! Окажу честь достойному врагу!

— Как есть на голову скорбный! — вздохнул майор и добавил. — Хочешь себе чашу, делай чашу. Ты в своем праве, если пить не из чего. А башку я тебе завтра побрею, перед всем строем. Погоны только подождать придется. Я сначала рапорт в округ подать должен. Пара недель, не больше. Примешь свой взвод. Стунич, лейтенант твой, от ран ночью помер.

* * *

Следующие недели пролетели словно в пьяном угаре, за исключением того, что я не выпил ни капли. Рану на морде мне зашили, и она уже почти перестала болеть. Это у воина обычное дело. Другим повезло куда меньше. Батальон потерял пятьдесят человек, в основном новиков из пополнения. Из офицеров погибли трое взводных и один ротный. Еще сотня была ранена, а остальные превратились в стройбат, ударными темпами латая кусок обрушившейся стены. Ее поднять надо хотя бы на пять локтей, пока из округа каменщиков не привезут. И да, Пятый молниеносный так к нам на выручку и не явился. Пан майор доложил телеграфом, что вверенный ему личный состав одержал блестящую победу, а потому гвардия ушла на юг. Там мадьяры прорвали перевал, который и сейчас с моей подачи называется Раховским, и теперь пять тысяч всадников, впервые за сотни лет, грабили и жгли имперские селения. Это была настоящая катастрофа. Всадники уйдут, отягощенные добычей, и даже не станут принимать бой. Зачем им это? Они пришли грабить, а не умирать. Но любой мальчишка, сбривший после первого боя жидкий пушок на подбородке, понимал: они вернутся снова, и вернутся всей силой. Несокрушимый Лимес прорван в одном из своих звеньев, а значит, будет прорван и в других. И тогда на беззащитные земли империи хлынет неисчислимая орда, которая опустошит их так, как это сделал когда-то великий Аттила.

От нашей крепости мадьяры вскоре ушли, а в миле от нее выросло два кургана. Один ханский, а второй побольше. Там лежали остальные те, кого унесла болезнь и война. Пленных хорватов, которые этот курган насыпали, перебили как скот, принеся в жертву Богу Неба, а потом всадники ушли. Они даже полон не стали забирать, посчитав это плохим знаком. Боги были неблагосклонны к ним в этом походе, а потому их нужно умилостивить. Вот они и умилостивили их, как умели… Сотни душ рабов будут служить на том свете хану и его воинам. Никому из нас даже в голову не пришло их преследовать, потому что в седло село больше трех тысяч всадников, из которых тысяча была вполне себе боеспособна. В чистом поле они от нас мокрого места не оставят. Дураков нет.

Штопанная форма с новенькими погонами, куцый айдар на обгоревшей от августовского солнца башке, ханская гривна на шее и слава дикого отморозка сделали свое черное дело. Я остался совершенно один, и даже ребята из моего отделения смотрели на меня теперь, как кролик на удава, стучали кулаком в грудь и, выпучив глаза, уносились выполнять любой приказ со скоростью призового жеребца. Никто из них со мной больше не разговаривал, только односложно отвечали на вопросы. Все, даже Янош…

А вот господа офицеры не спешили брать меня в свою компанию. Они хоть и из бедных, но вполне почтенных семей. И они законные сыновья своих отцов, в отличие от меня, носителя позорной фамилии. Я был им не ровня. Мой ротный и вовсе смотрел на меня с опаской, как на бешеную собаку. С одной стороны, я выскочка, которого надо гнобить изо всех сил, а с другой — талисман батальона и герой, о котором непременно столичные «Известия» напишут. Аккурат внизу страницы, между объявлением о продаже стельной коровы и заказной статьей о партии китайского чая, расписывающей целебные свойства этого незнакомого публике напитка. Как же чая хочется! Кто бы знал!

Внутри меня крепло убеждение, что вот-вот должно что-то произойти. Лето заканчивалось, улетая вместе с жухлой листвой, и господа нобили из первого взвода уже выкупили мой контракт. Я не смог их порадовать и не сдох, как подобает настоящему герою, а значит, скоро стоит ждать гостей. Ведь пышнотелая купчиха из Святославля Египетского, мечта любого солдата, уже ждала меня, насквозь промочив подушку слезами нетерпения. В общем, предчувствие меня не обмануло.

В тот день кавалькада из десятка всадников самого неприятного вида остановилась около западных ворот крепости, и один из них начал требовательно стучать рукоятью плети. Они мчали изо всех сил, и бока коней, покрытых хлопьями пены, ходили в хриплом дыхании. Дуб, который стоял в карауле, лениво посмотрел на них с башни и послал за мной. А я, как командир взвода, на котором сегодня висела караульная служба, услышал прелюбопытный разговор.

— Открывай, босяк! У меня приказ!

— Чегой-то я босяк? — обиделся Дуб, который, как и любой простолюдин, получивший свою толику власти, намеревался использовать ее по максимуму. Это в бытность мою советским гражданином называлось синдромом вахтера.

— Я воин его царственности императора при исполнении. Я за государей наших кровь проливал, и свои права знаю.

— Какие такие права? — человек внизу, судя по замашкам, высокопоставленный слуга кого-то из больших бояр, даже рот раскрыл от такой наглости.

— А такие права, — рассудительно ответил ему Дуб. — Я часовой на посту, и открыть тебе не могу, потому как пост брошу. На лице у тебя не написано, что ты человек приличный, а значит я, согласно уставу караульной службы, позову командира, а ты пока ждать будешь.

— А если он до ночи не придет? — начал закипать гость, который такого обращения, видимо, еще не встречал.

— Тогда ты будешь тут до ночи стоять, — философски ответил Дуб. — У меня приказ. Отсюда только что мадьяр выбили. Без приказа в крепость не пущу.

— Я дьяк Приказа большого Дворца! — заревел человек за воротами. — Я с тебя шкуру спущу!

— А я сейчас пристрелю тебя, и делу конец, — хладнокровно ответил Дуб. — Имею полное право. Устав караульной службы, параграф пять. Угроза личному составу при исполнении оным службы в охранении должна пересекаться незамедлительно, ибо…

— Да заткнись ты! — рявкнул дьяк, и Дуб благоразумно замолчал. Пошутили и хватит. Дьяк — величина не чета даже нашему майору. — Да где лейтенант твой?

— Не могу знать! — ответил Дуб и искоса посмотрел на меня. Впускать или нет, был написан вопрос на его лице. Я поднял большой палец в знак того, что оценил всю глубину его юмора, и открыл окошко в воротах.

— Слушаю вас, почтенные!

— Дьяк Приказа большого дворца Михайлов, — зло посмотрел на меня статный мужчина лет сорока с окладистой бородой, в пропыленном кафтане из переливчато-серой парчи и в сапогах из тонкого сафьяна. — К майору Мазовшанскому с письмом от большого боярина Любимова.

— Проходите, — кивнул я, — а ваши спутники останутся здесь. Не положено.

— С ума уже посходила солдатня! — прошипел дьяк и посмотрел на меня, как на кусок дерьма. — Распоясались вконец! Веди, лейтенант. Кстати, ты солдата Золотарева знаешь?

Внезапно взгляд его изменился, видимо, такая оригинальная прическа и украшенная самоцветами золотая гривна, висящая на цыплячьей шее юного лейтенанта, встречались ему нечасто.

— Тут такого нет, — решительно ответил я, радуясь, что впустил только его одного. От десятка мне точно не отбиться. За мной очень серьезных ребят прислали. Мне, чтобы это понять, мимолетного взгляда хватило.

— Как нет? — дьяк остановился, превратившись в роскошно одетый столп. — А куда же он делся? Погиб?

— Лейтенант Золотарев есть, — спокойно ответил я. — А солдата нет. Он повышение получил.

— Это ты, что ли? — выпучил глаза дьяк. — Собирайся, парень, со мной поедешь.

— Пан майор вон там сидит, — показал я на уцелевший домик покойного командира первой роты. — Он мне скажет, собираться или нет.

Благоразумие — это та моя черта, которой я заслуженно горжусь. Именно оно увело меня подальше от начальства и посоветовало проверить караулы на восточной стене. Пусть большие руководители пообщаются между собой и выяснят отношения. А я приду к шапочному разбору, ведь, как ни крути, майора я подставил, не рассказав ему о своих жизненных неурядицах. Их разговор длился недолго, и ординарец прибежал за мной уже минут через десять, требуя на ковер.

— Твой контракт выкуплен, Золотарев, — хмуро смотрел на меня отец командир. — Почтенный пан Михайлов имеет желание забрать тебя с собой, потому как у него приказ от самого Большого боярина Любимова.

Он уставился не меня вопросительно, ожидая ответа, а я призадумался. Майор высказался очень обтекаемо. Что это значит? Что я могу выскочить из этой карусели? Ведь, в конце концов, кто вообще обещал, что купчишка, взявший фамилию жены, проживет больше года? Он ведь теперь никому интересен не будет, полностью исчезнув из всех дворцовых раскладов. Я посмотрел командиру в глаза и чуть-чуть покачал головой. И он едва заметно усмехнулся, сохраняя самое почтительное выражение лица. Дьяк Приказа Большого дворца мог раздавить майора из захудалых княжичей и при этом не сильно напрячься. Ему для этого даже своему боярину жаловаться не нужно. Щелкнет пальцами, и окажешься в отставке без пенсии. Замордуют проверками так, что сам уйдешь, не выслужив срок.

— Что размечтался, Золотарев? — рявкнул вдруг он. — Приказ на тебя уже получен, звание присвоено. Черта с два ты у меня со службы уйдешь!

— Да что вы говорите такое? — растерялся дьяк. — Его контракт оплачен!

— Это солдатский контракт оплачен, — с видом невероятного сожаления ответил майор. — А Золотарев у нас лейтенант. Его в досрочную отставку только сам маршал отправить может. А для этого Золотарев прошение написать должен. Думаю, через полгодика, пан Михайлов, его удовлетворят. Ну это если вы поспособствуете. Сами понимаете, война идет, офицеры нужны…

— Пиши прошение! — решительно посмотрел на меня дьяк. — Я даже уезжать отсюда не буду. Через две недели оно в Братиславе будет, и сюда весть телеграфом придет.

— Не буду я ничего писать! — ответил я с каменным лицом. — Война идет! В такое время никак нельзя службу бросить! Я государям нашим присягу давал! В годину тяжелейших испытаний для империи нельзя в отставку уходить! Встанем грудью, все как один! Умрем с честью на боевом посту!

— Ты спятил, парень? — дьяк покрылся багровыми пятнами, и на лице его появилась растерянность. — Собирайся!

— Вы поаккуратней будьте, почтенный, — наслаждаясь каждой секундой бесплатного зрелища, сказал майор. — Лейтенант не зря с золотой гривной на шее ходит. У него мозги малость набекрень. Он давеча два десятка мадьяр зарубил, а хану Абе и вовсе голову отрезал. Он теперь даже по отчеству может прозываться, как законный сын своего отца. Эдикт «О звании офицера римского войска преславнейшего», принятый в царствовании императора Александра, раздел номер… Кстати, Золотарев, а какое у тебя отчество?

— Да кто про этот эдикт помнит? — растерялся дьяк. — Ему ведь двести лет! Я о нем вообще в первый раз слышу. Их же сколько было…

— Но ведь его и не отменял никто, — сожалеюще развел руками майор. — В Римской империи законы вечны, пан Михайлов. Вам ли, вельможе, об этом не знать…

— Проваливай, — громко и отчетливо сказал я дьяку. — Передай тем, кто тебя послал: пусть дураков в другом месте поищут. А когда я в Братиславе появлюсь, первым делом спрошу у деда, на каком таком основании меня хотели в Египет выслать.

— Что? — дьяк ловил воздух ртом и медленно бледнел.

— Вали отсюда, говнюк, — сказал я, — иначе по частям домой поедешь. Ну?

Теперь уже побледнел майор. Он постарел и осунулся, а задор в его глазах уступил место глухой тоске. Я ведь только что одной фразой спустил его жизнь в выгребную яму. Впрочем, это совсем не факт, ведь я теперь понял, почему Стах так отчаянно хотел заработать свою гривну. В этом случае он, совершив подвиг, становился законным сыном великого князя Остромира. Искупал, так сказать, кровью, нелепую ошибку судьбы. Здесь с такими вещами не шутили. Если ты удачлив, значит, угоден всем богам, и старым, и новым. Это значит, ты достойный человек, и надо держаться рядом с тобой, чтобы получить часть твоей удачи. Такая вера прочно въелась в плоть и кровь людей Средневековья и даже перешла в протестантизм. В нем человек богатый считается отмеченным самим господом, а неудачник — клеймо прокаженного. Брак с купчихой поставит крест на всей моей жизни, превращая из будущего небожителя в небедного, но простолюдина. Так библейский Исав продал свое первородство за миску чечевицы…

— Ты пожалеешь, — только и смог сказать дьяк, а я вытащил кинжал и прижал его к холеному горлу, прямо к тому месту, где испуганно прыгал кадык.

— Скажи как должно, — ответил я, расшифровав, наконец, до конца всю несложную интригу.

— Вы еще пожалеете об этом, ваша светлость, — испуганно пискнул дьяк и бросился к выходу.

— Во что ты меня втравил, парень? — только и смог сказать майор. — И кто твой отец? Только не говори, что кто-то из великих князей, иначе я пойду в одиночку штурмовать Галич. Я же сам тебе башку побрил и офицерское звание присвоил. Мне ведь теперь десять лет в соляной шахте за счастье покажутся.

— Пан майор! — в комнату ввалился перепуганный ординарец. — Взвод орденских егерей у ворот. У них приказ князя-епископа…

— Это за мной, — сожалеюще развел я руками. — Теперь в следующий раз все расскажу. Этих послать точно не получится.

Глава 8

Сутки спустя я уже был в двадцати милях от Торуньского перевала и сидел в бане у старосты, который, икая с перепугу, угощал дорогих гостей в каракулевых папахах с волчьими головами. Все-таки мода в Раннем Средневековье отсутствует как явление природы. Тут носят то, что есть, и я не удивлюсь, если императоры до сих пор таскают свои далматики, украшенные положенным числом пурпурных и золотых полос. Вот и папахи у егерей почти те же, только волчья голова вписана в какой-то странной формы крест. Значит, получилось все у моих потомков, и Тайный приказ стал Орденом, где верность долгу почитается на религиозном уровне. Только вот Марию, которая проделала огромную работу по становлению этого самого Ордена, отодвинули в сторону, а вместо нее назначили Ванду, которая непонятно как отличилась. Или это, напротив, Машка проштрафилась? Даст бог, разберусь, тем более что меня вроде бы убивать никто не собирается. Скорее наоборот, судя по наличию арьергарда и авангарда, меня охраняют, опасаясь стрелы из кустов. По крайней мере, взводный вежливо поинтересовался, есть ли у меня доспех, а когда я показал ему снятую с мадьяра пластинчатую красоту, остался доволен и посоветовал надеть. А то, мол, неспокойно на дорогах, степняков еще не выбили за Карпаты. А взгляд у самого до того невинный, что я почти что ему поверил.

В общем, попрощался я со своим батальоном и поскакал на запад, непонятно к кому и непонятно зачем. Лейтенант егерей на мои вопросы не отвечал, оправдываясь незнанием, и похоже, он не врал. Обычный ведь служака. Ему приказали человека доставить, и он доставит.

А вот банька была хороша, да еще и с веничком березовым, как им Я равноапостольный заповедал. И квасок с изюмом после парной… Какой квасок! Пиво! Почти что настоящее пиво! Мутноватое, густое, но это точно оно. Наверное, с дрожжами у них пока не очень получается, поэтому варят что-то незнакомое, но вполне себе хмельное, и случаю соответствующее. Староста лично бочонок прикатил и вскрыл при нас. Отличная штука! А то, что вкус непривычный, неважно. Какие наши годы!

— Как живется-то почтенный? — спросил я, когда остался в предбаннике один.

Староста испуганно оглянулся, выискивая поблизости егерей, и заученно пробарабанил.

— Все хорошо, ваша милость, дай господь бесконечных лет жизни нашим государям. Процветаем.

— Ты чего, отец? — я даже поперхнулся. — Я не егерь. Армейский я, из сирот выслужился.

— А чего тогда спрашиваешь? — зло посмотрел на меня староста. — Сам не знаешь, что ли? С артельщиков третью шкуру дерут. При императоре Святославе, говорят, десятину платили, а теперь четверть забирают! Да еще и подьячий из Брячиславля мзду требует… И на жатки цену опять подняли с косами… И на железо… А мимо мануфактуры государевой купить не моги! И вроде больше зерна растим, а дорожает все на глазах просто! И постоями воинскими разорили уже. А уж соль… Тьфу!

И он вышел из бани, от души хлопнув дверью. А ведь старосты зажиточными людьми всегда были. Странно…

Деревенька на пятнадцать дворов выглядела довольно уныло. Покосившиеся избы из почерневшего бревна, крытые соломой, риги и овины, куда легло после урожая зерно, да общий коровник, откуда доносилось одинокое мычание. Во дворах клевали травку немногочисленные куры и гуси, а вдалеке паслось стадо баранов голов на тридцать. Если и бедствовали здесь, то я видел и похуже. На десяток дворов пара коров и тридцать баранов… Немного, конечно. Здешних селян обстригают тщательно и со знанием дела, не давая ни подохнуть с голоду, ни сильно разжиреть. Впрочем, как я знал точно, налог в четверть от урожая — это лишь вершина айсберга. Кроме этого было множество неоплачиваемых повинностей, вроде того же постоя. Крестьяне давали лошадей, возили дрова начальству, содержали церковь и священника, чистили берега судоходных рек, чинили дороги… А еще они закупали по монопольным ценам соль, лошадей и инвентарь, прямо как я и завещал. И все это выливалось в суммы, куда большие, чем подать. М-да… Ну хоть не продают крестьян поштучно, разлучая семьи. У франков, говорят, уже к тому идет все. Там крепостное право достигнет пика веку к десятому, а лет через триста, когда потребуются рабочие руки в растущих городах, оно начнет понемногу отмирать. Здесь же в город отсылают установленное число парней и девок, и называется эта людская подать — лимит. А новые горожане — лимита. Вот черт! Это тоже я придумал. И ведь столько лет работает.

Плохо, скажете? Негуманно? Ну, провалитесь в прошлое и попробуйте сами. Не представительскую же демократию строить в Раннем Средневековье, среди людей, позавчера вылезших из леса. Тут ведь за государство почитается только Римская империя, и отказ от старых традиций порицается обществом на всех его этажах. А добавьте к этому полное отсутствие современной логики, магическое сознание населения и нулевую ценность человеческой жизни, как тут же сложится полная картина. На руинах родового строя вырос какой-то гибрид государственного феодализма по типу Древнего Египта и полугосударственного капитализма. Он никому не нравится, но продолжает жить, поскрипывая, пока прогресс или внешняя опасность не заставят изменить его на что-то иное. В Европе это сделал зарождающийся капитализм и пороховая революция в придачу. Порох уравнял на поле боя вчерашнего крестьянина и рыцаря, которого с трех лет учили убивать людей холодным оружием. Дворяне стали не нужны и превратились в офицеров и чиновников, как в Германии. Или в беспринципных торгашей, как в Англии… Или в бесполезных паразитов, как в Российской империи…

— Боярин! Боярин! — от грустных мыслей меня отвлекла крестьянская молодуха лет шестнадцати, которая теребила меня за рукав. — Потешиться после баньки? А? Гривенник возьму всего!

Приятная такая девчонка, крепенькая, пышная в нужных местах. Улыбается белозубо. Сама чернявая, с нежной, чистой кожей, видно, кровь римлян из Дакии сказывается. Их много в эти земли переселили. Хорошенькая до того, аж в груди защемило что-то. Или показалось мне по молодому делу… Она же замужем, скорее всего…

— Да не надо мне, — отчего-то я смутился, как мальчишка. Может быть, потому, что я и был мальчишкой? Вон как кровь в лицо бросилась.

— А ты красивый, — сказала вдруг она, погладила меня по щеке и погрустнела. — Шрам только. Мне вот без мужика совсем тоскливо. Мой-то по весне от лихоманки сгорел. Не надо денег, пойдем так. Тут сеновал недалеко. Свекор прибьет, конечно, если узнает, да и пусть… И так как рабыня на него горбачусь.

Красивый? Я? Да я даже не знаю толком, как выгляжу. Отражение в ведре с водой не в счет. Зеркала по-прежнему невероятно дороги, они делаются на казенной мануфактуре в Братиславе. А небольшой городок на острове Мурано, где попробовали изготовить что-то подобное, десант морской пехоты чуть не стер с лица земли. Я это на базаре слышал. А может, я в маму удался? Не зря ведь на нее великий князь запал, и меня законным сыном объявить решил. В общем, пошел я с девчонкой на сеновал, и ни капли не пожалел. И четвертак потом не пожалел, не то что гривенник. Все-таки у молодости есть свои преимущества, искупающие недостаток денег.

* * *

В Братиславе мы оказались через пару недель. Егеря шли ходко, без особенных задержек, как будто скоропортящийся товар везли. Посады, Новый город и Белый город мы проскочили рысью, так, что даже почтенная публика, в последнем проживающая, испуганно прижималась к стенам и провожала нашу кавалькаду задумчивым взглядом.

А тут многое изменилось. Старых домов на главной улице осталось немного, их по большей части сломали, объединив по два, и по три владения. Новые строения домами назвать не поворачивался язык. Скорее, это были дворцы, не уступающие по размеру тому, в котором я жил раньше. А вот украшены они были куда богаче. Видимо, проблем с деньгами у их хозяев не наблюдалось. Площади и скверы, разбитые при мне, остались на месте, лишь кое-где поставили памятники из бронзы и мрамора. Интересно, кому эти памятники. Надписей на них я не разглядел, а опознать в лицо тех, кто родился после моей смерти нечего и думать. Фонтан! Тут есть фонтан! Неужели смогли воду поднять на гору? Но как? Наверное, колесом, больше и нечем. Или все же акведук провели, как я мечтал когда-то?

Если выехали на улицу Большую, значит, мы прямиком направляемся в… Да, сердце не обмануло, мы скакали прямо в цитадель. Взводный егерей поднял руку в приветствии, и хорутанин отворил створку. Жидковат что-то стражник. Неужели нормативы для дворцовой гвардии отменили? И брони не носит. Напротив, несет караул в каких-то нелепых рейтузах, цветной куртке и в берете со страусиным пером. А вместо копья — нечто, похожее на алебарду, если к этому оружию применимо слово «изящный». Да, алебарда дворцового гвардейца была скорее изящной, чем смертоносной, а это значит, что на жизнь императора и цезаря покушались так давно, что охрана стала чисто символической. Интересно, это хорошо или плохо? Будем разбираться…

Дворец… Большую часть цитадели занимал дворец. И он оказался такого размера, что мой старый служил теперь лишь пристройкой к нему, скромным флигелем. Архитектура за прошедшие столетия поменялась несильно. Все тот же камень, переложенный полосами кирпича, арочные окна и массивная колоннада у входа. Так строят уже лет пятьсот, и нет причин что-то менять. Стиль «Поздняя империя», когда ушли в небытие резные коринфские капители, а в моду вошла основательность и суровая надежность. Только вот обычные стекла заменили на витражи, что выглядит довольно аляповато. Рисунка особенного нет, просто разноцветные беспорядочные брызги, заделанные в переплет. Жлобство, на мой взгляд… Мы проходим мимо парадных дверей. Куда же меня ведут? Да ладно? В мой старый дворец?

* * *

Смиренный инок, князь-епископ Яромир II разглядывал невысокого жилистого парня с куцым хвостом на бритой голове и невероятно роскошной гривной на тощей шее. Мальчишка носил застиранную рубаху лимитанта с новенькими лейтенантскими погонами, пояс с серебряными бляхами, явно снятый с какого-то степняка, и мягкие сапоги кочевника. Вида он был самого затрапезного, такого, что пригласи его на бал, это станет событием года. В плохом смысле. Ведь офицеры гвардейских легионов всегда одеты с иголочки, и они разбивают женские сердца с умением, достойным применения куда лучшего. Ей-богу, лучше бы на коне копьем так умело работали, как в чужой спальне, и совершенно другим орудием. Тут князь-епископ поморщился. Гвардейские легионы теперь лишь тень от того, что было во времена Александра и Мечислава. Офицеры месяцами не бывают в части, отдыхая в собственных имениях. Лет за пять после Сотни многие из них прочно забывают военную науку ввиду полнейшей ненадобности. Большой войны не было почти сто лет, а мелкие пограничные стычки отражают части лимитантов. Точнее, отражали… Падение замка на Раховском перевале — сущий кошмар, который еще аукнется империи большой кровью. Уж это князь-епископ понимал как никто другой, ведь он по совместительству являлся и главой Ордена кроткой святой Ванды-миротворицы, да славится ее имя в веках.

Мальчишка оглядывался по сторонам с жадным интересом, чем удивил князя-епископа несказанно. А что тут рассматривать? Это кабинет, в котором работал еще император Само, и тут почти ничего не изменилось. Тронуть здесь что-либо считали кощунством все князья-епископы, начиная с Берислава I. Тут было предельно аскетично, не то что в главном дворце. Епископ не чуял в пареньке страха, хотя и сам теперь понимал, что ждал его напрасно. Этот мальчишка, который заразил оспой мадьярский чамбул, зарубил в схватке два десятка воинов, а потом отрезал голову их хану, имеет с собственным страхом какие-то отдельные отношения. Ни бога, ни черта он не боится. Истинный сын покойного Остромира, упокой господи его душу…

— Ваше блаженство! — мальчишка с достоинством поклонился, и князь-епископ отметил, что поклон этот он отдал почти как равный. Вот ведь наглый засранец!

— Садись, Станислав, — произнес Яромир II, — разговор будет долгим.

— Я очень на это надеюсь, — усмехнулся паренек, и Яромир нахмурился. Его не оставляло ощущение, что это его изучают, как препарированную лягушку, хотя изучать планировал именно он.

— Ты дерзок, — вымолвил он наконец.

— Я не просился к вам в гости, преосвященный, — ответил паренек, — меня сюда привезли. — А там, в Торуни, между прочим, мой взвод остался. Душа болит за парней, знаете ли…

— Ты знаешь, кто ты, и хочешь вернуться назад? — удивленно откинулся в кресле князь-епископ.

— Нет, конечно, — усмехнулся юноша. — Я хочу получить гардероб, соответствующий моему положению, надеть шелковые чулки и разучить принятые в высшем обществе танцы. Я буду купаться в золоте, пить как лошадь и менять любовниц, исправно пополняя Сиротскую Сотню своими ублюдками.

— Ты издеваешься? — только и смог вымолвить князь-епископ. С ним никто и никогда не разговаривал так, и он не понимал, как себя вести. Все идет не так, как планировалось, совсем не так…

— Нет, просто шучу, — абсолютно серьезно ответил паренек. — У вас нет времени, преосвященный. У вас земля горит под ногами. Мне было плохо видно из той дыры, где я находился, что тут происходит. Но, судя по всему, дело принимает скверный оборот. Рассказывайте все, а я подумаю, чем смогу вам помочь.

— Убирайся! — прошипел князь-епископ. — Пошел вон отсюда! Тебя сейчас же отправят назад, сорвут погоны, и ты снова станешь обычным «мясом». Наглый ублюдок!

— Где порох, твое блаженство? — юный лейтенант подошел ближе и уставился на Яромира не по возрасту тяжелым взглядом. — Где пистолеты, мушкеты и пушки? Почему до сих пор войско разбито на легионы? Где пехотная терция? Где уланские полки, которые должны служить на восточной границе? Где рейтары? Вы кем со степью собрались воевать? Тяжелой пехотой и клибанариями? Поход на Киев вас ничему не научил? Вы тут спятили все? Где, в конце концов, тетрадь Берислава, где все это было записано?

Ответа паренек не получил, потому что у князя-епископа внезапно помутилось в глазах, и он осел в кресле, едва не потеряв сознание.

* * *

— Кажется, перестарался! — хмуро думал я, глядя на пухлого старичка с багровой физиономией, который обмяк и теперь бессильно моргал, не понимая, что происходит. — Не дал бы дуба. Тогда совсем плохо будет.

— От… откуда ты знаешь? — просипел князь-епископ, который смотрел на меня теперь с ужасом, который пришел на смену гневу. — Остромир тебе рассказал? Но ты тогда совсем мальчишкой был… не понимаю…

— Где тетрадь? — спросил я, нависая над ним. — Она цела?

— Да, — проглотив тугой комок в горле, ответил Яромир II. — Но несколько страница вырвано. Один из моих предшественников, князь-епископ Изяслав… он изъял их. Он посчитал, что появление пороха разрушит империю.

— Почему? — только и мог сказать я, поражаясь идиотизму собственных потомков.

— У него все равно выбора не было, — хмуро ответил князь-епископ, потирая грудь в области сердца. Ему, судя по всему, изрядно нездоровилось. — Когда изготовили первый мушкет и показали, что он может сделать с конным клибанарием… В общем, знать чуть было бунт не подняла. Князю-епископу пришлось пойти на этот шаг… У него был всего лишь один мушкет, да и то плохонький, и горстка пороха. Он не мог тягаться со всем войском, которое совсем недавно разгромило франков. Наши нобили сразу же осознали, чем для них закончится все это. Они станут никем, «мясом», подобным лимитантам. Теперь не нужно учиться с детства воевать копьем и мечом. Достаточно загнать пулю в ствол и выстрелить. И все! И нет воина, которого готовили десять лет! Немытый крестьянин может убить потомственного аристократа, воина в черт знает каком поколении! Этого они перенести не смогли и выставили ультиматум. А император и князь-епископ приняли его. Им просто некуда было деваться. Уничтожили все, что имело отношение к новому оружию… даже людей перебили… В тот момент это казалось возможным, ведь войско империи было сильнейшим в Европе. Вот так вот, Станислав…

— Хреново, — только и смог сказать я. — Но, думаю, еще не все потеряно.

— Ты кто? — пробормотал князь-епископ, который сжался в своем кресле в комок. — Ты дьявол во плоти? Изыди! Пропади! Именем господа нашего! Заклинаю тебя, нечистый!

— Наигрался? — устало посмотрел я на него. — Тетрадь где?

— Т…тут! — испуганно ткнул куда-то вбок Яромир.

— Помнишь, что в конце написано? — спросил я его. — «И когда империя снова окажется на краю гибели…». Ну же, вспоминай давай!

— «Он придет и спасет нас…», — прошептал старичок и отрубился окончательно.

Глава 9

Странное это ощущение, когда вскакиваешь за секунду до удара колокола на караульной башне, а он не звонит. Ты можешь валяться на мягкой перине, и никому нет до этого ни малейшего дела. Ни одна сволочь не посмеет побеспокоить отпрыска Золотого рода, пока он изволит почивать. А подушка-то до чего мягкая, видно, набита чистым пухом. Вот это жизнь! Тут, наверное, и пожрать дадут что-нибудь получше полбяной каши и ухи из плотвы.

Огромная комната с пышными занавесями на окнах и шелковыми обоями, которыми затянуты стены, была сплошь заставлена резной мебелью. Мне даже показалось, что ее сюда специально напихали, чтобы меня поразить. С ней тут явный перебор. И шкафы, и столы, и столики, и кресла, и даже книжные полки. В расстановке не прослеживалось ни системы, ни здравого смысла, но стоило все это великолепие безумно дорого, мне ли не знать. Огромная резная кровать, на которой поместилось бы пять человек, с балдахином над ней. Хорошая штука. Спать, когда вокруг тебя целый стадион, без такого балдахина не слишком приятно. Я потянулся и увидел серебряный колокольчик на столике, что располагался рядом.

Дзы-ынь!

У меня назначена встреча с дедом и дядей-цезарем, но когда она случится, неизвестно. Странно это все. Да и хрен с ними. Тут, в Большом дворце, много странностей. Пока вели по коридорам, толпы людей разглядывали меня так, словно я был ожившей статуей Сигурда Завоевателя. То есть какая-то непонятная штуковина, от которой вреда вроде пока нет, но если на ногу наступит, то мало не покажется. В общем, никто не понимал, что со мной делать, и на всякий случай сооружали умильное выражение лица и рассказывали, как счастливы меня видеть. А с чего бы это мое появление делало их счастливыми, интересно? Они тут и без меня распрекрасно жили.

— Ваша светлость! — хорошенькая служанка, услышав звонок за дверью, просунула носик внутрь. — Умываться изволите? Или сначала кофе с газетой принести?

— Изволю, — потянулся я. — Умываться. Кофе с газетой тогда завтра сразу принесешь, как проснусь.

— Слушаюсь! — присела она, склонив головку. — Меня Огняной зовут.

Хороша, зараза! Стройная, гибкая, в белом чепце и в сером платье, перетянутым пояском на тонкой талии. Или мне сейчас все девчонки симпатичными кажутся? Служанка выпрямилась, стрельнула глазками и повела рукой направо, показывая на неприметную дверь. Там располагалась ванная комната моего сиятельства. Впрочем, я ее ночью сам нашел, когда приспичило. Только рассмотреть толком не смог, темно было.

— Ванну примете или желаете просто душ? — спросила она, а я мысленно возблагодарил всех богов, что они хоть это умудрились не похерить. Горячая вода тут шла самотеком с чердака, где ее нагревали в огромном чане и смешивали с холодной специальные люди. Недешевое удовольствие, скажу я вам. Но когда я рассказал Марии, что так можно, она с меня не слезла, пока не получила желаемого. Ей это казалось большим чудом, чем поимка в Пруссии двухголовой рыбы, во что она, как истинная дочь своего времени, верила совершенно безоговорочно.

— Душ, — ответил я, а когда служанка вознамерилась было пойти со мной, спросил. — Ты-то куда собралась?

— Как куда? — совершенно растерялась она. — Омовение же. Прислуживать должна. Мыло подать там, полотенце. Голову вашему сиятельству снадобьями помыть. Ой!

И она испуганно посмотрела на мою голову, где мыть особенно было нечего.

— Тут жди, — сказал я. — Я сам свои омовения совершаю, мне для этого прислуга не требуется. Бритву принеси, голову мне потом побреешь.

— Слушаюсь, ваша светлость, — ответила служанка, снова присела в поклоне, щипнув подол платья, и выпорхнула из моих покоев.

Ванная комната превосходила все, что я видел и в этой жизни, и в прошлой, да и в позапрошлой тоже, если уж быть совсем откровенным. Стены и пол были выстланы мрамором, а саму ванну, унитаз, похожий на небольшой трон, и раковину умывальника отлили из меди. Причем отлили не просто так. Они были покрыты какими-то завитушками, цветами и прочей дребеденью. Ручки крана горячей и холодной воды сделали в виде бутона розы, который ко всему прочему еще и покрыли позолотой. Прямо над умывальником располагалось зеркало, которое, как я знал, в местных реалиях стоило небольшое состояние.

— Хм… — произнес я, впервые разглядев свою физиономию как следует. Не то, чтобы прямо красавец, как Кий в молодости, но тоже вполне ничего себе. Даже шрам на скуле, что был длиной сантиметров семь, меня почти не портит, а скорее придает немного свирепый вид. Голова малость обросла коротким ежиком, на да ничего. Это мы сейчас поправим. А вот тело порадовало. Синюшная худоба, покрывающая перевитые веревочными жилами кости, ушла без следа, а торс и руки покрылись слоем твердых как камень мышц. Да и немудрено, на каше-то и на рыбе, которой в замке нас кормили до отвала. Ее в местной реке можно было руками ловить. На завтрак рыба, на ужин рыба, а на обед — уха. Ненавижу рыбу!

Я почистил зубы специальной щеточкой, прополоскал рот каким-то эликсиром со вкусом мяты, искупался в душе, побрил голову и пришел к выводу, что жизнь не такое уж дерьмо, как я думал все последние шестнадцать лет. В ней, оказывается, есть довольно много хорошего. Например, рубаха из шелка, штаны, заправленные в сапожки из мягчайшей кожи, и столик, уставленный тарелками, тарелочками и плошками. И кувшин вина ко всему этому. Когда я попробовал было налить себе, то столбообразный слуга, стоявший за спиной, внезапно ожил и сам налил мне полный кубок, глянув укоризненно. Да, нехорошо с моей стороны лишать его работы. А вот со столовыми приборами наблюдался полный мрак. Одних вилок больше десятка. Я и раньше эту науку освоить не мог, а теперь все стало еще запутаннее. В общем, я справился, как мог, прожигаемый насквозь презрительными взглядами собственной прислуги. Они моих плебейских манер явно не одобряли.

— Я наелся, — величественно заявил я им.- Уносите.

— Слушаемся, ваше сиятельство, — склонились слуги и удалились, вводя меня в смущение своими манерами. Они даже двигались не так, как это делают живые люди. Они несли себя, явно гордясь и своей службой, и близостью к священным телам. Да, тут немудрено изнежиться. Я теперь понимаю, как тут франки чуть было все не захватили. Карл Великий, насколько я помню, вполне простым мужиком был. Он до самой старости на копье кабана брал, а кабан ошибок не прощает. Чуть зевнул, и тебя топчет и рвет трехсоткилограммовая хрюшка, превращая в ошметки мяса. В это время зверье не измельчало еще, можно настоящего монстра встретить.

— Ваше сиятельство, — на моем пороге возник неприметного вида человечек со скучным лицом. — Если вы закончили завтракать, то его блаженство ждет вас у себя. Дозволите проводить?

Я милостиво дозволил, и еще раз прошел по коридорам, пожираемый жадными взглядами десятков людей. Я небрежно кивал, отвечая на поклоны, а сам разглядывал интерьеры Большого дворца, над которым явно потрудились мастера из Константинополя. У здешних императоров какое-то время явно наблюдался существенный избыток денег и критический недостаток мозгов. Объяснить чем-то другим такое обилие в отделке мрамора, позолоты, порфира и слоновой кости я не мог никак. Одни мозаики на полу, сложенные из камушков размером с ноготь мизинца, чего стоили. Да миллионы солидов закопали здесь мои потомки. Колонны, статуи, огромные бестолковые витражи, через которые улетучивается бездна тепла. Все это невообразимо дорого содержать, и мое сердце сжалось от негодования. Ишь, жируют, сволочи, пока мы там в Сотне гнилую репу жрали. Вот бы их туда! А вот и знакомая дверь, за которой мне предстоял еще один непростой разговор.

— Доброе утро, Станислав! — приветствовал меня князь-епископ с видом любящего дядюшки, который мечтал угостить племянника теплыми пирожками с повидлом. — Проходи.

В общем и целом, далекий праправнук оказался нормальным мужиком, особенно когда осознал происходящее в полной мере и принял на грудь пару кубков того, в чем я не без удивления признал весьма неплохой коньяк. Сейчас, конечно, не климатический средневековый оптимум, до начала которого еще добрых полсотни лет, но тоже вполне ничего себе. Виноград вызревает там, где мне в седьмом веке и в мечтах присниться не могло. Раньше он рос лишь в Италии и Далмации, а теперь пробрался на север, до Любляны и долин Паннонии. Наверное, уже и Токайское имеется в наличии. Надо будет поинтересоваться. А то этот организм коньяк еще плоховато переваривает, с непривычки косеет сразу.

— Так зачем меня в Египет хотели сплавить? — задал я самый волнующий вопрос.

— Ты начал про гривну и айдар спрашивать, — вздохнул князь-епископ, — а нобилям нашим это не понравилось. А поскольку ты… то есть Стах… ни малейших опасений не вызывал, то тебя отрокам и поручили. Там дел-то пару пустяков. Так всегда поступали. Если кто из ублюдков Золотого Рода более-менее зубки показывать начинал, его тут же принимали в оборот, давали денег и заставляли отказаться от всех претензий на родство. Вот многие и соглашались. Сам понимаешь, золотую гривну получить — это как Луну с неба достать. А когда у тебя выбор: или солдатскую лямку тянуть, или прожить безбедно до конца дней своих, то многие ломаются. Да почти все ломались, если честно. Немногие готовы до конца идти, а доходят до цели и вовсе единицы. Только ты вот и Мечислав смогли.

— Мечислав Великий был незаконнорожденным? — я даже кубок отодвинул подальше. — А что же об этом не пишут? Ах да… Кто же о таком писать будет…

— Он потому и победил, — невесело усмехнулся князь-епископ. — Отважен был, и военачальником отменным оказался. Он с самого низа начал, потому и сумел войско изменить. Наша знать к тому времени изнежилась вконец. Едва все не потеряли тогда. Уж очень франки стали сильны. Одной конницы бенефициариев больше пятнадцати тысяч выставить могли, да еще ополчение пешее.

— И сколько Мечислав прожил после того, как разбил Карла? — спросил, уже понимая, как тут ведутся дела.

— Меньше двух лет, — с каменным лицом ответил князь-епископ. — Напился и умер во сне, захлебнувшись собственной рвотой. И об этом ты тоже нигде не прочтешь.

— Весело тут у вас, — я потер виски ладонями, но это не помогало. Голова просто дымилась от мыслей.

— А император сегодняшний? — задал я новый вопрос. — И цезарь? Я когда служил, только на монетах их и видел. Они хоть живы?

— Мой брат Брячислав жив, но это лишь видимость, — с мукой на лице ответил Яромир. Видимо, он брата любил. — Его разбил паралич пять лет назад, когда он потерял старшего сына. Половина тела не слушается вовсе. А цезарь Святополк… он не вояка совсем… Понимаешь, он неплохой человек, но очень слабый. Он истово верующий, и чаще бывает в церкви, чем во дворце. Его знать протолкнула на это место. После того как старший брат Святослав умер.

— У вас тут что-то часто умирают, — нахмурился я. — Кто выиграл от их смертей?

— Как кто? — криво усмехнулся князь-епископ. — Великие семьи и выиграли. Любимовы, Туровские, Вороновы, Волковы, Константиновы, Драгомировы, Банины, Войковы, Лотаревы… два десятка богатейших нобилей из Боярской Думы. Они всем и верховодят.

— А Орден куда смотрит? — прямо спросил я.

— А что Орден? — совсем грустно посмотрел на меня Яромир. — Такой порядок вещей не сразу сложился, на это десятилетия ушли. Предлагаешь казнить всю знать? Всех крупных промышленников? Всех военачальников и дьяков? Императорская семья лишь посредник в спорах великих семей. Она самая сильная из всех, если брать по отдельности. Но совокупно нобили намного богаче императоров, ведь им не приходится содержать армию и чиновников. Приходится лавировать. Мы едва удерживаем свое право на землю и доли в мануфактурах. Казна часто показывает дно, и нам предлагают пойти на уступки в обмен на деньги. Мы идем по краю… э-э-э…

— Станислав, — подсказал я. — Пусть все происходящее останется нашей тайной.

— Да! — с облегчением выдохнул князь-епископ. — Спасибо тебе, царственный… Так вот, Станислав, у нашего цезаря двое сыновей и три дочери. И я с ужасом думаю, что будет, если кому-то из них придется править. Мои внучатые племянники еще хуже, чем их отец, а потому пользуются полной поддержкой высшей знати.

— А у покойного цезаря Святослава есть дети? — потер я лоб. Все же многовато плохой информации для одного дня.

— Есть, — качнул головой Яромир. — Они существенно лучше своих двоюродных братьев, но потеряли первородство. Они в очереди на трон стоят за детьми Святополка. Они живут в имении вместе с матерью и нечасто бывают в столице. Агриппина весьма неглупа, она поняла, почему умер ее муж. Она просто живет и заботится о детях. Сын и дочь, они чуть младше тебя.

— А зачем понадобился я? — этот вопрос заставил князя-епископа смутиться. Он даже на мгновение глаза в сторону отвел.

— Видишь ли, — начал он, то сжимая пальцы в замок, то разжимая их. — Ты и без того законный сын своего отца, а тут еще и золотую гривну заслужил. Вот я и подумал, что это промысел божий. Как с Мечиславом, понимаешь?

— Так мать была права? — я медленно наливался кровью.

Я прекрасно понимал, что насчет промысла божьего старичок врет и не краснеет. Я ему для чего-то другого понадобился. Не иначе как получил донесение о двинутом на всю башку родственнике и решил сделать из меня свой персональный таран. В его благие намерения я не верю ни на грош. Он та еще продуманная сволочь. Ну что же, как говорил товарищ Сталин устами товарища Солженицына, надо не теории всякие обсуждать, а постоянно кумекать, с кем тебе и до какого столба. Пока мне с этим добрым дедушкой по пути. Но все равно… Каков гад!

— Я как последний босяк в Сотне репу чистил, — чуть не орал я на первое лицо государства, — а документ о моем признании просто где-то лежит?

— Не где-то лежит, а в надежном месте лежит, — сварливо ответил князь-епископ. — Такие документы, знаешь ли, где попало не валяются. Припрятали до лучших времен.

— Скажи, епископ, — почти спокойно спросил я, — а ты не боишься, что я тебе прямо сейчас шею сверну? Моя мать, вообще-то, умерла из-за тебя.

— Она тебе не мать, — вяло отмахнулся Яромир, но изрядно напрягся.

— Мать, — весомо ответил я. — Я жизнь Станислава прожил как свою, и каждый его страх прочувствовал. Это я сортир драил, за свиньями убирал и в ледяной воде рыбу неводом ловил. Это меня нобили до полусмерти били…

— Цель оправдывает средства! — зло оскалился Яромир, и тут я увидел его настоящего. Хитрого и стойкого бойца, который мог притвориться ласковым дедушкой при необходимости. И при необходимости же мог бросить людей в огонь как поленья. Это он лавировал между хищными нобилями, пока его брат лежит, недвижимый как колода, а племянник играет в карты по копеечке вист и ходит на богомолья.

— Твоя мать — никто, Станислав, — жестко продолжил он. — На редкость красивая была баба, не спорю, но она всего лишь простолюдинка, которая заморочила голову отпрыску великого дома. Она колдовскими женскими чарами приворожила его. С чего бы Остромиру признавать ублюдка? Ты хоть знаешь, сколько их плодят наши князья? Да только в твоей роте их двое помимо тебя! Зачем мне еще один наследник, когда их и так целый табун? Чтобы окончательно все запутать? Твоего отца не слишком любили, знаешь ли…

— За что его убили? — спросил я устало, нехотя признавая правоту сказанного. — Только не говори, что его пырнули в кабацкой драке, как последнего варнака. Я теперь в это ни за что не поверю.

— Он должен был стать моим преемником, — на лице Яромира появилось выражение искреннего горя. — Остромир был умен и храбр, и я любил его как родного сына. Он, единственный из всех своих братьев был способен к тем делам, которыми я занимаюсь сейчас. Да, он любил женщин, любил погулять и выпить, но такова молодость. А погубил его длинный язык. Твой отец, когда пребывал во хмелю, совсем не следил за своими словами. Он явно дал понять нобилям, что развяжет войну с ними, если получит в свои руки могущество Ордена. И он знал про порох. И они знали, что он знает… Они не позволили ему нарушить существующий порядок вещей. Вот потому-то он оказался в могиле, а ты в монастыре святой Радегунды.

— Я так понимаю, — испытующе посмотрел я на него, — что для меня лучшая стратегия — показаться недалеким служакой, помешанным на войне? Неким подобием Мечислава, но без амбиций на трон?

— Несомненно, — князь-епископ смотрел на меня с искренней симпатией, не ожидая, видимо, подобного здравомыслия. — Пусть они считают тебя отличным юным воином, крайне далеким от какой-либо политики. Знаешь, образ Кия отважного тут подходит лучше, чем образ Мечислава. Этакий берсерк. Тогда они подумают, что смогут вертеть тобой как захотят, подсовывая тебе те или иные решения.

— Договорились, — кивнул я. — Слабоумие и отвага — главные качества юного принца. Исполню в лучшем виде. У меня осталось два вопроса. Первый: имеется ли у нас литейное производство, где нет в долях наших нобилей? И второй: как быстро мы сможем привезти селитру из Египта и Индии?

— У цезаря Святополка есть небольшая мануфактура, где льют колокола, — задумался князь-епископ. — А вот насчет того, чтобы привезти селитру… Я даже не знаю. Для начала ее там нужно найти. А я не слышал, чтобы ее находили. Наверное, она там есть, но люди просто проходят мимо, не замечая ее. Ведь она для них совершенно бесполезна.

— Тогда мне понадобится весь навоз, что можно найти, — вздохнул я, — вся земля, на которую годами ссали кони, и один толковый алхимик, который будет держать язык за зубами. И да, еще понадобится приемлемое объяснение всему этому. Я не хочу, чтобы непонятную активность кто-то связал с моим появлением. Не желаю, знаешь ли, погибнуть во цвете лет, захлебнувшись собственной рвотой.

— Тогда уж проще будет подослать к тебе девку, у которой вот-вот провалится нос, — вздохнул в ответ князь-епископ. — С тех пор как британцы открыли Америку, спасу нет от этой заразы. Мы лет пятьдесят назад чуть не лишились из-за нее всей кавалерии. Наша юная знать в своем поведении немногим отличается от мартовских котов. Только март у них не заканчивается никогда, к величайшему моему сожалению… Так что, когда приспичит, Станислав, пользуйся горничными. Их тут хотя бы лекарь осматривает.

Что-то мне нехорошо, — подумал вдруг я. — Тут уже есть сифилис? С какой неожиданной стороны открывается местная жизнь. Как же я умудрился пропустить эту информацию? Или это последствия ударов по Стаховой башке? И вот зачем я оставил потомкам актуальную карту мира? Сейчас бы задирал юбки дворянкам и купчихам, и горя не знал. Мне же всего шестнадцать! Я же в самом расцвете сил! Гру-у-усть…

Глава 10

И все же молодость взяла свое. После бурной ночи я прижал к разворошенной постели пышущую жаром юного тела Огняну и спросил:

— Кто именно тебе приказал спать со мной?

— Я не… Никто… — побелела она и заревела, пытаясь сжаться в комок.

— Да я не сержусь, глупенькая, — улыбнулся я ей. — Не бойся, я ничего тебе не сделаю. Я же понимаю все.

— Господин старший эконом велел, — глотая слезы, ответила Огняна. — А кто ему самому велел, не знаю, ваше сиятельство. Но приказать ему может только Великий препозит, сам боярин Волков, Артемий Петрович.

— Понятно… — протянул я, переворачивая девчонку на живот и похлопывая по тугой заднице. До чего же хороша! Хоть магарыч Великому препозиту засылай. Угодил, ничего не скажешь. Не Людмила, конечно, но очень, очень миленькая девчонка.

— Вы такой… — торопливо сказала служанка, укрытая густым облаком волос. — Вы не такой, как они все… Я бы и так… Без приказа…

— Верю, верю, — сказал я, задумчиво проводя пальцем по нежной коже от затылка до копчика. — Я неотразим, знаю. Особенно когда его сиятельством стал. Прямо в тот день и похорошел несказанно. А скажи мне, Огняна, о моих словах и делах тоже старшему эконому докладывать велено?

— Ему! — вздохнула она, принимая неизбежное.

— Чего ты хочешь больше всего на свете, Огняна? — спросил я, наматывая на кулак волосы и чуть приподнимая ее голову. — Чего сердце просит?

— Я не знаю, — растерянно ответила она и подкатила глаза, потому что я снова начал жадно шарить по ее телу, пробираясь все ниже. — Я же тут, во дворце рождена… Ой! Не знаю даже, чего хотеть… Ой!!! Да что же вы делаете со мной, ваша светлость! У меня же в голове мутится!

— Свободной хочешь стать? — спросил я.

— Не-е-ет! — в испуге замотала она головой. — Не гоните, ради святой Людмилы! Тут мой дом! Я за стеной ни единой души не знаю! Я дальше рынка и не была нигде!

— Сама хочешь другим служанкам приказания отдавать? — изменил я цену.

— Нет! Не знаю! Хочу! — зажмурила она глаза и застонала.

— Тогда будешь делать то, что я скажу, — продолжил я. — И докладывать то, что я скажу. Поняла?

— Не губите! Утопят! — она приоткрыла в испуге глаза и попыталась сжаться в комок. — Дня не проживу, если господин эконом ложь почует.Он как собака охотничья, мимо него лишнюю краюху не пронести.

— Ладно, — сожалеюще хлопнул я ее по круглой попе. — Неси кофе и газету. А потом омовение и брить голову! Мне сегодня при полном параде надо быть. Тяжелый день…

— Слушаюсь, ваша светлость! — она попыталась было вскочить и плюхнулась на постель в полнейшем недоумении. — Да что это со мной! Ноги не держат совсем, как лист дрожат. Божечки! Заездили вы меня совсем… Экий вы, ваша светлость, неугомонный. Сейчас-сейчас! Газету и кофе! Уже несу. Святые угодники, дайте силы!

Вербовка не удалась. Меня здесь боятся гораздо меньше, чем даже местного эконома, что говорит о многом. Я перевернулся на спину, начиная выстраивать в голове цепочку произошедших событий. Итак, штатные химики в Ордене есть, и они под присягой. Не сдадут. У главы Ордена немало удаленных имений, где можно делать все что хочешь. Там лес вокруг. Серу тут знают, и ее много. Везут ее с Сицилии и из Неаполя, видимо, добывают в окрестностях Везувия. Ей окуривают помещения, пытаясь избавиться от насекомых и грызунов. Про уголь я и вовсе не говорю. Его тут навалом, из любого дерева пережгут. И даже малость селитры нашлось в подвалах Черного города. Хранилась она на стеллажах, в сухом месте, зашитая в три кожаных мешка. С того самого времени, с эксперимента князя-епископа Изяслава, они и лежали, никому не нужные. Документы и мастеров уничтожили, а сырье не стали. То ли забыли, то ли не посчитали нужным, то ли оставили до лучших времен. Что в нем за опасность, когда знающих людей нет. Пропорции ингредиентов в порохе вроде были сначала 4:1:1, а потом постепенно стали уменьшать содержание серы, которая в этой смеси просто связующее. И 75:15:10 было, а потом и вовсе серу в считаных процентах добавлять стали. Ладно, это уже детали, разберемся…

Колокольная бронза на мануфактуре дяди Святополка хранится в готовых чушках. Она для пушек не годится, слишком много олова, делающей ее хрупкой. Значит, добавим в расплав вдвое больше меди, и все дела. Петр Алексеевич приснопамятный так и поступал вроде бы, когда под Нарвой артиллерии лишился. Колесцовый замок — штука невероятно сложная, на одном уровне с часами. А тут часов нет, это я точно знаю. Объяснить мастерам принцип и объявить открытый конкурс с призом в сто рублей. Больше не надо, иначе слишком много внимания привлечет. Император Феофил из Константинополя тут же пронюхает. И разведка Воислава Александрийского тоже не дремлет. Братья-императоры друг друга просто обожают, а потому не спускают друг с друга глаз.

Кстати, на севере императоры и князья-епископы греческие имена не берут. Так и живут с языческими. Я спросил об этом как-то у Яромира, а он посмотрел на меня как на дурака и пояснил, что невместно Золотому роду опускаться до того, чтобы имя покоренного племени на себя принимать. Тут даже крестят старыми именами как миленькие. А вот в Константинополе такое не пройдет. Греки тут же бунт устроят. Один Ярослав Мудрый плевал на всех, но он такой был один. Константинопольские государи словенскую речь неродной почитают. Знают, но говорят с акцентом. Да и в Александрии тоже. Хотя словенская она весьма условно. Заимствований из греческого и латыни столько, что многое и без перевода понятно. Вино, баня, тетрадь и прочее. Словенская речь все больше еду, лес и реку описывает. Абстрактных понятий в ней и вовсе нет. Поэтому, когда сюда привозят раба из какой-нибудь особенно дремучей ляшской веси, его понимают все, а он не понимает никого. Он же знает слов семьсот, не больше.

И вот еще что! Шарашка. Так это называлось в сталинские времена. Мне уже ищут всех женоубийц, горьких пьяниц, фальшивомонетчиков, воров с казенной мануфактуры и прочих достойных людей, имеющих прямые руки. Механики, кузнецы, литейщики… Извалявшиеся в любой грязи и доведенные до самого края. Я дам им свободу и новую жизнь. А они дадут мне оружие, которое перевернет мир. Таков был план.

О! Газета и кофе!

— Огняна! — спросил я, уставившись на первую страницу. — Кто такая Асфея Антиповна, и почему ей половина газеты посвящена?

— Шлёнда она, ваша светлость, — Огняна по-бабьи поджала губы и даже руки на груди сложила, что в исполнении юной еще женщины смотрелось довольно комично. — Как есть распоследняя коза, хоть и из благородных. Батюшка ее покойный из семьи Лотаревых, а она… — и Огняна махнула рукой. — С жиру бесится да мужиков меняет. А ведь супруга законного имеет…

— Ой, как интересно, — зажегся я, а Огняна, видимо, обидевшись, пошла готовить все для утреннего омовения. Неужели ревновать начала?

— Прекрасная Асфея Антиповна, — начал читать я вслух, — посетила прием в доме бояр Волковых-Брюхатых… На ней было надето… Сегодня на завтрак она употребила… Да что тут происходит! — я с мучительным стоном поднял глаза к потолку. — За что ты меня преследуешь, господи! Почему люди не меняются никогда? Куда надо провалиться, чтобы не читать про очередную богатую дуру? К трилобитам? Ладно, продолжим… О! Вот и про меня написали! Сиятельный Станислав Остромирович прибыл в Братиславу из действующей армии, где покрыл себя неувядаемой славой. О как! Неувядаемой! Класс! Мы спросили, что думает по этому поводу несравненная Асфея Антиповна, и она сказала… — тут я не выдержал и отбросил газету в сторону. — Да чтоб ты провалилась, Асфея Антиповна! Я тебя не знаю, но я тебя уже ненавижу.

— И то правильно, — Огняна выразительно поигрывала опасной бритвой. — Скверная она баба, ваше сиятельство. Пожалуйте на омовение и голову брить. А я пока вам про нее все-все расскажу. Я такое знаю, вы упадете просто…

И она застрекотала мне прямо в ухо, очерняя потенциальную соперницу.

* * *

Торжественный ужин превратился в смотрины. Гигантский П-образный стол заняли сотни мужей и дам, которые расселись на свои, столетиями закрепленные за их семьями места. Здесь не было цезаря Святополка и его детей, он еще не вернулся с очередного богомолья, а потому центральное место занимал князь-епископ, по совместительству великий логофет, и я, новый повод для дворцовых сплетен.

Дурацкая ошибка, совершенная в мадьярском лагере, сегодня тоже сыграла на мой новый имидж. Голову убитого хана я засыпал солью и притащил с собой в столицу. Вопреки всеобщему мнению, чашу делали из теменных костей черепа, получая на выходе нечто вроде блюдца. Здесь же в рекордные сроки дворцовый ювелир обработал вываренный и вымоченный в антисептиках череп, и теперь он представлял собой серебряную голову с косами и ушами, которая смотрела вперед жутким оскалом белых человечьих костей. Когда я показал это чудо Огняне, она чуть в обморок не упала, отчего я сделал вывод, что это именно то, что нужно. Я периодически прикладывался к своему кубку, отчего по рядам жующих аристократов пробегала физически ощутимая волна омерзения.

С вилками тоже была полная беда. Я демонстративно ел одной, чего в данном дворце не случалось вообще никогда. Нобили империи переглядывались, фыркая в бороды, но ничего не говорили. Я очень хорошо представляю, как дальше пойдет дело, ведь впереди танцы. И, согласно дворцовому церемониалу, я должен встать в первую пару. Как ни старались мы с господином наставником, ничего-то у нас не вышло. Это был форменный кошмар. Именно поэтому я, невзирая на робкие возражения князя-епископа, учителя танцев прогнал, а учителя фехтования, напротив, пригласил. И если дедушка Яромир расстроился из-за того позора, который мне предстоит пережить на танцполе, то я грустил из-за того, что искусство фехтования за двести лет совершило серьезный рывок. Наемный учитель делал меня десять раз из десяти, и даже не напрягался. Эволюция доспехов и металлургии привели к тому, что, как и в моей первой жизни, мечи превратились в тяжелые шпаги, которыми местная знать владела весьма неплохо. Это служило таким же маркером высокой породы, как и умение вести себя за столом.

Почему меня ждал неизбежный позор? Да потому что о моих, господи прости, успехах в танцах Огняна регулярно докладывала наверх, и ловушку подготовили на славу. Ведь согласно приказу Великого препозита, распоряжающегося дворцовыми церемониями, сегодня будут не просто танцы, а танцы многолюдные и роскошные. Здесь дадут бал в честь чудесного обретения потомка Золотого рода. Он не может быть скромным, ибо сие есть чудовищный урон имени государей наших. Так заявил боярин Волков, и даже князь-епископ не нашелся чем ответить. Только скрипнул зубами и кивнул. Я уверил Яромира, что как-нибудь выкручусь, но он пребывал в тоске. Недостаточные навыки в танцах для нобиля — это не просто позор. Это верный признак деревенщины, повод для насмешек до конца жизни. Такого не примут ни в одном доме, и ни одна знатная девица не пойдет за него замуж, предпочтя столь чудовищной участи монастырь. Вот так вот изменилась жизнь… Совсем уже охренели мои потомки…

— Ваше сиятельство, пора! — льстиво прошептал мне на ухо невысокий, похожий на сдобный колобок боярин. И это потомок самого Волка? Куда катится мир!

— Увы, Артемий Петрович! — громко сказал я, и весь зал притих, навострив уши. — Незажившие раны не дают мне исполнить мой долг. Вы же не хотите, чтобы я истек кровью прямо во время танцев? Я поскучаю здесь. И будьте так любезны, пригласите почтенную Асфею Антиповну. Пусть она скрасит мое одиночество за этим столом.

Конечно же, Великий препозит понял, что я вру как сивый мерин, но оспорить мои слова он не мог никак. А потому он сначала открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл, напоминая выброшенную на берег рыбу, и с поклоном удалился. По залу покатился одобрительный шепоток, бояре оценили мою изворотливость. Приличия соблюдены, и это главное. А то, что я танцевать не умею, здесь знали все до единого. На женской половине стола поднялась симпатичная бабенка лет двадцати пяти, украшенная массивным бюстом и чудовищным количеством драгоценностей и, прожигаемая ненавидящими взглядами товарок, проследовала к столу, за которым сидела императорская семья. Я провел немалую работу, чтобы отобрать нужного человека, и она оказалась вне конкуренции. Выяснилось, что Огняна не соврала, на этой даме пробы ставить негде.

— Ваша светлость! — склонила она хорошенькую головку. Вот стерва! Если бы сам не читал ее личное дело, то подумал бы, что передо мной стоит выпускница католической школы. — Вы оказываете мне огромную честь!

— Присядьте! Я лишу вас сегодня танцев, почтенная патрикия! — с видимым сожалением ответил я. — Боярин, начинайте. Мы будем любоваться праздником отсюда.

Еще одна особенность этого времени. Мое худородное боярство двести лет в товарных количествах вывозило невест из знатнейших римских родов. И теперь свою родословную какие-нибудь Войковы ведут не от нищего паренька, которому я разрешил поставить первую лесопилку, а как минимум от трех римских императоров и десятка консулов. На дочерей сенаторов Авитов, Кейониев, Валериев, Олибриев и прочих очередь была расписана лет на сто вперед, а выкупали такую невесту почти по весу в монете. М-да… Неудивительно, что они теснят Золотой род. Ведь мы по сравнению с ними просто выскочки.

— Слушай меня внимательно, Асфея, — негромко произнес я. — Я знаю, что тебя попросили унизить меня сегодня. Я не слишком умелый танцор, как ты сама знаешь, и поэтому ты должна была пару раз сбиться с шага, чтобы я запутался. Так?

— Да что вы говорите такое? — женщина побледнела как полотно, из чего я сделал вывод, что именно так оно и есть. — Это ложь! Чудовищная ложь, ваше сиятельство!

— Я признал тебя виновной, — отрезал я. — Что ты можешь мне предложить, чтобы не уехать сразу после бала в монастырь?

Она захохотала так заразительно, что я даже удивился. Неужели все так плохо? Неужели они чувствуют себя совершенно неприкасаемыми? Как запущено-то все.

— Ой! Я не могу! Умеете же вы рассмешить, ваше сиятельство! — всхлипывала она, вытирая проступившие слезу тончайшим расшитым платочком. — Мне говорили, что вы необычный, но это… Я патрикия, я замужем, я каждую неделю исповедуюсь и причащаюсь, и я законно владею своим состоянием. И как же вы меня отправите в монастырь, если не секрет?

— Очень просто, — скучным голосом ответил я, вспоминая все, что мне рассказывала Огняна, и то, что собрал на нее Орден. — Делами на железной мануфактуре ведает твой дядя. Твой же отец довольно давно умер и оставил немалое наследство. Твой первый муж умер, и ты стала богатой вдовой. А поскольку, владеть землей могут только те, кто служит, ты снова вышла замуж. Муж твой, не первой величины дьяк, с тобой не спал ни разу, потому как мужиков любит. Он пытался, но у него ничего не вышло. А тебе только того и надо было, ты же о его увлечениях с самого начала знаешь. У тебя в данный момент три любовника. Таким образом, твоего мужа и любовников берут на пытку, они дают показания, и все! Твой брак признается ложным перед лицом господа нашего. Твой муж, согласно закону Константина Великого, идет на костер, земля отходит в казну, а ты, как блудница едешь в монастырь святой Ирмалинды кающейся.Там весьма строгий устав, как я слышал.

— Ты ненормальный! — прошипела Асфея, а ее лицо исказил гнев и презрение. Ни следа не осталось от хорошенькой смешливой женщины. Высокомерная стерва, вокруг которой всегда крутился весь мир, вот кто сидел передо мной. — Ты тронутый на всю башку мальчишка! Босяк, выросший в грязи! Ты не смеешь так со мной разговаривать! Никто не смеет! Я дама из великой семьи! Ты, сын служанки, не ровня мне!

Ну вот, мы и добрались до истины. Парализованный император, цезарь-пономарь и распоясавшаяся до предела знать. Под ними все деньги, включая доходы императорских мануфактур, армия и значительная часть торговли. Единственная сила, неподконтрольная им — это Орден, но он не выдержит лобового столкновения, а потому сидит в засаде и не отсвечивает. А такого, как я, выродка с куцым отростком на башке, они и вовсе не воспринимают всерьез. Я — никто, пешка, которую смахнут с доски небрежным движением руки.

— Послезавтра в полдень я жду тебя у себя, — спокойно глядя в ее перекошенное лицо, продолжил я. — Цена должна быть достойной, иначе я тебя уничтожу. Ты сполна ответишь за свои последние слова. Подружкам скажешь, что спишь со мной, я не стану отрицать. Но не надейся, этого никогда не будет, я не смешиваю дела и постель. Если у тебя еще остались какие-то сомнения, послезавтра на рассвете ты получишь знак с небес.

— К…какой еще знак? — Асфея в ужасе смотрела на меня, не веря, что все это происходит с ней на самом деле. Ни с волей небес, ни со знамениями здесь не шутили. Какой бы ни была Асфея… мягко говоря, любвеобильной, и причащалась, и каялась она абсолютно искренне. Она знала, что совершала грех. Но одновременно с этим она знала, что его можно искупить, если у тебя много денег. Очень удобно.

— Выпьете со мной, патрикия? — вместо ответа я поднял кубок, который сверкнул вставленными в глазницы рубинами. — Вы что-то бледны, но это вино с равнин Тосканы просто чудо какое-то. Оно вернет краску на ваше прекрасное лицо. Вы не знаете историю этого кубка? Ну так слушайте! Она еще смешнее, чем-то, что я рассказывал вам только что…

* * *

Я стоял перед высоченной резной дверью, за которой чуял запах тлена и приближающейся смерти. Да и люди, которые шастали туда-сюда, больше походили на работников похоронной конторы, чем на прислугу императорского дома. Оказывается, я должен получить благословение государя. Без него я как бы есть, и меня как бы нет. Едва живой Брячислав должен признать меня своим внуком.

— Ну, с богом! — выдохнул я и шагнул в раскрытые створки, стараясь не дышать. Это не покои императора, а газовая камера. Затхлый воздух ударил мне в нос смрадом стариковского тела, ладана и пота множества разодетых в парчу людей. Тут находилось человек двадцать, и каждый из них стоял на строго отведенном месте, с торжественной миной исполняя какой-то ритуал. Да, тут носили ромейские далматики, сохраняя старинные традиции. Князь-епископ предупредил брата, что я сегодня буду исполнять на публику, и я исполню так, что артисты больших и малых театров от зависти удавятся. У меня нет времени на то, чтобы годами прогрызать себе место в этом мире, подобно червю в яблоке. Я откушу сразу столько, сколько влезет в рот.

— Выйти всем! — небрежно рявкнул я, и почти что услышал, как сиятельные челюсти упали на пол. Здесь, у тела императора, каждый метр имел значение. Чем ты ближе к августейшему полутрупу, тем выше позиции твоего рода. Местничество, черт бы его побрал.

— Мне повторить еще раз? — я повел по сторонам свирепым взглядом, а император сделал движение пальцами правой руки, подтверждая мои слова. Поток разодетых в парчу людей потянулся на выход, и каждый из них окинул меня задумчивым взглядом. Бояре не первый день при дворе. В их взглядах нет злости или обиды, они слишком умны для этого. Но в мозаику слухов обо мне сегодня ляжет еще один немалый камушек.

— А ты останься! — ткнул я в человека, который не мог быть никем, кроме как лекарем. — Что в руках?

— Тазик и ланцет, ваша светлость, — икнул от страха лекарь. — Кровь его царственности пускаем для здоровья.

— Тебя кто, сволочь такая, научил кровопускание при инсульте делать? — ласково спросил я. — Трактат святого Ильи-врачевателя когда в последний раз читал? Если еще раз с ланцетом увижу, найдешь его у себя в печени.

— Ваша светлость сведуща во врачевании? — осмелился сдерзить дворцовый лекарь. У него и выхода не оставалось. Расстояние между его задницей и тупым колом сократилось до толщины бабьего волоса.

— Моя светлость весьма сведуща в нанесении несовместимых с жизнью увечий, — ласково оскалился я, а лекарь склонился и попятился на выход.

— Стоять! — рявкнул я. — Тебя никто не отпускал! В покоях государя находятся не более двух человек одновременно. Проветрить тут, ладаном не вонять, переворачивать его царственность каждые четверть часа и обтирать. Руки и ноги массировать. Зайду завтра. Если найду хоть один пролежень, на ленты распущу. Теперь пошел вон!

— Я давно так не веселился, — прошамкал худой костистый старик, который лежал в горке подушек на гомерических размеров кровати. Он был безнадежен. Половина лица парализована, угол рта уныло опустился вниз, а левый глаз полузакрыт. Инсульт, причем давнишний. Несчастный человек!

— Мне Яромир сказал, что мой новый внук — это нечто, но такого я не ожидал. Ты буян, прямо как мой Остромир.

И на здоровой половине лица вдруг проявилась такая мука, что даже меня проняло. Страдающий отец, который похоронил своих детей. Что может быть хуже в этой жизни? Я упал на колени и прижал к губам его ледяную ладонь.

— Дед, — еле слышно прошептал я, зная, что дверь облеплена жадными ушами. — Ты держись, не бросай нас. Без тебя тут развалится все. Я знаю, кто тебя в гроб сводит, и ты это знаешь. Я не зря столько лет дерьмо в Сотне жрал. Я свой айдар честно заработал. Не бойся, я тебя в обиду не дам. И за своего отца и дядю я отомщу так, что небу станет жарко. Господом богом тебе клянусь! Его Блаженство сказал, что такие, как я и Мечислав в самые страшные годы приходят. Вот и я пришел. А значит, все теперь хорошо будет.

— Позови всех! — всхлипнул император, которого местное лечение чуть не свело в могилу. По его морщинистому лицу ручьем текли слезы, которые он вытирал здоровой рукой. — Стой! Подожди! Они не должны видеть меня таким.

Через пять минут в покои снова потянулись люди, наполненные идиотской торжественностью. От них нет никакого толку, но все они богаты и влиятельны. И они жадно смотрели на полуживого государя, который с трудом изрек, едва ворочая непослушным языком:

— Внука своего Станислава благословляю. Он достойный потомок великих императоров. Склонитесь перед отпрыском Золотого рода, бояре.

Ну вот! — я с удовлетворением рассматривал обтянутые парчой спины и холеные бороды, которые едва не задевали изысканную мозаику пола. — Теперь я здесь по закону прописан, и черта с два меня из этой квартиры выселят.

Глава 11

Все-таки в служанках есть своя прелесть. Ты не бьешь ее по щекам без причины, даешь ей понять, что она тебе по сердцу, и все. Ты получаешь такой поток совершенно детской любви и преданности, что он несет тебя на волне дурацкого блаженства. Теперь-то я понимаю своего отца. Это Остромир который. Он совершенно искренне любил мою мать, а она любила его. Он был далеко не подарок, бабник, грубиян и пьяница, но она-то ничего лучше в этой жизни и вовсе не видела. Он получил искренность в отношениях, что для царственных особ — вещь совершенно невообразимая. Вокруг такого человека всегда кружит хоровод из подлецов и лицемеров, которых поневоле начинаешь ненавидеть.

А еще служанка не делает тебе мозг. Она этого просто не умеет, потому что приучена к покорности годами муштры. Неискушенная все-таки Огняна до того, что и слов не подобрать. Тело на шестнадцать лет, мозги на десять. Это такая прелесть, оказывается! Прямо как Людмила моя в первые пять лет брака, пока турбулентные вихри в пустоте между ушами не внушили ей, что она Богиня. Вот и Огняна просто лежит у меня на плече и уютно молчит. Она ничего не просит, ни на кого не клевещет, просто мурчит как довольная кошка. Она, наконец, узнала, что в постельных упражнениях есть немало приятного и для женщины тоже, и это стало для нее полнейшим откровением.

— Что ты хочешь больше всего на свете? — спросил я ее в очередной раз.

— Вашей светлости служить хочу, — ответила она не раздумывая. — Ничего не надобно более. Я сыта, одета, вам мила. Чего еще можно желать?

— Сделаешь для меня кое-что? — спросил я, не понимая, как можно купить человека, который и так твой с потрохами.

— Все, что хотите, ваша светлость! — промурчала она.

— Я тебе скажу кое-что, а ты не издашь ни звука, — прошептал я ей на ухо, — Нас могут подслушивать. Меня скоро захотят отравить. Это может случиться сегодня вечером, а может, и через год. И сделают это твоими руками.

— М-м-м… — попыталась заверещать она, но я был готов и заткнул ей рот.

— Я же сказал, ни звука, — шептал я. — Я знаю, что ты ни за что этого не сделаешь, поэтому приказываю: что бы тебе ни сказали, соглашайся. Скорее всего, через тебя передадут вино, или сладости, или еще что-то. Важно, что это не попробует кравчий, а поднесешь мне это ты. Если ты откажешься, то умрешь в ту же минуту. Тебя могут и вовсе ни о чем не просить, просто вручат поднос и прикажут нести. Тогда мы умрем вместе.

Огняна смотрела на меня огромными глазищами, из которых ручьем текли слезы. Ее плечи тряслись в рыданиях, и она мелко-мелко мотала головой из стороны в сторону. Нет, она не хотела этого.

— Сделай это для меня, — прошептал я. — Прошу. Если ты не согласишься, то меня убьют как-нибудь по-другому. Поняла?

— Поняла, — выдохнула она, глотая горошины слез. — Если что-то такое случится, доложу вам тут же.

— Умница, — чмокнул я ее в распухшие губы. — И ты очень красивая. Я подарю тебе золотые сережки.

— И-и-и! — в восторге завизжала девчонка, из чего я сделал вывод, что служить мне вовсе не предел ее счастья. Она просто не знала до этого, что так тоже можно.

— Позови-ка мне эконома, — сказал я, понимая, что уже пора вставать. День сегодня расписан по минутам.

— Слушаюсь, ваша светлость, — она оделась немыслимо быстро, и уже успела присесть в поклоне, щипнув пальцами подол.

Божка местного разлива я встретил лежа в постели, потягивая кофе и читая газету. Он постоял пару минут и напряженно сопел, пока я соизволил оторваться от чтения. Нужно было закрепить успех, сделав направление вражеского удара безальтернативным. Пусть у них будет лишняя возможность. Вдруг это спасет мне жизнь.

— Я доволен тобой, Симон, — лениво сказал я. — Девку ты мне подобрал — просто огонь. У меня такой никогда не было.

— Рад угодить вашей светлости, — с непроницаемым лицом склонился эконом, невысокий, полный мужик лет сорока. Большая шишка для здешних мест, ведь дворцовое хозяйство — огромное. Одних только служанок здесь несколько сотен, а есть еще дворники, конюхи, истопники…

— Я уеду скоро, — продолжил я. — При моей особе ее оставишь. Тяжелой работы не давать, из дворца ни ногой. Кто на нее посмотрит, в шахте сгною.

— Слушаюсь, ваша светлость, — поклонился эконом. — Как прикажете.

— Не задерживаю, — небрежно махнул я. — Пусть Огняна придет. У меня омовение сейчас, прислуживать будет.

Ну вот, крючок заброшен, будем ждать поклевки. Исходя из того, что я знаю, моего дядю, цезаря Святослава, отравили именно так, руками любимой женщины. Они умерли вместе, выпив вина, а до заказчиков так и не докопались. Все концы зачистили так тщательно, что только диву даешься. Накидали ложных следов, и все они вели куда-то на север, в мелкие словенские княжества. Думаю, наши нобили не станут менять подходы, если они уже принесли свои плоды.

Хорошее мне все-таки тело досталось, сильное и гибкое. Я совершенно спокойно могу сделать сальто с места, а наставник фехтования доволен моими успехами. Не то, чтобы я смог его достать, об этом речь пока не идет. Но и сливаюсь я уже не так быстро, как раньше, и даже иногда заставляю его попотеть. При такой скорости хорошим фехтовальщиком мне не стать еще пару лет, и любой нобиль сделает из меня решето. Они-то учатся владеть шпагой с детства. Ну да ладно, какие наши годы. У меня на сегодня первая встреча в Черном городе. Дедушка Яромир нашел мне подходящего механика на все руки.

Я смотрел на тощего, взъерошенного мужчину лет сорока с изможденным лицом и отрешенным взглядом. Худой как смерть, смертельно бледный от нахождения в шахте, он до сих пор не мог привыкнуть к яркому свету и все время жмурился. В записке, подготовленной для меня, написано следующее: Милош, сын Злобин, тридцать восемь лет. Механик, скульптор, художник, алхимик. Произвел фурор при дворе, представив мраморное распятие Иисуса для одного из храмов. Выражение муки на лице Спасителя было настолько достоверным, что люди плакали, будучи не в силах оторвать от него взгляда. Невероятно талантлив. Осужден на пожизненный срок, когда выяснилось, что для получения той самой достоверности он примотал своего натурщика к кресту и пытал его несколько дней. Мастерская нелюдимого художника была за городом, и несчастный скончался от ран.

— Не жаль натурщика-то? — для проформы спросил я, оторвавшись от бумаги.

— Я сотворил истинную красоту, которая переживет века, — упрямо посмотрел на меня Милош. — Что по сравнению с этим жизнь простого человечка.

— Справедливо, — почесал я бритую голову. — Хотел бы ты перевернуть этот мир, Милош, и получить все, о чем не мог и мечтать?

— Что нужно сделать, ваша… милость? — вопросительно посмотрел он на меня.

— Бронзу лить умеешь? — спросил я, оставив его в сомнениях насчет своего статуса.

— Конечно, — непонимающе посмотрел он на меня. — Я же скульптор.

— Тогда иди сюда, — махнул я рукой. — Смотри, вот такой сосуд из бронзы, у которого остается открытой одна сторона. Сюда кладется специальное вещество, которое при воспламенении дает расширение газов. Эти газы толкают снаряд или горсть снарядов, которые поражают все на своем пути.

— А колеса зачем? — спросил он, повертев бумажку в руках. — Ах да! Эту штуковину нужно будет перевозить. Остроумно, ваша милость. А это загадочное вещество уже есть или его надо придумать?

— Найдем, — кивнул я. — Есть определенные проблемы с подбором компонентов, но этим уже занимаются.

— Не вижу ничего сложного, — равнодушно отложил он бумажку. — Нужно будет повозиться с толщиной стенки, чтобы эта штука не была слишком тяжелой, а так… Ерунда, а не задача. Это не сложнее колокола. Любой подмастерье с мануфактуры справится

— Да? — удивился я. — Тогда вот тебе еще задачка.

И я достал еще один лист бумаги и карандаш. Как хорошо, что я успел открыть залежи графита под Новгородом. Я набрасывал рисунок за рисунком, а Милош погружался в задумчивость. Вот и хорошо. Пусть ломает башку над ружьем и пистолетами. Делать фитильные мушкеты не слишком хочется. Это просто каменный век какой-то, надо перейти сразу к фузее со штыком. Здешние доспехи еще не адаптированы к ружейному выстрелу, а значит, нет необходимости делать мушкетный калибр. Да, мы с ним не ошиблись. Судя по толковым вопросам, этот психопат определенно подает надежды. Стволы будут делать кузнецы, а он пусть сразу переходит к кремневому и колесцовому замку. Раз смог изготовить для княгини Бобрянской золотую птичку, которая открывает клюв и машет крыльями, то и это сможет.

— Помощников себе сам подберешь, — сказал я под конец разговора. — Если справишься до лета, то проси чего хочешь. Кстати, а чего ты хочешь?

— Я хочу творить, — решительно ответил он. — Не унижаться за кусок хлеба, развлекая богатеев ничтожными поделками, а воспарить над грешной землей, совершая что-то великое, пусть и непонятное обывателям.

— У тебя будет дом, еда, одежда, служанка, — сказал я. — Если нужно будет кого-то убить для опытов, скажи, и мы купим тебе раба. Но только для этого у тебя должны быть очень веские основания.

— Ваша милость, вы кто? — выпучил глаза местный Леонардо.

— Увести! — позвонил я в колокольчик. — Карету подайте! Я опаздываю.

* * *

Военная коллегия, совмещенная с заседанием Малого Совета, это событие, мягко говоря, нечастое. Мой дядя Святополк, цезарь и будущий император, еще не приехал с богомолья, и Совет преспокойно проходил без него, что многое делало понятным. Дядя мой был просто пустым местом, и это даже особенно не скрывалось.

Огромный зал, на полу которого с невероятным искусством из мелких камешков выложили карту, что захватывала территории от Норвегии до Нубии, и от Ирландии до Уральских гор, впустил в себя три десятка вельмож. Они расселись по кругу, на те места, что предназначались им по рангу. Кресло цезаря пустовало, а мне принесли новое. Поначалу меня с поклонами пригласили занять место дяди, да только я на такой дешевый трюк ловиться не стал. Сделал перепуганное лицо и заявил, что не смею совершить столь святотатственный поступок. И вот теперь я сидел чуть ли не на табуретке, что невыгодно отличало меня от других нобилей. У тех кресла были похожи на трон.

Руководитель Внешней разведки, брат Серафим, худой неприметный мужичок в полумонашеском облачении скучным голосом пробубнил оперативную обстановку. Великий каган Булгарии непрерывно совещается с ханами, что в переводе на понятный язык означает следующее: пьет как лошадь, дарит подарки, берет в жены чужих дочерей и раздает собственных, коих у него было без счета. Он собирает коалицию для большого похода на запад. И что самое скверное, в этих пирах участвовали гости из-за Волги и Кавказа, которые пока своего согласия на поход не дали, но к интересным предложениям были открыты.

— Когда ждать нападения? — хмуро спросил боярин Драгомиров, маршал Северной империи. — Как всегда, по свежей траве?

— Конечно, превосходный, — ответил брат Серафим. — Кони должны набрать полную силу.

— Не вижу особенной проблемы, — скучающим голосом произнес боярин Любимов, глава Приказа Большого дворца. Он держал за горло императорскую семью, ведая всеми ее доходами. Отдать ему приказание мог только император и цезарь, а это значит, что он делал все, что хотел, воруя в промышленных масштабах. И у него было мнение по каждому вопросу, даже по тем, в которых он не слишком разбирался.

— Позвольте узнать, почему вы не видите проблемы, превосходный? — осторожно поинтересовался брат Серафим. — Разведка считает, что нас ждет серьезнейшее испытание, сравнимое с тем, что пережила империя при вторжении короля Карла.

— Да что может сделать степной сброд легиону? — брезгливо удивился большой боярин. — Дрянные стрелы, тяжелой конницы немного. Воины ставят вагенбург и бьют кочевников из арбалетов. Подумаешь, прорвали Лимес. Мы укрепим замки. Им там не пройти.

— Они уже там прошли, — на весь зал сказал я, и все повернулись в мою сторону. Целая гамма чувств написана на лицах: от благожелательного интереса до брезгливого недоумения. Последнее — как раз у Любимова. Он неформальный лидер среди нобилей, потому как самый богатый и влиятельный. Он совсем не стар, но после смерти отца унаследовал чудовищное по размерам состояние и должность. Эта должность закреплена за их родом уже лет сто. Еще одна милая особенность этого времени.

— Это недоразумение, — процедил боярин, забыв упомянуть про мое сиятельство. — Подошел легион и прогнал их.

— Не подошел и не прогнал, — спокойно ответил я, а в глазах брата Серафима запрыгали веселые чертики. — Ты просто не в курсе, боярин. Послушай умного человека, он не зря ест свой хлеб. Мадьяры ограбили несколько волостей, угнали за Карпаты три тысячи человек и не выпустили по нашему легиону ни одной стрелы. Они ушли спокойно, и они придут снова. Это была разведка боем. В следующем году Лимес прорвут в нескольких местах. Как выяснилось, это не так и сложно.

— Да… как ты… — боярин Любимов задохнулся от возмущения, но промолчал. Жаль, цель-то у меня строго противоположная.

— Так я продолжу, — встал я. — А тебе, боярин, надобно научиться следить за языком. Ты с внуком самого императора говоришь. Поэтому закрой рот и слушай.

— Да как ты смеешь! — заревел Любимов, а князь-епископ ударил посохом по полу. Это возымело свой эффект. Боярин, лицо которого напоминало по цвету вареную свеклу, сел и замолчал.

— Никто в сражения с легионами вступать не будет, — я посмотрел на него с жалостью, словно на неразумного ребенка. — Вам не догнать легкую конницу. Мечислав Великий создавал армию для войны с франками, а теперь будет совсем другая война. Тяжелая пехота в ней почти бесполезна, а закованной в железо кавалерии еще нужно выйти на расстояние удара. Степняки придут сюда грабить, а значит, они прорвут Лимес в трех или четырех местах, и рассыплются по беззащитной земле. Маршал, где у нас ближайшая крепость?

— Будапешт, — хмуро ответил Драгомиров. — Никогда не было нужды в тех землях замки строить, граница стояла крепко. Да и государи наши такого не поощряли, вдруг бунт какой. Вон, Новгородские гильдии лет сорок назад возмутились, легион город целый год осаждал.

— То есть, — повысил голос я, — у нас от Карпатских перевалов до Дуная беззащитные села и городки. На триста миль ни одной крепости! Если туда ворвется сотня тысяч всадников, там собаки живой не останется. А легионы ваши будут бить на марше. А если не получится, всадники просто наловят полона и уйдут за горы. Они в лоб на легион не полезут, а мы не пойдем в степь. Ну, может, боярин Любимов пойдет. Он вояка до того знатный, что каган ему сразу сдастся.

— Да как ты смеешь! — заревел боярин, над которым уже откровенно потешались. — Я требую божьего суда! Я в своем праве!

Ну вот, наконец-то, а то я уже и не надеялся. Божий суд, он же судебный поединок. Языческий атавизм, который дожил на Руси почти до Петра, а на Западе превратился в дуэли. Тут он тоже существовал и велся до утраты боеспособности одним из бойцов. Это считалось достаточным, люди в поединках гибли исключительно редко, и такое зрелище превращалось в еще одно великосветское мероприятие, сравнимое с премьерой в театре или скачками.

— Принимаю! — ответил я.

— Тихо! — рявкнул князь-епископ, и гвалт в зале превратился в легкий, едва слышный шелест. — Благородные мужи ведут себя как мальчишки! Какой стыд!

— У вас есть какое-то предложение, сиятельный? — испытующе посмотрел на меня маршал. — Многое из того, что вы говорите, разумно. Я не разделяю настроя почтенного боярина. Мне все это видится весьма мрачным. Болгары переманили у нас много людей. Они знают, как мы воюем. У них есть метательные машины и даже огненная смесь. И я не считаю их дураками, которые будут биться лбом о легион. Так у них действительно нет никаких шансов.

— Я думаю, нужно собрать всю легкую конницу, что у нас есть, и ударить зимой по кочевьям, — ответил я. — Они не успеют подтянуть большие силы. Нужно резать людей и угонять скот, пока они слабы. Весной они нас сомнут.

— Какая глупость! — громко прокомментировал боярин Любимов, и многие поддержали его удивленным гулом. — Кони в степи передохнут от бескормицы! Покажи нам, мальчик, чего ты стоишь. Пока мы слышим только твою болтовню.

— Меня не слишком волнует, что говорит еще один кубок из черепа, — ответил я, и в глазах окружающих промелькнула растерянность. — Господин маршал, дозволите ли вы мне провести такой рейд?

— Это отчаянно смелый шаг, сиятельный Станислав, — Драгомиров задумчиво потирал бритый подбородок. — Но если вы готовы на это, то я не могу препятствовать. Мы посмотрим, что можно сделать…

Это он так дал понять, что мне еще нужно пережить завтрашний поединок. А если быть точным, выйти из него не опозоренным. Иначе ни о каком командовании войском и речи быть не может. В глазах всех я буду всего лишь наглым мальчишкой, чьи слова не стоят ничего.

— Деремся завтра на рассвете! — ткнул я в Любимова и двинулся на выход из зала. — Сними пока мерку для гроба.

Водевиль! — Скажете вы. Да, есть немного. Но ведь именно так все и задумано. Должный уровень слабоумия я уже показал, теперь нужно показать немного отваги.

Глава 12

Весть о дуэли распространилась по Братиславе как пожар в джунглях. Гонцы полетели во все ворота города, и даже вдова цезаря Святослава с детьми спешно примчала во дворец. И дядя Святополк, который пребывал в монастыре за городом, прервал свои молитвы, поняв наконец, что происходит что-то серьезное. Все же он не был законченным дураком. А уж нобили и вовсе пришли на арену в полном составе, ожидая чего-то немыслимого. Ведь боярин Любимов — одно из первых лиц государства, да и я паренек не из последних. Мою репутацию сложно было назвать неоднозначной. Напротив, она была совершенно однозначна. Я сын какой-то прачки, двинутый на всю украшенную айдаром башку. От внезапного взлета у меня помутился разум, и я веду себя как слон в посудной лавке, считая, что нобили — мои слуги. Сама мысль об этом потомкам императоров и консулов казалась дикой. Мое признание законным сыном Остромира для них не значило ровно ничего. Я сын служанки, и точка. Еще один ублюдок Золотого рода, каких множество. Тем не менее обо мне говорили, и я служил темой номер один во всех светских сплетнях. Впрочем, не стоило себя переоценивать, меня скорее считали какой-то забавной зверушкой, не слишком принимая в расчет. Да и исход боя был ясен заранее. Боярин Любимов был нестар, крепок и по праву считался отменным фехтовальщиком. Этакий эталонный нобиль. Он пустит мне кровь, и мне придется принести извинения, ибо такова воля божья. Я проиграл, значит, я не прав. Придется их разочаровать. У меня на этот бой совершенно другие планы.

Арена, на которой проводили скачки, располагалась за городом, и все места в первых рядах, закрепленных за знатью, были заполнены разодетой толпой. И в императорской ложе наблюдался аншлаг. Сам император Брячислав, которого привезли в специальном кресле, полулежал в груде подушек и сверлил меня широко открытым правым глазом. Это по моему чертежу инвалидную коляску сделали, причем в рекордные сроки. Тут многое умели, если хорошо попросить. Пока эта модель была пробной, но она кое-как ездила, и Брячислав впервые за много лет дышал свежим воздухом, чем явно наслаждался. Рядом с ним на высоком кресле сидел мужчина лет сорока, с рыхлым, совершенно невыразительным лицом и фигурой груши. Это мой дядя, цезарь Святополк. Его два сына-погодка были похожи на него как две капли воды, только выражение лица имели скорее брезгливое, чем равнодушное. Его супруга, тоненькая бесцветная женщина, совершенно терялась на фоне массивного мужа и детей. Тетушка Агриппина, жена отравленного Святослава, напротив, выглядела ярко и броско. Красивая, но рано состарившаяся брюнетка из бургундского королевского рода, она сияла драгоценностями как витрина ювелирной лавки. Рядом с ней сидел сын лет пятнадцати, субтильный юноша с неожиданно острым взглядом, и девчонка на пару лет младше, совершенно непохожая на маму. Сбоку в ложе расположился князь-епископ Яромир, перед которым поставили столик с подогретым вином. Впрочем, он к нему не притронулся и сидел неподвижно, шевеля губами в молитве. Императорскую ложу уставили по кругу жаровнями. На улице уже осень, и ветерок продувает насквозь.

Впрочем, здесь этого никто не замечал. Богатеи распивали глинтвейны, которые к сегодняшней погоде подходили как нельзя лучше, и кутались в теплые кафтаны, подбитые мехом. Зябко здесь было только мне, простонародью, которое набилось на галерку трибун, и слугам, которые разносили своим господам выпивку и закуски. Как я и думал, это мероприятие считалось светским развлечением, после которого кого-то ждало общественное осуждение. Хитрые императоры именно так и боролись с дуэлями, которые одно время чуть было не превратились в смертельно опасную эпидемию. Они обставили ее таким количеством условностей, что знать шла на подобный шаг лишь в самом крайнем случае. Одной из сдержек являлось то, что по языческой традиции проигравший признавался виновным со всеми вытекающими последствиями, вплоть до материальных. Это ведь суд божий, здесь с таким не шутили.

На арену выставили целый арсенал с оружием, ведь по традиции бойцы могли выбрать любое. Впрочем, такое случалось исключительно редко. Знать билась длинными клинками с корзинчатым эфесом. Просто, удобно и эффективно. Что тут? Я с интересом разглядывал целый набор сабель с различной кривизной лезвия, палаши, мечи и даже топоры всех размеров. Полэкс! Настоящий полэкс! Вот это да! Я же читал когда-то бесконечно давно про Жака де Лалена, «Доброго Рыцаря без страха и сомнения». Он был непобедимым бойцом, виртуозно обращаясь с этим гибридом топора, молотка и четырехгранного копья. Страшное оружие, почти бесполезное во всех случаях, кроме битвы с пешим противником в доспехах. И ведь его я когда-то тоже приказал изготовить и немало помахал этой штуковиной. До Жака де Лалена мне, конечно, далеко, но кое-что умел. Эх, сколько лет прошло… Двести пятьдесят…

— Выбираешь топор для колки дров, мальчик? — услышал я насмешливый голос своего противника, который встал рядом. — Мне говорили, ты был хорош в этом. Теперь понятно, почему ты не смотришь в сторону благородного оружия.

— Ваша царственность! — я обратился к императору, склонив голову. — Мне было дважды нанесено оскорбление, и я настаиваю на том, чтобы биться насмерть. Мы будем драться на длинных топорах. Вира от боярина Любимова меня не интересует. Он ответит за свои слова головой.

Столичный цирк потрясенно замолчал. Убийств на арене не было уже лет десять, да и то это было чистой случайностью, когда шпага попала в прорезь забрала. Люди на трибунах закрутили головами и зашушукались, а в императорской ложе воцарилась полнейшая растерянность. Растерян был и боярин, который совершенно точно не хотел на глазах у дедушки убить только что обретенного внука. Именно поэтому я прокричал.

— В случае моей смерти я настаиваю, что боярин Любимов не должен преследоваться, ибо такова воля господа нашего.

Император повернул голову к разодетому в шелка глашатаю, который вещал за него, и тот произнес:

— Его царственность скорбит о столь опрометчивом поступке своего внука, но признает, что он, как член царственного дома, имеет право на такое решение.

И это погрузило почтенную публику в глубокую задумчивость. Настолько глубокую, что нобили даже пить перестали, пытаясь разгадать этот ребус. Может быть, императору наскучил скорбный на голову родственник, и он рассчитывает вывести его из игры таким незатейливым способом? А вот простонародье засвистело и заулюлюкало, предвкушая неслыханное зрелище. Два небожителя им на потеху будут кромсать друг друга острыми железками, пока один из них не отдаст богу душу. День, определенно, удался!

Я принял причастие, исповедовался и пошел надевать доспех. У моего покойного отца их было несколько, и один из них подошел идеально. Защита здесь очень и очень неплохая, потому как есть кому за это платить. Не изделия из Милана и Аугсбурга, безусловно, но уже и не юшманы с бригантинами. Есть латная защита ног и рук, есть кирасы с юбкой и отличные шлемы, подобие бацинета с опорой на плечи. Только не умеют пока все это в единый комплекс собирать, и сочленения прикрыты кольчужными участками. Конец четырнадцатого, начало пятнадцатого века, в общем. Быстро добрались, однако. Вот что несколько подсказок и водяной молот делают. Мой доспех был хорош неописуемо, видимо, отец приказал изготовить его в похожем возрасте. Он вызолочен, покрыт чеканкой и какими-то вензелями, соответствующими статусу сына императора. Дерьмо, от которого нет никакого толку в бою. Впрочем, боярин Любимов вышел на арену не менее нарядный. Он проявил благоразумие и надел то, в чем и положено драться на топорах. Надо понимать, что шпагой в таком облачении не помашешь. Умереть можно только от усталости, оно же непроницаемо совершенно. Даже в шлем поразить не выйдет. Забрало у боярина с множеством перфораций, что делало его похожим на дуршлаг.

— Ты готов умереть, ублюдок? — пробубнил из-за шлема боярин. — Я убью тебя быстро. Не хочу расстраивать твоего деда. Он и так едва дышит.

— Твой череп оправят в золото, — спокойно ответил я, и мои слова услышали все. — Я буду пить из него на пирах. А если струсишь, я сделаю из него ночной горшок. Так что постарайся, Любимов, сдохнуть достойно.

По рядам прокатился смешок, а галерка засвистела от восторга. Им жутко понравился мой незатейливый солдатский юмор. В голове крутится дурацкая мысль. Может, организовать мануфактуру по изготовлению кубков из черепов? Проведем рекламную кампанию в газете. «Набор „Неделька“. Убей всех своих врагов, собери семь кубков и получи ужин с несравненной Асфеей Антиповной». Что за бред лезет в голову? Это все нервы.

— Х-хр-р-р! — мимо моего лица пролетел топор, а пика острия едва не задела шлем. Да, нельзя отвлекаться на идиотские мысли. Товарищ напротив уже держал этот топор в руках, оказывается, и неплохо с ним обращается. Удивил.

Древко полэкса чуть меньше, чем рост человека, и тем он отличается от алебарды. Острие его похоже на штык, или на огромный кованый гвоздь, и при прямом попадании ничего хорошего ждать не приходится. Обух топорика представляет из себя молот, который превращается в четыре острых зуба. Фактически это консервный нож, которым вскрывают кирасу. Удар им по шлему для бойца фатален. Тяжелое сотрясение как минимум, обеспечено, и даже войлок, подложенный изнутри, не поможет. Нижняя часть древка тоже имела острие, которым этот топор можно было воткнуть в землю или разить, словно копьем. Жуткая в своей эффективности штука, да еще и вызолоченная, и украшенная гравировками.

Прямой и незатейливый удар сверху я принимаю на древко, которое держу двумя руками. Отход… Удар молотом снизу наискосок… Ушел. В бою на длинных топорах важна работа ног, почти как в боксе. Я постоянно меняю стойку, ухожу вбок, назад, иногда контратакую, проверяя реакцию. Он хорош! Не такой опыт работы с алебардой, как у меня, но инстинкты фехтовальщика никуда не делись. Он существенно сильнее и тяжелее меня, а его огрехи пока что искупает великолепный доспех. Я уже пару раз достал его острием, но оно лишь бессильно скользнуло по железу. Сейчас он проведет удар в переднюю ногу…

— Х-хр-р-р! — я просто убрал ногу назад, сменив стойку.

Так учат первогодок на тхэквондо. Топор просвистел мимо, и боярина немного повело. Удар в стопу! Есть! Он поморщился, но острие подтока скользнуло и ушло в землю. Секундная задержка, и он невероятным движением махнул топором в обратную сторону, попав мне в плечо. Плохо! Рука начала неметь, и это стоило мне пропущенного удара. Шип попал прямо в сочленение и прорвал кольчугу между кирасой и защитой руки. А вот это совсем плохо!

Трибуны ревели, и Любимов начал дышать хрипло, выплескивая на меня остатки своей ярости. Он безумно устал, ведь я куда моложе, и бегаю от него не просто так. Я жду, когда он снизит темп. Только вот с раненой рукой меня хватит ровно на одну попытку.

Сейчас!

Боярин пропустил удар в шлем и попробовал отскочить назад. Видимо, в его голове помутилось, потому что он застыл на мгновение и оперся на топор, как на костыль. Я ударил его молотом еще раз, и он мешком свалился на землю.

Трибуны ревели, а к моему противнику уже бежали служители, чтобы поставить на ноги. Любимов был бледен, но в сознании. Он поднял на меня глаза, в которых плескался страх и ненависть. Глашатай прокричал что-то в мегафон, и в цирке установилась гробовая тишина.

— Я признаю свою ошибку, — произнес Любимов, едва ворочая языком. — Прошу прощения у сиятельного Станислава. Пощады!

— Мы бьемся насмерть! Ты забыл? — удивился я и незатейливо воткнул острие в его шею. Боярин упал лицом вниз, а на песке расплылась лужа темно-багровой крови. Где-то на трибунах зарыдали женщины.

— Его царственность вопрошает своего внука, — раздался голос глашатая. — Зачем нужно было это делать? Ведь противник признал поражение и попросил пощады.

— Да, он попросил, — согласился я. — Но он сделал это без должного уважения. Прощения у потомка Золотого рода нужно просить на коленях.

* * *

В полдень Асфея Антиповна ко мне не пришла, потому что заявился дед, собственной персоной. Он вошел во вкус, а отсутствие кровопусканий, массаж и свежий воздух почти что вернули его к жизни. Ну, если можно так сказать о парализованном человеке. Да и созерцание тела личного лекаря, которого он велел повесить прямо у своего окна, тоже резко повысило его настроение. Хорошо, хоть на вертеле не зажарил, как Иван Грозный. В общем, император разошелся не на шутку, а поскольку за честь толкать его коляску чуть ли не дрались, он почти не бывал в своей спальне.

— Ты изрядно рисковал, Станислав, — прошамкал он.

— Счастлив служить вашей царственности, — ударил я кулаком в грудь. Левая рука висела на косынке, а в районе плеча расплывалось пятно крови. — Надеюсь, его сына не поставят на дворцовый приказ? Он меня в Сотне частенько поколачивал.

— Нет, — криво усмехнулся дед. — Этот род опозорен. Я поставлю верного человека. Он вскроет все воровство, что творилось, и я залезу в закрома Любимовых. Покойный проиграл божий суд, и в глазах всех виновен. Я теперь разорю эту проклятую семейку! Я в своем праве!

И он противно закудахтал, что, видимо, в его исполнении, означало задорный смех. А он, оказывается, до болезни был вполне ничего себе, — посетила меня своевременная мысль. — Небезнадежен.

— Кого еще надо убить, дед? — деловито поинтересовался я, а император только поморщился, не оценив моего ураганного юмора. Я и сам понимал, что поставить такое на поток не выйдет.

— Уезжай из столицы, Станислав, не затягивай, — бросил император, и я вызвал группу поддержки, которая вывезла его царственность из моих покоев.

Следующим зашел цезарь Святополк, который моих ожиданий не обманул. Он оказался редкостным олухом.

— Как ты мог, племянник! — укоризненно посмотрел он на меня. Его глаза напоминали две изюминки в булке. Они были маленькие, глубоко утоплены в сдобную морду, и здравого смысла излучали ровно столько же.

— Смертоубийство — грех смертный. За него геенна огненная грозит тебе!

— Помолись за меня, дядя, — горячо попросил его я. — Это страшный грех, но вот такой я… Ты святой человек, так все говорят. Твои молитвы услышит господь.

— Я попрошу господа за тебя, — совершенно серьезно ответил мой дядюшка. — Ты так похож на моего брата! Он глупо погиб в кабацкой драке! Господь покарал его за буйный нрав, а меня за мою кротость вознаградил пурпуром на плечах.

Он ушел, и я с облегчением вздохнул. С этим чучелом нужно что-то решать, но не сейчас.

— Станислав! — Агриппина, жена покойного дяди, дождалась своей очереди. Она так и не избавилась от бургундского акцента.

Она как-то странно смотрела на меня, словно пытаясь узнать. Наверное, я сильно похож на Остромира, мне такое уже не раз говорили. В ее глазах не было злости, скорее искренняя симпатия, и это было странно. Я уже привык, что истинные нобили считают меня каким-то насекомым.

— Я в долгу у тебя, мой мальчик, — едва слышно прошептала она. — Я точно не знаю, кто убил моего мужа и его шлюху, упокой господи их блудливые души. Но, думаю, что один из убийц уже понес наказание. Теперь я верю, что есть на свете высшая справедливость.

— Вы знаете имена, кирия? — прищурился я. — Думаю, что моего дядю и моего отца устранили одни и те же люди. Те самые, кто решил, что ваш сын слишком умен, чтобы стать императором.

Это был нокаут. Агриппина задохнулась от неожиданности и всхлипнула, ведь она не смела сказать ничего подобного вслух. Ее огромные глаза южанки налились влагой, и она обняла меня, горячо зашептав на ухо. По ее лицу текли слезы, которые я почувствовал на своей щеке.

— Не знаю я имен, догадки только. Я столько лет в страхе живу… Боюсь за сына… Они и Бронислава тоже отравят, если почуют опасность… Помоги! Умоляю! Они же погубят все. Следующим цезарем будет Всеволод. Он полное ничтожество, еще хуже, чем отец. Нас даже ляхи завоюют с такими императорами. Все, что хочешь… Деньги любые… У меня их не так много, но они все твои! Я святого Мартина буду молить за тебя!

— Тетушка! — отчетливо ответил я, показывая ей, что тут могут слушать. — Я рад знакомству и уверяю вас, что во мне вы найдете самого любящего и почтительного племянника из всех возможных.

— Поправляйся, Станислав! — спокойно произнесла она, мгновенно приняв величественный вид. Вот это выучка! Как будто и не ревела мне в плечо только что, выплеснув весь страх за судьбу сына. — Мы будем молиться о твоем здоровье.

После нее прокатилась целая волна нобилей и знати пожиже, заваливших мои покои подарками до самого потолка. Прибыльное дело эти дуэли, задумчиво смотрел я на кучи драгоценного барахла, от ювелирных изделий до оружия, украшенного с поразительной роскошью. Изучу на досуге, там была парочка вполне неплохих клинков. Из всей этой толпы я запомнил двоих: вдову покойного, которой пообещал не отрезать голову ее мужу и дать похоронить достойно, и некоего Константина из рода Константиновых.

Я с любопытством рассматривал потомка Любавы, Деметрия и самого большого пройдохи, какого только встречал в жизни. Боковая ветвь, денег мало, к капиталам семьи отношения не имеет. Служит в каком-то приказе подьячим. Умен, проницателен и изворотлив, раз сумел попасть ко мне. Сюда абы кого не пускают. На заметку его. А вот последней вошла Асфея, бледная, как мел, без единого украшения. Из церкви, что ли?

— Ваша светлость! — присела она в поклоне и протянула мне свежую газету. — Вот!

— Отрадно! — удивился я и прочитал вслух. — Почтенная Асфея Антиповна заявила, что в столь грозный час никто не может оставаться равнодушным… Снарядит за свой счет две сотни всадников, которые пойдут на войну…

— Для зимнего похода, ваше сиятельство, — смиренно сказала она. — Мое слово немало весит. И «Известия» читают все. Думаю, нобили, по моему примеру, засыплют вас деньгами…

— Они так жаждут, чтобы я поскорее покинул столицу? — поднял я бровь.

— Вы даже не представляете, насколько, — прыснула она, став почти что приятной молодой женщиной. Только высокомерие с лица ей стереть так и не удалось. Нобили с ним рождались, видимо.

— Вы порадовали меня, пани, — ласково посмотрел я на нее. — Но я ждал вас совсем не за этим.

Асфея, с лица которой пропала мимолетная улыбка, опустилась на колени и поднесла мою руку к губам.

— Я нижайше прошу простить меня, ваше сиятельство, — склонив хорошенькую головку, сказала она. — Господь послал мне знак, и я узрела его волю. Я готова служить вам.

Ага, конечно. Готова она! Я поднял ее, обнял и прошептал прямо в ухо.

— Я верю тебе, Асфея! Найди того, кто убил моего отца. Или того, кто знает, кто это сделал. Тогда проси у меня чего хочешь. Я прибуду в столицу к началу лета. Постарайся успеть к этому времени.

Асфея в ужасе посмотрела на меня, но лишь медленно закрыла и открыла глаза, показав, что поняла. Прокололась, глупенькая. Во-первых, она только что подтвердила, что моего отца действительно убили, а во-вторых, дала понять, что знала об этом и молчала. А это измена, и патрикия должна прямо отсюда проследовать в Черный город, чтобы повиснуть на дыбе… Пока это не ко времени, пусть живет. Ну что же… Все текущие задачи в столице выполнены, а сезон охоты на буйного принца Станислава Остромировича открыт. Пора рвать когти!

Глава 13

Три месяца спустя. Январь 896 года.

Сержант Ордена святой Ванды-миротворицы, Деян Вартовский сейчас носил совершенно другое имя и представлялся купцом-караванщиком из белых хорватов, данников великого кагана.

Рода он был знатного, да только бедного, как церковная мышь. Капиталы семьи развеялись как дым еще лет сто назад, их прожили дотла неумные предки. Да и что говорить, если егеря из семьи самого великого Варты выходили отменные, а дельцами они были скверными. Повезло далекому предку, в услужение в самому князю-епископу Бериславу попал, в бояре выбился и старшего сына вывел. Из его потомков такое уже никому не удавалось, и Вартовские болтались где-то в нижнем слое имперской знати, не смея даже приблизиться к небожителям. Все величие обнищавшего рода сосредоточилось в доме на Малой Новгородской, который семья удерживала за собой, что бы ни случалось. Голодали порой, но дом не закладывали и даже не думали продать, зная, что это станет их концом. Вот и сейчас там жила матушка с сестрами, а Деян на сержантское жалование должен был выкроить им приданое, отчего и лез во всяческие авантюры, поражая брата-магистра, командующего егерями, своей неуемной отвагой. Уж очень Деян хотел наградные получить. Сестер у него было пять. Хоть плачь.

Но в этот раз Святая Ванда смилостивилась над ним. Сам четвертый наследник Станислав, о котором говорила вся столица, призвал его к себе. Как такое могло случиться, Деян не знал и даже мыслей дельных на эту тему не имел. Наследник почему-то долго вглядывался в его лицо и улыбался, как будто давно потерянного родственника нашел. Деян слышал историю этого парня с айдаром на голове и должное ему отдавал. Он с другими егерями не раз за его здоровье пил… точнее, два раза. Первый, когда узнали, что у государей, наконец, наследник появился, у которого яйца присутствуют, а второй — когда он боярина Любимова при всем честном народе уложил. Матушка тогда всю ночь святой Ванде молилась, здоровья наследнику просила. У Вартовских с Любимовыми нелюбовь давняя, еще с «Войны братьев». Не то боярин Варта кого-то из их родных в соляную шахту отправил, не то на кол посадил. За давностью лет все это забылось, а ненависть осталась навсегда. Любимовы Вартовским ходу не давали нигде, отчего род и захирел. Пойди-ка пободайся с теми, кто на государевых деньгах сидит.

Жилистый парень с острым насмешливым взглядом Деяну понравился сразу. Роскоши в его одежде не было. Не было даже чулок из белого шелка, как этикет предписывает. Наследник надел форменные штаны, заправленные в аварские сапоги, и форменную же рубаху без погон, из тонкого сукна. Из роскошного — только золотая гривна на шее, сплошь усаженная самоцветами. Это ее он с убитого хана снял.

— Деян Вартовский… — видимо, наследник удовлетворился тем, что увидел. — Задание для тебя есть, Деян. Брат-магистр сказал, что язык степняков ты изрядно знаешь, и в кочевья под чужой личиной не раз ходил. Отличиться хочешь?

— Так точно! — ответил Деян, ударив кулаком в грудь.

— Если сделаешь то, что скажу, в точности, — усмехнулся наследник, — то погоны лейтенанта твои. А сестер я сам сосватаю, и хорошее приданое за них дам.

— Что нужно сделать? — едва ворочая пересохшим языком, спросил Деян, очень надеясь, что этот странный парень не знает, сколько у него сестер.

— Ослабить болгарскую орду, — ответил наследник. — Нам нужен год передышки. Они не должны еще раз прорвать Лимес, сержант. Иначе целые области опустеют, погибнут десятки тысяч, и империя после такого может не подняться никогда. На нее набросятся со всех сторон и разорвут на куски.

Вот так Деян стал купцом, который шел по льду рек с грузом овечьих одеял, которые отдавал удивительно дешево. Он догадывался, что это за одеяла, потому как забрал их с лесной базы Ордена, куда свезли полсотни мечущихся в оспенном бреду словен из северных княжеств. Осуждал ли он это? Да ни в коем случае, одобрял даже. Для него, потомственного слуги Высшей справедливости, на первом месте стояла целесообразность. Цель оправдывает средства — так учил его покойный отец.

— Четвертак! Всего четвертак за такое одеяло, почтенный Бехтер! — закатывал он глаза, тряся валяным шерстяным полотном. — Это изделие из самого Драгомирова! Это не блохастая кошма, сделанная косорукой рабыней! Под ним в любую стужу ты будешь спать в тепле! В жизни бы не отдал так дешево, но меня приняли в твоем кочевье как дорогого гостя! Другим я нипочем не отдам за такую цену. Я же просто разорюсь!

— Я возьму все! — у почтенного Бехтера горели глаза. — По пятнадцать копеек!

— Три! — смущенно разводил руками Деян. — Я могу по этой цене продать только три одеяла. Остальные — по честной цене. Рубль!

— Рубль! — хватался за сердце старейшина рода. — За какое-то одеяло! Да я лучше буду укрываться кошмой, как это делал мой отец и дед! Рубль! Да ты с ума сошел, купец!

— Ну должен же я хоть что-то заработать, — в смущении прятал глаза Деян.

— Три! — Бехтер жадно тянул к одеялам руки. — Давай их сюда! И пойдем, я угощу тебя. Сегодня прирезали коня, он поранил ногу об острый край льда и захромал. Проклятая зима! То оттепель, то мороз. Мы-то сыты, но мясо едим со слезами. Наши стада изрядно поредеют, пока сойдет снег.

— Я могу скрасить твое горе, почтенный, — подмигнул Деян. — Бренди! Из самой Любляны! Монастырский. Ты такого никогда не пил.

— О! — не на шутку обрадовался старейшина. — Я слышал, что это отменное пойло, но никогда не пробовал его. Погостишь у нас, почтенный?

— Увы! — виновато развел руками Деян. — Я же должен продать эти проклятые одеяла, пока на улице холодно. Летом они ведь никому не нужны. Я уйду завтра на рассвете…

* * *

Коста и подумать не мог, что визит в цитадель повернет его жизнь так круто. Он дал взятку служителю во дворце, чтобы попасть на прием к наследнику Станиславу и поздравить его с победой на дуэли. Из того, что в его семье осталось, подарить персоне такого уровня можно было только расписную шкатулку и брошь матери, и Коста не колебался ни секунды. Ему до смерти надоела служба в приказе. Надежды на повышение нет никакой, он так и умрет подьячим с грошовым жалованием. С родственниками-нобилями они не знались, их предки разошлись поколений десять назад. Фактически у Косты кроме знатной фамилии и полученного образования и не было ничего. Хотя нет, он имел неуемные амбиции и желание отличиться, о чем и заявил наследнику Станиславу прямо в лицо. Почему он так сделал? Да потому что наследник в столице — чужак. Нет у него здесь верных слуг. Одна только красотка горничная, которая смотрит на своего господина обожающим взглядом. Коста понимающе отвел глаза. Серьги в ее ушах были впору любой пани.

Лучше около четвертого наследника стать первым, чем около первого наследника тысячным. Так думал Коста, когда просил службы у того, кого нобили считали взбесившимся ублюдком. Да только сердце подьячего трепетало в предвкушении. Сердце как бы говорило: вот оно! То самое, что случается только раз в жизни. Это же птица удачи, как в одной из сказок княгини Милицы. Хватай ее за хвост, пока она не улетела.

Наследник Станислав, не глядя, поставил его подарок на стол и протянул руку. Коста чуть в обморок не упал, ведь это значит, что он принят, и принят в ближний круг. Он встал на колено и поцеловал пальцы этого необычного парня. А потом наследник вытащил из кучи подарков какой-то расписной кошель, открыл его, взвесил на руке, хмыкнул удовлетворенно и бросил Косте.

— Тут примерно сто солидов, — сказал тогда Станислав. — Это тебе на расходы. Поедешь в Персию, привезешь мне кое-что. Завтра в полдень придешь в Черный город, найдешь брата Серафима. Он решит вопросы по твоей поездке и даст образец того, что мне нужно.

— А что нужно привезти, ваша светлость? — обмирая от любопытства, спросил Коста.

— Селитра, — сказал наследник что-то непонятное и, увидев непонимающее лицо подьячего, пояснил. — Вещество такое, похожее на горькую соль. В теплых странах ее много. В Египте, в Индии… Особенно там, где лежал навоз или трупы животных. Вроде бы из скотомогильников ее добывали. Я не знаю точно, где ее найти, и это твоя задача. Надеюсь, я в тебе не ошибся.

— Трупы животных? — задумчиво произнес Коста. — Мне кажется, найти ее будет совсем несложно, ваша светлость.

— Почему? — вскинул на него взгляд наследник. И такое жадное нетерпение проявилось в этом взгляде, что у Косты даже холодок по спине пробежал. А наследник пояснил. — Я спрашивал у разведки, они ничего не слышали про селитру в Персии. Но я точно знаю, что она там есть, и превосходного качества.

— Так там до появления ислама людей не хоронили, — непонимающе посмотрел на него Коста. — Для любого огнепоклонника тело покойного — это всего лишь пустая оболочка, которую должны склевать птицы. Около каждого крупного селения есть такое место, куда тысячу лет подряд сносили тела умерших. Думаю, там-то я эту селитру и найду.

— Я рад, что не ошибся в тебе, — довольно оскалился наследник, который даже по плечу его похлопал. — Привези мне целый караван селитры. Как можно больше привези, и тогда я озолочу тебя, Константин. В Черном городе ты получишь пустой вексель. Покупай верблюдов, корабли, наместников провинций… Делай что хочешь, но привези мне эту проклятую соль.

— А разве у нас самих ее нет, сиятельный? — несмело поинтересовался Коста.

— Будет, — решительно ответил наследник. — Но для вызревания нужного количества потребуется года два. А у меня их просто нет.

И вот уже через два дня Коста нанял троих охранников из отставных лимитанов, получил благословение матушки и помчал в Константинополь, не жалея задницы. Он менял коней на каждой станции, показывая жетон брата святого Ордена. Ведь и присягу ему дать тоже пришлось, о чем он не жалел ни секунды. Это же счастье великое, в Орден давно уже с улицы не берут. Впрочем, разве он с улицы? Его далекий предок внешней разведкой при императоре Само руководил! Так что в Ордене долго не думали и в штат его взяли.

За Дунаем с лошадьми будет куда сложнее. Во владениях императора Феофила орденских братьев, мягко говоря, не жаловали. Евнухи, которые немыслимым чудом вновь окопались на вершине Восточной империи, следили за конкурентами неусыпно. Их ледяные сердца не знали сомнений и жалости. Именно поэтому василевс Роман, что правил лет сто назад, дозволил возродить этот гнусный промысел. Ему нужны были преданные слуги, не имеющие родни среди сенаторов, и он их получил.

Да, — с грустью думал Коста, когда в последний раз взял бесплатных коней. — Дальше жетоном не помашешь, тут же господам асикритам на заметку попадешь. Значит, будем давать взятки.

В том, что у него получится, Коста не сомневался ни секунды. Как и в прежние времена, мздоимство пронизывало Восточную империю насквозь. Все должности покупались, а это значит, что, получив свое место, ты имел право на некоторые вольности. Таковы были правила игры, и Коста со вздохом развязал кошель в первый раз. Сто солидов — немалые деньги, но и почтовых станций до хазарской границы — очень и очень много. Он бы не платил, но время… Его у него почти не было.

* * *

Пан майор Мазовшанский костерил начальство на чем свет стоит. Он сдал свой перевал батальону, который перевели откуда-то из Силезии, а сам отправился к новому месту службы. Да и не только он сам! Всех его людей выдернули из знакомого до последнего камня замка и погнали пешим ходом в Измаил. А на улице, на минуточку, не май месяц. Осень, и по ночам пробирает так, что зубы стучат. Поразмыслив, пан майор пришел к выводу, что так даже лучше. Сидеть в горах ему уже обрыдло. Десять лет там сидит, как никак. С тех самых пор, как из Первого Германского вышибли.

В общем, на месте он оказался только через два месяца, потеряв по дороге троих. Еще два десятка простыли, натерли ноги или подхватили еще какую-нибудь хворь, а потому были оставлены на попечении старост, которые волком выли от необходимости кормить такую прорву солдатни. Еще веселее пану майору стало, когда выяснилось, что распоряжение из Братиславы в Измаиле получили, но, как и водится, зам по тылу даже не почесался. Невелика птица майор-лимитан со своей сворой. Потерпят в сараях, а потом сами себе что-нибудь построят. У пана полковника из славного рода Баниных даже мысли не возникло ради такой швали свою сиятельную задницу от стула оторвать. В общем, обычное дело, к армейским порядкам пан Мазовшанский уже давно привык. Да и солдатам не впервой. Мигом казарму поставили и печи сложили. Благо леса вокруг валом, и его для такого дела не жалели.

А вот потом… А потом к нему заявился вестовой из штаба и поразил княжича до глубины души.

— Пан майор! Наследник Станислав вас к себе требует.

— Чего? — выпучил глаза княжич, который два месяца провел в пути, еще месяц в хозяйственных хлопотах, а потому газет не читал, даже старых. Тут других и не было. Пограничье же. А вот то, что наследника с таким именем в империи нет, пан майор знал совершенно точно. По крайней мере, наследника такого возраста, чтобы его к себе вызвать мог. В области груди тоскливо защемило в предчувствии неприятностей, и сердце старого вояку не обмануло.

— Ну здравствуй, подполковник, — услышал он до боли знакомый голос.

— Осмелюсь сказать, я майор, — просипел княжич, во все глаза разглядывая парня, которому сам обрил голову. Майор судорожно вспоминал, бил ли он ему морду в бытность солдатом… Нет, кажется, не бил… Отлегло! И он спешно добавил. — Я майор, ваше сиятельство.

— Подполковник, — поправил его наследник. — Ты теперь подполковник и кавалер ордена Серебряной звезды ко всему прочему. За героическую оборону Торуньского перевала.

— Служу государям нашим! — ударил кулаком в грудь княжич, который все еще думал, что ему это снится. Кавалер! Подполковник! Он же восемь лет как майора получил. Думал, и в отставку майором выйдет. А тут вот оно что…

— Дело есть, — наследник показал взмахом руки, что можно сесть, и пан бывший майор вспоминал, когда он сидел в присутствии хотя бы легата. Никогда, если не брать застолья. М-да… Что-то новенькое в империи творится.

— Слушаю, — осторожно ответил Мазовшанский, несмело устраиваясь на краешке стула. Он поправился. — Слушаю, ваше сиятельство.

— Вот Измаил, — наследник Станислав ткнул в карту. — В устье Буга стоит Ольвия, самый крупный зерновой порт болгарского кагана. До него триста пятьдесят миль. Месяц пути. Ольвия построена первоклассными мастерами, а восемь лет назад перестроена. Она неприступна. Понимаешь, к чему я веду?

— Никак нет, ваша светлость! — абсолютно уверенно ответил новоиспеченный.

— Что бы ты сказал, княжич, если бы тебе приказали взять Ольвию и удержать до мая, пока по морю не пришлют пополнение?

— Я бы попросился назад, — без тени сомнений ответил Мазовшанский. — Лучше перевалы охранять, чем на верную смерть своих людей повести. Зимой, с налету взять сильнейшую крепость! Да еще и удержать, пока ее болгарский каган отбивать будет. Он же все дела бросит, и под ней сядет. Ольвия по крышу зерном нового урожая забита. Его весной должны в Константинополь везти. Для кагана это потеря половины доходов. В чью больную голову такая мысль могла прийти?

— В мою, — спокойно ответил наследник. — А в том, что каган всей силой эту крепость осаждать придет, даже сомнений нет. И он должен туда прийти. Именно туда, а не на земли империи. Мне нужен год, понимаешь!

— Не удержим, — помотал головой княжич.

— Цена за этот подвиг будет велика, — усмехнулся наследник. — Погоны полковника и подтверждение титула князя. Ну что, согласен или пойдешь перевал охранять?

— Хм, — ответил княжич, который вдруг взглянул на эту проблему немного под другим углом. — Титул… Надо подумать. Есть кое-какие мысли…

— Ваше сиятельство! — вестовой просунул голову в дверь. — Трибунал собран, только вас ждут.

— Осмелюсь спросить, кого судят? — Мазовшанский поднял на наследника тяжелый взгляд. — Если солдат курицу украл, то и без вас справятся.

— Ну, не солдат, а целый полковник, зам по тылу, — усмехнулся наследник, который знал, что длинный язык уже стоил княжичу карьеры. — И он не курицу украл, у него четверть припасов в недостаче. И мука у него с червями, и селедка тухлая. Поставщику уже Орденские братья пятки поджаривают. Наш полковник закупки почему-то мимо государевой компании сделал, а это прямой урон казне. Поставщик уже его превосходительство с потрохами сдал. Думаю, повесим его, и делу конец.

— Осмелюсь посоветовать, ваше сиятельство, — помотал головой Мазовшанский. — Не делайте этого, он же из нобилей. Вой до небес поднимется. Помилуйте его и разжалуйте в солдаты.

— К себе в батальон возьмешь его? — снова усмехнулся наследник.

— Да! — прорычал подполковник и ударил кулаком по столу. — Да! Возьму! Я из него настоящего солдата сделаю! И на Ольвию я тоже пойду! Пропади все пропадом!

* * *

— Ну вот! — с удовлетворением думал я, когда господа офицеры, которых прижали неопровержимыми доказательствами, приговорили пана полковника к смерти. Подсудимый, нобиль в не пойми каком поколении, только сидел и хлопал дурными глазами. Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда. Воровство на складах и задержка жалования с прокруткой денег в банкирских домах Константинополя — традиция давняя и почти священная. Об этом знали все, и все молчали. Тут главным было палку не перегнуть, и тогда всем на это плевать.

По обычаю приговор приводят в исполнение немедленно, а потому, пока строили легион, за неимением виселицы веревку набросили на сук, а бывшего полковника поставили на табурет. Воины пожирали вчерашнего небожителя глазами, а тот трясся так, что он, того и гляди, упадет и удавится сам. А это было не по плану. Мне еще одна война в тылу не нужна. И так по лезвию хожу. Раздалась барабанная дробь…

— Панове! — я пошел к трибуналу, в состав которого благополучно входить не стал. — Я своей властью пана полковника милую.

По рядам солдат пронесся понимающий злой гул. Тут никто и не сомневался, что богатенький ворюга выйдет сухим из воды. А я продолжил.

— Он будет лишен чинов и званий, а остаток срока дослужит солдатом в лимитанской роте.

— У-ухх! — разнеслось по рядам, но теперь воины были довольны. Парни, которые искренне считали, что ворон ворону глаз не выклюет, начали верить в справедливость. Одиннадцать лет на границе — это тебе не коржик на меду. Их еще прожить нужно.

— Спасибо, ваше сиятельство! — прорыдал интендант. — Век буду бога за вас молить!

М-да… И это потомок великого Ли Баня, человека, который дал миру мейсенский фарфор. Унылое зрелище.

Я вздохнул, вспоминая бессмертную фразу «Я тебя породил, я тебя и убью», и пошел к коновязи. В двух милях от города располагалось имение Яромира II, которое по совместительству выступало как база Ордена, с которой совершались вылазки в степь. Там-то я и поселил воров, убийц, отравителей и прочих достойных людей, мечтающих выйти на свободу с чистой совестью и толикой денег. Именно там мне делали порох, который, к величайшему моему разочарованию, оказался полнейшим дерьмом. Он мгновенно намокал, впитывая влагу из воздуха, и слеживался в глыбы. Иван Грозный из Персии селитру возил в промышленных масштабах и горя не знал. Я потому-то туда Косту и послал. Не ошибся в парне, он враз решение проблемы нащупал. А я и не подумал о трупах огнепоклонников. Их ведь, действительно, миллионы были.

Мы пока экспериментировали с микродозами, помня, что селитры у меня всего три мешка. И этого было катастрофически мало. Полученная смесь горела, но взрывалась до того уныло, что я даже загрустил. Да и первые выстрелы из отлитой пушечки получались на три с огромным минусом. Я что-то явно забыл, а вот что я забыл… я забыл. Так бывает, когда живешь третью жизнь подряд. Ну хоть без меня разобрались, что уголь нужен березовый, а не сосновый. И мельницу поставили, чтобы дробить и смешивать получившийся порошок. И инструмент бронзовый использовали, который искры не дает… А то первая партия бахнула так, что подмастерью чуть пальцы не оторвало. Благо там пороха всего щепотка была. Крутится в голове… Натрий… Калий… Кальций… Что-то из них хорошо, а что-то плохо… Поташ… При чем тут поташ? Поташ — это точно калий. Его издревле делали из белой золы… Да и сейчас делают. Мыло как иначе получить? Да! С поташом делали раствор, а потом осаждали какие-то лишние соли. Калиевая селитра так получалась. А еще зернение! Зерненый порох не намокает так! Точно. Значит, делаем лепешки, дробим, просеиваем, убираем пыль… Вроде бы так… Не тротил, конечно, но для наших целей пока сойдет. Если не получится нормальный порох получить, Ольвию нам не взять. Только парней зря положу…

Глава 14

Полтора месяца спустя. Конец февраля 896 года. Окрестности Ольвии (в настоящее время развалины недалеко от д. Парутино, Очаковский р-н Николаевской области).

Конец зимы — самое поганое время в степи. Скот голодный и тощий, а если оттепели перемежаются морозами, то он и вовсе валится от бескормицы и ран на ногах. Кони пробивают копытами наст, добираясь до травы, а за ними идут бараны, подчищая дочиста жухлую осеннюю растительность. Так они и живут вместе. Баранам без коней совсем тяжко. Степняки же в это время молятся, чтобы тепло пришло быстрее. Они сидят на зимних кочевьях, где столетиями пережидали холода предки, и греются в робком пламени очага, куда бросают кизяк. Плохо зимой в степи, и никто не ждет врага. Последним дурнем надо быть, чтобы сунуться туда до тепла…

— Окружайте! — скомандовал я при виде очередного аула, где зимовали не то мадьяры, не то болгары. Я не разбирался, мы резали всех подряд.

Войско шло стремительным маршем, рассыпавшись на несколько колонн. Здешние места орденские егеря знали неплохо, и множество аулов встретили нас малолюдством и изувеченными оспой лицами. Тут прошла эпидемия, которая собрала свою кровавую жатву. Кое-где люди все еще гноились оспенными язвами и метались в бреду. Они прикрывались от озноба не по местному роскошными одеялами, и я понимал, откуда эта зараза пришла. Деян постарался.

Тут нас никто не ждал, а потому степные роды, жившие селениями по десятку-другому семей, сопротивления оказать не могли. Мы не выпускали никого, а если кто-то и смог избегнуть смерти, то ледяная стужа и голод добьют беглеца за нас. Почему нас не ждали? Ну почему же! Нас ждали, но ждали месяцем позже и на триста миль севернее. Мы обозначили удар в сторону Галича, и каган, который тоже имел свою разведку, собрал там несколько тысяч всадников. Длинного броска вдоль южного берега моря, прямо к жемчужине его державы, не мог предвидеть никто. Безумие это… Полнейшее безумие. Ну а с другой стороны, у Владимира Мономаха ведь получилось. А мы чем хуже? Он разгромил половцев именно ранней весной, истребляя целые кочевья, обессиленные зимней стужей и бескормицей. Они после этого откочевали куда-то к предгорьям Кавказа, на десятилетия дав передышку измученной набегами Руси.

Скота у нас теперь было несметное количество. Воины-пехотинцы жрали мясо как никогда раньше, а в итоге и вовсе пересели на неприхотливых мохнатых лошадок, взятых в кочевьях. Аварские тысячи рассыпались по степи частым гребнем, расчищая дорогу трем батальонам лимитанов, которыми командовал княжич Мазовшанский. Он уже не считал наш поход безумием. После того как приговорили к смерти нобиля из великой семьи, он был готов поверить во все что угодно. А утвердился он в своем мнении окончательно, когда увидел выстрел из трехфунтовой пушки, которую мы тащили в обозе. На нее-то и была вся надежда. На нее и на два бочонка пороха. Больше у нас не было.

— Ольвия, господин! — ткнул рукой княжич. Как будто я сам не вижу.

В морозной утренней дымке перед нами появился город, который я сам и посоветовал восстановить побратиму Кубрату. Стены высотой в десять метров, квадратные башни, построенные имперскими мастерами и небольшие ворота из дуба толщиной в семь пальцев. Зубы обломаешь об этот город, и командир тут сидит умелый, из знатнейшего воинского рода. У него не спят в караулах, и колчаны всегда полны стрел. Чтобы взять Ольвию, нужно несколько месяцев работы требушетов и спокойствие в тылу. Все кочевники из окрестных степей должны убежать и бросить город на растерзание осаждающей армии. Невероятный сценарий, но не для зимы. Зимой степнякам быстро войска не собрать.

Здесь, на берегу Бугского лимана, окруженного почти со всех сторон сушей, раскинулся порт, откуда шло зерно в Константинополь, столицу мира. Вокруг него огромные пространства распаханы трудолюбивым словенским народом, который платил оброк болгарам. Впрочем, тут не всегда так мирно. Усобица в степи — обычное дело. И в такие годы целые роды словен поднимались с места и уходили на север, под крыло к князьям Рюриковичам. Те давно уже заселили плодороднейшее Ополье и теперь сводили лес севернее Оки, рассаживая пришлых людей на новую землю.

— Подходим на тридцать шагов и ставим пушку! — скомандовал я, с неудовольствием наблюдая, как по стене забегали караулы, а в городе ударили в набат. Не полные олухи в Ольвии служат.

Санный обоз, что шел за нами, в начале пути был полон овса. А вот теперь он пуст. Неприхотливые лошадки уже жрали траву из-под снега и тонкие ветки кустов. Но одно дело пережить зиму на скудной кормежке, а совсем другое — нести всадника и поклажу. Тут одной травой не обойтись никак. Хорошо хоть мы выгребали все зерно, что специально для нас припасли родовичи -данники болгар. Иначе не дотянуть нам до этих мест, уж больно далеко.

— В переговоры будем вступать, ваша светлость? — поинтересовался княжич Мазовшанский, который опасливо поглядывал на пушку. Тут о ней знали единицы.

— Не будем, — покачал я головой. — Если все пошло как надо, там сейчас оспа гуляет. В городе четыре сотни воинов, из них половина переболеть должна. Но все равно, если ворота не разбить, мы все в этих снегах навсегда останемся. Заряжай!

— Ну, господи благослови!

Артиллерийский расчет подъехал к стене на тридцать шагов и начал разгружать сани, где лежала пушка. Два десятка воинов бросились прикрывать их щитами от стрел, что тут же полетели со стены, а те установили орудие, которое должно будет выстрелить в упор. Калибр мелкий, орудие экспериментальное. Будем пользоваться эффектом неожиданности. Тут все равно никто не знает, что это за штуковина. Ни сама крепость, ни ее ворота к артиллерийскому выстрелу не готовы, даже к такому убогому, как наш.

Воин Вернидуб, как самый здоровый и самый тупой из всех, был назначен мной в пушкари, чем гордился неимоверно. Он и не догадывался, что до него двоих убило на месте, когда разорвало ствол, и поэтому особенных опасений не испытывал. Я же говорил, он тупой… Впрочем, ствол этой пушки дефектов не имел, был весьма длинным и отлит с запасом по толщине. Дуб засыпал в ствол порох, забил пыж, закатил ядро и снова забил пыж.

— Готово, ваше сиятельство! — доложил он, уже смирившись с тем, что отрок Стах теперь четвертый наследник самого императора.

— Если с первого выстрела ворота разнесешь, десять рублей дам, — пообещал я. — Бей в центр, где запорный брус лежит.

— Да? — обрадовался Дуб и начал ползать вокруг орудия и подкладывать клинья под ствол. Его опыт исчислялся тремя выстрелами.

— Огонь по готовности! — скомандовал я, отойдя от греха подальше шагов на сто. Береженого бог бережет, знаете ли… Четвертые наследники империи на дороге не валяются.

— Б-б-а-а-ам! — грохнула пушка, отчего у меня даже уши заложило. Не вышло. Ворота содрогнулись, но устояли. Ядро же застряло в дереве, на две ладони выше, чем нужно.

В нас полетели стрелы, большая часть из которых бессильно воткнулась в снег. Толку от них сейчас было немного. Впрочем, одна даже ударила Дуба в грудь, но пробить его шинель, усиленную железными пластинами, не смогла, так и застряла в толстом войлоке. Расчет быстро прочистил ствол банником и проковырял железным прутом запальное отверстие.

— Э-эх! — загоревал Дуб и немного опустил ствол. — Целая корова ушла!

— Не вешай нос, — ободрил я его. — Хороший выстрел получился. Только теперь не промажь.

— Теперь не промажу! — зло ответил Дуб, и поднес фитиль к запальному отверстию.

— Б-б-а-а-ам! — выплюнула пушка чугунный шар, и ворота брызнули длинными дубовыми щепками.

— Еще два положишь туда же, и корова твоя, — клятвенно пообещал я.

— Б-б-а-а-ам!

— Б-б-а-а-ам!

Ворота бессильно хрустнули, а левая створка уныло повисла на одной петле. Дуб, который стал богаче на целую корову, запрыгал как ребенок, бросая вверх шлем.

— Ну, теперь все шлюхи мои! Гуляем! — орал он, сообщая низкому зимнему небу самую большую мечту солдата, отслужившего год в диком лесном захолустье.

— Вперед! — заорал Мазовшанский, срывая глотку. — Первый батальон! Пошел! Арбалетчики! Стены держать!

Серая змея из солдатских тел поползла в сторону пролома, за которым виднелись еще одни ворота, и замерла. Ольвию явно строил толковый мастер. Первые ворота прикрывали вход в длинный коридор, за которым стояла вторая воротная башня. Не успевали здесь организовать оборону, просто не успевали… Не было ни кипятка, ни камней, летящих сверху. Одни лишь лучники…

— Пушку заряжай! — скомандовал я.

— Б-б-а-а-ам!

— Б-б-а-а-ам!

Пока разносили в упор вторые ворота, арбалетчики держали под прицелом крепостные стены. Случалось и такое, что высунувшийся лучник получал сразу две, а то и три стрелы, и мешком валился вниз. Впрочем, доставалось и нашим, и то один, то другой воин падал, поймав стрелу в шею или глаз. Вперед вышел десяток с топорами, прорубил размочаленный брус и сбросил его на землю. Створки со скрипом открылись, и ревущая толпа ворвалась в город. А там, за воротами, бестолково суетились люди. Они пытались выстроить оборону, но были сметены арбалетным залпом. Никто не ждал такого быстрого прорыва. Неприступная твердыня, которая должна была неделями держать удары тарана, пала меньше чем за час.

— Вперед! — ревел подполковник, который до смерти хотел утереть нос старшим братьям. Он ведь уже давно смирился, что не быть ему князем, а тут такое дело…

— Не щадить никого! — ревел он, и в этом была суровая правда жизни. Нам здесь балласт не нужен. Эту крепость скоро в осаду возьмут, и месяца не пройдет. А раз так, то зачем нам кормить несколько тысяч горожан. Обуза это.

— Кто факел на крышу бросит, на кол сядет! — орали офицеры, сдерживая озверевшую от крови солдатню. — Вам же самим тут жить! Затуши огонь, олух!

Я вступил в город, который теперь напоминал кладбище. Улицы были усыпаны телами, и почти все они принадлежали горожанам. Отовсюду неслись женские крики и довольный гогот солдат. Горе побежденным… Здесь лишь немногие могли взять в руки оружие. На всю Ольвию — человек триста. Еще с полсотни воинов валялось в лихорадке, а за стеной снежок заметал десятки свежих могил. Тут тоже совсем недавно прошла оспа. Если бы ворота были целы, то и трех сотен за глаза хватило бы для обороны. Мы просто передохли бы под этими стенами от голода.

— Ворота чините и занимайте дома, — скомандовал я. — Устраивайтесь надолго, подполковник.

— Все сделаем, ваше сиятельство, — преданным взглядом уставился на меня Мазовшанский. — Вы-то сами куда теперь?

— Пойду с аварскими тысячами на восток, — пожал я плечами. — Опустошим все, до чего дотянемся, а оттуда по льду Днепра уйдем на север. Назад нас болгары не пропустят, да и есть там уже нечего. Поднимемся до края лесов, а оттуда повернем на запад. Возьмем Галич и двинем домой через Торуньский перевал.

— Безумие! — крякнул Мазовшанский. — У вас, ваша светлость, осмелюсь сказать, точно мозги набекрень. Но может сработать… Такое ведь даже в горячке не представить…

— Гонцов в Измаил срочно послать нужно! — спохватился я. — Отряжу пятерых. Рисковать нельзя. В Братиславе никто не знает, чем мы тут занимаемся.

— Не доверяете? — понимающе хмыкнул княжич.

— Имею для этого все основания, — холодно ответил я.

Наши нобили думают, что я разгромлю кочевья, а потом вернусь назад тем же путем. Нашли дурака. Там меня уже арбалетчики ждут. Я до Братиславы просто не доеду…

* * *

— Как взял Ольвию?

Маршал Драгомиров вертел в руках сообщение из Измаила и не верил своим глазам. Они там что, пьяные все? План ведь был совсем другой. Тоже безумный, но не настолько же.

— Ах ты ж…! — маршал даже рот раскрыл, пораженный внезапной догадкой. — Надул нас! Как последних дурней надул! А я еще понять не мог, зачем ему три батальона пехоты? Думал, пусть его…. Обгадится погуще… Вот ведь говнюк! Ох и его сиятельство подзаборное! Всем носы утер!

— Ваше превосходительство! — в дверь просунул голову ординарец. — Вас великий логофет к себе требуют. Незамедлительно.

— Интересно, зачем бы я старому хрычу понадобился? — зло хмыкнул маршал, бросая донесение на стол. — Неужели мальчишка еще что-то затеял? Если так, я за него пойду свечку поставлю. Он же нас всех спас. Прямо сразу же и пойду, как только меня пинком из маршалов вышибут. Если он еще что-то такое же сотворит, мне точно не усидеть.

— Коня мне! — рявкнул он и выскочил на улицу, зло хлопнув дверью.

Уже минут через десять маршал небрежно кивнул хорутанину у ворот, что вытянулся при виде него, и проскакал в сторону правого крыла, где и сидел великий логофет. Во всем этом немалая тонкость есть. Его ведь могли и к главе Ордена вызвать, и тогда в Черный город ехать пришлось бы. Там у князя-епископа Яромира II тоже рабочие покои были, недалеко от пыточной. Его Блаженство крики испытуемых никогда не пугали. Но раз сегодня вызывает логофет, то разговор пойдет в мягкой, и даже дружеской обстановке. Многоопытный царедворец в таких вещах не ошибался никогда, а потому и сидел на своем месте уже очень давно. Прямо с того самого дня, как его предшественник погубил под Киевом два легиона. Да, сегодня его Блаженство был заботливым дедушкой. Вон, даже самолично заварил новомодный чай, корзинку на стол поставил с пирожками, и варенье… М-да, если уже и варенье в дело пошло, то совсем плохо…

Аскетичный кабинет императора Само всегда вызывал у нобилей недоумение. Неужели такой человек работал в покоях, достойных подьячего? Все дивились, но сказать вслух ничего подобного не смели, ибо немыслимо это. Просто почтительно пялились на голый камень стен и коровью шкуру, испещренную значками. Ах да, камин! Глупая забава, источник чада и сажи. Они никогда этого не понимали.

— Что думаешь? — спросил князь-епископ и лично налил чай в чашку маршала. Это было огромной честью, и это окончательно испортило тому настроение.

— Я думаю, его светлость Станислав покрыл себя бессмертной славой, — не стал притворяться маршал, — но он же и втянул нас в большую войну.

— Война неизбежна, Вадим, и ты это знаешь, — ответил князь-епископ, помешивая ложечкой в чашке. — Мой племянник лишь ударил на опережение.

— Чего вы от меня хотите, ваше Блаженство? — в лоб спросил маршал. — Я уже понял, что его светлость метит в герои, подобно Мечиславу Великому. Тернистый он выбрал путь. Пожелаем ему удачи.

— Ему на этом пути понадобится маршал, — мягко сказал князь-епископ, глядя на собеседника с ласковой усмешкой. — Ты был когда-то неплох, Вадим. Я это хорошо помню. И вот сейчас пребываю в раздумьях, как доложить его царственности о произошедшем. Сам понимаешь, одно дело, когда мальчишка совершил подвиг, а маршал всецело способствовал ему в этом. Все организовал, провел чистку интендантов в легионах…

— Всех? — пересохшим голом спросил маршал.

— Всех, — кивнул князь-епископ. — Все до одного воры, и ты это знаешь. Родовитых разжалуем в солдаты, а тех, кто из черни выслужился, повесим. Ты повесишь, Вадим… И ты разжалуешь…

— Так точно, — просипел маршал, представляя, в какое дерьмо его затягивает этот престарелый любитель пирожков с повидлом.

— Кстати, ты знаешь, что Банины отказались от своего племянника? — спросил вдруг Яромир. — Заявили, что род не имеет отношения к его преступлениям. Они даже его контракт выкупать не станут. Он дослужит свой срок солдатом.

— Это… весьма предусмотрительно с их стороны, — криво усмехнулся Драгомиров. — Но их можно понять. Я так понимаю, что отказаться у меня не получится?

— Ну почему же? — всплеснул руками Яромир. — Можешь, конечно. Просто тогда мой брат узнает всю неприглядную правду. Я прямо сейчас иду к его царственности и со смехом рассказываю, какие вы все дураки, и как всех надул шестнадцатилетний мальчишка, который сделал то, что вам оказалось не под силу. Уверен, брат посмеется. У него так мало поводов для веселья. Три батальона рвани с границы и четыре тысячи пастухов с луками взяли сильнейшую крепость болгар. И заодно залили кровью всю степь, пока каган ждет их у Галича. Вся Братислава будет хохотать, а не один император. Это ведь так забавно, согласись?

— Только не это!

Маршал даже зажмурился, представляя, какую чашу позора ему придется испить. Не менее горькую, чем Любимовым, которые теперь не великая семья. Новый глава приказа Большого Дворца, что происходил из худородных княжат, провел целое расследование, когда принимал дела. В общем, у Любимовых теперь нет почти ничего, только пара небольших имений, данных сыновьям за службу в клибанариях. Даже дворец на улице Большой отобрали, ибо невместно персонам, потерявшим честь, рядом с самим государем проживать. Вот так-то… А если интенданты проболтаются, что и его доля в тех делишках была?

А ведь он знает! — ожгла маршала страшная мысль. Этот ласковый старичок знает про взятки и махинации при закупках, но молчит до поры. И если он откажется повесить всю грязь этих чисток на себя, то и на славном роде Драгомировых можно будет поставить крест.

Маршал понял все быстро. Он теперь многое понял. И почему так скоропостижно помер супруг Асфеи, этот жеманный мужеложец. И почему она прогнала своих любовников. И почему эта стерва теперь больше времени проводит в церкви, чем на балах. И почему за свои деньги снарядила две сотни всадников для этого мальчишки. Как он мог быть так слеп! Ах, Асфея! Ну, он ей это припомнит! Могла бы шепнуть по-родственному, что нобилей исподволь к ногтю берут. Но до чего же тонко делают все, и не подкопаться.

— Счастлив служить вашему Блаженству! — рявкнул маршал, вскочив и вытянувшись, как лейтенант-первогодок.

— Хорошо, — не меняясь в лице, князь-епископ поднялся с кресла и протянул руку.

Маршал Драгомиров, кривясь от презрения к самому себе, встал на колено и приложился в морщинистой длани. Это не поцелуй руки святого отца. Вовсе нет! Он только что отказался от великого наследия предков. Сам отказался, без принуждения! Он присягнул на верность, а род Драгомировых становится рабами Самославичей, как было когда-то, бесконечно давно. И нарушить эту клятву у него не выйдет. Ссориться с главой Ордена маршал Драгомиров не станет ни за что. Участь Любимовых за счастье покажется.

— Я полагаю, у его светлости есть план дальнейших действий? — спросил маршал, когда все церемонии были закончены.

— Несомненно, — ласково кивнул князь-епископ. — Несомненно, ваше превосходительство. И вы его получите, раз уж мы с вами обо всем договорились. Готовьте десант в Ольвию. Там сидит полторы тысячи человек, а осаждать их будет вся армия кагана. Нужно подкрепление.

— Не удержим, — хмуро ответил маршал, который воякой когда-то был неплохим.

— До осени продержитесь, а потом посадишь оставшихся людей на корабли и увезешь в империю, — жестко ответил князь-епископ. — Если я хоть что-то понимаю в болгарских каганах, от города к тому времени останется примерно ничего.

— Его светлость купил нам год? — понимающе качнул головой маршал. — А что будет потом?

— А что будет потом, ты узнаешь у его светлости сам, — отрезал князь-епископ. — Он не станет претендовать на твой плащ, но и ты исполняешь все его распоряжения без промедлений.

— Могу я уволить всех офицеров, что отсутствуют в своих частях? — сам не ожидая от себя такой отчаянной смелости, вымолвил Драгомиров. — Мне понадобится поддержка его царственности, ваше Блаженство. Такое даже я не осилю в одиночку.

— Ты получишь любую поддержку, — кивнул князь-епископ, и сквозь его личину на мгновение выглянул зверь, который много лет сидел в засаде, обложенный охотниками со всех сторон. — Гони прочь всех танцоров и любителей морских купален в Аквилее. Верни империи ту армию, маршал, которую создавали мои предки.

Вдруг жесткий оскал покинул лицо князя-епископа, и он заботливо закудахтал.

— А пирожки! Мой дорогой маршал, вы совсем не кушаете мои пирожки! Тут же начинка из вишни, перетертой с сахаром! Вы такого никогда не пробовали. Не обижайте старика. Они еще теплые, пальчики оближете!

Глава 15

Март 896 года.

Коста мял в руках поскрипывающий ком грязно-белых кристаллов, принесенный ему местным водоносом. Он понюхал его и, как и следовало ожидать, не почуял ничего. Он попробовал его на язык и ощутил знакомый горьковатый привкус. Да, это селитра. Даже сомнений нет.

Одетый в латаную рубаху, деревянные сандалии и чалму из скрученной тряпки водонос смотрел на иноземного купца с жадным нетерпением. Он был худ, вечно голоден и прожарен насквозь злым солнцем, которое сожгло его кожу почти дочерна. Ведь когда стоит лютый зной, у водоноса начинается самая работа. Все хотят пить. Этот молодой господин заплатил ему за день вдвое от того, что он зарабатывает обычно, а прямо сейчас достает из кармана серебро и отсчитывает пять потертых динаров, украшенных арабской вязью. Тут не слишком жалуют нечестивое ромейское серебро, ведь Коран запрещает изображать живых людей.

— Твоя награда, почтенный Фарух, — протянул ему монеты Коста. — Как договаривались. Много ли там такой соли?

— Много, господин, — с готовностью ответил водонос. — Очень много. Только ее нужно отскребать со скал и чистить от грязи. Это займет немало времени.

— Видишь этот мешок, — Коста кивнул на грубое конопляное полотно, сложенное стопкой. Я буду платить тебе по динару за каждые пять таких.

— Не слишком-то много, добрый господин, — прищурился водонос. — Эту соль нужно собирать пальцами, а не копать лопатой. Пять мешков не набрать и за три дня.

— Динар такому как ты не заработать и за неделю, — фыркнул Коста. — Не хочешь, проваливай! Я найду другого.

— Три! Три мешка за динар! — торопливо ответил водонос. — И тогда я найму два десятка босяков и просто завалю вас этой солью. Я же должен что-то заработать, добрый господин.

— Динар за четыре мешка! — протянул руку Коста. — И ты знаешь, что это очень много. А если соберешь сотню таких мешков за неделю, я заплачу двадцать динаров лично тебе.

— Вы их получите, господин, — усмехнулся водонос. — Правильно ли я понимаю, что господин приедет сюда через год, и опять захочет купить горькую соль?

— Правильно, — ответил Коста, рассматривая водоноса как-то по-новому. Тот явно тоже решил ухватить за хвост свою птицу счастья. — Только я приеду гораздо быстрее.

— Тогда пусть добрый господин рассчитывает на Фаруха, — преданным взглядом уставился на него водонос. — Фарух соберет столько горькой соли, сколько добрый господин захочет. Но по три мешка за динар. Господин явно захочет приехать и быстро уехать, а не тратить серебро на то, чтобы жить в благословенном городе Рей месяцами.

— Мы договорились, — протянул Коста. — У тебя неделя, Фарух. Нанимай своих босяков.

Они остались довольны друг другом. Фарух потому, что этой странной соли в том месте было навалом, и никого он нанимать не собирался. Он позовет на помощь свою родню, таких же голодных оборванцев, как и он сам. А Коста был доволен, потому что понимал, что получит как минимум вдесятеро от того, что сейчас даст этому водоносу. Каждый их них ухватил свою птицу удачи за переливающийся всеми цветами радуги хвост.

* * *

Деян шел по льду Днепра к конечной точке своего маршрута. Киев, самая дальняя фактория Северной империи, бывший таможенный пост и резиденция епископа Закарпатья. Здесь не строили сильных крепостей, в этом не было практического смысла. Уж больно далеко от имперских земель, а рядом — Дикое поле. Если захотят степняки, то возьмут городок осадой, и никто им не сможет помешать. И тогда уже у болгарских каганов появится бесплатный замок прямо в сердце их земель. И не один. Цепочка из двух десятков острогов протянулась дугой от Киева до Галича, служа скорее приютом для купцов, чем крепостями. Пока это было выгодно каганам, эти остроги жили спокойно, но лишь только чаша весов качнулась в другую сторону, болгары забрали себе и торговый путь, и сами городки. А ослабевшие императоры проглотили это оскорбление, не смея высунуться за Лимес после череды позорных поражений.

— Чего надо? — лениво спросил стражник на стене.

Он был тут один и стоял на посту скорее для порядка. Отбиться самостоятельно такой острог мог только от какой-нибудь банды в три-пять сотен человек. Если пойдет настоящее войско, здешний гарнизон даже не заметят. Ведь это всего лишь почерневший деревянный частокол с башнями, окруженный невысокими валами и оплывшим рвом. Пятьсот на пятьсот шагов, приют для двух сотен семей.

— На постой бы встать до тепла, — Деян сдернул с макушки шапку, а трое его спутников тоже склонили головы. — У нас зерно свое, добрый человек, и заплатим мы честь по чести. И товар есть. Иголки там, платки, гребни, ножи добрые, из самого Измаила. Не губи, почтенный! Страшно сейчас в степи…

— А чего там творится? — раскрыл рот стражник. Новости сюда доходили только с купцами, а их как раз давно не было. Никто в это захолустье не спешил.

— Войско императора лютует, — ответил Деян.

— Да врешь! — уверенно сказал стражник. — Кто в своем уме зимой в степь пойдет? Тут и летом легионы сгинули…

— Христом богом клянусь! — перекрестился Деян. — Истинная правда. Ольвию взяли, а народ в ней порешили весь. Ни единой души не оставили.

— Сдуреть можно, — пробурчал стражник, отпирая хлипкие ворота. — Что деется! Спаси нас святые угодники! Ну, бог даст, отсидимся. Чай, от нас до Ольвии не ближний свет.

— Дай бог! — с серьезным лицом кивнул Деян. — Куда мне теперь, добрый человек?

— Вон там дом городского головы, — ткнул рукой стражник. — Покажись ему сначала. А вон там епископ Амвросий живет. Церковь сам видишь, а постоялый двор у нас пустой совсем. Нет купцов в городе, ты один. Вот там и встанешь.

Вечером в дом головы набились все уважаемые люди города числом двенадцать душ. Тут не бывало новостей неделями и месяцами, а нового человека здешние обитатели осматривали так тщательно, словно он сватался к их любимой дочери. Каждое сказанное гостем слово повторялось многократно и обсуждалось вечером у печи. Новости перекатывались на языке, перелетая из дома в дом на бабских посиделках или при встречах у проруби, где горожане брали воду. В общем, кто бы и что ни сказал, это становилось известно тут же, и всем без исключения. Так-то зимовать в небольшом городке, окруженным ледяной степью и лесами.

Голова, проживавший в тереме из почерневшего бревна, проконопаченного мхом, расстарался, выставив на дощатый стол полбяную кашу и репу, томленую в печи. А Деян отдарился двумя кувшинами вина, каковое разлили по деревянным чашам и осушили в два присеста. Что там тех кувшинов на такую компанию. Голова крякнул, подмигнул жене, и на столе появилась брага, бродившая в подполе. Для особого случая берег. Незатейливое пойло вмиг развязало языки непривычным к питью людям, и разговоры полились рекой.

— Ольвию воины императора за день взяли, — ежась от жутких воспоминаний, рассказывал Деян, а собеседники смотрели на него, доверчиво раскрыв рты, словно дети. — Наследник Станислав горожан всех до единого перебить велел… Страсть такая!

— Да что же он так? — удивились люди. — Ну пограбил, ну баб помял, ну в рабы увел… Чего это он?

— Свиреп, говорят, наследник аки зверь, — развел руками Деян. — Кровушку людскую очень любит, льет не жалеючи. За храбрость золотую гривну на шее носит. Он ее с мадьярского хана снял, которому самолично голову отрезал.

— Это мы слышали, — поморщился голова. — Те мадьяры мимо нас шли. Еле откупились от них. Злы они были, просто ух-х… Поход у них не заладился. Наследник Станислав, значит.

— А ну как сюда придет, — несмело сказал кто-то. — Что делать будем? Если уж саму Ольвию взяли… Тот город не нашему чета.

— Зерно приготовьте и в пояс поклонитесь, — уверенно сказал Деян. — Тогда он не тронет. Ольвия не стала ворота открывать, вот его светлость и осерчал на них.

— Он сюда не придет, — уверенно замотали головами уважаемые люди. — Нипочем не придет. Мы тут сами ого-го… Отсидимся. Не впервой.

— Конечно, почтенные, — покладисто ответил Деян. — Вы тут бойцы первостатейные. Всем носы утрете. Давайте еще по одной. А я вам расскажу, как наследник императора болгарские кочевья под нож пустил. У меня до сих пор поджилки трясутся…

* * *

Четырехтысячное войско шло широким валом, разбросав вокруг себя разъезды, словно длинные щупальца. Мы опустошили правый берег Буга, потом ушли на восток, рассыпавшись по обеим сторонам Днепра. Здесь, в низовьях могучей реки, множество болгарских кочевий, которые мы истребили под корень. Тут жили тысячи словен, распахавших жирный чернозем и снимавших огромные урожаи. Они просто бросали свои поля через три-четыре года, возвращая иссякнувшую пашню великой степи, и осваивали новый кусок залежи. А там, где раньше росла пшеница, снова пасли свой скот всадники, чтобы лет через десять плуг земледельца взрезал тугую плоть набравшейся силы земли. Любой староста в империи левую руку отдал бы за такое.

Мы жгли деревни и забирали зерно, обрекая людей на голод. Мы летели словно молния, не задерживаясь нигде, но чем мы шли дальше, тем становилось сложнее. Степь пустела при нашем приближении, собираясь где-то вдалеке в единый кулак, который вот-вот сокрушит нас. Мы видели следы скота, который пытались угнать на восток, видели брошенные стоянки, где еще тлели угли. Я понимал, что вот-вот, и погонят уже нас. И погонят как бешеных собак, не давая ни сна, ни отдыха. И тогда я решил, что пора договариваться.

Настигнуть кочевой род, который ведет перед собой табуны, для войска с небольшим обозом — дело нехитрое. Ведь такой род идет ровно с той скоростью, с какой плетется самый старый баран. Первым гнали скот, залог жизни кочевого племени. За ним шли женщины и дети. А их отход прикрывали все мужи, что могли натянуть лук. Так было всегда, так будет и сейчас.

И вот все воины рода выстроились напротив нас, понимая, что шансов у них нет. Мы раздавим их первым же натиском, ведь нас больше раз в десять. Всадники на мохнатых лошадках, в плотных тулупах и меховых шапках не слишком отличались от моих авар. И язык их был довольно схож. Степняки хорошо понимают друг друга, лишь мадьяры говорят на своем, мало кому знакомом наречии. Они чужаки, пришедшие откуда-то с севера. Стрелы легли на луки, чтобы полететь вперед в поисках вражеских сердец, а ладони сжали амулеты. Губы прошепчут последнюю молитву, потому что из этого боя никому из болгар выйти уже не суждено.

Я выехал перед вражеским войском, держа в руках белое полотенце. Навстречу мне из рядов всадников выехал хан племени. На его лице застыл немой вопрос…

— Итак, почтенный Батбекир…

Я сидел у очага в юрте главы небольшого рода, который мы и пальцем не тронули. В котле кипел наваристый бульон, а я выставил бутыль бренди, на которую степняк смотрел жадным взглядом. Я гость, и я поклялся на мече, что не причиню зла его родичам. Он был готов меня выслушать. У него все равно нет выбора.

— Кто ты такой? — спросил старик, лицо которого, продубленное безжалостным солнцем и морозами, избороздили глубокие морщины. — Ты пришел зимой, как злой дух степи, и теперь без жалости истребляешь мой народ. Страшные вещи рассказывают люди. Твои воины не берут рабов, вы убиваете всех, даже красивых женщин, которые могут родить сыновей. Люди степи не поступают так. Зачем ты пришел? Я не верю, что у тебя мало своего скота и ты пришел сюда, чтобы взять наш. Твой шлем и рукоять сабли стоят дороже, чем сотня коней. Зачем тебе наша смерть? Чего ты хочешь от нас?

— Чего я хочу? — я покатал в ладонях пустой кубок. — Мадьяры взяли крепость в Карпатах и разорили немалую область в моей стране. Они убили тысячи, и тысячи сделали рабами. Я князь в той земле, и я в своем праве. Я беру кровь за кровь.

— Тогда бери ее с мадьяр! — зло выплюнул старик. — При чем тут мы? Эти псы теснят нас на наших же землях. Степь слишком мала для двух народов. За что ты караешь нас? Мы-то что тебе сделали?

— Не могу найти мадьярские кочевья, — развел я руками. — Помоги мне, и твой род будет жить. Я клянусь тебе в этом святым Георгием, покровителем воинов.

— Хм… — задумался старик. — Я не скажу нет, молодой князь. Утром я дам тебе проводника, и он покажет тебе, где пасут скот эти поедатели овечьего дерьма.

— Ты дашь мне две сотни проводников, — я впился взглядом в его лицо. — Твои воины пойдут с нами. Они тоже будут резать мадьяр, пока мы посторожим твоих внуков.

— Они отмстят нам… — побледнел старик.

— Сделайте так, чтобы мстить было некому, — пожал я плечами. — Мне ли, юноше, учить такого мудреца, как ты, почтенный Батбекир.

— Ты юноша с глазами старика, — покачал тот головой. — Не бог ли Кызаган пришел к нам в твоем обличье? Слухи идут, что неприступная Ольвия пала за один день, и там не осталось ни единой живой души. Ты, словно бог войны, купаешься в крови и радуешься чужому горю.

— Ты ошибаешься, — покачал я головой. — Меня не радуют напрасные смерти. Я лишь делаю то, что необходимо. Так каков будет твой ответ, хан?

— Жизнь рода важнее, чем глупая гордость, — согласно качнул головой старейшина. — Если мадьяры будут мстить, то это случится потом. А ты, молодой князь, уже здесь. Я читаю смерть в твоих глазах. Мои воины пойдут с тобой.

Дальше дело пошло веселее. В следующем селении, где жили мадьяры, мы тоже взяли заложников и пару сотен воинов. Они показательно вырезали соседей-болгар и получили назад своих родных. А потом мы снова повторили этот фокус, но уже с болгарами. А потом повторили еще, удаляясь все дальше и дальше на север. Где-то за нашими спинами начало разгораться пламя усобицы. Ведь истребить всех не получалось, кто-то, да уходил. Кровную месть не остановить за один день. Она, словно старый пень, тлеет очень долго, и в любой момент может вспыхнуть страшным пламенем, сжигающим все на своем пути.

Лед начал синеть, а солнышко днем припекает все сильнее. Не за горами весна, когда нам придется остановиться и подождать, пока сойдет лед на реках. Киев для этого подходит как нельзя лучше. До него осталось совсем немного, всего пару дней пути. А вот прямо за ним начинаются непролазные древлянские леса, куда нам ходу нет. Мы увязнем в жидкой грязи, а коней перебьют из-за кустов отравленными стрелами. К черту! Мы пойдем вдоль кромки Великого леса, забирая зерно в словенских селениях, где и так в это время жрать нечего. Увы, такова война…

Небольшая крепостца на правом берегу Днепра за две сотни лет изменилась несильно. Тут давно не было войны, уже лет тридцать как. С тех самых пор, когда болгарский каган Тервел почуял слабину Северной империи и взял под свою руку всю цепочку торговых факторий от Киева до Галича. Городки стояли каждые пятнадцать-семнадцать миль, ровно столько проходит за день купеческий обоз. Только торговли здесь почти что и нет. Болгары перекрыли нам прямой путь в персидский Рей и согдийский Самарканд, перенаправив караваны в свой Танаис, что отстроили в устье Дона. Там теперь оседали пошлины, там караваны перегружали товары на корабли, которые пойдут в Трапезунд, Никомедию и Константинополь. Хм… А ведь кое-кто выиграл от наших несчастий. Император Феофил уж точно потирает руки, получая потоки персидского серебра и множество купцов на своих рынках. Вот почему именно мастера из Константинополя укрепили Ольвию и Танаис. Неужели кто-то в очередной раз догадался перерезать торговую артерию и погнать поток товаров в выгодном ему самому направлении. И для этого стравили два народа, которые жили в мире сотни лет. Узнаю знакомый почерк, евнухи-асикриты поработали, не иначе. Вот дерьмо!

Немногочисленное городское ополчение с ужасом взирало на мое войско. Тут живет не больше тысячи человек, и воинских людей среди них так мало, что и обсуждать нечего. В основном тут поселились кузнецы, кожевенники и ткачи, которым приходится зарабатывать на скудной торговлишке с местными племенами. Я послал парламентера, который принесет нужные клятвы. Город откроет ворота, если там еще не все спятили. Здесь меня ждет Деян из рода Вартовских, который должен был провести работу с местным населением. Они уже знают, что если мои авары возьмут город, там собаки живой не останется. Теперь это понимают даже малые дети.

В общем, так оно и вышло. Ворота открыли, и мы переждем распутицу, ночуя в тепле и под крышей. Зерна для лошадей предостаточно, а скота мы гоним с собой столько, что его хватит до самой Братиславы. Так воюет любая армия кочевников. Ведь конь для человека степи — это не только боевой товарищ, но и запас еды, как бы цинично это ни звучало.

У нас не так-то много времени. Как только подсохнет земля, за нами пойдет такая сила, что вмиг раздавит невеликое войско. Поэтому смотрим по сторонам, как сурок-байбак и удираем на запад при первой же возможности. Не стоит искушать судьбу своей неосмотрительностью. Она и так была весьма благосклонна к нам все это время.

Глава 16

В то же самое время. Март 896 года. Братислава.

Свадьбы, похороны и дни рождения кого-либо из великой семьи — всегда светское мероприятие, где серьезные люди общаются неформально. Нобили Северной империи, как бы ни избаловала их жизнь стольких поколений всесильных предков, идиотами отнюдь не были. А потому перемены, которыми повеяло в воздухе, почуяли все без исключения. Такова магия больших денег. Они открывают в человеке новые органы чувств, отсутствующие у простых людей. Ведь золото и власть — это основа жизни великих семей. Убрать их — все равно что выпустить кровь из живого существа. Такое существо будет есть, пить и говорить, но станет лишь бессильной тенью самого себя. С шахматной доски одним щелчком убраны Любимовы, а Банины, которые десятилетиями поставляли интендантов для армии, теперь балансируют на лезвии бритвы. Им пришлось возместить все потери императорской казны, и это почти разорило их. У них осталась лишь доля в фарфоровой мануфактуре. Они вернулись к тому, с чего начинали двести пятьдесят лет назад. Братья, зятья и племянники пошли служить солдатами, семья отреклась от них. Бурлящий золотой поток, что тек в закрома рода, пересох. Целые цепочки поставщиков сукна, селедки, пеммикана и прочего попали на пытку и запели как соловьи, покупая себе жизнь. Их капиталы конфисковали, а сами они пошли в шахту, добывать соль. И кто это сделал? Драгомиров! Маршал! Плоть от плоти нобилей! Их родственник и кум! Это не укладывалось в головах превосходнейших. Впрочем, кое-какие выводы умными людьми уже делались.

Дом бояр Волковых стоял на улице Большой, прямо напротив опустевшего дворца Любимовых. Его царственность, который забрал тот дворец себе, пока никому его пожаловать не изволил, сохраняя интригу. Дом же Волковых, который стоял на месте убогого жилища самого прародителя Горана, размерами, если дворцу напротив и уступал, то совсем немного. Простая внешне архитектура, одинаковая уже какое столетие, порождала именно такие дома знати: камень и кирпич снаружи, окна арками и внутренние дворы, окруженные портиками. Так строили везде, кроме Севера. Атриумы в Братиславе не прижились, ибо заваливало их снегом чуть ли не по окна. Потому-то и дом Волковых, не раз перестроенный, представлял собой огромный каменный прямоугольник под черепичной крышей, утыканной печными трубами. А вот внутри царила слепящая роскошь. Полы из мрамора, римские статуи, купленные за немыслимые деньги, и портреты предков, выписанные с необыкновенным мастерством. Окна закрывали шторы из парчи, а стены личных покоев затянуты обоями из шелка. Для уюта.

Не менее роскошной была и мебель. Один столик, поверхность которого набрана мозаикой из самоцветных камешков размером с воробьиный глаз, оценивался в небольшое состояние. Хозяева гордились им безумно. А вот теперь на бесценной столешнице стоял золотой кубок, вокруг которого играли в свете ламп багровые пятна пролитого вина. Разговор в личном кабинете хозяина шел весьма непростой, хотя за закрытыми дверями все еще слышались звуки праздника.

— А скажи-ка мне, дорогая племянница, — именинник, великий препозит Артемий Петрович Волков сложил пухлые ладошки на уютном пузе и уставился на Асфею Антиповну сверлящим взглядом, — ты мне ничего рассказать не хочешь?

— О чем ты, дядюшка? — попыталась было сделать непонимающий вид светская львица. — Нечего мне тебе рассказать.

— Ты не дури, девочка! — зло прошипел боярин. — А то не посмотрю, что ты дочь моей сестры. Ты первая в эти жернова попала. Чем тебя купили?

— Купили? — взвизгнула Асфея, в глазах которой показались слезы. — Это теперь так называется? Когда покупают, дядюшка, то что-то дают взамен. Я, кроме седых волос, что-то получила, по-твоему?

— Ах, вон оно что… — понимающе усмехнулся боярин. — А ты бы ноги сдвигала хоть иногда, и ребенка бы родила от мужа. Срамота одна, а не семья была… То-то, я думаю, как вовремя муженек твой от лихоманки сгорел. Спровадила-таки мужеложца своего на тот свет. Молодец, не растерялась.

— Теперь не докажут ничего, — пробурчала Асфея, сложив руки на обширной груди, где нестерпимым блеском сияло бесценное ожерелье. — Дождалась только, когда сатана этот из столицы уедет. Ох, и испугалась я, дядя.

— Так это Станислав сделал? — безмерно удивился великий препозит. — Я-то думал, тебя сам князь-епископ за жабры схватил. Он хитрая сволочь.

— Мальчишка, — с горечью кивнула Асфея. — Никогда ему тот позор не прощу. Волчонок, а зубы как у матерого волка. И откуда он взялся такой? Ведь столько лет репу в поле дергал, а разговаривает так, что иному епископу впору.

— Странно, — нахмурился Волков. — Я думал, это Орден интригует. Все эти ублюдки — это ведь их затея. Об этом мало кто знает, но это они княжеских детишек в дерьмо с головой окунают.

— Зачем? — непонимающе посмотрела на него Асфея.

— В настоящих лишениях иногда кровь великих предков дает о себе знать, — пожал плечами Волков. — Мечислав вот из ублюдков был. И Станислав этот тоже воин изрядный. Там еще помельче много всяких было, но поднимаются не выше майора, как правило. Хотя нет, пара генералов все же вышла из них. По недосмотру… Мы их наверх особенно не пускаем. Легионы, что ни говори, настоящей знатью укомплектованы. Там кухаркиным детям не развернуться. Не станут господа офицеры, белая кость, приказы ублюдков исполнять. Как бы Орден ни следил за ними, и ни растил на будущее.

— Против нас растил? — презрительно усмехнулась Асфея.

— Против нас, — кивнул боярин. — Таран из таких мальчишек готовят. А когда они свое дело делают, то долго не живут. Орден силен, но не сильнее великих семей. Эта игра уже очень долго идет.

— А ты, дядюшка, зачем мне это рассказываешь? — недовольно прищурилась Асфея. — Я вот жила без этого всего, и в ус не дула.

— Может, — боярин поводил в воздухе пухлыми пальцами, унизанными перстнями, — послужишь общему делу? Ну, поулыбайся Станиславу этому, глазками постреляй. Ты же умеешь. Он ведь сопляк еще, должен размякнуть. А мы знать будем, что у него на уме.

— Да ни за что, — Асфея даже вздрогнула и зябко обхватила полные плечи. — Я его боюсь до ужаса. Это же демон в человечьем обличье, варнак отпетый. Ему голову отрезать, что нам с тобой высморкаться. Я, когда в глаза его смотрела, в ногах ослабла. В тех глазах бездна адова, дядя. Он ведь не шутит, когда говорит, что кубок из черепа сделает. Боярыня Любимова на коленях молила, чтобы он тело мужа ей отдал. Едва сжалился этот аспид.

— Вон чего ты в церковь зачастила, — понимающе кивнул боярин. — Испугалась, значит… Все же баба есть баба, вы нутром беду чуете. Душа тонкая, не как у нас, мужей. Я, к примеру, и не понял ничего. Старею, наверное. А вот служанка не боится его… Ходит как кошка, сметаны обожравшаяся, да молится за него каждый день. Серьги он ей такие подарил, что и тебе, племяшка, впору.

— Сгнои ее, дядя, на черной работе! Богом прошу! — с неистовой надеждой посмотрела на него Асфея. — Сто рублей дам, чтобы ей морду каленым железом сожгли. Она же видела позор мой.

— И не проси, — покачал головой боярин. — Она теперь тяжелее подноса с чашками и не поднимает ничего. Особое указание насчет нее наследник оставил.

— Хм… — задумалась Асфея. — Влюбился, что ли, наш щенок?

— Не исключено, — кивнул боярин. — А может, по неопытности просто. У него в Сотне баб не было. Так что придержим этот вариант. А мальчик наш отличился изрядно. Ольвию взял, болгарские кочевья под корень изводит. Он же теперь герой, растудыть его. Даже не знаю, что делать. Государь император уже и праздник готовит в его честь.

— Так убейте его, когда назад пойдет! — хищно оскалилась Асфея.

— Нельзя! — покачал головой Волков. — Да и не можем, если честно. Мы даже не знаем, как он вернется. Мы-то думали, что он через Измаил пойдет, а он и тут надул нас. Каган без меры зол на него, говорят… Живого по весу в золоте оценил. Мальчишка, скорее всего, через перевалы вернется, когда снег сойдет, а его вся орда гнать будет. Что с ним делать, ума не приложу. Если он в Братиславе появится, то почти всесилен станет. Пограничные войска за него горой… Да-а… Жаль… Думал, поможешь мне. А ты не хочешь добром за доброе отплатить…

— Хм… — задумалась Асфея. — Ты, дядюшка, не спеши гневаться. Может, и помогу. Помнишь Лешко Радича, это который дальний родственник Туровских? Десятая вода на киселе. Статный такой, с усами пышными… Он мне не откажет. Он мне по гроб жизни обязан. Я же его в люди вывела. И он в Братиславе сейчас.

— Помню, как же, — хмыкнул боярин. — Сам ведь просил за него. Он Восточным военным округом командует, кажется. Полюбовничек твой?

— Ну, полюбовничек, и что? — равнодушно двинула полными плечами Асфея. — Я женщина одинокая, мне без мужской защиты никак нельзя. Меня ведь любой обидеть может. Мужики, они как ключики от разных замков. К каждому замку свой ключик. Вот сам смотри, и этот пригодился.

— Что ты задумала, Асфея? — наклонился вперед боярин. — Имей в виду, убивать его пока нельзя. Это такую волну вызовет, что даже нас с тобой смоет.

— А мы и не будем, дядюшка, — зло усмехнулась Асфея. — Это другие за нас сделают.

* * *

Конец апреля 896 года.

Помощь епископа киевского Амвросия оказалась просто бесценна. Она стоила куда больше, чем тот ларец с золотом, что я отдал ему для постройки новой церкви. Святой отец помог с проводниками и даже послал гонцов в соседние городки, которые после его ручательства беспрекословно открывали ворота и давали зерно. Теперь мы за него даже платили. Уж чего-чего, а золота и серебра мы награбили порядком. Не стоило из-за такой малости с людьми ссориться, которые нас удобными тропами повели и броды показали. Так и шли мы от Киева к Галичу, делая за день двадцать миль. В городах мы больше не ночевали, потому как болгары с мадьярами плотно сели нам на хвост, и уже были в дне пути. Как ни путай следы, а догадаться несложно: мы идем за горы, в имперские земли. И пойдем мы туда по самому короткому пути. То, что нас выследили, мы прекрасно знали. Когда по речке Почайне ледоход шел, прямо на меня с того берега разъезд степняков любовался. Табуны вокруг захолустного Киева обо всем рассказали без лишних слов. Я им рукой помахал, а они по горлу ребром ладони поводили и развернули коней. Вот и пообщались.

Процветавший когда-то Галич сейчас держался на одной лишь соли. Тут ее добывали неподалеку. Соль меняли на мех, а мех через офицеров пограничных замков меняли на всякое нужное барахло из империи. От иголок и рубах до икон и железа. Тут своего почти ничего и не было. Вот так и жили, занимаясь контрабандой и платя подати великим каганам. Сам городок был почти что копией Киева и еще двух десятков таких же острогов. Только церковь здесь совсем крошечная, и вместо епископа пресвитер служил с дьяконом. И от Галича до Торуньского замка пять дней пути по горам. Туда-то мы и пойдем. Ближе ведь все равно нет ничего.

Окруженный величественными горами, усыпанными густыми хвойными лесами, Торуньский перевал петляет, словно огромная змея. Воздух здесь пронизан ароматом сосен и елей, а тишину нарушает лишь нежный шелест листвы и разноголосое пение птиц. Тут так безмятежно, словно и не идет следом за нами десять тысяч всадников, чтобы отрезать мою несчастную, украшенную изрядно отросшим айдаром башку. Горные склоны, заросшие вековыми деревьями, уходят куда-то за горизонт и скрываются в дымке утреннего тумана. Леса здесь так густы, что солнечные лучи едва пробиваются сквозь краски зелени, рисуя на земле причудливые узоры света и тени. Кое-где перевал так узок, что даже брошенный камень достанет до противоположного склона. Вдоль тропы тонкой лентой извиваются горные речушки, чьи воды сверкают кристальным, пронзительным холодом. С нетерпеливым шумом пробиваются они через ущелья и, перекатываясь через камни, создают волшебную музыку, что убаюкивает путника. Ущелья, обрамленные могучими скалами, покрытыми пушистым мхом и лишайниками, иногда нависают так, что создается ощущение, будто сами горы смыкаются над головой. Здесь бьет ключом жизнь. То и дело из кустов выглядывают почти непуганые олени и косули, а в небе парят ястребы, что выслеживают зазевавшегося зайца.

В общем, я бы тут походил с ружьишком… Здорово здесь.

А вот и замок показался. Увидев тысячи всадников, часовой на башне начал бить в колокол, поднимая гарнизон. Молодец, глазастый. Мы ведь едва показались из-за поворота, и до нас не меньше мили. Знакомые места. Вот незажившие раны кострищ, что еще не поросли травой. А вот два кургана, где лежат погибшие в прошлом походе. Тела хорватов, изрубленных мадьярами при отступлении, валяются тут и там, объеденные лисами. Их никто хоронить не собирался, они же рабы…

Я остановился в сотне шагов от стены и послал вперед парламентера. Тысячник Сулак, из племени консуяр, поскакал к воротам, размахивая белой тряпкой.

— Эй! — заорал Сулак. — Открывай! Сводный легион под командованием наследника Станислава! Мы из рейда пришли.

— Не можем! — раздалось с башни. — У нас приказ!

— Какой еще приказ? — выехал вперед я. — Я наследник Станислав. Кто здесь старший?

— Я старший, майор Младич! — на стене показался немолодой вояка, который разглядывал меня с таким подозрением, что я даже обиделся.

— Так открывай ворота, майор! — заорал я.- Чего смотришь? У нас на хвосте орда висит!

— Не могу я ворота открыть, — покачал головой майор. — Я сиятельного Станислава в лицо не знаю, а башку побрить любой может. У меня приказ строжайший. Ни единой души не впускать без личного распоряжения командующего округом. Нам сказали, что под видом отряда наследника болгары зайдут и замок захватят. Так разведка доложила. Только никто не знает точно, какой именно замок…

Спутать нас с болгарами — просто раз плюнуть. Мы не отличаемся от них ни по виду, ни по вооружению, ни по повадкам. Солдаты могут и пальнуть из арбалета не разобравшись. Или из баллист. Я даже отсюда слышу скрип ворота, которым натягивают жилы. Огромная стрела пробьет насквозь троих. А если в желоб положат камень, то я даже испугаться не успею, как улечу на десять шагов, изломанный, словно кукла, надоевшая капризной хозяйке. А пушка осталась в Ольвии, я бы хоть ворота вынес… Бессилие, полнейшее бессилие… Вот что я чувствовал сейчас.

— Так ты меня не впустишь, что ли? — едва не воя от злости, спросил я. Ответ мне был уже известен.

— Почему не впущу? — рассудительно ответил майор. — Непременно впущу, как только получу соответствующий приказ. Я сообщение телеграфом отправлю, а ко мне человека пришлют, который его сиятельство в лицо знает. Как только получу приказ, тут же ворота открою.

— И сколько этот человек сюда скакать будет? — по моей спине побежал ручеек ледяного холода.

— Неделю, не больше, — успокоил меня майор. — Ну, может, дней десять. И, если вы, почтенный, наследник Станислав, я вам лично извинения принесу. Хотя он, по слухам, сам из армейских, порядок знает.

— Сюда уже завтра болгары подойдут! — с нарастающей злостью заорал я. — Ты будешь смотреть, как нас на твоих глазах убивать будут?

— А может, вы эти самые болгары и есть? — развел руками майор. — Я человек воинский, почтенный, и у меня приказ. Если замок захватят, я даже на виселицу не попаду, на тупом колу сдохну.

Знаете, что такое взять девять взяток на мизере? Я вот теперь знаю. Мне просто некуда уйти. Горный перевал — это не дорога, здесь нет перекрестков, и очень скоро орда прижмет нас прямо к стенам имперского замка, который по какой-то непонятной мне причине не открыл ворота. Хотя… почему по непонятной? По очень даже понятной. Я оказался не самым хитрым на этом свете, нашлись люди и похитрее.

Глава 17

— Топоры дай, майор, — хмуро спросил я, недобро поглядывая на служаку-пограничника. — Это тебе приказом не запрещено?

— Топоры дам, — рассудительно ответил тот. — И пилы дам. Лес валить будете? Хорошее дело.

— А что нам еще остается? — пожал я плечами.

Уже через час мы рубили сосны в двух милях от замка, там, где перевал превращался в узкую тропу, поросшую с обеих сторон густыми зарослями. Таких мест здесь было несколько, и каждое из них придется превратить в баррикаду. Ничего умнее мне в голову не пришло. Можно, конечно, бросить лошадей и уйти по горам, но всадники чуть бунт не подняли, услышав такое дикое предложение. Они, выросшие в кочевьях, даже от юрты к юрте ездили верхом, ленясь пойти полсотни шагов. А добра сколько по дороге награбили? Да они скорее помрут, чем его бросят. Всадники в этих горах не пройдут и двух миль, не имея привычки к пешим прогулкам с грузом за плечами. Да и троп мы тут не знали. Та, что была известна мне, вела прямо к замку, а это как бы не совсем то, что нужно.

Огромные сосны с жалобным хрустом падали набок, перекрывая дорогу, что петляла подобно змее. Чтобы растащить такой завал, потребуются десятки людей. И эти люди будут умирать под ливнем стрел, летящих на их головы. Непростая задачка. Нас точно будет меньше, но узость прохода компенсирует недостаток людей. Поди-ка еще возьми нас. Сколько Леонид со своими спартанцами Фермопилы удерживал? Да-да, я помню, что там было триста спартанцев и две тысячи аркадян, но кто про тех аркадян помнит? А взяли перевал только тогда, когда персы зашли к ним в тыл по козьим тропам. Так что шанс продержаться есть, и вполне реальный. Если только из Брячиславля вообще кто-то прискачет, в чем я очень сильно сомневаюсь. Скорее всего, сделают вид, что никакого сообщения не было, а майору Младичу вместо тупого кола забьют в задницу острый, чтобы помер быстро и не болтал лишнего. Вот только интересно, а он сам это понимает?

Сулак, крепкий кривоногий мужик лет тридцати пяти, признавался всеми тысячниками за старшего. Наверное, виной этому стал его череп, похожий на уродливую вытянутую шишку. Отличие самое надежное, никаких погон не надо. За версту потомка аварских ханов видно. В степи до сих пор мальчишкам из знатных родов в колыбели головы дощечками сдавливают, и никто от этой традиции отказываться не собирается. Ибо это есть красота неописуемая. Остаются некоторые сложности с подбором шлема, поэтому их для обладателей модных черепов делают на заказ. Впрочем, это небольшая проблема, ведь, как правило, такие семьи совсем не бедствуют.

— Я обрыв видел неподалеку, мой хан, — блеснул раскосыми глазами тысячник. — Можно камни сбросить. Я пошлю туда полсотни парней?

— Давай, — кивнул я. — Хуже не будет. Нам еще три таких позиции делать.

— Думаешь, выбьют нас отсюда? — с сомнением посмотрел Сулак на несколько огромных сосен, упавших крест-накрест. Перевал перекрыт надежно.

— Что-то не по себе мне, — честно ответил я. — Предчувствие скверное.

— Это старые боги с тобой говорят, — убежденно сказал Сулак. — Они знамение посылают воинам. Если чуешь что-то, надо делать. Мы надрубим деревья дальше по тропе. Чтобы потом время не терять.

— И ниже тоже подрубите, — сказал я после раздумья.

Собственно, это все, что мы успели сделать, хотя пахали как проклятые. В двух местах сложили камни, которые будем метать вниз. И еще в трех сделаем засеку, из-за которой будем биться. А потом появились первые разъезды болгар, которые шли прямо за нами. И то, что они нас нагнали, стало для них очень приятным сюрпризом. Они, наверное, искренне считали, что опоздали…

* * *

Хан Омуртаг, старший сын кагана Крума, гнал лошадей не жалеючи. Лишь только прошел ледоход, и слегка подсохла грязь, он повел своих всадников прямо к цепочке городков-данников, что его дед отнял у надменных римских властителей. Следы шли на запад, в этом и сомнений не могло быть. Трусливый мальчишка, внук императора, поспешит убежать под защиту пограничных крепостей. Омуртаг это прекрасно понимал. Отец повел войско к захваченной Ольвии, а ему поручил изловить зловредного волчонка.

Тысячи коней идут, оставляя за собой утоптанную землю, объеденную дочиста. Даже слепой найдет врага, который жжет сотни костров, забивает на мясо лошадей и отнимает зерно у словен, которые платят дань кагану. Омуртаг догонял его… Догонял с каждым днем. Но вот когда его войско втянулось в Торуньский перевал, хан приуныл. Он опоздал. Мальчишка зайдет в крепость и спрячется за высокими стенами. А у него нет ни камнеметных машин, ни таранов. Если тащить их с собой, то не успеть ничего. Ведь бык, который везет поклажу, идет медленно, а вместе с ним медленно идет все войско. Именно поэтому Омуртаг взял только легконогую конницу.

— Они впереди, мой хан! — склонил голову разведчик. — Час пути. Они рубят деревья. Будут биться, спрятавшись за ними.

— Кызаган! — прошептал Омуртаг. — Бог войны! Спасибо тебе, что отдаешь мне врага! Я принесу тебе богатую жертву. — И он вытянул руку с плетью. — Вперед!

Узкая извивающаяся полоса степного войска растянулась почти на две мили, и сердце хана царапнуло дурное предчувствие. Он лишь в немногих местах мог выстроить по фронту сотню всадников. Кое-где всадников могло пройти едва ли десять. В такие места выпускали разведку, которая спешивалась и осматривала кусты, не углубляясь, впрочем, в самую чащу. Болгары лес не любили. Отсутствие привычного простора пугало их. Пару раз им на головы летели камни и даже покалечили десяток человек, но в Карпатах немного отвесных скал, а потому лучники несколькими залпами эту проблему решили. А вот дальше…

Засека! Эти грязные собаки повалили деревья! Да еще в самом узком месте! И оттуда полетели стрелы, раня и убивая всадников и коней.

— Прикончить их! — заорал сотник передового отряда, и болгары рванули вперед.

Полусотня воинов спешилась и полезла прямо на бревна, продираясь через колючую хвою, а остальные начали стрелять, прикрывая их отчаянную атаку. Тут и там из-за веток выглядывал враг, и туда немедленно летела стрела, а порой и не одна. Плотный кафтан из войлока, запахнутого налево, кость наконечника держал неплохо. Лишь те, что сделаны из железа, пробивали двойной слой толстой ткани сразу, раня и убивая. Но мало таких у кочевников. Едва ли третья часть. В основном наконечники делают из кости, а то и вовсе стреляют заостренные прутьями, выструганными тут же. Всадник идет в поход с двумя полными колчанами. А сколько он израсходует в первом же большом бою? То-то же!

Болгары лезли на засеку, срубая мелкие ветви длинными ножами и палашами, и кое-где уже закипели схватки, где пролилась первая кровь… Омуртаг вглядывался вперед, кусая губы. Он не мог послать туда еще одну сотню. Уж очень узко, не подойти.

— Что это? — повернул голову назад хан, который услышал странный звук. — Узнай! — кивнул он нукеру, племяннику младшей жены.

— Деревья упали на тропу, мой хан, — хмуро ответил нукер, который вернулся через несколько минут. — Эти собаки прятались в чаще, а когда мы остановились, подрубили подпорки и повалили их прямо на отряд Шаруха. Пятеро погибло, несколько лошадей добить придется. Ранено еще десяток. Там даже уйти некуда. Они просто стояли и смотрели, как на них деревья падают. Тесно очень.

— Поймали? — зло засопел Омуртаг.

— Ушли, — покачал головой нукер. — Там же лес вокруг.

Омуртаг молча кивнул и снова уставился вперед, где кипел бой на полуголых стволах деревьев, заваленных телами его людей. Да-а… Теперь-то он может послать туда еще сотню, ведь от первой сотни осталась едва половина. Проклятье! Откуда у них столько железных стрел после длинного похода? Ну конечно! Ковали в Киеве, пока ждали погоды. Предусмотрительный щенок!

— Своей рукой сердце ему вырежу! — зло сопел Омуртаг, глядя на вал из тел, который устилал путь к засеке, да и саму засеку тоже. Теперь, чтобы зайти на эту немудреную преграду, нужно спешиться за полсотни шагов и идти по телам товарищей и трупам коней, которые завалили всю тропу.

Вторая атака захлебнулась тоже, и Омуртаг скрепя сердце повернулся к нукеру. Есть кое-что в седельных сумах для такого случая. Немного, правда, но есть. Жаль, конечно, расходовать драгоценное зелье, но куда деваться. Голодранцы из нищих родов еще идут на смерть, но позади уже стоят его близкие. Он не станет класть родню на этих бревнах.

— Принеси шары с огненной смесью, — приказал Омуртаг. — Трех будет достаточно.

Нукер понятливо кивнул и развернул коня. А Омуртаг в очередной раз порадовался своей предусмотрительности. Он-то думал, что придется волчонка из какого-нибудь городка выкуривать, вот и прихватил…

Верные люди, которых он послал в новой волне атакующих, не сплоховали. Сразу в нескольких местах огненная смесь брызнула веселыми брызгами и жадно въелась в плоть огромных стволов. Дети собак, что прятались за немудреной преградой, заорали в удивлении и забегали с диким воем. На нескольких из них упали липкие капли, которые прожигают кожу до кости.Алхимики уже давно добавляют в эту смесь смолу, которую не отодрать и не залить водой. Эта дрянь горит даже в море.

— Да, вот так! — удовлетворенно сказал хан, глядя, как занимается дерево засеки.

Жаль, немного у отца пока еще этого зелья. Ну да ничего, к летнему походу будет много. Мы возьмем эти проклятые замки и опустошим землю за горами. Великим Небом клянусь! — так думал он.

— Это еще что? — заревел Омуртаг раненым туром.

Ближнему нукеру, которого он знал с детства, горло пробила короткая, толстая стрела. И такие же стрелы летели со стороны леса, почти в упор.

— Засада! — заорал хан. — Разворачивай коней!

По пластинам его доспеха стрела чиркнула и улетела в сторону. Ему повезло…

* * *

Капитан Варнацкий, чья фамилия как бы намекала на происхождение из славного Солеградского жупанства, был плотью от плоти многих поколений воров и разбойников. По названию родной деревушки его семья фамилию и носила. Она так и называлась: Варначьи выселки.

Он закончил сотню пятнадцать лет назад и сумел выслужиться до ротного. Немалая удача для сироты из нищей альпийской деревни. Появление у ворот замка непонятного войска привело господ офицеров в полнейшее уныние, а майора Младича — в особенности. Воняло от этой ситуации просто гадостно. Дворцовыми интригами воняло, и даже капитан из лимитанского мяса это понимал. На следующее утро он подошел к командиру и сказал:

— Осмелюсь доложить, пан майор, дело плохо.

— Без тебя знаю, Варнацкий, — пробурчал майор, лицо которого было похоже на сморщенное яблоко. Недовольно было его благородие. Оно не пило уже вторые сутки, что лишь усугубило страдания. Нельзя! Враг у ворот…

— Я в дерьме по уши, — продолжил майор. — Если это наследник, я еще быстрее на кол сяду. Если он выживет, то сам меня и посадит. А если, не приведи господь, голову сложит, то это военный трибунал сделает. Мне никто гибель наследника с легионом не простит, а уж пан генерал найдет способ, как на меня его смерть повесить.

— Не думаете ворота открыть? — испытующе посмотрел на него капитан.

— Не могу, — сморщился майор. — Это же измена, прямое нарушение приказа в военное время. Пока наследник до столицы доедет, я уже в петле болтаться буду. Если он вообще про меня вспомнит… Кто ему майор с границы? Да пыль под ногами. Хоть волком вой.

— У меня один боец с наследником в Сотне служил, — полушепотом сказал капитан. — На год старше, правда. Говорит, видел он похожего мальца. Только этот важный из себя весь, а тот обычный замухрышка из сирот был.

— А когда с меня погоны сорвут, он это для трибунала повторит? — невесело усмехнулся майор, а когда капитал отрицательно замотал головой, добавил. — Вот и я о чем. Надо же! Кто-то на кого-то похож! Насмешил.

— Но ведь нам за стену никто выходить не запрещает, — прозрачно намекнул капитан. — Вылазка… разведка… ну все такое.

— И то дело! — просветлел лицом майор. — А сходи-ка, капитан, к перевалу. Возьми взвод и осмотрись как следует. Если там и впрямь драка начнется, значит, это и есть наследник. Вот тогда и решим, как поступить…

— Так точно! — ударил кулаком в грудь капитан, кляня себя почем зря.

Как и всегда случается в армии, инициатива наказуема исполнением предложенного. И он знал это как никто другой. Сам ведь точно так же делает.И вот теперь он повел взвод арбалетчиков по едва заметной тропке, чтобы выйти во фланг подошедшего к замку войска. Они топоры попросили. Майор Младич рисковал даже в такой малости. Вдруг они этими топорами прямо сейчас штурмовые лестницы делают. Вот позор будет! Хотя… Глупость это какая-то. Если и впрямь пришли болгары замок штурмовать, то у них и топоры найдутся, и тараны, и даже камнеметы. Как говорил пан наставник в Сотне, «не умножайте сущности, отроки! Ваша стрела вас все равно найдет. Это куда лучше, чем без зубов и с распухшими ногами на паперти милостыню просить».

— Да, не умножай сущности, — усмехнулся капитан, который смысл этой фразы понял много позже. — Не ищи сложных объяснений там, где есть простые! Вон, топоры стучат. Лес рубят, как обещали. Сержант!

— Я, пан ротный! — подскочил к нему седой как лунь воин из дембелей.

— Ты тут уже все разнюхал, — сказал Варнацкий. — Ходишь сюда втихаря с хорватами торговать.

А когда тот открыл рот, чтобы все отрицать, махнул рукой в раздражении.

— Да не спорь! Все это знают! Сейчас не до того. Позицию найди на пять сотен шагов ниже от завала. Посмотрим, как там все пойдет у них… Если что, пощекочем болгар.

Уже через пару часов капитан лежал в кустах недалеко от тропы и мрачнел с каждой секундой. Получается так, что обмишурились они. Наследник это, собственной персоной. Иначе зачем бы это одним болгарам других резать с такой злостью. А когда в баррикаду полетели шары с огненным зельем, капитан помрачнел еще больше. Слухи ходили, что у болгар есть оно, да только не видел его никто. Он шепнул соседу.

— Цели всем разобрать. Как филином крикну, делаем три залпа, и отход по команде. В бой не вступать.

По шеренге бойцов полетел приказ, после которого они снимали с плеч арбалеты и натягивали тетиву. Дело привычное. Они у себя в Силезии так не раз набеги ляхов встречали.

— У-ух-х! — раздался крик ночной птицы, и почти в упор по войску болгар ударил шквал из четырех десятков арбалетов.

Всадники повалились с лошадей, да и сами кони жалобно заплакали, а потом медленно становились на колени и ложились на бок. Их огромные, словно сливы глаза затягивала поволока невыразимой боли и тоски. Они укоризненно смотрели на хозяина, от которого ждали помощи, но тот либо уже лежал рядом, разбросав руки, либо падал чуть позже, поймав свою стрелу.

— Еще два залпа по команде! — громко крикнул капитан, прикинув свои шансы уйти. — Второй десяток! Стрелу наложить и не стрелять. Отход прикроете! Бей!

В болгар, которые с ревом бросились в сторону нового врага, полетели стрелы, скосив еще человек двадцать. А следующий залп и вовсе опрокинул атаку. Всадники идти в чащу, на верную смерть, не хотели. Кто мог, развернул коней, а остальные легли на землю, прикрываясь тушами лошадей и телами товарищей. Болгары были храбрецами, но отнюдь не идиотами.

— Отход! — скомандовал капитан, увидев, как в трех сотнях шагов спешиваются воины, которые решились на немыслимое: они зайдут в лес, чтобы выбить оттуда отряд словен.

Надо срочно вернуться в замок и передать пану майору сразу две счастливые вести. Первая: он на самом деле не впустил в замок четвертого наследника престола и едва не оставил его на верную смерть. И вторая: у болгар с собой шары с огненной смесью. И пока непонятно, что из этого хуже. Ворота к такому приспособлены не были. Их давно должны были железным листом обить, но армейская волокита… Сами понимаете… Если болгары подойдут на расстояние броска даже самого дерьмового камнемета, который можно сладить на коленке, они сожгут в замке вообще все. Склады и казармы стоят там стена к стене. Стены построек деревянные, специально для тепла, а крыши соломенные. Полыхнет так, что мало не покажется. А без зерна и запаса стрел замку долго не продержаться. Когда еще помощь подойдет.

Глава 18

Очередная веточка, которую я грыз в раздумьях, улетела прочь, изжеванная в кашу. Сегодня день сюрпризов, оказывается. Сначала выяснилось, что болгары привезли с собой шары с огненной смесью, а потом нежданно-негаданно им во фланг ударили союзники из крепости, чем, откровенно говоря, очень сильно нас выручили. Плохой новостью стало то, что зажигательную смесь за прошедшие столетия прилично доработали в сторону повышения эффективности, а хорошей — что майор в крепости не такой осел, каким притворялся. Есть шанс отсидеться за стенами. Хотя… если шаров много, не отсидимся, сгорим заживо. Я Торуньский замок хорошо помню. Там по периметру строения стоят. Огонь пролетит по крышам в мгновение ока. Никто не рассчитывал на бомбардировку. Этот замок строили для того, чтобы полуголых дикарей сдерживать. Вот так вот меняется все… Мои же придумки против меня работают! А я им говорил: идите на шаг впереди! Не послушали и позволили бывшим друзьям уравнять шансы. Да только с кочевниками это так не работает. Друг ты им только тогда, когда силен. Тогда они тебя боятся и уважают. А когда ты слаб, то дружить с тобой уже не хотят. Кто же будет дружить с будущей добычей? Предельно прагматичный подход. Он во все времена работает.

С первой баррикады нас выбили, и теперь мы ждем, когда остынут угли, и болгары растащат завалы на тропе. Это пара часов, не больше. Да, есть подрубленные деревья, около которых можно посадить людей с топорами, но это не сильно изменит ситуацию. Болгары на меня злы, и они не уйдут.

— Птицы поднялись, ваше сиятельство! — показал вправо Деян, который после ухода из Киева выполнял роль моего ординарца. — Арбалетчики лесом в замок идут. Я схожу?

— Давай, — кивнул я, поражаясь отчаянной смелости парня. — Смотри, стрелу не поймай там. Кто-нибудь за болгарина примет и пальнет невзначай.

— Я верный способ знаю, ваша светлость, — белозубо оскалился Деян. — Меня никто за болгарина не примет.

Он вскочил на лошадь и поскакал к опушке, откуда полилась такая отчаянная брань на словенском, что авары одобрительно кивали, впитывая некоторые особенно изящные обороты. Даже я кое-что почерпнул, с удовольствием отметив, что армейский лексикон тоже не стоит на месте и развивается вполне динамично.

Через четверть часа передо мной тянулся во фрунт капитан с блеклыми лимитанскими погонами на плечах. В пограничных частях всегда одевались скромно. Как иначе воевать из засад? Худощавый мужик с костистым лицом смотрел на меня прямо и смело, словно изучая. Он ударил кулаком в грудь, а следом за ним честь отдали три десятка арбалетчиков, выстроившихся в две шеренги.

— Капитан Варнацкий, ваша светлость, — сказал он хрипловатым голосом. — Послан на разведку.

— Вольно, капитан, — махнул я рукой. — Помог нам, молодец. Почему сразу не вышел?

— Был риск, что вы какой-нибудь мятежный род из степи, — пожал он плечами. — Я в замок шел доложиться.

— А это тебя убедит? — я задрал рукав, показав армейскую татуировку с номером.

— Любой сделать может, — развел он руками.

— Тогда чего вышел? — удивился я.

— Да человек ваш… — усмехнулся капитан. — Не может болгарин так красиво по матери крыть. Надо лет десять портянку нюхать, чтобы такие затейные кренделя выдавать. Там же выражения, какие только в армии и услышишь. Мои парни сразу своего признали. Правда, он из егерей, а не из погранцов… Мы с ними частенько за Вислу ходили, остроги разбойных ляшских князей жгли. Только егеря нас выпердышами ежиными называли, а такое случайно не придумать. Хм… Прощения прошу, ваша светлость…

Тьфу ты! — я даже немного расстроился. Мне и в голову не приходил такой оригинальный способ идентификации. Ну Деян… Ну, дает…

— Возьми коня и скачи в замок, — велел я капитану. — Тут нам долго не продержаться, в крепость уйдем. Нужно время выиграть, потому что легион в те ворота несколько часов заходить будет. А у нас еще и табуны трофейные… А если у болгар хороший запас огненной смеси, дело плохо. Тогда мы и в замке не отсидимся, сгорим к чертям собачьим. Там же крыши соломенные, и строения стена к стене стоят… Со свинарника огонь сразу на казарму первой роты перекинется. Ты чего улыбаешься, капитан? Я же в этом замке после Сотни служил! Я там каждый камень знаю. Теперь-то перестал сомневаться?

— Да вот только теперь и перестал, — усмехнулся Варнацкий. — Дозвольте идти, ваша светлость?

— Давай, — кивнул я. — Но побыстрее, у нас времени совсем мало… А парней своих оставь. Они мне нужны.

* * *

Хан Омуртаг пробирался через завалы, кляня трусливого врага на чем свет стоит. Деревья повалены каждые двести шагов, превращая путь в извилистый лабиринт, в котором то и дело летели стрелы. Проклятый шакал, внук императора, призвал арбалетчиков из замка. Хан понял это сразу же, как только увидел непривычного вида стрелы. Люди степи не пользуются такими. Тогда что за дурацкую игру он затеял? Почему они сразу не ушли за стену, а бьются за поваленными деревьями, словно восставший древлянский род? Омуртаг решительно этого не понимал.

Тем не менее болгарское войско шло вперед, не обращая внимания на потери. Они были не так уж и велики. Стрелки делали два-три залпа, а потом уходили в заросли, где знали каждое дерево. Всадники же продолжали путь, растаскивая завалы. До замка осталось всего ничего…

— Вот могилы мадьяр, мой хан! — нукер почтительно показал на два холма, поросших изумрудно-зеленой травкой. — Они ходили сюда прошлым летом.

Омуртаг и сам знал это. Он хмуро посматривал на курганы, понимая, что и сам оставит немало людей под этими стенами. Впрочем, мадьярам не повезло. Они первыми приняли на себя эпидемию оспы, которая всю осень и зиму косила кочевья, пасущие свои стада западнее Днепра. Дальше на восток та зараза не пробралась, слава Великому Небу, а ведь именно там родовые кочевья рода Дуло. С незапамятных времен ханские табуны паслись около Меотиды, как называли то море имперцы. Впрочем, сами тюрки называли его Азов, «низкое место». Там лучшие травы, а данники, что живут в устье Дона, ловят огромное количество рыбы, которую солят и везут в Константинополь. Омуртаг вырос там…

А вот и замок… Омуртаг уже брал точно такой же в прошлом году. Хмурые каменные стены высотой в двенадцать локтей, украшенные зубцами. Пять башен, в одной из которых устроены небольшие ворота, куда едва пройдет телега. На башнях установлены баллисты, мечущие огненные шары, камни и огромные стрелы. Они будут мешать, ведь стоят высоко… Сделать насыпь? — размышлял Омуртаг. — Это долго. Рискну, пожалуй!

— Разбить лагерь! Рубите длинные сосны! — скомандовал он. — Сделаем камнеметы и поджарим их к демонам! Я уже видел такой замок изнутри. Он вспыхнет, словно верблюжий кизяк.

Омуртаг был доволен. Он уже не испытывал трепета перед мощью имперских крепостей, как раньше. Теперь у них есть крепости не хуже. Итиль, Танаис, Ольвия… Проклятие! Ольвия! Этот щенок взял ее, и теперь род каганов, потомков великого Кубрата, стал посмешищем в глазах степных родов. Отец не уйдет из-под ее стен, пока не вырежет гарнизон до последнего человека. Сколько зерна пропало! Почти весь прошлогодний урожай, который должен был поехать в Столицу мира в обмен на полновесные солиды, украшенные профилем императора Феофила, их большого друга и торгового партнера.

На устройство лагеря и строительство камнемета ушло три дня. Всадники не великие строители, но собрать примитивный рычаг с корзиной на конце вполне могут. И окружить требушет частоколом, который примет на себя ответный огонь из замка, могут тоже. Тяжелые требушеты, которые бросали камни весом в сотни фунтов, лежат в Танаисе, разобранные на части. Их нужно везти на волах, и обслуживают их специальные люди, которых каган засыпал золотом с головы до ног. Но здесь такого не требуется. Тут построят простейшую поделку, которая бросит два фунта зажигательной смеси. Надо только найти камни в вес шара с зельем и пристреляться как следует. На это у них уйдет еще несколько часов, благо камней тут вокруг предостаточно. Размышления хана прервал какой-то шум.

— Великий! К тебе гонец из замка! — нукер просунул голову в шатер.

— Они хотят откупиться, — понимающе усмехнулся Омуртаг. — Тащи его сюда.

— Он не пойдет. Он хочет говорить при воинах, — помотал головой нукер. — Гонец привез вызов на бой. Внук самого императора вызывает тебя. Иди, хан. Воины ждут…

Омуртаг выругался, вышел из шатра и вскочил на коня. Сыну кагана и десяти шагов нельзя делать пешком. Это недостойно потомка великого рода. У крайних костров спокойно ждал молодой воин на лохматой лошадке. В левой руке он держал пучок зеленых веток, а в правой — кусок свежего хлеба, который ел с явным наслаждением. И эта мелкая деталь оскорбила хана до глубины души. Этот парень не боялся его.

— Кто ты, пес, и чего ты хочешь? — спросил хан, окруженный толпой болгар, который текли сюда со всех концов лагеря.

— Я не пес, — с достоинством ответил парень. — Я Деян Вартовский, воин из старого римского рода. Тебе незазорно говорить со мной, хан. Мой предок был боярином и служил еще императору Само.

— Ну, говори, — хмуро сказал хан, глядя, что толпа вокруг него становится все гуще, и воины нетерпеливо вытягивают шеи, боясь пропустить хотя бы слово.

— Сиятельный Станислав, внук великого императора и четвертый наследник Севера, вызывает тебя на бой до смерти. Если ты погибнешь, он даст похоронить тебя как подобает и почтит твою храбрость, сделав чашу из черепа. Твои люди вернутся в свои кочевья, ибо такова воля богов.

— А если погибнет твой господин? — спросил хан.

— Тогда твои воины получат всю добычу, что мы взяли в этом походе, — усмехнулся Деян. — А это почти тридцать тысяч солидов и две тысячи коней. Мы немало награбили, пока шли сюда.

— Я и так получу это все, когда возьму крепость, — фыркнул хан. — А потом огнем и мечом пройду по вашим землям до самого Брячиславля.

— Твои воины не получат ничего, хан, — показал головой Деян. — Все золото мы спрячем в каком-нибудь ущелье, их достаточно в Карпатах. А коней угоним на ту сторону. Ты получишь только дымящиеся камни, заваленные телами твоих лучших воинов. А на выходе с перевала тебя будет ждать Пятый Молниеносный легион. Он уже идет сюда. Тебе не пройти за горы, хан Омуртаг. Ты только потеряешь людей зазря! Твои воины на обратном пути разорят данников кагана, чтобы не опозориться в своих кочевьях, придя из похода с пустыми переметными сумами. Твой отец будет в гневе, когда узнает об этом! Так что ты выберешь, хан? Божий суд или позорное возвращение домой без добычи? Ее не будет, и в этом я клянусь тебе Святым Георгием, покровителем воинов. Могу принести клятву на мече, по старинному обычаю…

— Я верю тебе, посол! — поднял руку Омуртаг. — Я принимаю вызов. Биться будем на закате.

Посол удовлетворенно улыбнулся, коротко поклонился, прижав руку к сердцу, и развернул коня. Ему нужно принести весть своему господину.

А Омуртаг чернее тучи пошел в шатер. Он не мог не принять вызов, сделанный в такой хамской форме. Он стал бы трусом в глазах собственных воинов, которых обуяла жадность. Не из каждого похода всадник принесет добычи на два полновесных золотых. Именно столько достанется им после раздела и вычета доли хана и глав родов. На такие деньги простая семья в империи могла жить целый год. Отказ был совершенно невозможен, и именно это бесило Омуртага больше всего. Проклятый мальчишка играл с ним.

* * *

Хан не знал, что люди, которые служат Высшей справедливости, могут давать любые клятвы. Братья в Ордене отпустят им этот грех, если он во благо страны. А такая необходимость была. Пятый Молниеносный никуда не шел, гонца из Брячиславля тоже не было, а по телеграфу слали идиотские запросы по хозчасти, как будто здесь вообще ничего не происходит. Меня совершенно явно топили, а потому нужно блефовать. В штабе округа не знают, что я в замке, я приказал майору этого не сообщать. Пусть думают, что я героически сражаюсь на лесных засеках.

— Хан Омуртаг будет биться в тяжелой броне, — испытующе посмотрел на меня Сулак. — Его коня укроет попона, расшитая железными бляхами. А как будешь биться ты, сиятельный?

— На коне, — пожал я плечами, — И я знаю, что у нас нет ни брони для конного боя, ни даже сильного коня, который вынесет кирасира.

— Тогда Омуртаг тебя просто затопчет, — хмуро ответил Сулак.

— Мне нужен не самый сильный конь, — покачал я головой, — а самый выносливый и резвый. Найдешь мне такого?

— Ты хочешь измотать его, — понимающе кивнул Сулак. — Да, это может получиться. Тогда возьми моего Баяна. Он не подведет.

— Ты назвал коня в честь кагана своего народа? — удивился я. — Неплохо. Познакомь нас. Если конь не начнет мне доверять, это будет стоить мне головы, а тебе всей добычи.

На закате болгары выстроились огромной дугой, почти окружив поле битвы, а стены замка чуть не рухнули под тяжестью воинов императора. Они стояли в пять рядов, едва не падая вниз. Те несчастные, которым не досталось места, жадно смотрели снизу, то и дело спрашивая, как идут дела. А они пока не шли никак.

Я выехал из ворот, нежно шепча на ухо Баяна какую-то ерунду. Я уже скормил ему морковку, и он, то и дело косясь на стоявшего рядом Сулака, милостиво принял ее. Я проехал на нем туда-сюда, разгоняя кровь в жилах. Коню нужно привыкнуть к новому всаднику, иначе он просто не поймет, чего от него хотят. Да и слишком резкий рывок поводьев может стоить мне красивого полета на землю, под злой хохот вражеского войска. А потом меня издевательски погоняют по полю и убьют самым позорным способом из всех возможных. Потому что воин, которого сбросил с седла собственный конь, и не воин вовсе, а так… недоразумение.

— Хороший, хороший мальчик! — ласково шептал я, трогая пятками конские бока. Конь оказался на диво понятлив. Он на лету ловил движения моих пальцев, что держали поводья. Жеребчик это непростой, не зря потомков хана носит. Его хвост торчит вверх задорной метелкой, верный признак арабской крови в каком-то колене. А это значит, что он невероятно вынослив и способен ускоряться с места подобно стреле, выпущенной из лука. Это мне и нужно.

А вот и хан появился. Он решал унизить меня ожиданием, но я ему даже благодарен за это. Мы с Баяном за это время почти подружились, скрепив взаимную симпатию еще одной морковкой.

Да, Сулак оказался совершенно прав. Омуртаг выехал на породистом персидском жеребце, что был выше моего в холке на полторы ладони. В руке он держал длинное копье, седло приспособлено для тарана, а сбоку к кирасе прикручен специальный крюк, превращающий удар тяжелого всадника в нечто, что может проломить крепостную стену. В общем, мне нельзя попадаться, иначе после первой же сшибки я превращусь в бабочку из гербария пионера-отличника.

— Ты готов умереть, мальчик? — спросил меня Омуртаг, воин лет тридцати с раскосыми глазами, которые смотрели прямо и насмешливо. Он оценил моего коня, мою кольчугу и пехотное копье. Он меня в упор не видел.

— Хватит болтать, немытый пастух, — ответил я, и по рядам воинов покатились смешки. — Я сделаю из твоей башки кубок. Когда встретишься на небе с мадьяром Абой, передай ему от меня привет. Вы будете вдвоем пировать в небесных чертогах. Только вот как ты, безголовый, будешь пить вино? Наверное, жопой…

Смешки превратились в хохот, а Омуртаг побагровел и резко пришпорил коня, который обиженно заржал. Всадник никогда не сделает больно своему боевому другу. Шпорами лишь чешут конский бок, передавая команду. Ранишь его, и он понесет, не слушаясь приказов. Конь — животное благородное. Он не человек, и не потерпит подобной грубости.

А наш хан — гордец, оказывается, и вспыльчив, аки юноша. Это хорошо. Горячность всегда приводит к ошибкам. Вот и сейчас он гонит коня немного быстрее, чем нужно, опуская копье и нацеливая его прямо в меня. Он слева, прикрылся каплевидным щитом, достающим до лодыжки, и уже торжествует победу. Тридцать шагов, двадцать… понемногу горячу Баяна и иду навстречу, занося над головой копьецо. Шлем у хана открытый, и я вижу презрительную усмешку, что кривит его губы.

Сейчас!

Баян делает рывок влево, прямо перед мордой ханского жеребца, который не ожидал такой подлости. Он ведь разогнался как колхозный ЗиЛ с горки. Его не остановить сразу. Конь Омуртага всхрапнул и сбился с ноги, пытаясь не врезаться в препятствие. Конь ведь умнее иного человека. Он не любит идти туда, где опасно, и попытается остановиться. Впрочем, хан был отменным наездником. Он за долю секунды успокоил коня и увел его по плавной дуге. Он хотел снова взять разбег. А вот хрен тебе!

Я подскочил и ударил его со стороны щита, выцеливая щель в доспехе. Немного мест, куда можно попасть. Лицо да сочленение в районе плеча. Да и там кольчуга, которую поди еще пробей. Наскок, укол, наконечник лязгнул о железо… Ничего… Баян отпрыгнул в сторону, пока огромный, увешанный железом конь поворачивается в мою сторону. Зайдем сзади. Удар… Еще удар… Да куда ж тебя бить? Даже ноги всадника одеты в шоссы, кольчужные чулки. Хорошо… Теперь бегство. Шагов на двести, больше не надо. Мой конек припустил вперед и по команде остановился как вкопанный. Он пугливо поглядывает на огромного противника, который набирает ход, похожий на неизвестный здесь локомотив. Не станем повторять то, что может получиться лишь единожды, делаем ноги сразу. Баян проскакал поле наискосок и занял ту же позицию, где мы были всего пару минут назад. Побегаем. Мой конь еще свеж, а вот перс Омуртага уже начинает дышать тяжело, вздымая бока с хрипом.

— Сражайся, трус проклятый! — заревел хан и повел коня быстрым шагом. Вот и все. Начал уставать…

— Знаешь, пастух, как гетайры Александра победили персидских катафрактов? — крикнул я. — А как арабы разбили непобедимых ромеев? Не знаешь? А вот я знаю! Догоняй!

И мой конь снова рванул с места, зайдя Омуртагу в тыл. Я мог ранить ханского жеребца, ударив его в ногу, но рука не поднималась. Конь был красоты неописуемой, и явно весь поход шел налегке, питаясь отборным зерном. Я достал булаву, притороченную к поясу, и продел руку в кожаную петлю. Я моложе, я легче, на мне кольчуга из плоских колец. И мой конь еще дышит ровно. Осталось недолго. Враг замешкается, и я не растеряюсь.

Я подъезжал ближе и убегал, имитировал атаку и уходил, когда ханский жеребец набирал разбег. Я налетал то справа, то слева, заставляя закованного в железа всадника крутиться волчком. Ханский конь дышал с хриплым свистом, из его пасти летели хлопья пены, а красивые, почти человеческие глаза затянула усталая мука. И наконец он встал, отказываясь подчиняться узде. И это промедление стоило Омуртагу жизни. Я незатейливо врезал ему по башке булавой, а когда он упал, гремя железом, воткнул нож прямо в горло.

Да, я знаю, что не прав. Я должен был произнести пафосную речь, красиво воздеть руки и застыть, омываемый лучами закатного солнца. Вместо этого я отпилил башку поверженного врага и поднял ее над головой. Конь был теперь мой, доспех тоже мой, а башка поедет в Братиславу, где ее уже ждет придворный ювелир.

Войско болгар загудело зло, но никто не выстрелил в мою сторону, и даже кулаком не погрозил. Я вызвал хана на поединок, и я победил. Боги высказали свою волю, а значит, болгары вернутся домой.

Степняки уйдут в свои кочевья, а вот я двину войско на Брячиславль. Мне очень нужно поговорить с одним генералом, причем в присутствии палача.

Глава 19

Стены Братиславы показались на горизонте, и я облегченно выдохнул. Всю дорогу от Торуньского замка я проскакал, переодетый в одежду обычного всадника, смешавшись с воинами. Если и выцеливали меня по дороге, то ничего у них не получилось. Не сыскать меня в пыльной серой змее из тысяч степняков. А вот тут-то я призадумался… Войти в столицу придется торжественным маршем, и никак иначе. Империя так давно не знала побед, что такой повод ни за что не упустят.

— Сулак! — толкнул я локтем в бок потомка аварских ханов. — Пошли-ка гонца во дворец. Вдруг нам торжественную встречу готовят. Из округа телеграфом давно уже сообщение отправили.

Я не ошибся, отправили… И подготовили… А из дворца прилетел гонец, который почтительно попросил меня войти в город завтра в полдень, ибо его царственность приказала в честь возвращения моей светлости с победой подготовить настоящий триумф. М-да… на редкость дерьмовая ситуация. Из этого легкого затруднения меня вывел Деян, который вытянулся столбом и ударил кулаком в грудь.

— Разрешите обратиться, ваше сиятельство! — преданно поедал он меня глазами.

— Говори, — бросил я, с легким неудовольствием разглядывая дыру на своем сапоге. Оборвались мы в этом походе знатно, конечно. Да и с магазинами одежды в Карпатах плохо. Их там почти нет.

— Дозвольте в вашем доспехе и шлеме в столицу въехать? — негромко спросил он. — Шлем закрытый, лица никто не увидит. А по сложению мы с вами схожи.

— Ты знаешь то, чего не знаю я? — сапог меня интересовал теперь куда меньше, чем этот отчаянный парень.

— Могу только догадываться, — пожал тот плечами и белозубо усмехнулся. — Я был в цирке, когда вы боярина Любимова того… Великие семьи такого не прощают. Мой род и сам от Любимовых натерпелся. Думаю, не зря точное время назначили.

— Сколько, говоришь, у тебя сестер? — поднял я на него глаза.

— Пятеро, ваша светлость, — невесело ответил тот. — И все не просватаны. Бесприданницы ведь, хоть и хорошего рода…

Я, кажется, начал понимать причину такой отчаянной смелости.Только вот смелость его порой идет впереди ума. Э-эх… Он не смог арестовать Лешко Радича. Генерал понял все и сразу, а потому дал моим людям настоящий бой. Он убил двоих, пока они пытались взять его живьем, и воины озверели, изрубив его в капусту. Вот так я и остался без важного свидетеля.

Полдень следующего дня наступил так быстро, что я и оглянуться не успел. По крайней мере, нам привезли кипы нарядной одежды, которую всадники напялили на себя, чуть не визжа от восторга и радуясь, как дети. Ведь эту одежду им подарили. А я вспоминал: гусары, легкая конница на мелких лошадках. Они одевались невероятно ярко и броско. Не дураки были предки. Надо учесть. Если удастся сделать пистоли, то гусарский полк соберу из этих парней. Сабля и пара стволов в седельных кобурах. И, наверное, лук пока придется оставить. Они без него себя мужчинами не чувствуют. Ведь гусары как род войск возникли именно здесь, на территории Венгрии. И основой их стали бывшие кочевники. Да, форма, это очень важно. Все эти ментики, эполеты, золоченые шнуры… Непременно, чтобы кровь, капающая из глаз соседей, и ошпаренные девичьи коленки прилагались ко всему этому. Иначе не поймут.

Большое заблуждение думать, что в Средневековье все носят только серое и черное. Строго наоборот! Тут даже простой лавочник порой одевается так, словно хочет посрамить радугу. А даны с их необъятными шароварами, татуировками, браслетами на запястьях и цветными плащами? Люди Средневековья, они как дети, любят все яркое и нарядное. Потому как жизнь тяжелая и, порой, весьма мрачная и недолгая. Вот они и добавляют в нее красок как могут.

Да… полк гусар и полк улан с пиками. Тоже приличная сила была в свое время. Что тут у нас с селитрой? Коста должен был ее мне в Измаил привезти прямо на базу Ордена. Надеюсь, они там еще все с целыми пальцами. Как же не ко времени праздники эти. Неделя, не больше, и уезжаю отсюда. У меня ведь товарищи в Ольвии воюют.

* * *

Огромный город высыпал на улицы весь. Людское море шумело, перекатываясь волнами восторженных криков. Сегодня закрылись лавки и мануфактуры, и несметные толпы жались к домам, чтобы не пропустить ни секунды из зрелища, о котором будут рассказывать детям. Простолюдины лезли чуть ли не под копыта коней, а люди побогаче махали руками и платками из окон домов, которые ради такого случая были распахнуты настежь. Малых детей поднимали вверх, а молодые девчонки визжали как полоумные, протягивая руки к воинам, которые то и дело свешивались с седла, чтобы жадно ухватить податливое девичье тело. Сегодня им это дозволялось. И поить их сегодня будут бесплатно в любой харчевне, и за великую честь это посчитают. Вот так вот народ по победам истосковался.

Речь степняков понемногу растворялась в словенском диалекте, привнеся в него множество новых слов. Как иначе служить в армии, где у приказов один язык? И лишь в дальних кочевьях еще говорили на своем, исконном наречии, которое пока умирать не спешило. Потомков авар, которыми пугали детей, теперь считали обычными людьми, только живущими по-своему. Как римлян Далмации или словен-лесовиков в ляшском приграничье. Ну вот такой народ, и все. Без какой-либо злобы и отторжения. Я удивился даже, сколько усилий потрачено на это было. Вон лавочник бросает чернявому обрину свежайший калач, а тот ловит его на лету и прикладывает руку к сердцу. Крепкий клей сварили мои потомки и собрали из дикой мешанины племен почти что единый народ. Впрок пошла им моя тетрадь.

— Приходи после заката, воин, — вцепилась в стремя пышная молодка. — Вот мой дом. Приходи! И накормлю, и приголублю! Одна я…

Я слегка ошалел от такого внимания и поехал дальше. Сейчас поважнее дела есть, чем вдовушек ублажать. В десяти шагах впереди меня ехал Деян, который вполне вжился в свою роль и даже малость переигрывал. Он, одетый в пурпурный плащ и вызолоченный шлем, вертелся из стороны в сторону, махал окружающим людям, касался протянутых к нему рук и благословлял детей. Наверное, он правильно делал, я бы не додумался. Новый город уже заканчивается. Когда?.. Ну же!..

Огромная толпа выдохнула в унисон, а потом завизжала смертельно раненым зверем. Деян, который ехал впереди, вдруг покачнулся и едва усидел в седле, получив могучий удар.

— Уби-и-ли! — раздался тоскливый вой.

— Наследника Станислав убили!

— Сулак! — толкнул я тысячника. — Вон тот квартал оцепить! Живьем брать!

— За мной! — заорал всадник, но протолкнуться через мечущуюся толпу не смог. Людские волны запрудили улицу, перекрыв ход. Люди плакали, заламывали руки, молились и матерились. А Деян, в груди которого торчала короткая и толстая стрела, спокойно расстегивал нарядный кафтан. Мой кафтан! Под которым был надет мой доспех и моя же кольчуга.

— Ты спятил? — прошипел я, глядя на икону, что висела на его груди. — Ты где ее взял? Украл, что ли?

— Не украл! В церкви по дороге позаимствовал, ваше сиятельство, — шепотом ответил он мне. — Я бы вернул. Ей богу, вернул бы! Тут же липовая доска в два пальца толщиной. Вот я и подумал, что если арбалет помощнее возьмут, не поможет мне доспех. А мне очень жить хочется. У меня ведь мать старая и пять сестер…

— Ну да, помню, — кивнул я, разглядывая расколовшуюся прямо по лику святого икону. — Пять сестер, и все не просватаны… Тогда держи икону в руках и поезжай дальше!

Да-а… Доспех точно стрелу не удержал бы. Деян прав оказался. Две вызолоченные пластины парадной брони улетели прочь, и ослабленную стрелу приняла на себя кольчуга, что он поддел снизу. Кавалькада продолжила движение, а Деян, на груди которого висела икона с торчащей из нее стрелой, приветливо махал рукой окружающим людям, которые начали приходить в себя и опять восторженно кричали.

— Чудо! — заорал я. — Славьте, люди, святого Григория, лик которого уберег наследника от злодеев! Молитва великого святого защитила! Господу нашему вознесите благодарность за спасение его светлости!

Я внимательно вгляделся в икону, с которой на меня взирал скорбный старец с усталым взором. Это мой Григорий? Вообще непохож. Этот точно не выглядел человеком, который с неистовой страстью перегонял различные спирты и настаивал их годами в своем подвале. Это был кто-то другой.

* * *

Как я и предположил, городская стража злодея догнала и порубила самым жестоким образом, сделав для допроса совершенно непригодным. Человек этот оказался чужаком, а его лицо, рассеченное наискосок молодецким ударом алебарды, не признала бы и родная мать. Эпарх Братиславы, Тиберий Туровский, докладывал об успехах своих подчиненных с законной гордостью. Это они без промедления покарали виновного.

Боярин, плотный, статный, с полуседой окладистой бородой излучал полнейшее довольство собой. Расшитый золотом форменный кафтан слепил глаза. Ярче, чем эпарх, одевался только маршал. Я и не думал, что дурацкая поначалу затея моих жен переживет века. Все эти позументы, погоны, форменные пуговицы и расшитые плащи до сих пор изготавливались на государственной мануфактуре и приносили личной казне императоров немалые деньги. Надо же…

— Иди, Тиберий, спасибо, — махнул рукой князь-епископ и повернулся ко мне. — Что думаешь?

— Думаю, нужно весь штаб Восточного округа в оборот брать, — ответил я.- И докопаться, какая такая разведка им доложила, что под моим именем болгары в крепость зайдут.

— И копать не стану, — поморщился князь-епископ. — Я и так знаю, что разведка там точно ни при чем. Покойный Лешко был Асфеи Лотаревой любовником.

— Вот даже как? — удивился я. — Ну, тогда и ее в оборот. Вот ведь сука!

— У нее муж почему-то умер, — скучающим голосом произнес Яромир. — Месяца не прошло, как ты уехал. Подчистила она следы. Теперь к ней не прикопаться. Если достал оружие, нужно бить сразу, внучек. Вот так-то…

— Вот зараза, — не на шутку расстроился я. — Соскочила с крючка, стерва. Ну ладно, посмотрим…

— Маршал вроде бы пока с нами, — сказал Яромир. — Он изрядно замазался. Вой стоит такой, что стены столицы качаются. Он чуть ли не три сотни офицеров со службы выгнал. Самых знатных… Внезапная проверка, отсутствие в части, и все. Отставка. А интенданты и вовсе… Считай, что рода Баниных уже нет.

— Я скоро уеду из столицы в Измаил, — сказал я. — Мне понадобится весь выпуск Сиротской сотни и все те, кто выживет в Ольвии.

— Устроим, — кивнул Яромир. — Когда на степь пойдешь?

— В следующем году, — ответил я. — Сейчас идти просто не с чем. И не с кем… То, чему в Сотне учат, мне не пригодится. Учить буду заново. Денег дадите?

— Денег найдем, — задумался князь-епископ. — Я уже чую, что ты миллионы на свое новое войско спустишь. Если что, в церковную казну руку запущу. Она, слава богу, подо мной.

— Денег много понадобится, ваше Блаженство, — согласно кивнул я. — Да только и приз впереди немалый. Я верну в казну все, что взял, и с лихвой.

— Пир! — всплеснул руками князь-епископ. — Нас ведь ждут, Станислав! Ах, как нехорошо получилось…

* * *

Я лежал в своей постели, прижимая к себе горячее, словно печь, тело сладко посапывающей Огняны. Она и впрямь устроила огненную встречу, затопив меня таким потоком совершенно искренней радости, что я даже растерялся. Неужели я на самом деле кому-то нужен в этой жизни? Не его светлость наследник, а я сам? Невозможно так чувства имитировать, не актриса она ни разу. Обычная ведь неграмотная девчонка, не видевшая мира за пределами столицы. С собой ее возьму. Должен же мне кто-то голову брить. Самому это делать очень неудобно, а доверять стороннему человеку опасную бритву… дураков нет. Сколько плантаторов погибло, когда домородный раб-негр вместо того, чтобы побрить хозяйский подбородок, делал надрез от уха до уха, а потом встречал линчевателей со счастливой улыбкой на лице. Ну, это я сам себя так убеждал, потому что привязался я к этой девчонке. Ну и пусть. Дело молодое.

Пир прошел ожидаемо. Мрамор полов бликовал в свете тысяч свечей, которые горели на десятках люстр. Длинные столы, сплошь уставленные золотой и серебряной посудой, ломились от изысканных яств и тонких вин. Полтысячи человек сверлили меня взглядами, наполненными разной степенью любопытства. Теперь никто не считал меня случайной фигурой на шахматной доске, пешкой, которую можно смахнуть походя. Эти люди воспринимали меня всерьез и уже учитывали в своих раскладах. Родовитые князья, бояре, приказные дьяки, нобили, севшие на кресла двух исчезнувших из раскладов семей. Все они прикидывали, какое место я займу в многоэтажных интригах, которые плелись в этих стенах круглые сутки.

И да! Теперь я мог себе позволить не уметь танцевать. Теперь я мог позволить себе вообще все, как и подобает триумфатору. Только вот дядя-цезарь, противно зудевший над ухом, испортил мне весь вечер.

— Гордыня, дорогой племянник, — гудел он скорбно, работая вилкой с эффективностью горнопроходческого комбайна. Еда перед ним исчезала с совершенно пугающей скоростью. — Гордыня сейчас кружит тебе голову.

— Да, дядя, — послушно отвечал я. — Вот прямо чувствую, как кружит. Я помолюсь перед сном, и это пройдет.

— Это похвально, — с серьезным видом кивнул цезарь. — Тебе бы в Рим на богомолье с нами поехать. Ты много зла сотворил в своем походе, покаяться бы надо. Святой епископ спасет твою душу. Страшные вещи говорят люди. Сказывают, опять череп нечестивый с собой приволок и в кубок велел переделать.

— Я воин, — пожал я плечами. — Мне уже отпустили этот грех.

— Те, кто молится святой Ванде, еретики, — оскалился Святополк, понимая, кто мог мне эти грехи отпустить. — Их толкование священных текстов на грани костра! Я не потерплю этого, когда… О! Смотри, как славно танцует Всеволод!

А ведь ты, дядя, изрядно накидался, — растерянно подумал я, — раз говоришь такие вещи. Ересь, значит. Не любит Орден наш святоша. Хотя, ничего странного. Их толкование священных текстов весьма вольное порой.

Но вместо того, чтобы сказать то, что хотелось, я поддержал родственника.

— Ваш сын Всеволод танцует просто великолепно, царственный! Он настоящий образец для других знатных юношей!

Да, пышнотелый кузен ловко выделывает недоступные мне коленца, относясь к этому занятию с торжественной серьезностью. А цезарь лишь благосклонно кивал, глядя на своего отпрыска. Очень надеюсь, что я залез языком достаточно далеко, потому что этот осел меня уже изрядно утомил. Может быть, оставит уже в покое… Так и случилось. Через пару часов, сожрав и выпив все, что лежало в пределах досягаемости, цезарь величественно удалился, а я посадил рядом с собой Асфею, засыпав ее любезностями и комплиментами. Да, я поступил очень гадко, согласен. Но ведь какое удовольствие наблюдать за тем, как твой враг потеет, извивается и судорожно натягивает на лицо маску искренней радости. Это чувство не сравнится ни с чем. Помню, спросил ее тогда…

— А что насчет моего поручения, патрикия?

— Насчет батюшки вашего? — задумалась она, сморщив хорошенький носик. — Я, ваша светлость, и не узнала ничего. Это же ведь раньше неслыханно было, чтобы кто-то на такое святотатство мог решиться. Хотя… сегодня вот опять…

— То есть, вы совсем ничего не узнали? — уточнил я. — Ни намеков, ни зацепок?

— Ну почему же, — совершенно серьезно посмотрела она на меня. — Догадки есть, ваша светлость. Как и вы, я могу только предполагать, кто от смерти вашего батюшки выиграл.

— И кто же? — заинтересовался я не на шутку. Неужели будет мне ложный след подсовывать?

— Слухи ходили, — глядя мне прямо в глаза, сказал Асфея, — что именно вашего батюшку его царственность хотел цезарем сделать. В обход старших братьев. Есть старинный закон, еще времен Самослава Равноапостольного, который это позволяет. Дальше сами думайте… Тут я умолкаю, чтобы слуга, что позади стоит, «Слово и дело» не крикнул. Бабьи глупые догадки не стоят ничего.

Вот ведь сука! — восхитился я мысленно. — Перевела стрелки на покойного дядю Святослава. И заодно хочет меня с его вдовой стравить. Хитро…

— Понятно, — горестно вздохнул я. — Не помогли вы мне, превосходная. Печально… А догадки мне и впрямь ни к чему. Толку от них немного. Отведайте заливное из осетра, прекрасная патрикия. Оно просто бесподобно. И расскажите мне здешние сплетни, умоляю. Я был так далеко от столичной жизни…

Я не мог отпустить ее быстро, видел ведь, какие мучения доставляет ей мое общество. Ну а что? Должен же я хоть как-то отомстить человеку, который желает мне смерти. Я бы своими руками ей шею свернул, но не ко времени… Увы. Яромир категорически запретил. Где-то в его запутанных раскладах ей отводится немалая роль. Ну да ладно, пусть живет пока… Потом на рудники пристрою, придет ее время. Нет!!! Я отомщу ей еще более изощренно. Я выдам ее замуж… За кого бы? Да хоть бы и за того капитана с границы. Вот она у него погуляет… Как там его? Варнацкий? Асфея Варнацкая, это звучит!

Я ворочался в постели и так и этак. Сон не хотел идти ко мне никак. Какая-то мысль крутилась в моей звенящей от событий голове. Я услышал сегодня что-то очень важное. А вот что я слышал? Нет, не помню! И лишь когда мои глаза смежила невероятная усталость этого дня, я почти что поймал ту самую мысль. Почему почти? Потому что тут же уснул как убитый. А мысль солнечным зайчиком улетела куда-то вдаль, дразня меня яркими вспышками лукавого веселья… Я потерял ее снова.

Глава 20

В то же самое время. Префектура Чехия. Недалеко от баварской границы.

Одно-единственное имение, хоть и огромное — вот все, что осталось от былого величия рода Любимовых. Именно здесь когда-то начинал свой путь его основатель, десятник Любим. И именно этим имением поверстали сыновей рода за службу в клибанариях. А вот сейчас, после позорной отставки, черная туча повисла над семьей. Скоро приедут дьяки из Приказа Большого Дворца и погонят их отсюда взашей. Любимовы, конечно, с голоду не помрут, у них хватает имений в Анатолии и на Сицилии. И золота в банках Константинополя и Александрии тоже хватает, но сам факт… Их род, знатнейший в Северной империи, растоптан. А ведь еще совсем недавно о таком и помыслить было нельзя. Налоговые индикты, когда нобили получали заново свою же землю, давно стали сущей формальностью. Да и не служили некоторые роды вовсе, проводя жизнь в неге и удовольствиях. Но вот теперь все поменялось. Над головами чиновного люда словно просвистел меч палача и срезал прядь волос с макушки. И тут у всех словно глаза открылись. Одуревшие от ужаса дьяки вытащили откуда-то старые законы, еще времен императора Само, и грозили ими настоящим хозяевам империи. Все концы шли к великому логофету, который вдруг стал очень смел, чего раньше за ним не наблюдалось.

Старый дом, выстроенный в стиле римской виллы, служил роду уже больше ста лет. Тут когда-то стоял деревянный терем за тыном, но потом прапрадед покойного боярина терем тот сломал и выстроил особняк из камня, с теплыми полами, перистилем и с бассейном, в котором в июне разводилась целая бездна комаров. Внутри царила привычная роду роскошь, и даже недавняя опала не повлияла на обстановку никак. Слишком мало времени прошло.

— На волчонка своего надеется, пень трухлявый, — Тит Любимов, старший в роду, хмуро поднял кубок, и младшие братья стукнулись золотыми боками. — И как ты, Марк, не прибил его, когда в Сотне служил?

— Да в него словно дьявол вселился, — так же хмуро ответил младший из братьев. — Я же помню его. Ничтожество трусливое.

— Может, и ничтожество, да только от имени своего не отказался, — парировал Лука, который был средним. — И насчет трусости ты лишнее говоришь. Чего нет, брат, того нет. Притворялся он, значит, а ты и не понял того. Надо было забить его насмерть, и делу конец. За него ведь даже виру платить некому… было…

— Да кто ж знал, — засопел Марк. — Даже мысли не было, что так повернется все. Батюшка богу душу отдал, а теперь его же дьяки, что ему сапоги целовали, нас со своей земли погонят! Оставят только дом да сад при нем! А конопляные поля? А жито? А покосы? А пасеки? А людишки оброчные? В голове не укладывается.

— Да… — тоскливо промычал средний брат, — придавить бы его тогда, горя бы не знали! Сатана! Истинный Сатана! Прости меня, господи!

— Хорош скулить! — резко оборвал их старший брат. — Я вас не за этим позвал. Гонец прискакал от Войковых. Все, кого из легионов поперли, готовы на ублюдка пойти. И товарищи их тоже, кто служит пока. Многим новые порядки не по душе. А кое-кому заплатят по-царски, и они тоже пойдут.

— И сколько нас будет? — сверкнул глазами Лука, могучий, почти квадратный малый, который был знаменит тем, что мог в полном доспехе перепрыгнуть через забор. Ума бы только ему побольше… Но чего нет, того нет.

— Четыре тысячи тяжелой конницы, — усмехнулся Тит. — Это со всех легионов. А у ублюдка три тысячи обров с луками и две тысячи пехоты. Он там с ними какие-то танцы непонятные разучивает. Думает, что он новый Самослав равноапостольный.

— Да мы же его в порошок сотрем! — поднял на брата недоумевающий взгляд Лука. — Четыре тысячи клибанариев и кирасир…

— Сотрем, брат! — с наслаждением допил кубок Тит и вытер по-военному бритый подбородок. — А потом конями разорвем звереныша. Я молиться буду, чтобы тот день поскорее настал. Эй, Марк, ты с нами?

— Само собой, — кивнул младший Любимов. — Я сам ему руки и ноги к конским хвостам привяжу. Я ему все припомню.

* * *

Полтора месяца спустя. Июнь 896 года. Окрестности Измаила.

Заряжание в двенадцать приемов показалось мне излишне громоздким, а потому перешли сразу на ускоренный вариант. Я скакал по полю, где слышалось то и дело:

— Заряжай!

— Открой полку!

— Вынь патрон!

— Скуси!

Такая методика подразумевает, что забить пыж и затолкать пулю солдат в состоянии и без лишнего напоминания. Бумага в империи есть, а потому сделать из нее мешочек с нужной навеской пороха больших проблем не составило. Порох теперь был, хоть и не идеального качества, зато стабильного, стволы кое-как сделали, но вот с замками пришлось повозиться. Кремневый ударный механизм соорудили, но осечек он пока давал столько, что пришлось остановиться на варианте аркебуза тире мушкет. То есть, на монстрообразном ружье с фитилем. Тонкий ствол у моих мастеров пока еще не получался, а потому и о штыках речь не шла, уж очень тяжело.

При наличии бумажного патрона, который в прошлой реальности обогнал аркебузу лет на двести, заряжание превратилось в рутину, которую сержанты вколачивали в солдат с утра до вечера. Откуда взяли обученных сержантов? Да тут же и учили, взяв самых толковых и расторопных. А что еще оставалось делать?

А вот с артиллерией пошло легче. Лить бронзу тут умели прекрасно, а потому сразу изготовили пушки калибром в пять римских фунтов, каждую из которых тащили четверки лошадей. Ставку я сделал на картечь, что для плотного построения и кавалерийской лавы вариант почти беспроигрышный. Тем более для тех, кто ни с чем подобным не сталкивался.

Я решил было отплыть в осажденную Ольвию, но, как оказалось, там и без меня неплохо справлялись. Новые интенданты завалили подполковника Мазовшанского сушеным мясом, овощами, стрелами и амуницией, а взамен вывезли лишнее зерно. Маршал послал туда три тысячи человек пополнения, а я за свои деньги отправил труппу лицедеев с гастролями, что вызвало у почтенной публики культурный шок. Тут до такого еще никто не додумался.

— Пикинеры! Копья опустить!

— Мушкетеры! Атака с левого фланга! В шеренгу!… Огонь! Отход!

— Арбалетчики! Залп!

Чем я тут занимался? Я делал испанскую терцию, непобедимое для этой реальности построение. Только там аркебузиры и мушкетеры были отдельным видом стрелков, отличаясь по факту лишь калибром. А у меня все стали мушкетерами, ибо нечего путать людей. Мы все равно должны стремительно пройти путь от примитивной фитильной аркебузы к фузее со штыком.

Климатический оптимум не за горами, а значит, мы снова увидим Чингисхана и Тимура-хромца. И вроде бы, что сделают конные лучники пехоте образца шестнадцатого века? Да ни черта они ей не сделают. Конницу просто разнесут залпами картечи, а потом ее остатки перебьют мушкетеры, которые спрячутся за пиками товарищей и за стенами вагенбурга. Не будет здесь никакой Монгольской империи в привычном нам виде, до Карпат и Оки. Кочевники навсегда останутся там, в степях, где будут резаться за пастбища и водопои. Или в очередной раз завоюют Китай, или обложат его данью, или поставят там своего императора. Они это каждые триста лет делают. Хунну, жужане, табгачи, чжурчжени, монголы, манчжуры… Они плодятся как грибы после нескольких лет обильных дождей, а потом наступает засуха, и им срочно нужно куда-то стравить подросший молодняк. Вот и пусть себе на востоке развлекаются.

Только во всем этом одна большая проблема есть. Нет у меня пока пехоты шестнадцатого века. И артиллерии как рода войск тоже нет. Десять пушек есть, но ни опыта применения в бою, ни обученных и обстрелянных расчетов, ни грамотных офицеров… На это долгие годы уйдут. Литовскому князю Витовту в битве на Ворксле артиллерия не сильно помогла, расколотили его татары наголову. Так что не будем противника глупее себя считать. Крум — вояка серьезный.

Я забрал не только весь выпуск Сотни, но и две тысячи человек пехоты из Третьего Дакийского легиона, и никто мне слова не посмел сказать. Слава лютого отморозка, да еще и победителя болгар, заткнула рты вообще всем. А когда в пиршественный зал императорского дворца выкатили парализованного деда, которого я облобызал прилюдно, это подвело окончательную черту под прошлой жизнью. Нобили прочли приговор в моих глазах, да только я тогда этого не понял. Видимо, они умели читать такие вещи куда лучше, чем я думал.

Первый пистолет раздувшийся от гордости Милош принес мне прямо домой. Его теперь кормили от пуза, а специальная тетка одевала его в чистое и обстирывала. Только это почему-то не помогало. Мой чокнутый мастер по-прежнему был худ как весло, нечесан, неопрятен, а его одежда зияла прорехами от кислот и искр.

— Вот, ваша светлость! — склонился он, протянув мне пистолет без малейшего намека на украшения. Тут такое не в обычае, но ведь у меня в руках прототип.

— Выглядит вполне… — сказал я, прицелившись в дверь. — Тяжеловат немного… А как замок?

— Намучился я с ним просто неимоверно, — признался механик. — Но как вы и сказали, ключиком взводить будем. Иначе совсем ничего не выходит. Очень сложное изделие. Неужто вы таким будете простую солдатню вооружать?

— Война — дело дорогое, — вздохнул я. — А это оружие они сами покупать будут. Казна в трубу вылетит, если каждому по три-четыре штуки давать.

— По четыре пистолета? Каждому? — Милош даже за сердце схватился. — Господи помилуй! Да зачем?

— Надо, — отмахнулся я. — Пойдем-ка опробуем.

Заряжался пистолет точно так же, как и мушкет, потом взводился ключом ударный механизм, а потом…

— Б-ба-а-ах!

Огняна, которая несла в мой дом воду, взвизгнула, уронила ведро и присела от неожиданности, заткнув уши. Кольчуга, которую я повесил на стену конюшни, брызнула железными кольцами, а пуля, пройдя ее насквозь, ушла в дерево на два пальца. Неплохо! И ведь эта модель не приспособлена к тому, чтобы пробивать кирасы. Там пистолеты были похожи на маленькое ружье.

— Хорошо! — милостиво кивнул я. — Очень хорошо! Когда начнете такие выпускать?

— Да если десяток разумных отроков посадить… — почесал кудлатый затылок мастер. — Да обучить… Ну, через год где-то, ваша светлость, что-то понятное выдам.

— Год? — простонал я.

— Так мастерскую организовать надо, — развел руками мастер, — людей нужных найти, научить… Выгнать половину, новых набрать и научить… Уж больно работа тонкая, сиятельный. Тут деревенский кузнец никак не подойдет. А пока я специально для вас могу пистолет сделать. У меня еще один механизм собран. Я его про запас держал.

— Вот такой пистолет мне сделай, — показал я размер, растопырив пальцы одной руки. — Для скрытого ношения.

— Сделаю, ваша светлость, — поклонился мастер. — Это теперь несложно.

— Ваша светлость, — в комнату ворвался Деян. — Слово и дело!

— Выйди, — махнул я рукой мастеру, и тот с поклоном удалился. Я посмотрел на лейтенанта. — Говори.

— Сообщение от орденских братьев, — выдохнул он. — Мятеж. Всадники сюда скоро придут. Целый легион, только конные. Что передать? Его Блаженство ответа ждет. Предлагает в Братиславе закрыться.

— Ну уж нет, — фыркнул я. — Ни в коем случае. Братьям передай, чтобы сюда их гнали как могут. Пусть панику устроят в столице, пугаются изо всех сил, суету бестолковую наведут. Пусть орут, что у наследника горстка пехоты. Что его убьют. Пусть молебны за мое здоровье объявят, в конце концов. Мятежники должны прийти прямо сюда, Деян.

— Но как мы с ними биться будем? — вопросительно посмотрел он на меня. — У нас недель шесть-семь, не больше. Первый и Пятый у Будапешта собираются, а Второй с Третьим у Белграда. А потом они уже сюда придут.

— Ты знаешь, что такое испанская терция? — вопросительно посмотрел я на него.

— Нет! — помотал головой Деян. — По отдельности вроде все слова знакомые, а о чем речь идет, не пойму, ваша светлость. Не знаю я, что это такое.

— Вот и они не знают, — пояснил я, но судя по лицу Деяна, у того оставались некоторые сомнения.

— А! — просветлел он. — Это то, что сейчас парни на полигоне разучивают? А почему терция? И почему она испанская?

— А чтоб никто не догадался, — ответил я. — Особенно готы в своем Толедо.

* * *

Полтора месяца спустя.

Все же Северная империя огромна. От Новгорода до Измаила полная тысяча миль. Даже для знатного всадника, который шел на двух конях со слугой, такой путь непрост. В Первом служила родовая знать, а в Пятом — семьи пожиже. Потому-то Германский легион, стоявший в окрестностях столичного Новгорода, дал самое большое количество мятежников. А из Пятого легиона, который традиционно ползал по ляшским болотам, к бунту присоединились единицы. Там служили всерьез, и зазнаек в шелковых чулках не жаловали.

— Матерь божья! — перекрестился Деян, и я впервые увидел на его лице чувство, слегка похожее на опасение. — Да нас же как курят потопчут, ваша светлость. Я такой кучи железа отродясь не видел.

— И я, — хмуро ответил Сулак, который чесал в задумчивости свою шишку, которую по незнанию считал головой. — Нас в землю вобьют в первой же атаке.

— А ты в нее не ходи, Сулак, — усмехнулся я. — Майор!

— Я! — сделал шаг вперед бывший капитан Варнацкий, которого я из замка забрал и поставил командовать терцией. Он был толков, неглуп и исполнителен, а других верных людей у меня под рукой все равно не было.Вот так люди и делают карьеру. Просто попадают в нужное время и в нужное место.

— Строй пехоту, — скомандовал я. — Пушки за первым рядом спрячьте. Ежи тоже. Пусть разгон возьмут.

— Слушаюсь! — ударил кулаком в грудь новоиспеченный майор и пошел орать на солдат.

А прямо перед нами строилась для боя краса и гордость Римской империи — ее клибанарии и кирасиры. И, откровенно говоря, страшно было до жути. Я столько тяжелых всадников в одном месте и не видел никогда. Здесь собрана половина кавалерии, что может выставить огромная страна, в которой живет не то четырнадцать, не то пятнадцать миллионов человек. И когда расплодиться успели? Вот что потепление, прививки и правильный севооборот делают. Тысяча всадников занимает милю по фронту… А тут все четыре тысячи. Неслыханная сила, чудовищная, которая нигде и никогда до этого не собиралась в одном месте. Почему? Да просто ввиду отсутствия такой необходимости.

— Ну что же, — сказал я сам себе. — Будем надеяться, что они нас презирают. Ну же, мальчики, проявите свою гордость. Посрамите сына ткачихи.

— Они для таранного удара строятся, ваша светлость, — сказал Деян. — И даже парламентера не присылают. Это хорошо или плохо?

— Это просто отлично, Деян, — ответил я. — Они считают, что со мной не о чем разговаривать, а я считаю, что разговаривать не о чем именно с ними. Ну, господи, помоги нам! Кроме тебя, помочь больше некому…

Я сел на трофейного персидского жеребца и проскакал вдоль войска, подняв руку. Надо толкнуть речь.

— Парни! — орал я. — Вы чего хмурые такие?… (Непереводимая игра слов)… Этих маменькиных сынков в железных горшках испугались?… (Непереводимая игра слов)… Они считают, что они выше вас! Да хрен им в сраку! Я для чего дал вам мушкет! Он делает людей равными! Не знали? Так сейчас узнаете!… (Непереводимая игра слов)… Бейте бунтовщиков без пощады! Все, что на них — ваше! И если за пленных нобилей выкуп дадут — он тоже будет ваш! Да вы, в такую вас мать, после этого боя богаче меня станете! А ведь я…. (непереводимая игра слов…)…. мать… (непереводимая игра слов…)! Я ведь самого римского императора внук! И я просто охренеть, до чего богат. А сегодня я с вами в один строй встану. Потому что там такие деньги на кону, что даже мне не стыдно башкой рискнуть! Как бунтовщиков перебьем, неделю гуляем! Все шлюхи Братиславы ваши будут! И все вино из монастырских подвалов! Ну что, пустим говнюкам кровь?

Хорошая получилась речь и, главное, понятная. Такая, что самые сокровенные струны солдатской души задевает. В тот момент я только одного не понял: как мятежные клибанарии с коней не попадали. Воплями, которые раздались в моем строю, можно было выровнять Карпаты. Горы просто раскололись бы на куски. Ведь прямо перед нами — сотни тысяч солидов в виде коней, оружия, доспехов и их содержимого. На самом деле я не сказал ничего нового, ведь именно это и предписывает Устав. Но я сделал акцент в нужном месте и был услышан. Тут теперь больше никто никого не боялся. Прямо перед моими солдатами замаячила обеспеченная жизнь. А если кто-то из них захочет выкупить свой контракт, то милости просим. После такой добычи я наберу любое количество людей и за любой срок. А потом отставники озолотят трактирщиков, шулеров и шлюх, и вернутся в казарму, нищие, как сейчас. Потому что у солдат не держатся деньги, ведь они ни хрена, кроме как воевать, не умеют. И жизни другой, кроме армейской, не знают. Так всегда было и так всегда будет.

Пушки заряжены, мушкеты тоже, а над войском поднимается дым тлеющих фитилей. Взводные и сержанты проверили все и ходят вдоль строя, поднося кулаки к лицам бойцов. Знаете, что такое дисциплина? Дисциплина — это когда своего сержанта солдат боится больше, чем врага. Этим армия отличается от войска.

К моему удивлению, вооружены мятежники были разномастно. Впрочем, я сообразил: уж очень разными могли быть по доходам семьи, что собирали на службу сына или мужа. Не у всех коней были железные попоны, а из всадников лишь пятая часть сияла вызолоченными доспехами, смахивающими на миланскую готику. В основном клибанарии носили побитые дедовские юшманы и различные детали от латного доспеха: поножи, защита рук и закрытые шлемы в виде горшка. Хотя и кирас тоже хватало. Вот интересно, эти-то, не слишком богатые служаки, зачем сюда пришли? Неужели тоже отсутствовали в части, развлекаясь на охотах и балах? Не похоже…

Раздался сигнал рога, и несколько сотен всадников вывели коней вперед. Они тронули шпорами их бока и начали разгон, опуская копья…

Глава 21

Жизнь Вечного города за прошедшие два столетия изменилась до неузнаваемости. Рим не был больше мегаполисом времен Гонория или даже крупным городом эпохи Теодориха Великого. Он стал провинцией Северной империи, ее форпостом в Италии и местом паломничества. Уж чего-чего, а святых мест тут было столько, что и не сосчитать. Здесь каждый камень кричал о муках первых христиан. Городской Сенат, который поставлял миру римских пап, стал понемногу послушен им полностью. Да и быть не могло по-другому. Понтифики сохранили в своих цепких руках не только земли Сицилии, Африки и Прованса, но и постоянно прирастали новыми. Императоры смотрели сквозь пальцы на то, что бездетные сенаторы завещали имущество церкви. Да и имения самих пап, которые происходили из семей богатейших латифундистов, приятно округляли Патримоний святого Петра, земельные владения римского епископа. Эти владения были огромны, и покуситься на них не смел никто из государей. Кто в здравом уме наложит лапу на земли первосвященника христианского мира?

В Городе сейчас проживало тысяч тридцать народу. Это все, что способно были прокормить окрестные земли. Больше купцов и ремесленников Лацию не нужно, а раздавать зерно толпам бездельников, как при Траяне, императорам Севера и в голову не приходило. Они не были римлянами по крови, и никакого пиетета к их потомкам не испытывали. Вот так Рим превратился в величественное захолустье, в котором жило фанатично верующее население. Прямо как в той реальности, из которой изначально пришел Николай Сергеевич Мещеряков, который стал мальчишкой Само. Только вот того безобразия, что творилось в ТОЙ, изначальной действительности, тут не происходило.

Не было Трупного собора 896 года, когда по приказу папы Стефана VI выкопали тело покойного папы Формоза, облекли в одежды первосвященника и предали суду. Не было и убийства самого папы Стефана, которого задушили, не прошло и года. Не случится здесь и двенадцати лет последующей резни, когда папа Сергий III прикажет убить в тюрьме пап Христофора и Льва V. Не случится и десятилетий позора Римской апостольской церкви, который назовут потом периодом Порнократии. Тут не будет папы Иоанна XII, который в промежутках между пьянками, языческими оргиями и соблазнением чужих жен учредил Священную Римскую империю, политическое недоразумение, просуществовавшее до начала 19 века. Просто родов, что поставляли тех самых иерархов, здесь нет. Ни Гвидонидов, ни Теофилактов, ни Кресцентиев. Они были германцами по крови, а тут таковых почти не осталось. Да и тяжелая длань братиславских императоров не давала настолько сильно поднять голову знати. И уж точно, в этой реальности мусульманские пираты не захватят Сицилию и не будут разорять Рим своими набегами.

Ничего этого не случилось, а потому Италия цвела. Благодатнейшая земля, на которую уже давно не ступал сапог неприятеля, стремительно заселилась трудолюбивым народом, который сажал оливы и виноград, а пшеницу выращивал в таком изобилии, что даже вывозил ее в Константинополь. Сюда два столетия отправляли отставных солдат из легионов, а потому север и юг Италии разделился как бы на два этноса. Южнее Неаполя жили дальние потомки осков, луканов и греков, а севернее — потомки самнитов, латинов и этрусков, но в ядреной смеси со словенами. Причем окрестности того же Милана и Фриуля словенскими стали почти полностью, а где-нибудь в Сполето преобладали римляне. Юг и север и раньше говорили на своих диалектах латыни, но теперь они и вовсе едва понимали друг друга. Чтобы купцу из Бергамо объясниться с коллегой из Палермо, приходилось махать руками словно мельница. Италики вовсю общались жестами, что превратилось в разновидность языка.

Вот сюда-то и приехал на богомолье цезарь Святополк, который бывал в Вечном городе каждые два года, истово молясь и заваливая храмы своими подношениями. Он припадал к стопам папы Либерия II, который сидел на престоле уже два десятка лет и пока что передавать его преемникам не собирался. Папа был духовным отцом Святополка с юношеских лет. Отдаление от столицы не имело особенного значения, ведь христианская церковь считается единой, а иерарха саном выше на Севере просто нет. Князь-епископ Братиславы — всего лишь экзарх, наместник патриарха Александрийского.

Вход в Город кавалькады римского цезаря всегда был праздником для горожан. Они высыпали на улицы и жадно вглядывались в процессию, без стеснения прицениваясь к стоимости одежд и конской упряжи. Цезарь, в отличие от предшественников, путешествовал в карете, и это поначалу вызывало смешки у горожан. Но, с другой стороны, скоро будут раздавать хлеб, а на церкви прольется дождь из словенского серебра. Такой дождь, что даже горожанам немного достанется. Тут живет множество ремесленников, искусных в росписи храмов, изготовлении скульптур святых и в каменном строительстве. Они получат свою плату и накормят семьи, а потому римляне радовались приезду цезаря совершенно искренне. Они орали от восторга, видя в окнах кареты одутловатые лица его самого или кого-то из его сыновей.

Руины расчистили еще при государе Само, и с тех пор в Риме нельзя было сломать ни одного старинного здания без разрешения Сената. Равноапостольный император лишь подтвердил эдикт своего предшественника Майориана, что правил в пятом веке. В полнейшей сохранности стоял Колизей, еще не разрушенный землетрясением, триумфальные арки и языческие храмы, переделанные в церкви и общественные здания. Целые кварталы многоэтажек, инсул, сгинули в пожарах готских войн времен Велизария, а на их месте выросли двух-трехэтажные домики, которые тесно прижались друг к другу боками. Впрочем, стены Аврелиана имели окружность в восемнадцать километров, а потому сенаторы привольно жили в городских усадьбах и наслаждались роскошью садов. Им места хватало. Все это видел в окно кареты цезарь Святополк, который крестился каждый раз, когда проезжал мимо какого-нибудь храма. Впрочем, он всего лишь пересекал Город, чтобы попасть в Латеранский дворец, который стоял вне крепостных стен, на юге Рима. В свое время папы переехали туда, чтобы избавиться от нападок патрициев-язычников, да так и остались в бывшем имении матери императора Константина. Это он подарил епископам этот дворец.

— Сын мой!

Папа Либерий раскрыл любящие объятья, но цезарь обниматься не стал и склонился, поймав руку, которую святой отец тут же протянул для поцелуя. Епископ Рима был невысок, сух и энергичен, хотя годы его перевалили на шестой десяток. Он происходил из знатнейшего рода Валериев, обласканного всеми императорами, и был не первым папой, что вышел из его рядов. Тщательно выскобленная тонзура сверкала гладкой загорелой кожей, что как бы намекало на лысину, поселившуюся на макушке папы давным-давно. Его лицо украшал орлиный нос и темно-ореховые, почти черные глаза, которые смотрели остро и проницательно. Папа Либерий получил великолепное образование, и по праву считался одним из лучших богословов своего времени. Впрочем, не одно лишь богословие занимало его изощренный ум. Его планы были воистину велики.

— Ваше святейшество! Я так рад!

Святополк искательно заглядывал в глаза человеку, которого безмерно уважал и которым восхищался. Он уже много лет слушал его наставления и не прогадал. Он взлетел на самый верх, как и предсказал ему когда-то святой епископ. А ведь ничто не предвещало подобного возвышения. Сначала враги империи отравили старшего брата, Святослава, а потом в кабацкой драке сгинул Остромир, храбрец и умница, любимец отца. Вот так и стал цезарем и будущим императором тот, кого за спиной называли слабаком и полудурком. Только где они все? — Святополк удовлетворенно улыбнулся. Все склонились перед ним. Ведь старый император много лет лежал недвижим, как колода, и почти не вникал в дела. Пока не появился этот…

Святополка даже передернуло. Своего новоявленного племянника он люто ненавидел, презирал и боялся. Мальчишка, вылезший наверх из грязи, вел себя с грацией медведя. Он на глазах у всех ломал устои империи. Он ломал то, что его святейшество строил столько лет. Ведь осталось совсем немного, парализованный отец на ладан дышит. В смысле дышал… Теперь он зажил новой жизнью, даже в театр выехал. Именно поэтому Святополк поехал на богомолье на год раньше, чем планировал. Ему нужно было многое обсудить со своим духовным отцом. Он нуждался в его совете.

— Ты приехал сюда из-за своего племянника Станислава? — мягко спросил его святой отец, который, казалось, проникал взглядом в самую душу.

— От вашего святейшества ничего нельзя скрыть, — благоговейно ответил Святополк. — Вы, как всегда, проникаете в самую суть вещей.

— Присядь, Святополк, — повел рукой папа. — Сегодня ты узнаешь сокровенную тайну христианской церкви. Ты узнаешь волю самого императора Константина. Ведь именно она вознесла тебя на самый верх. Ты много лет был послушен велениям господа нашего, и ты будешь вознагражден за это. Ты и твой старший сын станете повелителями мира, а твой младший сын будет властвовать над умами и сердцами. Твой племянник не помеха воле господа, высказанной устами величайшего из земных царей. Он будет сметен с твоего пути словно жалкая муха. Ты готов узреть истину, сын мой?

— Да! — выдохнул Святополк.

Он не ошибся, когда приехал сюда. Святой отец знает ответы на все вопросы. И его не пугают жалкие успехи простого вояки, вышедшего из солдатской казармы. Они ничто перед мощью церкви.

— Тогда узри Константинов дар! — торжественно произнес папа Либерий и открыл ларец из драгоценного эбена, привезенного с далеких восточных островов. Ларец, украшенный вставками из золота, был выстлан изнутри алым шелком, на котором лежал свиток пергамента, перевязанный тесьмой.

— Во имя святой и нераздельной троицы, — дрожащим голосом читал Святополк, -отца и сына и святого духа. Император Цезарь Флавий Константин, верующий во Христа Иисуса одного из той святой троицы, господа Бога нашего, спасителя; кроткий, величайший, благодетельный, благочестивый и счастливый триумфатор и победитель аламаннов, готов, сарматов, германцев, британцев, гуннов, август от века, святейшему и благочестивейшему отцу отцов Сильвестру, епископу города Рима и папе, и всем его преемникам, понтификам, а также всем почтеннейшим и возлюбленным Богом кафолическим епископам…

В ТОЙ реальности Константинов Дар был подделан папами при Пипине Коротком. Такова была цена короны для последнего майордома рода Меровингов. Его составили в одном из монастырей Франции, и с тех пор он служил мощнейшим оружием в руках Святого престола, обосновывая их претензии на светскую власть. Он бы нужен папам как воздух, а потому появился и здесь…

Руки цезаря Святополка дрожали, а в глазах мутилось. Он опустил свиток на колени и попытался унять биение сердца, которое было готово выскочить из груди. Папа Либерий смотрел на него с ласковой, отеческой усмешкой. Он понимал его волнение. Ведь этот свиток хранится здесь уже больше ста лет. Он передается как величайшая святыня от одного понтифика другому. Только вот обнародовать его так пока и не получилось. Карл, сын Пипина Короткого, которому папы пообещали пурпур, потерпел поражение, и власть императоров снова стала слишком сильна. Божьи мельницы мелют медленно, но делают это верно. Сейчас настало нужное время. Воспитан с младых ногтей подходящий человек, что примет верховную власть. Именно ему понтифики расчистили путь наверх, устранив всех конкурентов.

— Читай же, сын мой, — произнес папа.

— Самим святым апостолам, — продолжил Святополк, — государям моим блаженнейшим Петру и Павлу, а от них также и блаженному Сильвестру, отцу нашему, первосвященнику и вселенскому папе города Рима, и всем понтификам, его преемникам, которые вплоть до конца мира будут наследовать ему на престоле блаженного Петра, вручаем и с настоящего момента передаем Латеранский дворец нашей империи, который превосходит и господствует над всеми дворцами во всем круге земном; и, далее, диадему, то есть корону с главы нашей и вместе с ней фригиум, а также облачение, а именно обод, которым по обычаю обвивают шею императора, пурпурную хламиду и алую тунику, и все императорские одежды, а также и почетное право ехать впереди императорского коня; вручаем к тому же и императорские скипетры вместе с копьями, значками и стягами и разной императорской сбруей, и все, что относится к торжественному выезду императорского величества, и красу нашего владычества.

— Мы в этом самом дворце, — папа повел рукой вокруг. — Именно его подарил Константин епископам Рима. Это ли не истинное чудо, которое уберет все сомнения!

— Да! — выдохнул Святополк, который и не думал сомневаться.Он продолжил читать вслух. — Итак, дабы верховенство понтифика не умалялось, но скорее украсилось более, чем достоинство земной империи и гордость могущества, передаем и оставляем во власти и владении неоднократно упомянутого блаженнейшего понтифика, отца нашего Сильвестра, вселенского папы, и понтификов, его преемников, и дворец наш, как было сказано, и город Рим, и все провинции в Италии и западных краях, местности и города. Поэтому мы сочли надлежащим перенести нашу империю и царственную власть в восточные области, и в лучшем месте провинции Византия построить город нашего имени, и разместить там нашу империю. Ведь несправедливо, чтобы там, где император небесный поместил верховную власть священнослужителей и поставил главу христианской религии, земной император имел бы свою власть. Если же кто-то из наших преемников, во что мы не верим, нарушит или пренебрежет этим, да будет обречен на вечное проклятие и приобретет себе как в этой, так и в будущей жизни врагов в лице святых Божьих, князей апостолов Петра и Павла, и да погибнет он в пламени преисподней вместе с дьяволом и всеми нечестивцами.

— Теперь-то я все понял… — прошептал Святополк, глаза которого, наконец, открылись. — Власть от бога! А это значит, что именно наместник бога на земле эту власть дарует земным владыкам. Как мне…

— Ты готов послужить святой церкви, сын мой? — пристально посмотрел на него папа Либерий, и в глазах его больше не было ласки. В них появилась сталь его несгибаемой воли. Он шел к этой минуте много лет, а до этого к ней шли поколения святых отцов. Вот он, момент истины!

— Готов! — уверенно ответил Святополк.

— Раз так, то волею господа ты станешь императором Севера, а твой сын Всеволод станет цезарем и наследником. А его дети будут наследовать ему во веки веков. Они сокрушат проклятую схизму Востока, отрицающую исхождение Святого Духа от Сына Божьего! И тогда Римская апостольская церковь будет властвовать над душами людей. И она спасет их!

— Аминь! — преклонил голову Святополк.

— А если твой младший сын Прибыслав примет постриг, то ему суждено стать епископом Рима и наместником Бога на земле, — торжественно произнес понтифик. — Два брата понесут свет истинной веры и освободят Иерусалим, где под властью проклятых сарацин томится гроб господень. И никто не сможет противостоять им, ибо епископы Запада будут послушны Римскому престолу. Собственно, они уже нам послушны. Галлия, Британия и Испания выступят на твоей стороне, сын мой. Слава твоя затмит славу Константинову.

— Я готов служить вашему святейшеству, — без тени сомнений ответил цезарь. — Что я должен сделать?

— Италия, — напомнил папа Либерий. — Равноапостольный император даровал Италию нам. Мы смиренно не станем претендовать на большее…

— Я передам Италию святому престолу, как только умрет мой отец, — отмахнулся Святополк. — Осталось недолго.

— Ты клянешься в этом? — пристально посмотрел на него папа. — И клянешься ли в том, что истребишь еретический Орден, названный в честь бывшей языческой колдуньи Ванды? Он единственный, кто встанет у тебя на пути.

— Господом нашим Иисусом Христом клянусь! И Святой Троицей! — истово перекрестился Святополк. — Понтифики Рима станут править землями, словно князья, и никто не посмеет оспорить их власть светских владык.

— Тогда все свершится по воле господней, сын мой, — торжественно сказал папа и протянул руку для поцелуя. — И эта воля была явлена тебе сегодня. Все препятствия с твоего пути будут унесены могучим ветром. Просто жди!

Глава 22

Два месяца назад. Апрель 896 года. Окрестности Ольвии.

Каган Крум вел осаду по всем правилам, огородив Ольвию крепким тыном. На это ушло несколько недель, но вокруг немало деревень, и всадники нагнали сюда великое множество мужиков. Сердце было не на месте, а чутье опытного правителя подсказывало, что его просто водят за нос. Но пока что он ничего другого сделать не мог. Степная знать его не поймет. Он обязан взять крепость быстро и тем восстановить свой авторитет. А вот взять быстро не получалось никак. Какой-то мелкий имперский князек, засевший в городе, бился как лев, отражая атаку за атакой. А потом к нему морем подошло пополнение, оружие и еда. А еще, как передали купцы, которые сновали туда-сюда, в город для развлечения солдатни привезли лицедеев, которые показывали им по вечерам похабные пантомимы. И это взбесило кагана так, что он чуть не потерял разум. На непокорную Ольвию посыпался град зажигательных шаров, а специальные команды отправились искать подходящие камни для требушетов. Но вот ведь неприятность! Нет здесь гор, и камней тоже нет. Это особенность Ольвии, стоявшей на топком берегу лимана.

Зажигательная смесь сработала как надо. Над городом поднялись густые клубы дыма, но и это ни на что особенно не повлияло. С грузом еды в город привезли чудовищное количество кож, которыми укрывали огонь. Да, он выгорел на треть, но имперцы, которые вертели голыми задницами на стенах, даже не думали терять свой задор. Развлечение у осажденных примерно одно и то же последние несколько тысяч лет. Менялись только места, которые показывали осаждающим. Но и тут выбор был не особенно велик. Тех мест у человека всего два: одно спереди, а другое сзади. Скука, да и только.

Еще дед кагана по примеру халифов организовал гвардию, которую и назвал точно так же — гулямами. Но если халифы набирали тюрок и хазар, то Крум пошел тем же путем, как сделали в ТОЙ реальности халифы Аль-Андалуса, то есть Испании. Он набрал в гвардию юношей-славян, которые были преданны ему одному. Они не имели близких, и только братья по оружию были их родней. А каганов они считали своими отцами. Именно гулямы стали лучшей пехотой болгар, что была ничуть не хуже, чем у имперцев. Они же обслуживали требушеты и сифонофоры. Эту науку каганы не доверяли даже воинам из ближних родов.

Крепкий, хоть и разменявший шестой десяток воин, смотрел на собственный город, захваченный врагом. Он поглаживал в задумчивости седую бороду и щурил глаза на полуденное солнце.

— Надо идти на штурм, но… — мрачно произнес каган, когда рядом с ним остался один Людота, командир гвардии. Он сказал так не случайно. Крум ждал ответа вернейшего своего человека.

— Ты знаешь, что твои гулямы ничего не боятся, величайший, — спокойно сказал Людота, мрачный, могучий мужик, лицо которого пересекал след сабельного удара. — Но мы все поляжем у этих стен, а это глупо. Нет чести в бессмысленной смерти. Гулямов всего две тысячи, и чтобы воспитать новых, понадобятся годы. Город не получилось блокировать с моря, они везут туда свежих солдат и еду. Да что там… Мне доложили, что им даже целый корабль блудных девок из Константинополя привезли.

— От Омуртага вести есть? — спросил каган, взор которого заволокла багровая пелена ярости. Над ним определенно издевались. Нужно либо оставаться здесь надолго и делать подкопы, либо уходить… Каган все понимал. Его отвлекали от похода за горы. Лучше уйти отсюда, потому что его привязали к этому месту как сторожевого пса… Но как это сделать, не потеряв лицо?

— Гонец только что прибыл в лагерь, я не посмел выслушать его до тебя, — с невозмутимым лицом ответил командующий, который носил мусульманский титул эмир. Болгары не стали ничего выдумывать, они просто позаимствовали идею целиком.

— Зови его в шатер, — кивнул каган. Ну, может, хоть одна хорошая весть придет за все это время. Омуртаг был опытным воином.

— Твой сын и мой хан погиб, величайший, — пропыленный гонец склонился так низко, насколько позволяла его гордость и знатный род. — Мы потеряли многих в том походе, но замок взять не смогли. Боги были против нас. Наследник императора сразил твоего сына в поединке. Он сказал, что почтит его храбрость, сделав чашу из черепа.

— Мы уходим, — Крум скорее выплюнул, чем сказал это. — Оставим две тысячи всадников и твоих гулямов, пусть держат осаду. А я отомщу за своего сына.

— Куда именно ты идешь, величайший? — спокойно спросил эмир, когда гонец вышел из шатра.

— К ближайшему перевалу, — ответил каган. — Пусть камнеметы везут прямо туда. Они все равно лежат на телегах без дела. А в Карпатах камней много, эти дети собак подохнут под их тяжестью. А потом… А потом я разорю Дакию. Им нечего противопоставить тысячам всадников. У мадьяр же получилось, значит, и у нас получится. Ты тоже остаешься здесь и поведешь подкопы под стену, Людота. Я не стану терять время. Я вернусь, когда пожелтеют листья, тогда и возьмем Ольвию.

* * *

Июнь 896 года. Восточная граница Северной империи.

Перевал Тихуца, или Тихута, как называли его местные романы, был перекрыт замком, точно таким же, как и два десятка других путей в Карпатских горах. Пятьсот на пятьсот шагов, пять башен впереди, две баллисты и батальон пехоты. Из новшеств: железным листом ворота обили, крыши заставили перекрыть соломой, пропитанной жидкой глиной, а стены казарм и складов приказали обложить дерном. Все, что нужно было сберечь, вынесли за пределы замка, в рекордные сроки построив там самое дорогое, что было у каждого солдата — свинарники и курятники. Туда же вытащили и зерно. Новый командующий округом, огорченный безвременной кончиной предыдущего начальства, словно с цепи сорвался. Он раньше сам Торуньским замком командовал, поэтому у него не забалуешь. Младич, такова была фамилия подполковника, имевшего счастье попасться на глаза наследнику Станиславу. Вообще, слухи шли по горам, словно круги по воде. Вроде бы чуть ли не все, кто около наследника потерся, стремительно в званиях росли. И офицеры-погранцы, годами служившие в захолустных гарнизонах, лишь завистливо вздыхали. Им тоже хотелось святого Георгия на грудь и очередную звезду на погон. Именно об этом разговаривал майор Блудницын с капитаном Воровским, стоя на стене. Они понимали друг друга с полуслова, ведь они были земляками и закончили Сотню в один год. Редкий случай, когда сирота из Солеградского жупанства аж до майора дослужился.

— Кажется, святой Георгий сам к нам в руки идет, — мрачно пошутил майор, глядя на дым пожарища, поднимающийся где-то вдали. Длинный, нескладный на вид и рябой, как яйцо кукушки, он даже оспой умудрился переболеть в той дыре, где родился. Впрочем, первое впечатление всегда обманчиво. Майор был отменным рубакой.

Перевал Тихуца петляет по горам, как пьяная гадюка, а потому то, что казалось близким, на самом деле располагалось довольно далеко. Господа офицеры знали те места как свои пять пальцев. Да и старейшины той деревни, в которой они много лет меняли соль на мех, гостили у них лишь вчера, рассказывая, как едва успели улизнуть, прикончив передовой болгарский разъезд. Словене-тиверцы разменяли своих три к одному и ушли за стену под защиту империи. Сейчас велено всех впускать. Много земель в Дакии обезлюдело после набега мадьяр.

— Интересно, посмертно Георгия дадут, или еще успеем обмыть? — в тон ему сказал капитан, командовавший первой ротой.

— Хрен его знает, — честно ответил майор. — Я в округ сообщение отбил. Наш новый командующий сказал, чтобы держались до последнего. У него лишних сил нет, все у наследника Станислава. Ему уже сообщили, но он где-то под Измаилом.

— Даже если они задницы в клочья порвут, им сюда не меньше месяца идти, — сплюнул капитан Воровский. — Кровью умоемся, командир.

— Значит, умоемся, — пожал плечами тот. — Мы с тобой присягу давали. Помнишь, как господин наставник говорил? «Вы, отроки, должны служить государям нашим верой и правдой двадцать четыре года, а потом героически погибнуть за день до дембеля, дабы не вводить казну в лишние расходы. Она и так вас, негодяев безродных, восемь лет кормила».

— Ну, нам до дембеля еще шесть лет, — хмыкнул капитан. — Но если у них нормальные камнеметы, хрен мы с тобой до него доживем.

— Пару дней болгарам сюда идти, — прикинул майор. — День — лагерь разбить. Потом камнеметы собирать неделю, не меньше. И то, если они сразу придут. А они точно не придут, камнеметы на волах тащат. А пока реку Быстрицу перейдут… Ну, недели две у нас с тобой точно есть, капитан. Или две с половиной. А потом нам на головы валуны полетят.

— Святой Георгий, помоги, — прошептал капитан Воровский так, чтобы майор не слышал. — Укрепи длань мою…

* * *

В то же самое время. Окрестности Измаила.

Раздался сигнал рога, и несколько сотен всадников выехали вперед, построившись в шеренгу. Они тронули шпорами коней и начали разгон, опуская копья. Поначалу тяжелая кавалерия идет медленно, переходя на рысь шагах в тридцати от пехотного строя. Большое искусство взять правильный темп, ведь как ни сильны строевые кони, но их очень легко утомить, выбрав неверную скорость. Кто бы и что ни думал, но клибанарии проводят не одну атаку, а множество, терзая пехотный строй ударами с флангов и тыла. Запалить коня легко, но после этого он, нагруженный тяжестью всадника и доспеха, просто не пойдет вперед. Тут в атаку шли настоящие асы. Лучшие из лучших, сыновья знатнейших семейств почли за честь ударить первыми по возомнившей о себе швали.

— Пушкари! К выстрелу! — заорал красномордый лейтенант, ставший таковым всего неделю назад. — Товьсь!

Десять моих пушек стояли за деревянным ежами с промежутком в тридцать шагов. Больше — опасно, а меньше — страшно. Черт его знает, как себя стволы поведут…

— Огонь! — крикнул я, когда до железной волны осталось полсотни шагов.

— Б-ба-ам!

* * *

Авксентий Банин стоял с дымящимся фитилем и молился всем святым, каких помнил. Он, потомок знатнейшего рода, теперь простой солдат, которому дослуживать двенадцать лет. Семья отказалась от него. Негодяи! Трусы! Он ненавидел их. Ненавидел за убогую форму из дешевого сукна, за вонь казармы и за насмешливые взгляды однополчан. Все знали, кто он, особенно командир батареи, который находил утонченное удовольствие в том, чтобы лишний раз унизить его… Еще двенадцать лет этого ада… Он думал об этом день и ночь, но вот сейчас мысли улетели прочь. Ведь прямо перед ним разворачивалась железная лава имперских клибанариев, копыта коней которых грохотали по земле так, что у Авксентия чуть сердце не выскочило. Никогда еще он не испытывал такого ужаса. Да, он был офицером и знал, что атаку тяжелой конницы отбивают пикинеры. Но как?.. Как устоять, глядя на чудовищную массу, которая несется прямо на тебя. Да одного только вида этих всадников достаточно, чтобы любое войско разбежалось. Клибанарии опускают копья… Он видит чеканку на их роскошных кирасах… А это кто? Это же Марк Любимов. Он узнал этот доспех… Марк ведь настоящий бал задал по поводу начала своей службы… Марк прямо на него несется, нацелив копье…

— Господи… Господи… Господи… — шептал Аксентий, который уже позабыл, для чего он здесь стоит. И только голос лейтенанта, которого он боялся до дрожи в коленях, вывел его из ступора.

— Огонь!

Аксентий перекрестился и поднес фитиль к запальному отверстию. Пушка рявкнула выстрелом, а потом рассыпалась целым букетом разноцветных языков огня.

Боль. Темнота.

* * *

— Б-ба-ам!

— Б-ба-ам!

— Б-ба-ам!

Пушки окутало густым облаком едкого дыма, а третью от меня разорвало к чертям, убив пушкаря и несколько пехотинцев, стоявших где-то позади.

— Сомкнуть ряды! — заревел взводный пикинеров, вытирая кровь с лица. Рядом с ним упали двое солдат с разбитыми головами. — Стоять на месте! Кто шевельнется, своей рукой прикончу! Кто обосрался, валите в штаны, но стойте!

— Куда! Зарублю, курицыны дети! — орал командир батареи на растерявшихся подчиненных, которые собрались было задать стрекача. — Ба-а-ань!

— Мушкетеры! Огонь!

— Б-ба-ах!

— Б-ба-ах!

Зрелище, представшее моему взору, было поистине жутким. Выстрел каменной картечи и залп двух сотен фитильных ружей, ударивших в упор, почти снесли атакующую волну, завалив поле телами. Едва лишь четверть всадников осталась на коне, да только лошади, непривычные к такому грохоту, начали беситься и почти не слушались узды.

— Мушкетеры! Вторая линия! Огонь!

— Господи боже! Помоги нам! — перекрестился Деян, который на этот раз испугался по-настоящему. — Я, ваша светлость, только сейчас понял, почему мушкет людей ровняет… Это же теперь любая деревенщина знатного всадника убить может…

— Разведка, — многозначительно посмотрел я на него, и он, ударив кулаком в грудь, испарился. Безделье пагубно для солдат. Они начинают думать и бояться.

Прямо перед нами было настоящее месиво, где изрешеченные картечью, разорванные в клочья тела соседствовали с ранеными, придавленными собственными лошадьми. Взбесившиеся кони, стоившие неимоверных денег, скакали по полю, потеряв всадников, и топтали всех подряд, перемешивая с грязью и живых, и мертвых. До пехотного строя доехало четыре десятка клибанариев, которых не задели пули, но они уперлись в ежи, где их встретил лес пик и алебарды, которыми их пытались стащить с коней. Тащили бережно, стараясь не повредить драгоценное содержимое позолоченных доспехов. Солдаты отлично знали, сколько стоит каждый из таких пленных… Они даже стрелять не стали. Да-а… зря я тогда им выкуп пообещал… Не подумавши, брякнул…

Вы думали, что увидев гибель товарищей, остальные мятежники струсили и побежали? Да как бы не так. Это же элита воинская, им бояться по должности не положено. Их так с детства воспитывали. И воевать они умеют, а значит, теперь не пойдут в лоб. Знатные всадники толком не понимают, что такое артиллерия, но совершенно точно знают, где она стоит. Следовательно, нас ожидают атаки с флангов и тыла, и совершенно не факт, что мы успеем подвезти туда пушки. Вот для таких случаев и придумана терция — построение, представляющее собой огромный квадрат, по углам которого стоят отряды стрелков. Они растекаются в шеренгу с любой стороны, превращая фланг или тыл в ощетинившийся пиками и стволами фронт. Этого мятежники тоже не знали. В этой эпохе фланговый удар тяжелой конницы — это почти всегда победа. Пехота смята и панически отступает, вовлекая в бегство своих товарищей.

А ведь на поле творится черт-те что! Я даже глаза зажмурил от стыда. Нас спасло только то, что эта тактика неожиданна для врага. Солдаты заряжают медленно, команды путают, а после взрыва пушки три расчета пришлось гнать назад к лафетам пинками и зуботычинами. Они наотрез отказывались подходить к этой адской штуковине. Будь тут бургундская ордонансовая рота времен Карла Смелого, нас бы уже разорвали на куски и втоптали в траву.

— Атака с левого фланга! — Деян, под началом которого был десяток егерей и полсотни авар, рыскавших по окрестностям, прискакал с докладом.

— Майор! — скомандовал я. — Попробуйте пушки перетащить. Вдруг успеете. И алебардистов на левый фланг перебрось. Мятежники ворвутся в строй и спешатся.

— Есть! — ответил Варнацкий, и над полем разнесся рев его луженой глотки.

Да… И необходимые сигналы мы еще не отработали. На муштру пара лет уйдет, а у меня их не было. Одна надежда на то, что все закончится быстро. Уж очень рыхлая и бестолковая моя терция. И разворачивается медленно. Вот из-за холма появляется конница… Да, я так и подумал. Они попытаются обойти пушки и навалятся на фланг всей силой. Так и вышло.

Пока шла атака на левый фланг, не меньше тысячи всадников пошли по широкой дуге, чтобы обойти наш строй и найти слабину. Ищите, мальчики, ищите… Терция одинакова со всех сторон. И вся она укрыта по периметру рогатками и длинным лесом пик. Я не зря вывел войско из крепости. У меня просто нет времени… Все должно решиться сегодня.

— Скуси патрон!

— Огонь!

— Вторая шеренга…

Крики неслись с левого фланга, где после залпа чуть ли не сотня всадников свалилась наземь, но остальные… Остальные спешились, отдали коней слугам, которые скакали тут же, и бросились на строй пехоты, обнажив мечи.

В первую шеренгу встали алебардисты и пикинеры, а мушкетеры отошли во вторую линию, причем сделано все было до того бестолково, что я чуть не завыл от бессилия. На моих глазах закованные в сталь клибанарии зарубили десяток стрелков. Один из всадников тут же получил шипом алебарды в прорезь шлема, а еще одного смачно, с утробным хеканьем порубили огромными топорами, сломав ему кости. Черта с два они пробили его доспех, просто закололи, найдя сочленение между кирасой и шлемом. Впрочем, вес алебарды таков, что попадание в плечо почти гарантированно выключает руку. Она после такого удара висит плетью.

— Бей по готовности! — орали сержанты.

Тут все понимали, что лишь мушкетеры спасут нас сегодня. Если клибанарий прорывался в глубину строя, остановить его было необычайно сложно. Закованный в железо боец, которого тренировали с детства, забирал с собой многих, пока его догоняла пуля или брали в кольцо пехотинцы с алебардами.

— Пикинеры! Держать строй! — орали взводные, когда первый безумный натиск отбили. У нас погибло не меньше двух сотен, да и всадников тоже погибло немало. Изрубленные топорами, расстрелянные в упор, они лежали тут и там, словно упавшие с пьедестала железные статуи. Наше каре, ощетинившееся жалами пик и стволами мушкетов, стояло.

— Эй ты! — заорал какой-то крепыш в невероятной красоты доспехе, на котором виднелись вмятины от пуль. — Ублюдок! Иди сюда!

На редкость могучий парень, вон какую толстую кирасу на себе таскает… Да кто же это такой? Впрочем, он вскоре сам ответил на свой вопрос.

— Я, Лука Любимов, на бой тебя вызываю!

— Да что ж такое! –я с мученическим видом поднял глаза к небу. — Да что ж за беспокойная семейка!

— На каком оружии бьемся? — спросил я, подъехав поближе. — Прекратить огонь!

Клибанарии выстроились шеренгой, ожидая, чем закончится наш разговор. Кое-где еще хлопали выстрелы и звенели удары, но бой понемногу стихал. Мятежники отхлынули, они больше не хотели биться, и причина тому была весьма заурядна. Авары Сулака уже перебили охрану лагеря и теперь выстроились сзади, готовясь ударить. Для пеших аристократов это почти гарантированный разгром.

— На любом оружии! — выкрикнул Лука, который снял шлем и теперь смотрел на меня с ненавистью.

— Если побеждаю я, вы сдаетесь, — я хмуро посмотрел на клибанариев, из которых на ногах стояла едва половина. — Коней у вас больше нет. А мои всадники уже приготовили арканы.

Во-о-т… Пока они обдумывают эту несложную мысль, пушкари уже установили орудия и забили картузы. А ведь наши лафеты — полное дерьмо. Едва держатся. Из девяти уцелевших пушек три развалились, пока их сюда тащили. Чего-то мы еще не умеем делать… Собственно, мы почти всего не умеем.

— А если он победит? — вперед вышел незнакомый мне вояка с густыми смоляными усами, что почти лежали на его позолоченной груди. Он уставился на меня так, словно взвешивал мясо на рынке. И мне не по себе стало от этого взгляда.

— Кто говорит? — надменно посмотрел я на него.

— Командир Первого Германского легат Войков, — он шутовски ударил кулаком в грудь. — Я командую этим войском. Мое почтение, ваше помойное сиятельство!

— Если он победит, я вас отпущу и верну коней, — ответил я. — Даю слово. Но если он проиграет, вы сдаетесь и идете под трибунал. Договорились?

— Договорились, — кивнул Войков. — Клянусь!

— Тогда отойдите на сто шагов назад, — скомандовал я. — Мне понадобится место! — и уже добавил потише. — Варнацкий! Ты знаешь, что делать…

Клибанарии отошли и встали огромной дугой, оживленно переговариваясь. Я вышел из рядов войска. Поединок… Опять…

— Эй ты! — крикнул я Луке Любимову, который тоже вышел вперед и достал меч. — Любое оружие! Ты сам сказал. Согласен?

— Да! Согласен! Сдохни, сатана! — Лука бросился на меня и тут же упал навзничь. Его шлем вмяло внутрь чудовищным ударом, а наружу плеснуло брызгами крови и осколками костей. Серьезно его приложило! А я ведь даже звука выстрела не услышал, так волновался. Третий раз всего стреляю.

— Чего уставились? — спросил я клибанариев, пряча в кобуру дымящийся пистолет и уходя под защиту пикинеров. — Вы же сами слышали, он согласился… Оружие на землю! Вы поклялись!

Вы скажете, я поступил некрасиво? Ну, это еще как посмотреть. Тоже мне, нашли дурака, с таким бойцом дуэли устраивать. Это же дикий тур, а не человек. Он бы меня размазал и даже не вспотел, я такие вещи шкурой чую. Не зря Уставом поединки запрещены.

— Это неслыханная подлость! — заорал возмущенный легат. — Мечи из ножен, панове! На куски порубить ублюдка!

— Огонь! — рявкнул командир батареи.

— Огонь! — заорали сержанты мушкетеров.

— Огонь!

— Огонь!

Да! Стрелки, пока мы болтали, тоже успели перезарядиться.

А с правого фланга началась очередная атака конницы. Я уже слышу несущиеся оттуда залпы и безумное ржание перепуганных лошадей. Дурацкий поединок дал нам передышку, мы выровняли ряды и приготовились. Теперь мятежники пожнут плоды своей глупости. Вот до чего доводят все эти благородные куртуазности. Терпеть их не могу…

Глава 23

Виселиц было всего пятнадцать. Я так решил. Может быть, я сделал глупость, но лишаться тысяч обученных кавалеристов — глупость еще большая. Да наши соседи только этого и ждут. Мы и так учинили совершенно чудовищный разгром: убито больше пятисот всадников, еще около тысячи ранено. Да ни в одном сражении не гибло столько клибанариев сразу. Остальные сложили оружие, когда кони, утомленные наскоками на пики, просто остановились, роняя пену. Многих мятежников переловили арканами и сбросили на землю, после чего младший отпрыск рода Лотаревых выехал с белым флагом, запросив мира. Он, как самый знатный из уцелевших, принял на себя командование остатками войска. И вот теперь я вершил суд, ориентируясь скорее на фамилии, чем на реальную вину. Участие в мятеже — это гибель благородного рода, вечная опала и разорение. Именно это мне и нужно.

Нобилей и их родни среди мятежников не осталось вовсе. Они пошли в атаку в первых рядах и сгинули в бою почти все, как братья Любимовы. Оставшиеся пятнадцать будут казнены. Только младшего брата Асфеи пришлось пощадить, он же сдался. Остальные оказались потомками мелких мораванских родов, многие из которых слепо пошли за своими командирами, получив хорошие деньги. Помилую их. Они принесли присягу лично мне, поклявшись отслужить этот подарок. Навряд ли они нарушат эту клятву. Они же своими глазами видели, что происходит с бунтовщиками. И если семьи нобилей еще имеют призрачный шанс ускользнуть за границу, где у них есть виллы и виноградники, то куда пойдет семья мораванского всадника, которая живет с его жалования и с оброка, что дает невеликое имение? Некуда им идти. У франков и баваров своя знать есть. Сейчас не времена Пипина Короткого, земельный бенефиций там теперь получить непросто. Придется с самого низа начинать.

— Не делайте этого, ваша светлость, — легат Войков, баюкающий раненую руку, стоял на пеньке с петлей на шее. Он был до крайности растерян и до сих пор не верил, что такое может происходить наяву. — Лучше голову отрубите… Не позорьте… Вам не простят этого. А я дам за себя и за своих людей выкуп. Я заплачу…

— Чего смотришь, — рявкнул я на солдатика, которого отрядили в палачи. Тот побледнел и неумело столкнул легата с бочонка. Легат подергался и повис, высунув посиневший язык. И обмочился еще напоследок. На редкость дерьмовая смерть.

— А ты чего не дослушал его, хан? — усмехнулся Сулак, который удивился приговору суда не меньше повешенных нобилей. Белую кость казнить было не принято. А чтобы еще и в таком количестве… Его низкий, покатый лоб прорезала морщина, означавшая глубокую задумчивость. Сулак продолжил терзавшую его мысль.

— Вдруг он бы такую сумму назвал, что ты бы согласился.

— Ты не понял, Сулак, — повернулся я к нему. — Это он не мне денег пообещал, это он им обещал!

Я ткнул рукой в сторону солдат, которые смотрели на казнь с явным сожалением. Такие деньжищи пропадали зазря. Даже если на всех поделить, то это же будет… Они не знали, сколько это будет, но получалось, что очень много. Всех шлюх в Братиславе купить можно.

— Войков надеялся, что солдаты не дали бы мне казнить его, — продолжил я. — Из-за жадности. Да только все, что у него есть, теперь и так мое. Выкуп за казненных я из своего кармана заплачу. Я слово рушить не буду.

— О! — обрадовался Сулак. — Тогда, раз такое дело, давай и остальных тоже повесим! Они много наших порубили.

— Остынь! — покачал я головой. — Вы коней наловили, доспехов у вас теперь полно. Твои лучшие парни клибанариями и кирасирами станут. У тебя многие в доспехе биться смогут, я знаю. А тут смотри, сколько у нас всякого добра. Делите по жребию.

Я развернулся и поехал к себе. Устал! Жрать охота, в баню охота, без женской ласки который день. А я молодой! У меня гормоны!

Небольшой каменный дом в Измаиле, где я остановился, встретил меня запахом свежего хлеба и жареного мяса. Это Огняна расстаралась. И как только я вошел в крошечную гостиную, она бросилась ко мне, чтобы принять кафтан и помочь снять доспех. Стройная, симпатичная девчонка, лишенная изнурительной работы, расцветала просто на глазах. Да и на ее женские радости я денег не жалел. Здесь, на удивление, довольно развитая парфюмерия. И мыло варят, и масла для тела используют, и шампуни какие-то есть. Не знаю только, как правильно все это называется. Чистота тела в империи — это почти религиозный постулат, и грязнули-фанатики, истязатели собственной плоти, здесь не в чести. Да и приоделась она, радуя глаз отсутствием мешковатой дворцовой робы и крахмального чепца.

— Покушать вам собрала, ваша светлость, — щебетала Огняна, обдавая меня лучами совершенно искренней радости. — Господин Деян егеря прислал, сказал, что будете скоро. Уже и банька готова, и обед поспел. Я уже и чарочку налила, примите с дороги…

— Обед — это хорошо, — глубокомысленно сказал я, махнул, не глядя, полкубка чего-то крепкого и жадно зашарил по ее налитому юной красотой телу. Пышные юбки задрались вверх, обнажив гладкую, нежную кожу. Я тронул заколки в ее волосах, и те упали вниз густой ароматной волной.

— Ой! — вздрогнула она от неожиданности. — Да что ж это вы, ваша светлость, на голодное брюхо решили вон чего устроить… Ой! Обед же стынет… Давайте хоть в спаленку пройдем… Ой! Ну нет, так нет… О-ой!

Все-таки повезло мне с ней. И как меня миновал такой опыт? Богини, императрицы, боярские дочки… Да тьфу на них! Обычная баба, которая любит тебя просто потому, что любит, и не задается лишними вопросами, не это ли настоящее счастье?

* * *

Месяц спустя. Перевал Тихуца.

Отдохнуть после сражения нам так и не удалось. Младич, который стал новым командующим восточным округом, прислал сообщение: замок на перевале Тихуца осажден. Мы кое-как собрали припасы, пересчитали лошадей и починили пушечные лафеты. То, что мы называли лафетами раньше, едва выдерживало отдачу выстрела, а нам их теперь еще и по горам тащить.

Я посадил на коней пехоту и повел войско на север, благо теперь у меня людей даже больше, чем было. Две с лишним тысячи клибанариев — это серьезная сила. И как прокормить такую ораву по пути? Буду казенные склады, куда подати везут, вскрывать. Мне деваться некуда, месяц в тот замок идти…

А потом по дороге пришла весть, что каган подтащил огромные требушеты, и теперь на крепость летят камни весом по триста римских фунтов. Не продержатся они долго, благо такая громадина не больше двух выстрелов в час сделать способна.

— Сулак, пошли парней вперед, — скомандовал я, когда мы вошли в ложбину между отрогами гор, по дну которой и извивался перевал Тихуца. — Если замок разбили уже, пусть бросают все к чертям собачьим и идут на соединение к нам. Если узкие места деревьями завалят, болгары их догнать не успеют.

— Есть, — кивнул хан и поскакал к своим.

А я начал выбирать место для битвы. У меня появилось предчувствие, что оно мне пригодится. А раз так, то лучше драться там, где будет удобно мне.

* * *

Измочаленный гарнизон приплелся через пять дней. Из полутысячи человек на ногах стояло триста пятьдесят, и из них полсотни ранены. И как они сумели притащить их в такую даль? Хотя… Это легкие все.

— Тяжелых в зарослях спрятали, ваша светлость, — правильно истолковал мой взгляд здешний командир, рябой мужик слегка за сорок. Его голова была замотана окровавленной тряпкой. Не иначе, осколок камня прилетел. Дело знакомое.

— Мы оставили там двоих, воды раненым принесут, — добавил майор, глядя на меня исподлобья. — Но жрать им скоро нечего будет.

— Успеем, — кивнул я. — Арбалетчиков сколько в строю?

— Сто пятьдесят восемь человек, — ответил тот. — Остальные щитоносцы.

— Хорошо, — кивнул я. — К майору Варнацкому идите, он еду выдаст.

— Слушаюсь, ваша светлость, — ответил майор. — Но там каган… тысяч десять-двенадцать с собой притащил. Прямо за нами идут. Неужто биться станем?

— Десять тысяч? — задумался. — Да где ж мы их всех хоронить будем? У нас ведь и лопат столько нет.

Бородатая шутка, незнакомая в этой реальности, понравилась всем без исключения, и солдаты загыгыкали, одобрительно разглядывая мой отросший до плеч айдар. Шутку передали по рядам, и солдатский гогот прокатился до самого конца строя.

— Майор, — остановил я коменданта замка, который собрался было уйти. — Ты здешние места хорошо знаешь?

— Как свои пять пальцев, ваша светлость, — кивнул тот. — Пять лет тут служу.

— Тогда возьмешь еще и пилы, лопаты и топоры, — удовлетворенно кивнул я. — У вас самое важное задание будет.

— Э? — непонимающе посмотрел на меня майор.

— Я ведь не шутил, когда говорил, что мы их тут похороним, — пояснил я ему, но, кажется, он не понял. Ну ничего, скоро поймет…

* * *

Каган с удовлетворением смотрел на руины пограничного замка. Они ушли! Эти дети собаки бросили крепость и сбежали! Крум презрительно сплюнул. Они знатно показали им. Воротная башня полностью разбита и обвалилась, в крепостной стене зияют прорехи, да такие, что всадник может перелезть через нее, просто подтянувшись на руках. Хорошо, что нагнали словен из окрестных деревень и пустили их на разбор завалов. Плети заходили по спинам рабов, и каган оскалился в довольной усмешке. Он приказал казнить каждого третьего, если до рассвета они не расчистят путь его войску. Сотня людей копошилась на куче битого камня, растаскивая его в стороны. Им требуется всего лишь освободить ворота, а потом… А потом через узкий проход нужно провести войско. На это уйдет полдня, не меньше.

Так оно и вышло. Болгары тронулись на рассвете, отставая от трусливого гарнизона всего на сутки. Это не страшно. Они догонят их, если только пехота императора не полезет через заросший лесом кряж. Тогда пусть живут. Болгары —всадники, а не горные козлы, они не умеют прыгать по скалам. Одно плохо: войско ползет по петляющей дороге, растянувшись на четыре мили. Ведь каждый всадник вышел в поход на двух конях.

— Они идут впереди нас, величайший, — склонился нукер, который вернулся из разведки. — Они валят деревья у нас на пути.

— Там может быть засада, проверьте, — поморщился каган.

Крум не любил тесноту. Пока разрубят и оттащат в сторону огромные лесины, перегораживающие узкие места, проходит много времени, и войско останавливается в ожидании, превращаясь в беспорядочную толпу. Таких мест им попалось еще несколько, и на каждом они потеряли пару часов. Весь путь через Карпаты занимает почти неделю, и узкие тропы перевала сменяются огромными долинами, где стоят словенские деревни. Только вот сейчас они пусты. Жители ушли и угнали весь скот.

— Войско впереди, величайший! — снова прискакал из разведки нукер. — И оно нас ждет. Нам не пройти в Дакию без боя. Пехота перегородила перевал.

— Значит, мы пройдем с боем, — усмехнулся каган. Пехота, даже такая хорошая, как у императора, не соперник его всадникам.

* * *

Каган смотрел на выстроившееся напротив него войско в некотором недоумении. Солдаты явно стояли здесь не первый день, раз сколотили из жердей ростовые щиты, за которыми обычно прячутся их стрелки. Имперцы делали так всегда, но выбор места… Выбор места кагана весьма озадачил. Они могли занять какое-нибудь ущелье, которое легко удержать. А тут тропа в поперечнике тысячу шагов. Фактически это небольшая долина, сжатая с боков поросшими лесом отрогами гор. Да, с фланга их не обойти никак, но в лоб могут пойти в атаку не меньше трехсот всадников. Неужели мальчишка, который убил его сына, настолько недалек? Каган давно уже перестал недооценивать своих врагов. Для этого он слишком долго жил на свете.

— Пощупайте их, — сказал Крум младшему из сыновей, который учился рядом с отцом благородному делу войны.

С гиканьем и свистом вперед вырвалась молодежь, что пошла в свой первый поход. Их кровь горяча, и там, где умудренный годами воин идет трусцой, неспешно выпуская стрелу за стрелой, мальчишки несутся вскачь, опорожняя за один проход половину колчана. Сегодня это и неплохо. На поле завертелась воронка из сотен всадников, из которой в сторону имперцев полетела целая туча стрел. Болгары умели делать так часами. Пехота не сможет стоять недвижимо, теряя убитыми и ранеными своих товарищей. Вот и эти, спрятавшись за щитами, ответили залпами из арбалетов, которые скосили немало болгарских стрелков.

Каган знал, что дрянные стрелы молодняка приносят немного бед стоявшему перед ним войску. Толстые кафтаны, набитые волосом и паклей, простеганные в несколько слоев, костяной наконечник держали хорошо. Но не бить же граненой стрелой навесом, не целясь. Это просто кощунство, слишком дорога такая стрела. Дурацкие шлемы с широкими полями закрывали шею и плечи, а потому даже в плотном строю убитых у имперцев будет совсем немного.

Да что же затеял мальчишка-князь? — Каган даже ус прикусил в задумчивости, но потом поднял руку. Он пошлет тяжелую кавалерию, отборных всадников из лучших родов. У него все равно другого выхода нет. Конные лучники уже размяли как могли пехотный строй, а никакие маневры, в которых сильны степняки, в горах невозможны. Юноши-лучники уже проверили траву перед шеренгой солдат. Коварной ромейской дряни, которую на севере называют «чеснок», здесь нет. Они могут не опасаться за копыта своих коней.

— Кху! Кху! — заревели всадники, которые были одеты в кольчуги и шлемы.

Это знатнейшие воины, прошедшие не один поход. Бойцы, много раз бравшие богатую добычу, на которую справили этот доспех. Они взломают строй пехоты, а потом легкая конница догонит разбежавшуюся солдатню и перебьет всех булавами. Они не будут брать пленных, ведь впереди лежит беззащитная Дакия. Там они возьмут баб с маленькими детьми, самую желанную добычу для родного аула, где много скота и всегда не хватает женских рук. Рабы-мужчины в кочевьях почти не нужны, искусные ремесленники разве что. Конная лава сорвалась с места и, понемногу набирая ход, ринулась на солдат.

— Что это? Гром? — каган, который стоял позади атакующего войска, сжал амулет. — Великое небо! Что это такое?

Деревянные щиты упали на землю, а за ними болгары увидели странные трубы, которые плавали в облаках густого дыма. И арбалетчики ушли назад, выпустив вперед пикинеров, которые уперли в землю свои длиннейшие копья. В их рядах стояли непонятные люди, которые держали в руках дымящиеся палки, которые положили на подпорку.

— Великое небо! — прошептал каган еще раз, когда увидел, что половину его всадников скосило, словно огромной косой. По полю бегали обезумевшие от ужаса, окровавленные кони, а атакующая лава превратилась в жидкую линию, которая увязла в пехотном строю. Их рубили алебардами и убивали из тех же дымящихся палок.

— Отход! — сиплым голосом прошептал каган. — Все назад! Это злое колдовство!

Он ни секунды не сомневался в этом и больше не хотел посылать своих воинов на верную смерть. Да и как сомневаться, если рядом с ним упал любимый нукер, лоб которого был размозжен страшным ударом. Ударом чего? Этого каган не знал. Никто не может бросить камень так далеко.

— Уходим! — страшным голосом закричал каган, но было поздно. Ряды солдат раздвинулись, и на поле потекли имперские клибанарии, воины, которым в этой тесноте легкоконным болгарам противопоставить будет нечего. И они уже строились в шеренгу, чтобы нанести свой удар.

— Теперь-то я понял, почему ты выбрал это место, — горько прошептал каган и крикнул своим родичам. — Уходим! Быстро!

Они ушли, как успели уйти многие из болгарского войска. Сильные кони клибанариев утомились в таранных атаках, и на смену им пришли конные стрелки авары и арбалетчики, которых посадили на коней. Болгары бежали уже не первый час, отбиваясь из луков, и вот они попали в знакомое ущелье, где могло пройти не больше десятка всадников в ряд. Путь перегородили упавшие сосны, а с лесистых склонов полетели стрелы. Хотя стрелы — это полбеды. Для закованного в броню ханского отряда они не слишком страшны. Но вот когда снова раздался жуткий гром, и соседний склон вздыбился несколькими земляными фонтанами, каган понял, что это конец. Он просто стоял и смотрел, как медленно-медленно в его сторону летят комья грязи, перемешанные со щебнем. Он не знал, что фугас, заряженный каменной картечью, можно сделать из чего угодно. Хоть из ствола дерева, хоть из шурфа, выдолбленного в скале. Каган остался в неведении, так и не узнав, что это такое. Он умер на месте, сметенный потоком летящей смерти.

Глава 24

За две недели до этих событий. Братислава.

Князь-епископ Яромир стоял на коленях у ложа брата и молился. Император Брячислав отходил к господу. Его лицо, еще вчера сверкавшее задором на здоровой стороне, обвисло и отекло. Тощая грудь императора, обтянутая мокрым от пота шелком рубахи, вздымалась едва заметно, и с каждым часом его дыхание слабело. Доктора лишь разводили руками. Они не знали, что происходит, и списывали все на волю божью.

В огромных покоях нечем было дышать из-за множества свечей, запаха ладана и обильно потеющих в драгоценных шубах бояр, стоявших недвижимо, словно шахматные фигурки. Они снова набились сюда, заняв положенные места, как будто понимая, что теперь опять настала их воля, а не воля безродного мальчишки, выгнавшего их отсюда. Это стало молчаливым протестом, и Яромир спиной чувствовал прожигающие его сутану взгляды. Князь-епископ шел по лезвию меча и знал это. Его Блаженство готовился к сегодняшнему дню долго, и вот он настал. Только смерть брата, которая наступит с минуты на минуту, спутала все карты. А еще вторжение болгар, которое случилось так невовремя… Он не успевает закончить начатое, не успевает никак…

Братислава оставалась в неведении относительно результатов бунта, ведь Яромир запретил передавать вести с телеграфа, давно уже заменив связистов в столице своими людьми. Но это пока все, что ему удалось добиться. Огромный чиновничий аппарат был пронизан нобилями, их родней и их ставленниками. Новости неизбежно приползут сюда с караванами и лодками, и тогда может случиться непоправимое. Вместо тонкой, почти ювелирной операции придется махать топором мясника, и еще непонятно, кто в той драке победит. Бояре пока не знают, что Станислав разбил взбунтовавшихся аристократов, а потому чувствуют себя вольготно. А, с другой стороны, что они сделают, когда узнают? Ведь казнены их братья, сыновья, племянники и зятья. Станислав должен был подойти сюда и поддержать аресты самых влиятельных, но теперь с ним нет связи. Он где-то в Карпатах, останавливает нашествие болгар. Остановит ли? Ведь сам каган Крум пришел мстить за сына. Он не купился на отвлекающий удар по Ольвии.

— Дорогой дядя! — услышал князь-епископ повелительный голос Святополка. — Пойдем-ка со мной. Здесь и без тебя найдется, кому помолится за здоровье моего батюшки.

— Что? — растерялся Яромир. Никто не смел разговаривать с ним так, даже цезарь, это сущее недоразумение на троне.

— Пойдем, я приказываю тебе, — на лице Святополка появилась несвойственная ему жесткость. Он уже почувствовал тяжесть высшей власти на своих плечах, а в глазах бояр, присутствовавших при этом позоре, князь-епископ отчетливо прочитал плохо скрываемое торжество.

— Ну что же, пойдем… племянничек… — Яромир с кряхтением встал с колен, перекрестил брата и поцеловал его в лоб. Увидит ли он его живым? Одному господу это известно.

Рабочие покои государя в Большом дворце пустовали уже много лет, с того самого момента, когда Брячислав перенес удар. Император лежал в постели, цезарь пропадал на богомольях, а управление империей держал в своих руках он, князь-епископ и великий логофет по совместительству. Он и свора нобилей, поколениями предков закрепивших за собой Приказы. Даже брат императора ничего не мог сделать с этой порочной практикой. Она стала теми корнями, которые держали империю Севера. Точно такими же, как евнухи Востока или патрикии Юга, где пришлая словенская знать слилась с греками и египтянами. Аристократы воюют, они же служат в приказах, и из их же рядов выходят высшие иерархи церкви: епископы и архиепископы. Императоры правят, но они опутаны со всех сторон этой сетью из договоренностей, обычаев и чужих интересов. Он, Яромир, понимал это как никто другой.

— Садитесь, ваше Блаженство, — небрежно ткнул в сторону кресла цезарь, который уселся на место, которое мог занимать только император.

— Я слушаю тебя, Святополк, — спокойно произнес Яромир.

— Нашей царственности угодно, — презрительно посмотрел на него племянник, — чтобы ты покинул свой пост и отправился в дальнюю обитель, замаливать грехи. У тебя накопилось их предостаточно.

— У тебя нет власти сместить меня, — покачал головой князь-епископ. — Да и зачем тебе это? Кто будет править страной? Ты на это неспособен. Тебя не видели на заседаниях Малого Совета уже несколько лет. Ты почему-то в это время посещаешь римского епископа.

— Да! — оскалился Святополк. — Я посещаю своего наставника! Потому что я настоящий христианин, который верует так, как завещали ему отцы церкви. Я не поклоняюсь нечестивой статуе и не причащаюсь крови младенцев, как вы в своем богомерзком Ордене!

— Да с чего ты это взял? — возмутился Яромир. — Это чудовищная ложь! Кто сказал тебе такое?

— Ты услышишь это на церковном суде, — усмехнулся Святополк. — У нас… у меня много свидетелей. Большой собор будет собран сразу же, как только я приму власть. А это случится не сегодня завтра. Мой батюшка еле дышит.

— Не я ли, как экзарх Словении, должен возложить на тебя диадему? — усмехнулся Яромир.

— Найдется тот, кто это сделает, — оскалился Святополк. — Я и не рассчитывал на тебя, дядя. Ты ведь готовишь трон для своего ручного пса? Для этого демона, вылезшего из преисподней! Он пьет кровь из человеческих голов, и это тоже будет фигурировать на суде. Жаль, мальчишка не доживет до него!

— Прочему не доживет? — осторожно спросил Яромир.

— Евтихий Войков, легат Первого Германского, повел на него четыре тысячи клибанариев, — усмехнулся Святополк. — Я приказал ему это сделать.

— Тогда, конечно, — с каменным лицом встал князь-епископ. — Станислав уже мертв, в этом не может быть сомнений. Если так, то я подчинюсь твоему приказу, царственный. Могу ли я попросить тебя об одной милости? Раз уж я добровольно покину свой пост…

— Говори! — надменно вскинул подбородок Святополк.

— Не нужно суда, — смиренно попросил Яромир. — Я не вынесу такого позора, ведь я так стар. Зачем это?

— И речи быть не может, — отмахнулся Святополк. — Твоя ересь будет предана вечному проклятью. Но если ты публично покаешься, то вместо тяжких оков тебя ждет уютная монастырская келья, где ты в покое закончишь свои дни, не нуждаясь ни в чем. Тебе даже девок будут водить, если ты этого пожелаешь.

— Я клянусь тебе господом нашим и всеми святыми! — торжественно ответил Яромир, молча проглотив оскорбление. — Я буду послушен тебе так же, как был послушен твоему отцу. Позволь удалиться, царственный.

— Иди, дядя! — величественно махнул рукой цезарь. — И не покидай своего дома, я поставил там стражу.

— Кстати! — епископ, который подошел было к двери, повернулся и внимательно посмотрел на племянника. — Ты уже вызвал патриарха Петра из Александрии? Ведь это он будет председательствовать на суде?

— С чего бы это? — удивился Святополк. — Сам первосвященник христианского мира разберет твое дело, дядя. Папа Римский Либерий уже едет сюда.

— Хорошо, — ответил князь-епископ. — Это достойнейший из прелатов нашей церкви. Я подчинюсь любому его решению.

Вот теперь-то он понял все. Император еще жив, а епископ Рима уже едет сюда, чтобы судить его младшего брата. Удивительное совпадение. Пора готовить Черный город к обороне. Братья Ордена не сдадутся проклятым итальянским раскольникам, искажающим своими еретическими выдумками священные тексты. Ведь это только дядя императора уедет в монастырь замаливать грехи. Рядовые братья умрут все как один. В этом нет ни малейших сомнений.

— Кстати, дядя, — внимательно посмотрел на него Святополк. — Я сегодня приказал убрать твоих людей с телеграфа, и вот пришло странное сообщение из Брячиславля. В нем всего одно слово: со щитом. Ты не знаешь, что это значит? Сообщение ведь тебе адресовано.

— Понятия не имею, — равнодушно пожал плечами князь-епископ. — Может, опять телеграфисты напились. У них такое бывает. Граница же, там одна шваль служит. Хотя, ты знаешь, я в прошлом году двоих со службы выгнал, а два десятка месячного жалования лишил. Они в шахматы играли. Вроцлав с Равенной. А остальные ставки делали, кто из них победит. Представляешь, какое дурачье!

Яромир закрыл за собой дверь и прислонился к стене, пытаясь унять суматошно бьющее сердце. Неужели у них еще есть шанс? Как хорошо, что этот придурок не читает Плутарха и Геродота. Он не читает вообще ничего, кроме священных текстов. Иначе он понимал бы, что скоро под стенами Братиславы встанет победоносная армия наследника Станислава. Только вот что с тех побед, если новой войны внутри страна просто не вынесет. Кто бы в ней ни победил, империя неизбежно проиграет. В этом князь-епископ был убежден абсолютно. Тайные нити, управляющие страной, он знал досконально, куда лучше, чем его… э-э-э… дальний родственник, который решает все вопросы убийством неугодных на поединке. Эти нити, что состоят из деловых интересов, денежных потоков и родственных отношений, крепче стальных канатов. Именно они держат вместе столь разные земли и народы, а вовсе не власть императоров. Ему придется договариваться.

* * *

Двухэтажный дом в Новом городе не выделялся из общего ряда ничем. Такие же деревянные балки, торчащие наружу, черепица крыши и небольшие окошки, закрытые свинцовым переплетом. Тут, в непосредственной близости от стен старой Братиславы, жили люди зажиточные и уважаемые. Ведь любой ребенок знает, что чем ближе ты к императорскому дворцу, тем выше твой статус в обществе. Это как погоны и гербовые пуговицы. Бросил небрежно, где живешь, и о тебе уже поняли если не все, то многое. Впрочем, этот дом был с секретом. В него вел подземный ход из дворца князя-епископа, что располагался отсюда в сотне шагов, только с той стороны крепостной стены. Обстановка была простой, но удобной и продуманной. Тут не было позолоты, лепнины и мрамора, это неуместно для мещанина, которым притворялся здешний обыватель. Но все, что нужно для важных встреч… или для побега из Черного города… здесь имелось в избытке: и оружие, и одежда на любой вкус, и неплохой винный погреб с ледником, набитым окороками и морожеными осетрами в руку длиной.

Именно здесь, устроившись в подушках мягкого кресла, ждал встречи боярин Волков Артемий Петрович, великий препозит императорского двора. Он оценил этот жест по достоинству. Князю-епископу нельзя покидать свой дом в Черном городе, а потому такая встреча служила знаком доверия и означала протянутую руку дружбы. Артемий Петрович отнюдь не был глупцом, и он уже знал, чем закончился поход мятежной знати под Измаил. И чем закончилось вторжение болгар, знал тоже. У него своя разведка была, не хуже императорской.

Боярин потягивал охлажденное вино с фруктами, что как нельзя лучше подходило знойной июльской погоде, и напряженно думал. Они поначалу ставили на безвольного Святополка, но теперь расклад сильно поменялся. Овца так удачно притворялась волком, что успешно загрызла других волков. Или какие-то другие волки грызут глотки вместо него… Если так, то это совсем плохо. Артемий Петрович понимал, к чему приведет победа римского обряда, который все дальше и дальше уходил от обряда восточного. Вражда, непримиримая вражда с Константинополем и Александрией — вот что это значит. Братислава станет дружить с королями Франкии, Испании и Британии, которые подпали под пяту епископов-папистов. А что это значит? Это значит существенное падение торговли и войну в будущем. Да, в этом случае война неизбежна. А у здешних нобилей доли в восточной торговле, виллы в Анатолии и деньги в банкирских домах Константинополя. На кой черт им лишаться всего этого! Да, они попытаются вырулить из этой неприятной ситуации, но изменение церковных догматов — это кризис такого масштаба, который может погрузить весь Север в кровавую карусель гражданской войны. Вон, в Константинополе иконоборцы изрядно крови попили. Их, правда, быстро прижали, но пару районов в столице потом заново отстраивать пришлось. Теперь вот с павликианами на востоке мучаются. Вся Армения ударилась в ересь.

Нет, римский обряд принесет только убытки. Великие семьи с неодобрением оценивают то, что сочится из покоев цезаря, который уже не стесняется своих воззрений. Только вот не скажет Артемий Петрович князю-епископу всего этого. Он будет продавать ему то, что нобили и так готовы отдать. И он выжмет из старого хрыча все, что сможет. Он же знает о планах мальчишки Станислава. Точнее, не знает, догадывается. Потому что смог сделать правильный вывод, когда узнал, кого именно тот казнил и кого именно пощадил. Волчонок хочет сокрушить власть Великих семей. И у него есть какое-то колдовское зелье, которым он это сделает. Когда он привезет в столицу голову болгарского кагана, чернь его на руках носить будет. И армию нобилям придется покупать на корню, тонкая прослойка аристократов не в счет. Они уже попытались, и у них не вышло. А раз так, то Великие семьи готовы договариваться.

— Артемий! — князь-епископ, одетый, как всегда, в невзрачную сутану из тончайшего сукна, появился словно из ниоткуда, прервав размышления великого препозита.

— Ваше Блаженство! — припал к его руке Артемий Петрович. — Счастлив видеть вас в добром здравии.

— Его царственность еще жив? — сощурился князь-епископ.

— Нет, — совершенно серьезно посмотрел на него великий препозит. — Скончался утром, но наш новый император этого еще не знает. И не узнает, пока мы с вами не поговорим. Сегодня праздник великий, он из церкви до самого утра не выйдет. И у римского папы небольшая задержка в пути. Лошадей не хватает на казенных станциях. Просто беда. Гневается его святейшество, прямо сил нет! Но мы всеми силами изыскиваем.

— Ценю, это серьезная услуга. Царствие небесное брату моему! — с каменным лицом сказал Яромир и перекрестился.

Он прекрасно понимал, что если они сейчас не договорятся, то и лошади для Римского папы найдутся тут же, и императора вытащат с обедни. Такова сила придворного аппарата и его настоящих хозяев.

— Царствие небесное! — перекрестился боярин. — Так, о чем вы хотели поговорить, ваше блаженство?

— О судьбах империи, Артемий, — вздохнул Яромир, принимая кубок у молчаливого, словно статуя, слуги. — О чем же еще!

— Я вас внимательно слушаю, — кивнул Волков.

Многоопытный боярин не сделает первый ход. Пусть предлагает тот, у кого позиция слабее, а он будет соглашаться или не соглашаться. И лишь в самом конце он выкатит настоящую цену своих услуг.

* * *

— Что же, тут у нас все возражения сняты, — великий препозит вытер вспотевший лоб.

Непрост князь-епископ, извел его до предела. Водил туда-сюда, словно сазана на удочке. Сильна рыба, но и рыбак не промах. Они оба знали, за что воюют на самом деле, но дрались за какие-то мелочи: за продление земельных пожалований пожизненно, а не по индиктам, к примеру. Так, ерунда сущая, от которой остается всего один шаг до частной собственности на землю. А князь-епископ выбил с него согласие на какую-то Табель о рангах, по которой любой босяк расти сможет, невзирая на происхождение. Много важного они обсудили, и кое-что значимое боярин отдал, оторвав от сердца. Согласился на то, что теперь Великие семьи не наследуют должности своих отцов, а в обмен на это их доли в государственных мануфактурах на веки вечные становятся собственностью. Хочешь, пользуйся, а хочешь — продай. Это отдельным эдиктом закреплено будет.

— Бронислав будет императором, — кивнул князь-епископ. — Но смерть Святополка на вас, Артемий. Ни я, ни Станислав к этому отношения не имеем.

— Хорошо, — кивнул Волков. — Но у меня последнее условие. Вы избавитесь от волчонка.

— Нет!

— Да! — припечатал великий препозит. — Или это, или всем договорам конец. Мы не можем быть спокойны, пока он рядом с нами. Он опасен для Великих семей.

— Он уже один раз сокрушил тех, кого вы послали на него, — прозрачно намекнул князь-епископ.

— Он может сокрушить вообще всех, — злобно оскалился боярин. — Он же у нас новый Мечислав Великий, в такую его мать! Он зальет кровью всю Словению, но тогда нас голыми руками брать можно будет. Где вы возьмете новую армию, ваше блаженство? Вы думаете, вокруг нас живут только слепые и глухие? Франки уже договариваются с тюрингами и баварами, чтобы ударить весной. Мы попросили Агриппину, и она пока удержит отца, короля Бургундии. Но если мы будем проигрывать, то и Бургундия тоже нападет. Сигизмунд тоже захочет поучаствовать в разделе нашей шкуры. Он целится на Италию.

— Армию наберем, были бы деньги. А если сын Агриппины станет императором, то ее отец пригрозит нападением и Австразии, и Баварии, — уверенно ответил князь-епископ, и боярин поморщился. Тут владыка его уделал. Ну, не получилось… Бывает…

— Все это не будет иметь значения, — небрежно отмахнулся боярин, который нашел новые аргументы. — Если мы будем истекать кровью, к нам наведаются вообще все. Вы слышали про Крестовые походы? Это римский папа придумал. Я сам его письма читал. Он может вообще всех против нас поднять, от Ирландии до Мазовии. Что с Константиновым даром делать будете? Против воли божьей не попрешь, ваше Блаженство.

— Станислава убить не позволю, — ровным голосом ответил Яромир, который парировать не смог. Он тоже знал про этот документ и осознавал его силу.

— Великие семьи не поддержат вас, если вы не избавитесь от волчонка, — упрямо сказал великий препозит. — Это окончательное условие, ваше Блаженство. И мы не станем его обсуждать. Мы лучше с папой Либерием договоримся. Тот тоже не подарок, но хоть человеческие головы в посуду не переделывает.

— Он может принести много пользы, — упрямо сжал губы Яромир. — Нам нужно отбросить степняков за Волгу.

— Пусть отбросит, — кивнул боярин, который почуял слабину и решил дожать. — Но потом он должен умереть.

— Ни он, ни его потомки не станут претендовать на трон, — сказал Яромир. — Он получит титул великого князя Ольвийского и земли за Карпатами, которые завоюет сам. Он не трогает никого из Великих семей, а вы не трогаете его. Ни яд, ни стрела, ни топор палача не должны коснуться его. И тогда они не коснутся вас.

— Ну… раз так, то мы согласны, — кивнул боярин после раздумья.

— Договорились, — протянул руку князь-епископ. — Обещаю, что ни один из Великих семей не погибнет и не попадет в опалу без открытого суда. У меня есть еще условия: рода Баниных и Любимовых больше нет. Войковы больше не служат в армии, это их наказание за мятеж. И вы не мстите Станиславу за казненных родственников. Это тоже не обсуждается.

— Мы договорились, — пожал руку боярин Волков. — Принесем клятвы, ваше Блаженство, да такие, что даже вы нарушить не сможете. А то знаем мы, как вы в Черном городе с клятвами обращаетесь.

— Гонца бы к Станиславу послать, — задумался Яромир. — Да только кого? Тех из моих слуг, кто ему знаком, из столицы не выпустят.

— Племяшку пошлю, Асфею, — выручил его боярин. — Не смотрите на меня так, ваше Блаженство. Сам знаю, что она коза блудливая, но у нее между серьгами полный порядок, иному боярину впору. Справится. И скажет она ровно столько, сколько нужно, и ни на волос больше. Ну сами подумайте, каково это трех любовников иметь, которые друг о друге не знают, и не завраться ни разу! Талант! Истинный талант!

— Пирожки, Артемий Петрович! — всплеснул руками князь-епископ. — Что же мы с вами проболтали столько времени, а пирожки мои вы так и не попробовали. Забили мне, старику, всю голову, а такая вкуснотища остыла уже. Там начинка — грибочки с рубленым мясом! Я вот их очень люблю.

— Которые из них порекомендуете? — прищурился Артемий Петрович, в груди которого кольнуло некое чувство, которому он доверял полностью.

— А вот эти! — заботливо закудахтал Яромир. — Которые кухарка прищипнула сверху. Видите, тут словно гребешок петушиный… А остальные я отложу в сторонку. Не пропеклись, сыроваты…

Вот старая сволочь! Да чтоб ты провалился! — тоскливо думал Артемий Петрович, который жевал что-то, совершенно не чувствуя вкуса. — Хорошо, что хоть договорились, а то накормил бы он меня своими пирожками досыта… Интересно, что там за грибочки? Поганка бледная или чего похлеще? На покой мне пора… На покой…

Глава 25

Путь домой всегда легче, это я усвоил давным-давно. От Тихуцы до столицы — добрых пятьсот миль. Пару месяцев тащиться! И тем удивительнее было для меня, когда в Брячиславле я узнал новости, от которых просто голова кругом пошла. Дед мой помер, но нового императора пока нет. Странно… А куда цезаря Святополка дели и двух его сыновей? Они же наследники! Спросить было не у кого, а больше новостей в пограничное захолустье не поступало. Подполковник Младич только тянулся и преданно ел меня глазами, но ничего внятного сказать не мог. Просто не знал. А потом, когда мы отдохнули и собрались было в путь, пришло, наконец, сообщение от Яромира. Как я догадался, что это именно от него? Слова нужные в текст были вставлены. В сообщении сказано, что в Будапеште меня встретит известная мне особа и введет в курс дела. Ей можно доверять. Все!

Кого они мне пришлют? Огняну, что ли? Я тут, кроме нее, вообще никому не доверяю, и то с большой оглядкой. Учудить она может не из подлости, а из-за простого недомыслия. В общем, я запутался еще больше, отчего периодически впадал в глухую тоску. Даже восторженные встречи в каждом городке не спасали от уныния. Воняло от всего этого за версту. Впрочем, любой путь когда-нибудь закончится. Эта глубокая мысль меня посетила, когда я увидел на горизонте крепостные стены Будапешта и мост через Дунай, который сам же и построил. Только вот купол собора, нависающий своей громадой над городом, появился намного позже. У меня таких денег не было, я все больше замки в Карпатах возводил и римские дороги ремонтировал.

— Ваша светлость!

Асфея встретила меня в доме местного жупана, который ради нашей встречи и вовсе сбежал из собственного жилища. Она обворожительно улыбнулась и присела в поклоне. Это ей доверять я должен? Старик рехнулся совсем? Одета она сегодня предельно скромно: в песочного цвета шелковое платье и жемчужное ожерелье на шее. Судя по наряду, очаровывать она меня сегодня не собиралась., хотя выглядела очень аппетитно. Два месяца пути давали о себе знать.

— Скажите, патрикия, — участливо спросил я, стараясь не свернуть этой стерве шею сразу же, — как вы осмелились показаться мне на глаза? Тут не Братислава, вы полностью в моей власти. Вашу охрану изрубят, даже оглянуться не успеете.

— Ваша светлость изволит гневаться на меня? — грустно посмотрела она, умело пряча усмешку в глубине ореховых глаз. — Это так прискорбно! Но за что? Чем я заслужила такую немилость?

— Например, вы пытались подстроить мою смерть, — ответил я.

— Не делала я этого, — скромно потупилась Асфея. — Я, конечно, женщина одинокая, меня каждый обидеть может. Но мы в Римской империи живем, а тут нет такого закона, чтобы на порядочных вдов напраслину возводить. Я своего стряпчего на суд приведу, он от вас мокрого места не оставит. Еще и виру за позор мой выплатить придется.

— Замуж выдам! — торжественно посмотрел я на нее. — Прямо сейчас. Деян!!!

Лейтенант, который скучал за дверью, охраняя нас от лишних ушей, просунул голову внутрь.

— Сколько у нас Шлюхиных в войске? — спросил я.

— Да пару десятков наберется, — кивнул он. — Который нужен?

— Самый уродливый из всех. Сюда его притащи, — сказал я, и Деян прикрыл за собой дверь с весьма озадаченным видом.

— Асфея Шлюхина! Это звучит! — смакуя каждое слово, произнес я. Моя собеседница побледнела как полотно и смотрела на меня с нескрываемым ужасом.

— Вы этого не сделаете! — сдавленным голосом произнесла она. — Не имеете права!

— Девочка! — с жалостью посмотрел я на нее. — У меня в обозе засоленная башка болгарского кагана едет. Я теперь на все право имею. Кто мне в захолустном Будапеште помешать может?

— Вы! — выкрикнула она. — Вы сами сказали, что я могу у вас просить, чего хочу!

— Так вы, патрикия, должны были убийцу отца мне представить! — удивленно посмотрел я на нее. — А сами заявили, что не знаете ничего!

— Да я же сказала, кто это сделал! — ледяным тоном ответила Асфея. — Я не виновата, что вы на том балу были настолько своей особой увлечены, что прозрачных намеков не понимали. Или ваша светлость намеков не понимает вообще? Бедная вдова должна была голову на плаху положить только оттого, что вы не слышите, что вам говорят? Так я на такое не соглашалась.

— Да вы о чем это, патрикия? — пересохшим горлом спросил я ее.

Меня словно молния пронзила. Вот же та самая мысль, которую я тщетно пытался поймать. Она же действительно всё мне сказала тогда, на балу. Я вспоминал…

— То есть, вы совсем ничего не узнали? — уточнил я. — Ни намеков, ни зацепок?

— Ну почему же, — совершенно серьезно посмотрела на меня Асфея. — Догадки есть, ваша светлость. Как и вы, я могу только предполагать, кто от смерти вашего батюшки выиграл.

— И кто же? — заинтересовался я не на шутку. Неужели будет мне ложный след подсовывать?

— Слухи ходили, — глядя мне прямо в глаза, сказал Асфея, — что именно вашего батюшку его царственность хотел цезарем сделать. В обход старших братьев. Есть старинный закон, еще времен Самослава Равноапостольного, который это позволяет. Дальше сами думайте… Тут я умолкаю, чтобы слуга, что позади стоит, «Слово и дело» не крикнул. Бабьи глупые догадки ведь не стоят ничего.

— Так значит, это цезарь Святополк убил своих братьев? — потрясенно спросил я, когда поток воспоминаний схлынул. — Ну, конечно! Это же он выиграл больше всех. Да как же я сразу не понял! Святоша проклятый!

— Аллилуйя! — Асфея с самым серьезным видом похлопала в ладоши. — Вы небезнадежны, ваша светлость. По крайней мере, с памятью у вас полный порядок. Итак, если мы всё, наконец, выяснили, вот вам мое желание: оставьте меня в покое и позвольте жить так, как я сама того пожелаю.

— Хорошо, — кивнул я. — Договорились. А теперь расскажите мне все остальное, патрикия.

— Ваша светлость! — Деян просунул голову в дверь. — Евсей Шлюхин доставлен.

— Он страшный хоть? — поинтересовался я для порядка.

— Как моя жизнь! — уверил Деян. — Ему в Мазовии ляхи морду булавой малость поправили. Он и раньше просто огонь был, а теперь с ним и вовсе в темноте лучше не встречаться.

— Веди! — кивнул я.

Да, Деян не подвел. Солдат Евсей Шлюхин оказался нескладным, худым, с длинными паучьими пальцами мужиком. Его лицо с левой стороны представляло собой обширную вмятину, потому что булава раздробила скуловую кость и выбила там все зубы. Тем не менее он смотрел на меня прямо и смело, а на Асфею — еще и с плотоядным любопытством. Солдаты — они такие, словно дети малые. Что на уме, то и на лице.

— Ты славно бился, Евсей! — обнял я его, а потом сунул руку в карман и вытащил оттуда рубль с профилем императора, который в зрелых летах имел довольно мужественный вид. Портреты на монетах не обновлялись очень давно.

— Выпей с парнями за мое здоровье! Медаль тебе выдам, когда в Братиславу придем. За храбрость!

— Да я… — губы солдата задрожали, а в глазах даже слезы появились. — Да мы за вас, ваша светлость…

— Все! Иди, — похлопал я его по плечу, и тот ушел, едва переставляя негнущиеся ноги.

В императорской армии такое отношение к личному составу, мягко говоря, не принято. Сегодня весь лагерь будет гудеть, а рубль этот он не только не пропьет, а еще до конца дней своих хранить будет и внукам показывать. Если доживет.

— Эх! Такая натура пропадает! Я ведь об этом моменте полгода мечтал, — с сожалением протянул я, с удовлетворением разглядывая Асфею, превратившуюся в восковую статую, воплощение ужаса. — Я его в интендантскую роту переведу, чтобы не убили случайно. Вдруг вы меня снова огорчить вздумаете.

— Господи боже, помилуй меня, несчастную! — перекрестилась Асфея. — Огради от такой судьбинушки. Я не нагрешила столько!

— Рассказывайте, патрикия! — требовательно посмотрел я на нее. — Что с цезарем Святополком случилось?

— Богу душу отдал. Неделю назад, — Асфея совершенно пришла в себя и сбивчиво затараторила. — Накануне вечером его царственность покушал плотно, вечернюю службу отстоял, а утром взял и не проснулся. Лицо синее и слюна на подушку течет. От огорчения помер, не иначе! Уж очень он батюшку своего любил. И доктор то же самое говорит. И ведь даже диадему императорскую цезарь наш надеть не успел! Великий препозит Артемий Петрович уж очень долго церемонию готовил. И папа Римский к тому времени не подъехал еще. Серьезное дело, оказывается, церемония эта. Послушайте, ваша светлость, о чем Великие семьи с его Блаженством договорились. Я же для того сюда и приехала, чтобы вы в горячности своей каких-нибудь новых подвигов не совершили. У нас в государстве сейчас полное согласие и порядок. Нам подвиги не надобны.

— А если меня все же на подвиги потянет? — бросил я пробный шар.

— Дитя свое пожалейте! — ледяным тоном сказала Асфея. — Служанка ваша, как с границы вернулась, с ведром не расстается. Вся столица гадает, сколько вы ей отступных дадите. Об заклад бьются даже. А я вот своим убогим умишком бабьим мыслю, что вы ее при себе оставите. И даже дитя признать сподобитесь. Вы ведь у нас такой необычный, ваша светлость! Ну что, угадала?

Асфея смотрела на меня немигающим гадючьим взглядом, и через пару секунд на ее хорошеньком личике промелькнула торжествующая усмешка. Она меня раскусила. Да, я и Огняну не прогоню, и дитя ее признаю. Сам ведь через все это дерьмо прошел. Тонко чувствующая стерва ухватила единственную ниточку, что привязывает меня к этой земле. Ухватила и поднесла к ней нож. Без Огняны, простой неграмотной служанки, я здесь совершенно чужой. Ведь ни одного настоящего друга у меня тут нет и ни одного человека, который мне искренне предан и не имеет желания использовать эту близость в своих целях.

Мы расстались с Асфеей поздно вечером. Я тянул кубок за кубком, но хмель все не шел. Меня словно пыльным мешком по голове ударили. Столько новостей в один день! Я ведь и представить себе не мог, что эти упыри договорятся за моей спиной. Хорош Яромир, разменял меня, как солдат гривенник. Нового императора на трон посадил, а меня в сторону. Я башкой рискую, а он с нобилями братается, землю им отдает и доли в мануфактурах. И ведь я сейчас совершенно беспомощен. Мне даже войско не поможет. Сейчас не седьмой век, где дружинник своему вождю до гроба предан. Сейчас жизнь куда сложнее устроена. Асфея с милой улыбкой намекнула, как все пройдет, если я бузить надумаю. Просто выйдут три епископа, пропоют мне анафему, а потом каждому солдату пообещают двадцать солидов и немедленный дембель с положенной по полной выслуге пенсией. А офицерам дадут все сто солидов, нобили не обеднеют. Ну и с кем я после этого воевать буду? Да все как один разбегутся. Даже мораване, что на мече поклялись. Их попы от любой клятвы освободят. Какая может быть клятва, если я после отлучения и не человек вовсе. За что анафема, скажете? Да за колдовство злое! За зелье непонятное, которое добрых христиан сотнями убивает. За черепа сатанинские… Да раз плюнуть это сделать, особенно если те епископы — младшие сыновья Великих семей.

Ладно, пойдем в столицу. Там для нас уже зимние квартиры готовят. Надеюсь, Яромир при встрече мне больше расскажет, чем эта лиса. Теперь-то понятно, почему именно ее прислали. Черта с два мне кто-то еще политику партии так доходчиво объяснил бы. А еще это знак, что нобили опять в силе. Они не боятся меня, посылая вместо четырех тысяч закованных в железо всадников эту бедную вдову. Это она-то бедная? Ну-ну…

* * *

Вход в столицу был точно таким же, как и в прошлый раз, только ехал я без шлема, сияя гладко выбритой головой, с которой свисал длинный клок волос. Я не опасался больше выстрелов с крыши. Не будет их пока. Все изложенное Асфеей выглядело до того логично и понятно, что мое убийство покажется пьяной дракой на защите докторской диссертации, то есть чем-то нелепым и пришедшемся совершенно не к месту. Вопли и цветная рябь, в которую слились лица горожан, почти не задевали моего сознания. Я был сосредоточен, лишь механически махал рукой встречающим меня людям. Нельзя быть сегодня хмурым, они-то в чем виноваты?

Я прошел до самых ворот цитадели, а войско повернуло назад. Солдаты сегодня будут пить и предаваться половым излишествам. Они ради этого дня кровь проливали. Им никто сегодня не скажет и слова. Герои ведь. Когда в последний раз самого кагана в бою убивали? Да еще при Самославе Равноапостольном, а больше из государей и не сподобился никто. Так думал тут каждый, втайне опасаясь разбушевавшейся солдатни. Сегодня горожане дома побудут, от греха. Герои ведь весьма буйными во хмелю бывают.

— Ваша светлость! — ко мне подскакал Деян. — Для воинов богатые столы за городом накрыли.

— Ясно, — хмыкнул я. — Поняли толстосумы, чем дело пахнет. Пусть гуляют, а ты, Деян, со мной пойдешь. Нужен будешь.

Я въехал в огромный двор императорского дворца, и ко мне тут же подбежал слуга в золоченом кафтане. Он искательно заглядывал в глаза и непрерывно кланялся. Меня ждали на ужин к императору, а пока проводят в собственные покои. Сейчас ведь и полудня нет, надо в порядок себя привести. Ванну принять, чашечку кофе выпить… Кофе! Убил бы кого-нибудь за кофе.

Знакомые покои встретили ледяной пустотой. Мне не хватало чего-то. Ну, конечно! Какая-то смазливая бабенка присела в поклоне, качнув книзу белоснежным чепцом. Это что за новости?

— Ты еще кто такая? — недовольно спросил я.

— Берта я, — испуганно посмотрела она на меня, не понимая причины гнева. — Меня господин эконом прислал, для услуг вашей светлости.

— Позови его сюда, и быстро, — махнул я рукой и бросил кафтан на кресло.

Тут все на месте, точно так, как было, когда я уезжал. И даже намека на пыль нет. Комнату словно языком вылизали. Огромная кровать с балдахином, застеленная свежайшим бельем, книги на полке, беспорядочное нагромождение разнокалиберной резной мебели, что в это время означает немыслимое богатство. Все вроде бы на месте. Хотя… Какая-то сволочь мои черепа переставила. А они у меня в хронологическом порядке стояли, между прочим.

— Звали, ваша светлость? — эконом склонился так низко, что если бы не мешал обширный живот, коснулся бы макушкой каменных плит пола. В его глазах ярким пламенем полыхало такое искреннее раболепие и преданность, что мне до дрожи захотелось в рожу ему сунуть. Сволочь лицемерная. Я помню нашу первую встречу…

— Где моя служанка? — спросил я его.

— Да вот же она, — непонимающе посмотрел он на меня, показывая на переминающуюся с ноги на ногу Берту.

— Предыдущая где? — спросил я, и эконом глупо заморгал. Даже легкая паника на лице появилась. Просчитался он, получается, не угадал… Я махнул рукой, и служанка с видимым облегчением выскользнула за дверь.

— Так где Огняна? — повторил я.

— Сей момент вернем, ваша светлость, — снова поклонился перепуганный эконом. — Просто на сносях она, я уж и выслать ее с обозом хотел на дальнюю виллу. На кой-она тут нужна, с пузом… У нас нельзя с пузом. У нас тут дворец императорский.

— Проваливай отсюда, — негромко сказал я. — Огняну прислать немедленно!

— Ик! — закивал башкой эконом и выкатился за дверь.

Да что тут происходит? — думал я. — Падеж поголовья императоров и великих князей просто катастрофический. Нобили с князем-епископом договариваются, причем знают, что он их ненавидит люто. Меня в дальний угол задвигают, как будто я прислуга какая-то. Надо разбираться.

— Вызывали, ваше сиятельство?

Огняна стояла бледная, а ее глаза, которые обычно сверкали радостью при виде меня, сегодня залиты слезами и смотрят с затаенной болью. Сережек, подаренных мной, в ушах нет, как нет и золотых заколок. Она снова одета в дурацкий, мышиного цвета балахон. Она беременна, сказали? Если так, то срок небольшой пока. Я бы и не заметил, откровенно говоря.

— Ты где это пропадаешь? — недовольно посмотрел я на нее. — Почему меня какая-то незнакомая баба встречает? У моего сиятельства ужин сегодня с государем, а голова небрита. Я что, должен туда как последний варнак идти?

— Так вы меня что, в деревню не отсылаете? — непонимающе посмотрела Огняна. — Я же на сносях, ваша светлость… Вы не знаете разве?

— Слушай, давай без глупостей, — поморщился я. — Не до тебя сейчас. Спину потрешь? Я с дороги, устал как собака, и кофе хочу. Сваришь?

Ну вот… Кофе как не было, так и нет, а она стоит и ревет белугой, размазывая слезы по лицу. А что я такого сказал? Неужели простому наследнику престола нельзя даже кофе попросить? Хотя нет, поправочка, не наследник я больше. А кто же я теперь? Я очень надеюсь узнать ответ на этот вопрос в самое ближайшее время. Сразу после ужина.

Глава 26

Кстати… Император у нас теперь есть, а цезаря нет. И было прямо сказано, что трона мне не видать как своих ушей. Это станет первым же вопросом, который я задам его Блаженству, когда мы останемся наедине. Но это случится завтра, князь-епископ Яромир в отъезде. Он решил посетить папу Либерия, которого, для его же безопасности, поселили на ближней императорской вилле, которая была чем-то средним между загородным дворцом, охотничьим домиком и крепостью. Так что я пока поваляюсь в кровати, хочу отдохнуть…

— Огняна! — крикнул я, когда солнце начало клониться к закату. — Принеси-ка вина! В моих вещах запечатанный кувшин есть.

— Ой! — всплеснула та руками. — Посуды нет пока, ваша светлость! Я сейчас на кухню сбегаю.

— Не ходи, — махнул я рукой. — Вон кубки стоят. Давай крайний. Это сын болгарского кагана Омуртаг. Мы с ним на конях бились. Крепкий малый был.

Огняна перекрестилась, аккуратно, почти не дыша, взяла в руки оправленный в золото череп и поставила на стол. Следом она распечатала кувшин, налила и робко посмотрела на меня, совершенно по-детски приоткрыв рот.

— А можно мне? — с придыханием спросила она. — Из кубка пригубить…

— Давай, — кивнул я.

Огняна прикоснулась губами к вину и безмерно гордая своей храбростью, подала кубок мне.

— Ваша светлость! — в комнату с поклоном вошел слуга. — Вас на ужин ждут. Его царственность лично прибудет, после них явиться никак нельзя.

— Черт! — вскочил я с постели, так и не попробовав вина. — Огняна! Одеваться!

Я успел. Огромная зала, по периметру которой выстроилось с полсотни дорогостоящих бездельников, был освещен тысячей свечей. Длинный стол, за которым сидело всего три человека, как ничто другое свидетельствовал о бренности бытия. Вот и все, что осталось от многочисленной когда-то семьи императора Брячислава. Один законный внук, один бастард и августа Агриппина, мать императора, дочь короля Бургундии. Да! Яромира нет. И двоюродных братцев, сыновей Святополка нет. А где они, кстати? Но тут их уже не вспоминают, словно и не было их никогда.

Стольники несли блюдо за блюдом, уставив огромный стол таким количеством еды, что весь мой взвод накормить можно было. Молочные поросята, фаршированные куры, стерлядь, супы, копчености, фрукты и целая батарея сладостей, живо напомнившая мне шведский стол в турецкой «пятерке». Наш император был тем еще сладкоежкой. И он, поддавшись модным тенденциям, ел одной вилкой, чем привел мать в состояние обморока. Экий он у нас, оказывается, бунтарь! Удивительно даже!

Тихий семейный ужин прошел лучше, чем я мог надеяться. Мальчишка-император, с которым мы были ровесниками, забросал меня вопросами и сидел с таким мечтательным выражением лица, что я пообещал ему дать пострелять из мушкета, отхлебнуть из кубка-черепа и устроить победоносный поход куда-нибудь к лютичам. После этого он получит свой собственный триумф и сможет переделать трон деда, поставив вместо подлокотников две пушки. Восторг был полный, и мы расстались если не друзьями, то уж не врагами точно. Да и тонкий ледок страха, который окутывал его мать, тоже начал понемногу трескаться. Я дал ей понять, что принял правила игры, и на ее бледное лицо вернулись краски жизни. Нестарая еще женщина жила в страхе многие годы, и даже блеск изумрудов в ушах и на шее не мог затмить преждевременных морщин, прорезавших ее красивое когда-то лицо. Укатала бабу дворцовая жизнь.

Агриппина, которая поначалу смотрела на меня с опасением, как на потенциального врага, успокоилась и даже начала улыбаться. Августа ведь не дура, и тоже посчитала гробы, которые за последние годы вынесли из этого дворца. Она не на шутку боялась за жизнь сына. Ужин закончился, и мы расстались на хорошей ноте. Как будто боксеры, которые провели первый спарринг, прощупывая соперника, но не нанося ударов в полную силу. Она еще долго будет присматриваться ко мне.

Я возвратился к себе через час, и первое, что бросилось мне в глаза, стала Огняна, которая сидела в кресле, бледная, как полотно.

— Тошно мне, ваша светлость, — сказала она. — Не пойму, что со мной. Сейчас же не утро. Да и вроде перестало меня тошнить уже. Повитуха сказала, вышел срок.

— Что с тобой? — подскочил я к ней.

— Горит! — она прикоснулась к животу. — Нутро горит… И во рту привкус непонятный, на железо похоже.

— Стража! — заорал я, а когда в покои ворвался хорутанин, приказал. — Воды! Быстро! Много! Послать за лекарем! Деяна Вартовского сюда!

Уже через минуту смертельно бледная Огняна пила воду, а потом ее рвало прямо на пол. А потом она снова пила, и ее снова тошнило. А потом, когда из желудка перестало выходить что-либо, кроме чистой воды, я влил в нее еще один кубок, куда бросил и размешал горсть толченого в порошок угля. Я давно уже его с собой вожу, с такой-то жизнью… Пропади она пропадом!

— Какой у тебя срок, девочка? — спросил врач, который ворвался в комнату словно вихрь.

— Четвертый месяц пошел, господин лекарь, — простучала зубами Огняна, которая через силу пила воду. — Но меня уже две седмицы как не тошнит уже. И тошнило раньше не так совсем.

— Что она пила или ела? — спросил лекарь, с немалым опасением поглядывая на стоявший на столе череп. — Откуда вино?

Седоватый мужик лет пятидесяти, в рубахе тонкого полотна и в распахнутом кафтане, мне понравился. У него были глаза ученого. Цепкие и внимательные, какие и положено иметь человеку с аналитическим складом ума.Надеюсь, медицина тут хоть как-то развивалась без меня.

— Вино из моих вещей, — ответил я. — Я его с собой привез, кувшин был запечатан.

— Отсюда пила? — показал лекарь на череп.

— Кубок! — заревел я. — Кубок могли отравить? Она пригубила из него.

Огняне становилось все хуже. Я отнес ее на кровать, и она уже почти не реагировала на слова, лишь пила через силу.

— На мышьяк похоже, — вздохнул лекарь, когда понюхал вино. — Запаха совершенно никакого нет. Мышьяк долго свои свойства сохраняет. Если твердую соль в горячей воде растворить и этот кубок изнутри обработать, то он долго ядовитым будет. Если девушка из него пила час назад, то все сходится. Отравление мышьяком не сразу проявляется, время должно пройти. Получается, убивали вас, сиятельный, а пострадала она. Удивительно, что вы догадались ей сразу желудок промыть. А уж уголь! Откуда вы знаете такое? Вы же воин, а не лекарь.

— Деян! — рявкнул я, игнорируя его вопрос. — Замок перекрыт?

— Так точно, — кивнул он. — И полный взвод орденских братьев на подходе.

— Давай-ка с канцелярии нашего покойного цезаря начнем, — хищно сказал я. — Они в левом крыле жить должны. Сюда всех тащи и по одному заводи. Хотя нет… Давай-ка в зал. Не будем доктору мешать.

Огняна лежала бледная, с закрытыми глазами, и дышала слабо и прерывисто. Девочка спасла меня ценой своей жизни, а я стою, как последний дурак, и не знаю, что делать дальше…

— Вы уже сделали все, что могли, ваша светлость, — сказал доктор, который угадал мои мысли. — Теперь будем поить ее чистой водой и уповать на господа нашего. Она единожды губами кубка коснулась, значит, дозу яда небольшую получила. Она молода и здорова, и лечение начато вовремя. Если всевышний даст ей сил бороться, то ваша служанка может и выжить.

— Дать ей сил? Хм… — я задумался, подошел к девчонке и прошептал ей прямо в ухо. — Слышишь меня, Огняна? — ее ресницы едва заметно затрепетали. Слышит. — Замуж тебя не возьму. Сама понимаешь, нельзя. Но ребенка твоего признаю по всем правилам. Станешь настоящей госпожой и не будешь нуждаться ни в чем. Я тебе самое красивое платье подарю. Как у Асфеи Антиповны. Три платья! И все будут лучше, чем у этой задаваки! Только выживи! Прошу!

Она простонала и приоткрыла сухие губы.

— Пить! — прошелестела она.

— Что вы ей сказали, ваша светлость? — безмерно удивился такому прогрессу в лечении доктор. — Только что ведь без сознания была.

— Если к ней и после этого силы не придут, — развел я руками, — то я даже не знаю, чем еще можно помочь. Я отлучусь ненадолго, а ты глаз пока с нее не своди!

Хартуларий, ответственный за указы, мистик, личный секретарь императора, каниклий, хранитель его чернильницы, наполненной драгоценной пурпурной субстанцией, которой писали указы, и еще четыре десятка дьяков, подьячих и нотариев смотрели на меня со смесью страха, ненависти и изумления. Никто не смел так обращаться с ними. Никто и никогда.

— Веруете ли вы в бога, почтенные? — спросил я, и по рядам покатилась волна изумления. Видимо, это было последним, что они ожидали услышать от такого отморозка, как я. Но верили здесь все. По крайней мере, бородами они мотали усиленно.

— Это хорошо, — удовлетворенно сказал я. — Вы все люди весьма образованные, поэтому Символ веры знаете. Вот ты! — я ткнул стволом пистолета в лицо какого-то дьяка. — Ты Символ веры знаешь?

— Знаю, ваша светлость! — простучал тот зубами. Тут уже все слышали про огнестрельное оружие.

— Тогда я хочу, чтобы каждый из вас подошел и прочитал его мне, — оскалился я. — А кто не сможет этого сделать, тому я прострелю башку и велю изготовить из нее еще один кубок. Все понятно? Поехали! Ты первый!

— По какому праву вы поступаете так с нами? — спросил какой-то бледный чернявый товарищ, совершенно непохожий на уроженца Словении. На итальянца он был похож, как и еще несколько человек здесь.

— Символ веры! Быстро! — произнес я и выстрелил в какой-то бюст, стоявший в нише. Бюст точно был новодельным, там и имя выгравировано. Прости, Сигурд, дружище! Мрамор брызнул во все стороны, обдав чиновный люд облаком осколков. Они истошно заорали, закрыв лица руками. Кажется, проняло.

— Деян! — я, не глядя, протянул пистолет своему ординарцу. — Перезаряди пока. А ты читай Символ веры. Не зли меня, собака, или башку тебе разнесу! Ну! Быстро!

— Верую во единого Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли, видимого всего и невидимого, — начал дьяк, запинаясь, но потом успокоился и отбарабанил все десять пунктов до конца.

— Ну вот, молодец, — я одобрительно похлопал его по плечу. — Видишь, как все просто, даже убивать тебя не пришлось. Следующий!

— И во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия Единородного, от Отца рождённого прежде всех веков, Бога от Бога, Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рождённого, несотворённого, единосущного Отцу, через Которого всё сотворено, — белыми от ужаса губами шептал следующий.

— и в Духа Святого, Господа Животворящего, от Отца и Сына исходящего, Которому вместе с Отцом и Сыном подобает поклонение и слава, Который вещал через пророков…

— Исповедую единое крещение во отпущение грехов. Ожидаю воскресения мёртвых. И жизни будущего века. Аминь!

Такое муторное дело, я вам скажу, выслушивать одно и то же от такого количества людей, но потом, когда все закончилось, я подозвал Деяна, за спиной которого стояли егеря в черных кафтанах, и показал стволом взведенного пистолета.

— Этого взять! Этого! Этого! Этого! И этого!

— Куда их, ваша светлость? — преданным взглядом посмотрел на меня Деян.

— К палачу на беседу, — любезно ответил я. — Остальные пока сидят под арестом в своих комнатах. До особого распоряжения. Займись этим сам, допросные листы к обеду его Блаженству представишь.

— Увести! — кивнул Деян егерям, и упирающих чиновников высочайшего ранга утащили, намяв для порядка бока.

— Но как, ваша светлость? — спросил Деян, когда остальных посадили под караул. — Чего они сказали такого?

— Дух Святой только от Отца исходит, балбес неграмотный! — постучал я пальцем по его лбу. — А у этих пятерых он исходит еще и от Сына. Понял?

— Нет! — честно признался Деян. — Не умудрен, ваша светлость.

— Паписты они, — вздохнул я. — Еретики. Когда человек боится, он говорит, не думая. А они испугались. Потому-то и отбарабанили все ровно так, как помнят. Вместе с филиокве, латинской вставкой в священный текст.

— Вам бы в следствие пойти служить, ваша светлость! — с восторгом посмотрел на меня Деян. — Неужто солдатню в Сотне такому учат? Ой! Простите великодушно… Не подумавши, ляпнул.

* * *

— Империя наша триедина, как ты знаешь, — вздохнул Яромир, когда мы с ним сразу после завтрака сели у него в кабинете. — И государи наши веру христианскую исповедуют по заветам Халкидонского собора, Афанасия Великого и папы Римского Льва. Да только первосвященником является епископ Рима, а не Константинополя или Александрии. Император Фока, пьяница проклятый, разрушил пентархию патриархов, выделив одного из них. И теперь, когда у папы Либерия в руках Константинов дар, он почти всемогущ. Короли Запада склонятся перед ним. Папа не смел пустить его в ход, но тут умер мой старший брат… Он умер странной смертью…

— Такой же странной, как Святополк? — уточнил я.

— Там как раз ничего странного нет, — отмахнулся Яромир. — Мы прекрасно знаем, почему умер мой непутевый племянник. А вот тебе этого знать совершенно необязательно, вдруг на Библии клясться придется. Кстати, его сыновья уже приняли постриг, если тебе почему-то интересно. Но мы не об этом сейчас! Дело в том, что на пути пап стоит только Орден святой Ванды-миротворицы. Убери его, и на Севере рухнет разведка и уголовный сыск. Мы станем похожи на однорукого воина, слишком многое завязано на Орден. В Константинополе эту роль выполняют евнухи. Они рабы императоров, мы же — его солдаты. Понимаешь разницу?

— Понимаю, — кивнул я. — Папа захотел разгромить Орден и посадить на трон послушную куклу. Поэтому моего деда отравили в тот момент, когда он уже ехал сюда. Кстати, вы знаете, кто это сделал?

— Нет, — покачал головой Яромир. — Ведь у власти был Святополк. Кто бы посмел вести такое расследование?

— Ну, ничего страшного, — небрежно махнул я рукой. — Виновные уже найдены и висят на дыбе в Черном городе. Скоро принесут протоколы их допросов.

— Вот как? — поднял брови Яромир. — Во дворце живут сотни людей. Или это те же самые, кто отравил твою служанку? Кстати, как ты нашел их так быстро? Мне еще не успели об этом доложить.

— У меня свои методы, — небрежно ответил я. — Поясните-ка мне, ваше Блаженство, чего это вы так некрасиво со мной поступаете?

— Я тебе жизнь спас, Станислав, — устало сказал князь-епископ. — Тебе, наложнице твоей и твоему нерожденному ребенку. Ты перешел ту черту, после которой еще мог остаться в живых, и я решил отступить.

— Вы сдались, ваше Блаженство! — с горечью сказал я.

— Да ни черта ты не понял! — прошипел он. — Ты мальчишка, хоть и… тот, кем являешься. Сейчас не те времена, когда вдоль Дуная бегали дикари и резали друг друга почем зря. Жизнь стала сложна, Станислав. Она запутана до того, что даже я не вижу всех ее оттенков. А ведь я давно во власти! Ты любишь простые решения? Хочешь убить всех плохих людей, чтобы остались одни хорошие? Так не бывает! Те, кого ты поставишь на место убитых нобилей, скоро сами станут нобилями. Разве не ты сам когда-то породил это зло? Убей их всех, и страна рухнет. Не останется тысячников, легатов, дьяков и приказных голов. Кого ты назначишь на их место? Они же поколениями постигали тонкости этой науки. А что ты сделаешь с епископами? Их тоже убьешь? А управляющих нашими мануфактурами? У тебя есть другие на их место? Я хотел убрать самых непокорных и одиозных из нобилей, и ты неплохо справился с этим. Банины, Любимовы, Войков… Великого препозита нашего, Артемия Волкова, правда, не успели прикончить, и еще пару человек, ну да ладно… И так грех бога гневить, на редкость удачно все вышло. Я уж и обвинения кое-какие сплел, чтобы их прихлопнуть, но тут включился епископ Рима и отравил моего брата. Он тоже понимал, к чему все идет, и сыграл на опережение. Мы висели на волоске, Станислав. Тебя ждал костер как колдуна, братьев Ордена — плаха, а меня — заточение в монастырском подвале. Я пошел на уступки, и нобили встали на нашу сторону. Понимаешь? На нашу! Они могли переметнуться к папе, но им просто невыгодно рвать отношения с Константинополем. Восток куда богаче, чем Испания и Галлия.

— Тогда зачем было уступать, если им невыгоден союз с папой? — я все еще не понимал.

— Они боятся тебя! — Яромир уставил на меня морщинистую кисть, покрытую стариковскими пятнами. — Они боятся тебя больше, чем папу Либерия с его ересью. Твое воцарение для них — это изгнание, казни и конфискации. Поэтому я отдал многое, чтобы купить тебе жизнь. Понимаешь ты это, Станислав? Я молю тебя, смирись! Прими наш договор, и тогда страна придет в равновесие.

— Империя прогнила насквозь, — упрямо сжал я зубы. — Я хотел очистить ее.

— Мечислав тоже хотел этого, — невесело усмехнулся Яромир. — Он победил всех своих врагов и умер в расцвете лет, не оставив сыновей. Ты хочешь и себе такой судьбы?

— А какую судьбу вы мне приготовили? — хмуро посмотрел я на него. — Я так понял, что мы скоро женим нашего императора, и цезарем станет его сын.

— Все так, — кивнул Яромир. — Мы уже ведем переговоры с королем Австразии, самым сильным из Меровингов. Империя должна примириться с франками, пока ты будешь воевать со степью. Что я приготовил тебе? Кстати, а зачем тебе власть, Станислав? Что ты будешь с ней делать?

— Я буду служить своей стране, — ответил я без тени сомнений. — Мне самому не так-то много и нужно. Я равнодушен к роскоши.

— Тогда зачем тебе императорская диадема? — откинулся в кресле Яромир. — Разве наш государь сейчас держит в руках нити управления огромной державой?

— Ты хочешь предложить мне… — я даже привстал в кресле.

— Да, — торжественно сказал Яромир. — Я хочу предложить тебе высшую власть. Князь-епископ — это великий логофет и глава Ордена святой Ванды-миротворицы. Какие еще полномочия тебе нужны? Да, этот пост лишен внешнего блеска, но именно туда сходятся все нити управления. Так ты согласен не претендовать на большее? Ты готов примириться с нашей знатью ради спокойствия страны?

— Готов, — хмыкнул я. — Необычно, но… Да, я согласен. Можешь передать этим сволочам, что я их пальцем не трону, если они будут вести себя прилично. Кстати, как они пропустили это?

— Я их немножко обдурил, — сухим, дробным смешком закатился старик, с довольным видом хлопая себя по коленям. — Я так долго торговался за всякую ерунду, что Артемий просто устал. А потом я начал давить на то, чтобы трон достался тебе, и он сопротивлялся изо всех сил. Когда я сдался, он подумал, что победил, хотя на самом деле победил я.

— Ну вы даете, ваше Блаженство, — в изумлении посмотрел я на него. — Силен, ничего не скажешь! Я налью вина? Что-то от таких новостей аж в горле пересохло.

— Выпей вот этого, — Яромир пододвинул ко мне один из двух кувшинов, стоявших на столе, а потом сам наполнил мой кубок. — Это фалернское, из наших итальянских виноградников. Рекомендую.

— А в том что? — показал я на второй.

— Я его уже попробовал, — поморщился князь-епископ. — Кислое, словно уксус. Я прикажу высечь хранителя своих погребов. Совсем обленился, негодяй! Такую дрянь смеет ставить на стол. Пей смело, Станислав. Фалернское у меня просто необыкновенное. Ты знаешь, я так рад, что мы с тобой договорились! Так рад! Ты даже не представляешь насколько.

Глава 27

Год спустя. Салона. Далмация. Римская империя.

Мария, так я назвал дочь в честь той, кто шел со мной рука об руку столько лет. Я не стал тащить своих женщин в Далмацию, это же долгие недели пути, и теперь, если так можно выразиться, наслаждался обществом юного императора и князя-епископа Яромира. Старик ехал в карете, обложенный мягкими подушками, и страдал так, словно был одним из своих подопечных в подвалах Черного города. Он у нас, оказывается, изрядный домосед, и путешествовать дальше, чем на день пути, терпеть не мог. Да и десятки сводок и донесений, поступающих в его кабинет со всех концов мира, сейчас копились в Братиславе, ожидая нашего возвращения. Зачем мы едем в такую даль? Регулярный съезд государей-Бериславичей, что проходил каждые пять лет, будет именно там, в Салоне.

Бронислав оказался неплохим пареньком, и слабаком отнюдь не был. Мать воспитывала его так, как и подобало потомку знатного рода. Он и на коне скакал, и работать клинком умел. Правда, делал он это скорее эффектно, чем эффективно, но я и такого не ожидал от мальчишки, выросшего на загородной вилле. Небезнадежен наш император, в общем. Пару часов в день мы с ним фехтовали и стреляли, и даже князь-епископ пальнул несколько раз из подаренного мной маленького пистолета. По вечерам после ужина мы садились рядом с его Блаженством и слушали, слушали, слушали. До чего же изменился мир! Я, еще недавно обладавший кругозором уличного воробья, перелетавшего с одной коровьей лепешки на другую, только успевал запоминать факты, фамилии и цифры. Слишком многого я не знал, проводя время в походах и муштруя войско, которое готовил к новой войне.

Я разместил и пороховое производство, и кузни, и литье в Карпатах, под защитой Торуньского замка, объяснив это просто: а вдруг заклятые друзья узнают наши тайны, и мы лишимся стратегического преимущества. А там на три дня пути ни одной живой души, кроме лесного зверья. Белые хорваты после двух походов кочевников из тех земель ушли на север, от греха подальше.

— Халифат Абассидов рассыпался на куски полвека назад, — рассказывал князь-епископ, цедя подогретое вино с медом и специями. — На его месте теперь множество властителей, самым сильным из которых является багдадский халиф, а самыми богатыми — наши дальние родственники из династии Надиршахов. Цепь государств, вассальных княжеств и торговых факторий тянется от Островов пряностей через Сингапур, Суматру и Сихалу, которую местные называют Шри-Ланка. Оттуда корабли идут в южные порты Синда, а уже из них проходят через Сокотру и Красное море прямо к Святославлю Египетскому, что стоит в самом устье Великого канала. После него — Александрия, крупнейший склад и оптовый рынок в мире.

— Это что же, весь доход от пряностей Египту достается? — нахмурился я.

— Нет, — покачал головой Яромир. — Египет не может жить без товаров Севера, поэтому было принято решение о равных долях в этой торговле. Южане лет сто назад попробовали наложить на нее лапу, но тут же остались без шелка, железа, дерева и сбыта своего зерна. А на море вышел ромейский и словенский флот, и полностью парализовал их порты. В провинции Африка тут же зашевелились люди, которые начали кричать, что нечего кормить Александрию, они, мол, и так замечательно проживут. В общем, императоры юга намек поняли правильно.

— Почему Феофил Константинопольский не сокрушит султанат Тулунидов? — спросил я. Это всего лишь Сирия, Финикия и Палестина. Дамаск, Антиохия и Иерусалим до сих пор в руках мусульман! Не понимаю! Неужели они так сильны?

— Скорее, это Феофил слаб, — ответил князь-епископ. — Восток всегда раздирают ереси, и императоры балансируют, как ярмарочные плясуны на канате. Едва задавили иконоборчество, как тут же, словно пожар, распространилось павликианство. Я вас уверяю, царственные, что простому крестьянину плевать на тонкие богословские материи, но ему не плевать на размер податей. Павликиане тоже отрицают поклонение иконам, называя их идолами, и не почитают Крест святой, думая, что он простое орудие казни.

— Но ведь смысл совсем не в этом? — догадался Бронислав.

— Конечно же, нет, — покачал головой Яромир. — Они выступают против роскоши церкви, расходов на ее содержание, а особенно на ее прелатов. Они требуют восстановления простоты обрядов и равенства верующих в общине.

— И сколько их там? — прикинул я масштаб трагедии. В моей прошлой жизни усмирение павликиан закончилось чудовищной бойней. Целые провинции опустели.

— Да скоро половина страны павликианами будет, — развел руками Яромир. — Они готовы переметнуться к мусульманам и платить джизью, лишь бы не исповедовать православие.

— Да, дела-а, — протянул я. — Феофила спасет либо снижение расходов, либо повышение доходов. На первое он не пойдет, а второе ему не светит.

— Вот потому-то он и не ввязывается в большую войну, — пояснил Яромир. — Если он объявит новый налог, то получит войну внутри страны.

— А Юг? — жадно спросил я. — Что сейчас происходит там?

— Да там уже очень давно ничего не происходит, — удивленно посмотрел на меня князь-епископ, — и происходить не может. Это же большая деревня с ярмаркой, от Синая до Гибралтара. Вот и все, что тебе нужно знать об этой земле. Зерно, оливковое масло, хлопок и сахар. Больше там и нет ничего интересного. Из полезных ископаемых — только нильская грязь. Александрийские императоры когда-то добирались до нубийского золота, но те времена давно прошли. Александрийский флот намного слабее, чем наш флот и флот Феофила. Мы рубим хороший лес в Альпах и сплавляем его по рекам до самой Аквилеи. Там он сушится несколько лет, и только потом из него строят корабли. Я тебя уверяю, мне не мелочимся, когда продаем их нашим южным родственникам. Они платят полную цену.

— А Британия? — вспомнил вдруг я. — Там что происходит?

— Упустили мы викингов этих, — поморщился Яромир. — Они активно лезут в морскую торговлю. Мы периодически даем им по носу, но они настойчивы и хитры. Британцы перевиты родственными связями с королями Дании и Ирландии. А вот теперь и в Норвегии ярл Харальд Прекрасноволосый объявил себя конунгом. Недовольные бегут оттуда в Исландию, Гренландию и Америку.

— Гренландию и Америку уже заселяют? — я даже рот раскрыл от удивления. Эта информация как-то не доходила до меня. И в «Известиях» об этом ни слова. Там все больше пишут о новых фасонах платьев Асфеи Антиповны.

— Открыли давно, но заселяют только лет сорок как, — кивнул князь-епископ. — Гренландия — это просто перевалочная база перед походом на Винланд. Так скандинавы называют Америку. Не понимаю, зачем они туда плывут. Холодная земля, почти бесплодная, заселенная дикарями. Для нас там нет ничего интересного.

— Я бы так не сказал, — покачал я головой. — Это на самом севере Америки холодно. Южнее — благодатнейшие земли. Там есть все: пастбища, железо, уголь и нефть. Нам нельзя отдать это. Займемся потом, когда решим насущные проблемы.

— Да, — кивнул Яромир. — Папа Либерий — вот наша настоящая проблема. Я попросил, чтобы паракимомен Агафон привез образцы документов времен императора Константина и знающих людей из своей канцелярии. Неужели, это правда, Станислав, и Константинов дар — подделка? Я просто не могу в это поверить. Папы ведь всех епископов Запада под свою руку привели. Нас даже из Британии выбросили.

— Еще какая подделка, — уверенно кивнул я. — И поверьте, ваше Блаженство, мы выжмем из этого поганой истории все до капли.Кстати, паракимомен — это кто еще такой? Переводится как «спящий рядом».

— Это евнух, постельничий императора, который является сейчас высшим должностным лицом государства, — ответил Яромир. — Очень неглупый человек. И очень опасный.

— А щит? — спросил вдруг я. — Щит императора Само на вратах Константинополя еще висит?

— Висит, но не тот, — покачал головой Яромир. — Настоящий в святой Софии хранится как реликвия. А на ворота каждые пять лет новый вешают. Его же паломники целуют, когда в город заходят. Вот лет на пять только и хватает.

— Что, прямо до дыр? — удивился я.

— До дыр, — кивнул князь-епископ. — Настоящий щит хранят как зеницу ока. Он же символизирует священное право государей на трон. Чуть какой полководец пытается себя императором объявить, а воины у него и спрашивают: а ты щит на врата прибил, чтобы на себя пурпур надевать? Или, может, отец твой его прибил? Или дед? Нет? Тогда бунтовщик ты, а не император! На копья тебя! Очень удачно государь Само с этим щитом придумал, на удивление просто.

* * *

Старый дворец Диоклетиана напоминал скорее небольшой город, обведенный неприступной стеной. Государи покинули его еще лет сто назад, когда Мечислав Великий вернул столицу в Братиславу, но императоры Севера по-прежнему выделяли немалые деньги на его содержание. Зачем? Ну, иногда сюда выселяли какого-нибудь особенно буйного великого князя, который заканчивал свою жизнь в окружении красивых рабынь и собутыльников. И именно здесь проходили съезды Золотого Рода, что больше напоминали заседание какого-нибудь совета директоров. Ведь, как ни крути, сегодняшняя Римская империя — это скорее закрытое акционерное общество, чем страна.

Этот съезд был особенным. Его совместили с церковным собором, который должен рассмотреть дело римского епископа Либерия, обвиняемого в ереси, подделке документов, отравлении священной особы и в претензиях на светскую власть. Для восточных патриархов все это стало форменным испытанием, ведь такой удар авторитету церкви был нанесен впервые. Приехали даже первосвященники из Иерусалима и Антиохии, которые почувствовали неиллюзорную возможность вернуться в большую политику. Они, подчиненные мусульманским владыкам, влачили довольно жалкое существование по сравнению со своими братьями из Константинополя и Александрии.

А еще на этот съезд прибыли наши дальние родственники — принцы Амр и Халид, наследники султанатов Синд и Сингапур, и это тоже стало событием. В таком составе род Бериславичей не собирался вместе уже лет тридцать. Дворец был полон слуг трех императоров и двух эмиров, которые устроили такую толкотню, что десятки гектаров старинного дворца больше напоминали рыночную площадь в воскресный день. Всю эту ораву нужно было встретить, накормить и разместить так, чтобы не было урона чести каждого. И, надо признаться, великий препозит, который занимался этим уже не то в третий, не то в четвертый раз, справился безукоризненно. Я даже впервые обрадовался, что не убил его. Толковый он все-таки мужик, хоть и враг мне.

Пиршественный зал императора Диоклетиана, украшенный порфиром, мрамором и старинными статуями, по-прежнему поражал своим великолепием и слепящей роскошью отделки. Тут было так красиво, что даже восточные принцы, которые на словен не были похожи ни капли, оглядывались с благожелательным любопытством. Они начали понимать, как это в свое время суровые римские парни смогли завоевать весь мир. Еще бы, ведь их властитель жил так скромно и непритязательно, словно был помощником командующего конницей, а не султаном султанов. Тут ведь даже нет золотых канделябров в рост человека, которые стоят у них в покоях.

Амр, бородатый мужик лет тридцати, напоминал пакистанца, какими я их запомнил по прошлой жизни. Уж очень специфический у них цвет лица. Халид был помоложе, тонок в кости и более смугл. Малаец или житель Таиланда, но точно не араб или словен. Они оба прекрасно говорили по-гречески, который оставался лингва франка торгового люда. На этом языке объяснялись все купцы от Ирландии до Сингапура, а уж для императоров Феофила и Воислава он и вовсе был родным. Там словенская речь давно уже растворилась в местных диалектах.

Феофил оказался мужчиной лет сорока, с густой смоляной бородой. Императрицами Востока, как правило, становились девушки из знатных армянских фамилий, а потому и василевсы ромеев все больше напоминали выходцев с Кавказа, чем уроженцев дунайских лесов.

А вот император Юга меня удивил. Лет ему было около пятидесяти, и он, единственный из всех, носил уставные усы, а подбородок брил. И он тоже был чернявым и кареглазым. Авгу⸍стами Юга становились дочери ливийских князей, арабских султанов или халифов, если какая-нибудь война проходила особенно кровопролитно. Тогда наследника женили на одной из дочерей мусульманского владыки, скрепляя тем мирный договор. Воислав с любопытством посмотрел на мой айдар и даже подмигнул одобрительно. В отличие от своих константинопольских коллег, не замеченных в избытке отваги, александрийские императоры войско в походы водили лично. По слухам, Воислав и рубакой был из первых, обучаясь этому искусству с малых лет.

Разговор поначалу шел о всякой ерунде. Принцы-мусульмане после получасовой ругани и заламывания рук договорились о совместном владении югом Шри-Ланки, а Феофил и Воислав сцепились из-за портовых пошлин и поставок зерна. Оказывается, то, что наш гарнизон до сих пор удерживает Ольвию — событие серьезнейшее. Оно изрядно разбалансировало зерновой рынок Средиземноморья. Египет тут же задрал цены, и это взбесило Константинополь. Брониславу пришлось пообещать, что зерно из Ольвии пойдет в столицу мира не позднее следующего года, и теперь я ломал голову, как бы это сделать. А потом наследник Синда начал долго и нудно выбивать снижение пошлин для своих купцов в Александрии, угрожая уменьшить объемы поставок перца и корицы. Император Бронислав, как самый молодой из всех, почти все время благоразумно молчал. Князь-епископ дал ему несколько заготовок, но поболтать запросто с этими людьми парнишка не мог. Только надувал щеки, делая важный вид. Он пока учился большой политике, а это была именно она, во всей своей красе.

Мы с Яромиром сидели позади и молчали. Немыслимо младшим членам Золотого рода вмешиваться в беседу небожителей. Впрочем, небожители они лишь отчасти. С моей легкой руки государи Бериславичи не чураются низменных вещей и вникают в торговые дела куда больше, чем в моей самой первой реальности.

Невысокого роста мужичок с одутловатым лицом евнуха засеменил по залу, униженно склонился к уху Феофила и прошептал что-то. Паракимомен Агафон, — догадался я, оценив пестрый шелк далматики и драгоценные перстни на его пальцах. Вот ты какой, самый могущественный человек Константинополя. Вот ты-то мне и нужен.

— У меня для вас добрая весть, царственные, — прервал торговые споры Феофил. — Папа Либерий решением церковного собора признан виновным по всем статьям. Он низвергнут из сана и отлучен от церкви как еретик.

— Надо же… — откинулся на спинку кресла Воислав. — Поистине добрая весть. Мы изрядно намучились с епископами Африки, они всегда тяготели к Риму. Экую грыжу вырезали, царственные! Прямо гора с плеч! За это нужно выпить!

— Право первосвященства должно перейти к патриарху Константинополя! — безапелляционно заявил Феофил.

— Не бывать этому! — в голос ответили Воислав и Бронислав. Даже мальчишка понимал, чем нам это грозит.

— Я за то, чтобы восстановить пентархию патриархов, — сказал после раздумья Воислав. — Пусть все будет так, как было в старые времена.

— Да! — оживился Феофил. — Епископов Рима всегда назначали государи Константинополя. И все пять патриархов христианского мира были равны между собой.

Бронислав! — думал я. — Говори, олух! Нельзя это отдать! Ну же!

Но мальчишка молчал и лишь водил по сторонам растерянным взглядом. И тогда встал я, не обращая внимания на ошалевших от такой наглости родственников.

— Северная империя не позволит менять установленное в древности, царственные. Престол епископа Рима священен, а его первенство неоспоримо. Рим принадлежит императорам Братиславы, а это значит, что и право назначать епископов тоже принадлежит им.

— Почему? — удивленно посмотрел на меня Феофил, который так растерялся, что обратился ко мне лично. Неслыханное нарушение церемониала.

— Потому что это наша корова, и мы ее доим! — упрямо уставился я на него, и почему-то никто не засмеялся. Напротив, только посмотрели оценивающе. Им, прожженным торгашам, была очень близка такая логика.

— Папы никогда больше не вернутся в Рим, — продолжил я, — этот рассадник смуты. Они сохранят титул, но жить будут в окрестностях Братиславы. Там есть подходящий дворец. И выбирать их теперь будут из епископов Севера, а не из патрициев Вечного города.

— Какой, однако, резвый паренек, — усмехнулся Феофил, глаза которого оставались холодными и изучающими. — Мы много слышали о тебе. И о твоем зелье тоже слышали. Наша царственность согласна на переезд святого престола в Братиславу, но первосвященству Рима не бывать. Пора отменить установление нашего предшественника Фоки, которое он даровал по пьяному делу своему приятелю Бонифацию III. Мы согласны восстановить пентархию патриархов.

— Да будет так! — кивнули императоры.

* * *

Войти в личные покои василевса Феофила оказалось не столько сложно, сколько очень дорого. Постельничие испокон веков продавали это право за кошель с золотом. Отдал такой кошель ия, и надо сказать, отдал его не напрасно. Беседа с императором Востока получилась весьма продуктивной, и мы пришли к взаимовыгодному соглашению.

— Когда ты это хочешь сделать, Станислав? — спросил он, когда взвесил мои условия. Я целый месяц оттачивал каждое слово из того, что сказал сейчас ему.

— Как только сокрушу каганат болгар или немного раньше, если умрет его Блаженство Яромир, — ответил я.

— Боишься старика, — недобро усмехнулся Феофил, а когда я кивнул, добавил. — Ну и правильно делаешь. Он та еще сволочь. Все охает да ахает, а здоровья на пятерых хватит. Еще нас с тобой переживет.

— Так вы поддержите меня, ваша царственность? — спросил я его.

— Если выполнишь обещанное, то да, — кивнул он. — Меня устраивает предложенная тобой цена. Воислава я беру на себя, но и ему нужно дать что-то существенное.

— Золотые копи Нубии и Мали подойдут? — спросил я.

— Вполне, — серьезно кивнул Феофил. — Воислав изрядно поиздержался в последней войне с арабами. Он точно не устоит. А с Братиславским скопищем змей договаривайся сам, парень. Тут я тебе не помощник.

— Не беспокойтесь, ваша царственность, — склонился я. — Договорюсь. Я сделаю им предложение, от которого они не смогут отказаться.

Глава 28

Еще три года спустя. Год 900 от Рождества Христова. Итиль. Дельта Волги.

Я пошел за Карпаты через полгода после съезда государей в Салоне. Терция в пять тысяч человек и тысяч шесть конницы, тяжелой и легкой. Два полных легиона плюс артиллерия и обоз. Гвардейские легионы пусть катятся к черту. Это только мой поход, и больше ничей. Не нужны мне проблемы с офицерским корпусом, для которых генералы и полковники из лимитанов и степняков — просто грязь под ногтями. Мы разберемся и без них.

В первую кампанию мы пробили коридор до Ольвии, в которой озверевший от скуки гарнизон выучил наизусть весь репертуар столичных театров. Полноправный князь Мазовшанский даже всплакнул украдкой, когда впервые за несколько лет вышел за ворота крепости. Сидеть в осаде столько времени — это же просто пытка, хуже, чем перевал в Карпатах охранять. Там хоть охота есть и выпить можно, а тут всех развлечений — контрподкопы делать и в них с гулямами резаться. Правда, после гибели кагана Крума осада пошла на спад. Ханы растащили степь на уделы, и гвардия пребывала в растерянности, на всякий случай присягнув его старшему сыну. Но тот собрать всех в кулак так и не смог. Мадьяры заявили о своей независимости, и в степи закипела упоительная резня всех против всех, которую подпитывали золотишком из Братиславы. В первый же год граница прошла по Бугу, а к концу второго — уже по Дону. И только к концу третьей кампании мы подошли к Волге, в Дельте которой стоял Итиль, крупнейший торговый узел, связывающий Европу с Персией и Средней Азией. И сдаваться его жители не собирались. Слишком уж много богатств они скопили за прошедшие столетия. Они рассчитывали отсидеться за стенами, которые построили лучшие инженеры ромеев. Итиль еще никто и никому не покорялся, он был неприступен. До сегодняшнего дня.

* * *

Богатейший торговый город обведен укреплениями окружностью в две мили. Десятки квадратных башен смотрели на нас острыми жалами стрел. Город набит тюрками, огузами и кыпчаками, которых наняли местные купцы. Большая часть болгар откочевала на юг, а мадьяры вернулись в предгорья Урала, где вступили в смертельную схватку за пастбища с башкирами и печенегами. Здесь, на правом берегу Волги, им ловить больше нечего. Удары моих авар по зимующим кочевьям чередовались с весенними рейдами отрядов пехоты, которые умели разворачивать вагенбург за четверть часа. Десяток пушек, заряженных картечью, и залпы арбалетов сметали любую атаку легкой конницы. Степнякам просто нечего было противопоставить этому методичному несокрушимому катку. А в генеральном сражении у Танаиса, где кочевой народ попытался в последний раз собраться в кулак, была поставлена окончательная точка. Гигантский вагенбург несколько часов стоял недвижимо, как скала. А когда конница болгар обессилела в своих атаках, телеги растащили в стороны, и оттуда ударила моя кавалерия, которая это сражение и закончила. Там-то и отличились первые гусары, вооруженные двумя пистолетами и саблей. Народ болгар просто перестал существовать. Он рассыпался на роды и побежал из своих кочевий на юг, чтобы осесть где-то в благодатных степях предгорий Кавказа. Правда, там слишком мало места для всех, а потому вновь началась война всех против всех. Степь регулирует себя сама. В ней живет ровно столько людей и скота, сколько она может прокормить, и ни одним бараном больше.

И вот теперь мы дошли до восточного рубежа каганата, до его сердца и кармана, расположенного в том месте, где Волга впадает в Каспий. До города Итиль.

— Серьезно, ваша светлость! — прикинул Варнацкий, командующий терцией, который стал за это время генералом. — Он еще и на острове стоит. Подкоп не провести, место топкое. Стены двадцать пять локтей высотой, лестницы не поставить. И с лесом здесь просто беда, — поморщился генерал, окинув взглядом сухую ковыльную степь, что расстилалась раскаленным ковром до самого горизонта. — Где дерево брать будем, ваша светлость?

— Не нужен подкоп, — отмахнулся я, разглядывая желтоватые стены, сложенные из обожженного кирпича. — И лестницы не потребуются. Петарду подведем и выбьем ворота. Лучше думай, как будешь в городе бои вести. Мне большие потери не нужны. А что касается леса, то потом с севера плоты пригоним. Чего-чего, а леса там примерно столько же, как здесь ковыля. Там, собственно, кроме леса и нет ничего.

* * *

Итиль был неприступен, а потому выдвижение в сторону его ворот тарана не вызвало у защитников крепости ничего, кроме смеха. Разбить толстое дерево ворот можно, но прямо за ними кованая решетка, а за решеткой — захаб, длинный коридор, который упирается еще в одни ворота, позади которых стоит вторая решетка, ничуть не слабее первой. Купцы на своей безопасности не экономили.

Таран, который представлял собой домик на колесах, с двухскатной кровлей, закрытой мокрыми шкурами, катился медленно, а позади него, вне досягаемости стрел, собиралась в ряды пехота, устанавливая перед собой павезы, ростовые щиты. Их пришлось тащить с собой в обозе, тут и впрямь с лесом беда. А вот этот маневр смеха на стене уже не вызвал. Он вызвал лишь неописуемое удивление. С какойтакой радости наше войско для битвы строится? С кем это оно биться собралось? С защитниками крепости? Так они не для того за стеной сидят, чтобы из-за нее выходить. Дураков нет. Стены ведь для того и придуманы, чтобы за ними прятаться. Эти вопросы я читал на лицах воинов, которые высовывались из-за зубцов, чтобы осмотреться как следует. Их картина мира дала трещину.

Петарда, так называется подрывное устройство в виде колокола, набитого порохом, которое широкой частью прикладывается к воротам. Его узкая часть крепится подпорками, что не дают взрыву уйти в сторону. Этакий кумулятивный снаряд образца шестнадцатого века. Только вот сейчас не шестнадцатый век, а самый конец девятого, и ни о каких петардах тут никто знать не знает. И даже о пушках слышали только мельком, не понимая толком, что же это такое. Именно это незнание давало мне надежду на то, что город я возьму в относительной целостности, и не проторчу здесь до холодов. Держать осаду зимой, в голой степи, продуваемой ледяными буранами, — удовольствие так себе. Я отсюда едва ли треть войска уведу, перемерзнем к чертям.

Командовал подрывом ворот сержант Вернидуб, самый сильный и самый тупой из всех артиллеристов. Силушка нужна, чтобы тащить таран, а легкое слабоумие вкупе с жадностью совершенно необходимы, если раньше вы петарду не взрывали, но вот именно сегодня почему-то решили этим заняться. Парни, которые толкали таран к стене, ее не взрывали точно, но десять рублей на лицо устранили эту легкую несообразность. За десять рублей солдат еще и не на такое способен.

— Сиятельный патрикий! — приветствовал я паракимомена Агафона, который был прислан сюда как свидетель исполнения наших договоренностей с императором Феофилом. Он вышел из своего шатра и остановился рядом со мной.

— Сиятельный Станислав, — склонился Агафон. Он на всякий случай уточнил. — Это то самое оружие, что вы пообещали моему государю для сокрушения Антиохии, Кесарии, Дамаска и Иерусалима?

— Одно из, — ответил я. — Можно, конечно, взорвать кусок стены, но мне этот город нужен целым. Я заберу его себе.

— Конечно, сиятельный, конечно, — с легким сомнением в голосе ответил Агафон, глядя, как экипаж тарана бежит от стен, сверкая пятками. Защитники так хохотали, что даже в спины им выстрелить забыли. Зрелище и впрямь получилось презабавное.

— Бба-а-амм!

Таран разлетелся в щепки, а когда осела пыль и развеялась пороховая гарь, мы увидели, что на месте ворот зияет дыра, а решетку вырвало и отбросило в сторону вместе с участком кладки. Защитники крепости истошно орали и метались по стене, а навстречу им выдвинулись арбалетчики, укрытые ростовыми щитами. Защелкали выстрелы, и вниз посыпались тела, утыканные короткими толстыми болтами.

— Впечатляет, — нехотя кивнул паракимомен. — Я что потом? Там ведь еще одна башня с воротами.

— А вот ее придется взорвать, — с сожалением сказал я. — Хочу сберечь солдат. Я пошлю еще один таран, в котором несколько заложено бочонков пороха.

— А этот ваш порох, — осторожно спросил паракимомен. — Из чего он делается?

— Это каменные слезы горных демонов, истолченные в порошок, — с самым серьезным видом ответил я. — Их в полнолуние собирают обнаженные девственницы на ледяных отрогах Гиндукуша. Вы же понимаете, патрикий, что голым женщинам в горах очень холодно, и поэтому каменных слез они собирают ничтожно мало. Теперь-то поняли, почему прошу за него такую цену?

— Ясно, ваша светлость, — скривился паракимомен и сложил на животе унизанные драгоценными перстнями пальцы. — Не хотите, значит, говорить. Ну что же, я вас прекрасно понимаю…

— Не придется ничего взрывать. Здешние торгаши хотят договариваться, — с облегчением произнес я, увидев, что из разбитых ворот выходит делегация купцов и священников, несущих в руках зеленые ветки. Они осторожно перелезали через обломки и битый кирпич, а их губы шевелились то ли в молитвах, то ли в ругательствах.

— Вы не будете грабить город? — с любопытством спросил паракимомен.

— Не буду, — покачал я головой. — Это все равно что ограбить себя самого. Надо все закончить до вечера. Утром мы с вами, сиятельный паракимомен, отбываем в Танаис. А туда, как никак, месяц пути.

— Его царственность исполнит свое обещание, когда вы отдадите ему весь Восток, — торжественно заявил евнух.

— Тогда я даже не двинусь отсюда, — широко зевнул я. — Наш царственный родственник Феофил считает меня тем, кем я на самом деле не являюсь. С моей стороны будет сделана предоплата в виде Антиохии, потом должно последовать исполнение обещания вашего императора, и только потом вы получите Дамаск, Газу, Кесарию, Триполи, Бейрут, Алеппо, Хомс и многие другие города. Я оставлю вам своих людей, вернусь в Ольвию и буду подвозить припасы.

— Ну что же, царственный, — склонился паракимомен. — Ваша осторожность весьма прискорбна, но она разумна. Мы договорились.

В этот момент в мой шатер ввели делегацию горожан, с которыми были проведены самые короткие переговоры с истории.

— Я хочу половину! — заявил я им с порога.

— Десятую часть! — заявили мне купцы, одетые ради такого случая с вызывающей скромностью. Некоторые даже щеголяли заплатками на сермяжных кафтанах.

— Треть!

— Четверть!

— Договорились! Накрывайте столы. Ваши дома и ваших баб никто пальцем не тронет. Клянусь Иисусом Христом и святым Георгием.

* * *

Полгода спустя. Ольвия. Римская империя.

— Ваша царственность! — просунул в дверь голову охранник-гулям. Этот корпус перешел ко мне после гибели последнего из сыновей кагана Крума. — Его блаженство Яромир второй прибыть изволил. Впускать?

— Впускай! — вздохнул я, подчиняясь неизбежному, и крикнул. — Огняна, забери Машку.

Дочь, которая сидела у меня на коленях и играла в игру «ехали, ехали в лес за орехами» уходить категорически не желала и начала реветь. Она меня видела так редко, что считала просто забавным дядей, который приносит много подарков. Вот эту картину и застал князь-епископ Яромир, который ради нашей встречи проделал немыслимо долгий путь: я в простой рубахе с расстегнутым воротом, орущая девочка двух с половиной лет от роду и бывшая дворцовая служанка, которая эту самую девочку тщетно пытается от меня оторвать. Яромир брезгливо оглядел небогатую комнату в простом двухэтажном доме, по достоинству оценил изрезанную ножами столешницу и глиняный светильник, а потом произнес.

— Ну и что ты выиграл от своего предательства, Станислав?

— Ваша царственность, — поправил я его. — Меня теперь следует называть именно так. Я облечен в пурпур императором Феофилом и очень скоро получу признание двух других императоров.

— Север не признает тебя никогда, — Яромир почти выплюнул эти слова. — Никогда! Ни при каких обстоятельствах! Ты узурпатор! Бунтовщик!

— Ты надеешься жить вечно? — серьезно посмотрел я на него. — Или ты забыл, кто я такой, далекий внучек? Я возродил эту империю, и не тебе решать, что мне делать, а что нет. Поверь, после твоей смерти я очень легко договорюсь и с Брониславом, и с его матерью. Агриппина жутко боится, что я вернусь в столицу и подвину ее сына. А Брониславу я организую поход на север. Он завоюет княжества лютичей и бодричей и продлит границы империи до самой Балтики. Да он новым Александром Святославичем станет. Тот завоевал Лангобардию, а наш мальчик возьмет Поморье. Он же в веках останется. Ты думаешь, за такой подарок он не признает моим то, что и так мое?

— Ты живешь как нищий, — брюзгливо проговорил Яромир, когда Огняна все же увела дочь. — Тебя прельщает бедность?

— С чего это ты взял, что я беден? — посмотрел я на него с интересом. — Ты даже не представляешь, насколько я богат. У меня одних векселей на пару миллионов золотом. Это не считая добычи. Там еще примерно столько же наберется.

— Откуда? — Яромир даже привстал, неприлично открыв рот.

— Нобили, — усмехнулся я. — Я сделал им предложение, от которого невозможно отказаться. Я только намекнул, что навсегда избавлю их от созерцания своей физиономии, как Асфея Антиповна прошла с шапкой по кругу и собрала мне эти деньги. Я даже не представить себе не мог, что они готовы отвалить такую сумму, лишь бы их оставили в покое. Меня даже гордость берет.

— Да что же ты наделал! — с горечью произнес Яромир. — Столько лет я боролся с нобилями, а ты договорился с ними у меня за спиной!

— А разве ты не договорился с ними у меня спиной? — парировал я. — Ты думал, я твоя кукла, Яромир? Тогда ты получил то, что заслужил. Зачем ты приехал сюда? Что ты хочешь услышать?

— Я уже слишком стар, — с горечью произнес Яромир. — Для меня подвигом будет доехать назад. Господь призовет меня, и что я ему скажу? Что прожил жизнь зря? Что какое-то порождение преисподней разрушило все мои планы? Да ни за что! Получи, Сатана! Умри от того зла, что принес к нам!

— Клац!

Он выхватил пистолет откуда-то из широкого рукава сутаны и жал на курок с самым дурацким выражением лица. Да это же мой собственный пистолет. Я ведь сам подарил его Яромиру когда-то.

— Порох отсырел, — сочувственно посмотрел я на него. — Думал, можно один раз зарядить, и все? Это тебе не пирожками с ядом людей кормить. Это оружие, оно бережного обращения требует. Что, увидел крушение всех своих планов и загрустил, Яромир? А потом решил сам меня убить и мучеником на тот свет уйти?

— Казнишь меня теперь? Отруби голову, не позорь мои седины, — князь-епископ совершенно потух, а мне даже жалко его стало. Ведь за свои идеалы старик сражается. Одно это уважения достойно.

— Не-а, — легкомысленно ответил я. — Не стану я тебя казнить. Просто незачем. Ты ведь даже не понимаешь, что происходит, Яромир. Этот мир заканчивается, как бы ты ни пытался продлить его агонию. Ты мечтаешь вернуть все к временам своего предшественника Берислава, когда Золотой род правил безраздельно. Да только не выйдет. Твой мир подошел к логическому концу, и ты наблюдаешь этот конец прямо сейчас. Порох уничтожит вас, закосневших в своей дремучести. А нобилей, которых ты так ненавидишь, он не уничтожит, но сильно ослабит. Это ровно то, чего ты всегда хотел. Но, в отличие от тебя, у меня все получится. У знати больше не будет военной силы, потому что из мушкета можно убить клибанария, который пятнадцать лет учился воевать в тяжелом доспехе. Ты этого так и не понял, зато почувствовал, что не можешь остановить движение вперед. Вот и приехал сюда, чтобы убить меня. Это ошибка. Не поможет тебе моя смерть, Яромир. Я все равно через несколько лет раскрою секрет пороха остальным императорам и королям. Точнее, продам его за очень большие деньги.

— Но зачем? — Яромир так удивился, что даже бояться перестал. — Тогда ведь ты станешь слабее.

— Я не стану слабее, потому что всегда буду на шаг впереди, — ответил я. — Пока вы будете осваивать фитильные мушкеты, я уже сделаю фузею со штыком. Пока вы воюете на море с помощью огненного зелья, я поставлю на корабли пушки. Даже если я не отдам секрет пороха, то его откроют и без меня, ведь он невероятно прост. Очень легко догадаться о его составе, если сопоставить кое-какие факты. И когда огнестрельное оружие появится у всех, запустятся такие процессы, что даже я удивлюсь. Мир будет пересобран заново, и придут в действие такие силы, о существовании которых ты даже не подозреваешь. Не те, кто унаследовали богатые виноградники в Италии, станут властвовать, а те, кто смогут придумать и произвести что-то новое. Исчезнут сегодняшние графы, герцоги, патриции и бояре. Титулы в этой новой жизни будут просто украшениями, не несущими ни малейшего смысла. Нобили станут промышленниками, у них не останется другого выхода. Открой пошире окно возможностей, и богатых семей будет не двадцать, а двести, или даже две тысячи. И черта с два они тогда договорятся. Императоры станут арбитрами между ними, играя на их противоречиях. Те же страны, которые, как ромеи, будут заниматься богословием вместо реальных дел, исчезнут, а на их месте вырастут новые, молодые и хищные. Это и называется прогресс, Яромир.

— Чего ты добиваешься? — спросил меня беспредельно уставший старик. — Зачем ты рушишь то, что когда-то создал сам?

— Потому что нельзя оседлать поток специй и сидеть на нем триста лет, — пояснил я. — Нужно постоянно делать что-то новое. Наша империя была хороша для моего времени, а теперь она давно исчерпала себя. Пора меняться, Яромир. Я рушу лишь то, что и так должно умереть. Только сейчас это произойдет ровно в тот момент, пока у вас еще есть хоть какой-то шанс. Если вы протянете еще триста лет, вас просто снесут тюрки, испанцы, франки и британцы. Империя не устоит и рухнет, как сгнивший изнутри дуб. Вспомни, что было написано: «он придет и спасет нас». Ну так вот он я! Пришел и спасаю.

— Ты хочешь начать все заново? — испытующе посмотрел на меня Яромир.

— Да, я начну все заново, — кивнул я. — Вот прямо здесь и сейчас, на этом куске земли между Карпатами и Волгой. Тут живут поляне, уличи, тиверцы и хорваты. Сюда уже побежали павликиане из Армении и уцелевшие огнепоклонники из Персии. Ко мне везут безземельную голытьбу из Бургундии и отставных солдат из Словении. Пусть собираются в общины и молятся как хотят, я не стану лезть в души людей. Я создам Сенат, как в Риме когда-то, но представителей выберут сами граждане моей страны. Я один точно не умнее, чем две-три сотни людей. Они организуют жизнь на этой земле, а я дам им защиту, добрую пашню и скот. У меня без счета и того и другого. Пройдет десять-пятнадцать лет, и на месте дикой степи вырастут села и города. Нас не сможет завоевать никто, потому что каждый юноша положенный срок отслужит в армии. Порох позволит нам обучать их быстро. И тогда я пойду на север и на восток, на год пути, до самого океана. А если не успею я, туда дойдут мои внуки и правнуки.

— И что же это будет за страна? — прищурился Яромир. — Я даже не слышал ни о чем подобном. Ведь это точно не Римская империя, это что-то совсем другое.

— Да есть одно название, — загадочно ответил я. — Но я пока над ним думаю, вдруг не приживется. Оно для этой реальности совершенно чужое.

Уважаемые друзья! Это конец приключений Само. Спасибо, что были с ним все это время.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Наследник из прошлого

Content

Наследник из прошлого

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Nota bene