Борис Кагарлицкий

Долгое отступление

© Кагарлицкий Б., текст, 2023

© Издательство «Директедиа Паблишинг», оформление, 2023

ПРЕДИСЛОВИЕ

В классической книге прусского генерала Карла Клаузевица «О войне» есть целая глава, посвященная отступлению. Анализируя опыт многочисленных кампаний XVIII и XIX веков, он доказывает, что организация отступления является столь же важной частью стратегии, как и наступательные действия. «Строго размеренное ежедневное сопротивление должно всякий раз длиться лишь до тех пор, пока равновесие в борьбе еще может поддерживаться в состоянии колебания, при этом методе действий мы страхуем себя от поражения, вовремя уступая то пространство, за которое шел бой»[1]. Самое главное, чтобы отступление не превратилось в паническое бегство, войско не пришло бы в расстройство, а мужество обороняющихся не было бы подорвано. Борьба может затянуться. «Но благодаря изменению в соотношении сил растут не только шансы на победу; одновременно с изменившимся положением сторон увеличивается и значение победы»[2].

Давно известно, что законы политической стратегии во многом похожи на законы стратегии военной. Об этом писал еще Николо Макиавелли, про то же напоминал в своих «Тюремных тетрадях» и Антонио Грамши. Борьба может быть, в зависимости от обстоятельств, затяжной или маневренной, историческая ситуация может открывать возможности для революционного переворота или блокировать их. Но главное — «нельзя по собственному желанию выбрать ту или иную форму ведения войны и еще в меньшей степени — добиться немедленного превосходства над противником»[3]. Над всем этим приходится работать — систематически, спокойно, не впадая в панику и не давая захватить себя сиюминутному преходящему энтузиазму.

К сожалению, подобные уроки редко оказываются выученными.

В конце 1980-х годов в Британии была опубликована моя книга «Диалектика перемен» (так и не вышедшая на русском языке)[4]. Оценивая мою работу, известный левый публицист Алекс Калинникос зацепился на рассуждение о том, что в изменившейся обстановке левые должны научиться отступать, не впадая в панику, не теряя самообладания, перегруппировывая свои силы, чтобы подготовиться к новым битвам. Калинникосу сама идея о возможности отступать показалась возмутительной и недопустимой. Но увы, события последующих лет убедительно показали, что левые силы по всему миру не только отступали, сдавая позицию за позицией, но и оказались патологически не готовы к борьбе в условиях отступления: паника, деморализация и предательство (пусть и под лозунгом «модернизации» движения) стали фактически нормой. Нежелание отдавать себе отчет в том, насколько происходящие общественные изменения требуют перемен в практике политической борьбы, в организации и даже в лексике социалистических сил, вело эти движения не просто от неудачи к неудаче, а именно к последовательности катастрофических провалов, выбираться из которых становится все труднее. Пользуясь выражением Грамши, левые «позволили действительности поглотить себя, а не подчинили ее себе»[5].

Несомненно, проблемы левых носили в первую очередь объективный характер. Однако нетрудно догадаться, что, даже сталкиваясь с обстоятельствами, которые очевидно сильнее нас, мы можем достигать разных результатов и приходить к разным итогам. И даже если эти итоги в любом случае оказываются для нас неблагоприятными, масштаб поражения и его последствия могут быть совершенно разными.

Три десятилетия выработали среди левых специфическую культуру и психологию, когда, с одной стороны, почти отсутствует вера в возможность масштабных политических успехов (а когда такие успехи вдруг случаются, левые оказываются совершенно не готовы их использовать), а с другой стороны, место реалистических программ изменения общества и экономики занимают красивые утопии. Сочетание высокоморального утопизма с абсолютно приземленным прагматизмом даже не «малых дел», а мелких сиюминутных выигрышей предопределило фатальную невозможность какой-либо стратегии. Ведь стратегия — это представление о том, как увязать тактические текущие дела со среднесрочными и долгосрочными задачами, как прийти к определенному и вполне реальному, но значимому и масштабному результату. Вера в утопию может поддерживать энтузиазм, но не может дать стратегических ориентиров. Более того, она помогает эмоционально справиться с ситуацией, когда невозможно объяснить политический и конкретно-социальный смысл своих собственных действий — ибо такого смысла, скорее всего, нет вообще.

Левые политики, публицисты и активисты все больше разделялись на несколько групп, в равной степени бесполезных с точки зрения перспектив реальных общественных преобразований. Одна группа заменила классовую политику политкорректными заклинаниями о правах всевозможных меньшинств, что вполне соответствовало логике и требованиям неолиберального капитализма, фрагментирующего общество. Другая, продолжая клясться в верности рабочему классу, заменила политику ролевыми играми, пытаясь убедить себя, будто с 1917 года в мире ничего не изменилось. А поскольку их воображаемый рабочий класс уже не имел ничего общего с реальными трудящимися, живущими в новых (не всегда лучших, но иных) условиях, то каждый очередной раунд этой игры все больше отдалял их от реальности. Наконец, третья группа перестала даже претендовать на участие в политике, замкнувшись в сфере культуры. Она построила себе такую же «башню из слоновой кости», как и эстеты начала XX века, не желавшие иметь ничего общего ни с буржуазной пошлостью, ни с пролетарской грубостью, только на сей раз башня оказалась украшена радикальными лозунгами и даже иногда декорирована красными флагами.

Парадокс состоит в том, что упадок и дезорганизация левого движения во всех его разновидностях (от умеренной социал-демократии до твердокаменного коммунизма) ничуть не помог капитализму, а в некотором смысле даже способствовал углублению кризиса в буржуазном обществе. Справившись с внешними вызовами, избавившись от угрозы социалистической революции, предоставленный самому себе капитал в поразительно короткие сроки довел до предела все свойственные ему противоречия, создав условия для множества накладывающихся друг на друга кризисов: социального, экологического, экономического и т. д.

После Великой рецессии 2008–2010 годов система так и не смогла восстановить «нормальный» процесс воспроизводства, а нестабильность сделалась ее естественным спутником. Причем эта нестабильность не только нарастает, но все более осознается массами. Увы, в тот самый момент, когда общественное недовольство капитализмом по всей планете достигло беспрецедентных масштабов, левое движение оказалось на самой низкой точке, пожалуй, за всю свою историю. Если не в плане организационном, то уж точно в плане идеологическом и моральном.

На протяжении своего долгого отступления левые искали спасения от неприятной реальности либо в попытках адаптации к торжествующему неолиберализму через идеологию политкорректности (принимая логику социально-культурной фрагментации, но стараясь каждый раз занять нишу ее наиболее радикальных сторонников), либо в сектантско-догматическом повторении старых лозунгов, никак не привязанных к реальности. Механизм формирования сектантского сознания отлично описал Зденек Млынарж в автобиографии. Прочитав несколько простеньких брошюр о марксизме, он и его товарищи уже верили, что овладели передовой теорией во всей ее полноте. «Теперь, спустя много лет, я нахожу единственный ответ: идеология, изложенная в этих брошюрках, порождает в человеке, знающем на деле мало или ничего не знающем, самомнение, уверенность, будто он познал все, освоил закономерности развития мира и человечества. <…> Хотя знаний по-прежнему нет, появляется уверенность в способности обо всем судить, определять, что хорошо, а что плохо для человечества. Видеть, что научно, а что антинаучно, не утруждаясь учеными занятиями. Такой человек в одночасье становится всевидящим, сразу возвышается над несознательной массой, блуждающей в потемках неведения и сомнений. Оставаясь незнающим, он становится сознательным»[6].

Показательно, однако, что психологические последствия как развития культа политкорректности, так и укрепления традиционалистского сектантства оказываются поразительно похожими: и в том и в другом случае носители абстрактной «истины» постоянно предъявляют счет реальности, осуждая не только буржуазию, капитал и правящую элиту, но с не меньшей (а обычно куда большей) агрессией, и трудящихся, не желающих соответствовать их абстрактным идеям и нормативным ценностям.

Конечно, даже такое деморализованное, лишенное перспективы и не понимающее смысла собственного существования движение то и дело оказывается поднятым наверх волной общественного недовольства. К сожалению, однако, каждая такая победа завершается очередным поражением. Не зная, что делать с собственной удачей, левые интеллектуалы и политики легко смиряются с утратой своих достижений и возвращаются в уютную нишу сектантско-оппортунистического быта, имеющего мало общего с политикой.

Уютную для левых, но отнюдь не для общества, которое нуждается в переменах. Вопрос о социалистической альтернативе приобретает практический смысл и требует серьезного осмысления. Но не в форме утопических мечтаний, а именно в привязке к политической стратегии.

Впрочем, не все так плохо. История учит нас, что условия и предпосылки общественных преобразований созревают неравномерно. И если в самых разных странах формируется спрос на новую социалистическую теорию, значит, есть и шанс на то, что организации, способные предложить осмысленные решения, смогут добиться очень многого. Важно лишь сделать первые шаги, порвав с печальным идеологическим наследием трех десятилетий отступления и поражений.

И снова поставить вопрос о социалистической перспективе — как вопрос практической политики.

ЧАСТЬ 1

СОЦИАЛИЗМ КАК ПРОБЛЕМА

ГЛАВА 1. В ЛАБИРИНТЕ ИДЕОЛОГИИ

На протяжении трех десятилетий, последовавших за распадом Советского Союза и крахом мирового коммунистического движения, многочисленные публицисты неоднократно заявляли об исчезновении, непопулярности или неактуальности социалистических идей. Реальность, однако, как всегда, оказалась иной, чем предполагали идеологи. За годы, прошедшие со времени публикации знаменитого эссе американского философа Френсиса Фукуямы о конце истории, где доказывалось, что в мире не осталось иных массово-популярных политических идей, кроме либерализма[7], обнаружилось, что удалить социализм полностью из сферы публичного обсуждения невозможно. И причина тому даже не в силе и убедительности аргументов, приводимых левыми авторами (к сожалению, очень часто они оказывались не более серьезными, чем аргументы их противников), а в природе самого капитализма, порождающего многочисленные социальные противоречия и, как следствие, потребность в идеях и стратегиях, отличающихся от того, что предлагают правящие классы.

Выдающийся немецкий социолог Вернер Зомбарт писал в начале XX века: «социализм является необходимой обратной стороной капитализма»[8]. Именно развитие капиталистического общества породило современное социалистическое движение, которое видоизменяется и находит новые формы параллельно с тем, как перестраивается сам буржуазный порядок.

А потому многочисленные и регулярно повторяющиеся попытки похоронить социалистические идеи и ориентированные на них практические движения раз за разом оказываются неудачными. Слух о смерти социализма в очередной раз оказался сильно преувеличенным. Но констатировав, что социализм жив, мы отнюдь не можем утверждать, что он здоров. Скорее, наоборот.

РАЗВИТИЕ СОЦИАЛИЗМА ОТ УТОПИИ К НАУКЕ… И ОБРАТНО?

Политическое отступление левых сил в мировом масштабе началось уже в конце 1970-х годов, хотя в тот момент мало кто отдавал себе отчет в том, насколько серьезным и долгим оно будет. Стремительный подъем неолиберализма, оттеснившего считавшийся совершенно естественным либеральный центризм, казался, скорее, каким-то идеологическим эксцессом, а лозунги Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер воспринимались на первых порах как гротескное преувеличение, которое имеет мало общего с практической политикой. Между тем резкий идеологический разворот вправо охватил не только традиционные элиты, но и значительную часть среднего класса. В это же самое время советский блок, совершенно утративший не только прежний динамизм, но и образ привлекательной альтернативы, явно клонился к упадку. А надежды левых на то, что крах консервативно-бюрократической системы в Советском Союзе поможет высвободить созидательные силы общества и очистить социалистическую идеологию от груза моральной ответственности за преступления, совершенные под ее знаменем в течение XX века, оказались иллюзиями. Даже если подобные ожидания и были оправданы с исторической точки зрения (если взглянуть на происходящее в масштабах нескольких десятилетий), они никак не были основаны на анализе социальной, политической, психологической и культурной ситуации в странах Восточной Европы. Последующие десятилетия лишь усугубили упадок левого движения. Социал-демократические партии, потерпев неудачу в попытках остановить натиск неолиберализма, сами стали его адептами[9]. Коммунистические партии либо в срочном порядке меняли вывеску, либо, сохраняя ее, превращались в социал-консерваторов, ностальгирующих о «старых добрых временах» и говорящих на устаревшем языке, на котором просто невозможно выразить проблемы текущей политики.

Но хуже всего то, что отступление было не только политическим. Оно было также и интеллектуальным. Как тут не вспомнить известные слова Льва Троцкого: «Реакционные эпохи, как наша, не только разлагают и ослабляют рабочий класс, изолируя его авангард, но и снижают общий идеологический уровень движения, отбрасывая политическую мысль назад, к давно уже пройденным этапам. Задача авангарда в этих условиях состоит прежде всего в том, чтобы не дать увлечь себя общим попятным потоком, — надо плыть против течения»[10].

И речь идет уже не только о левых, но и об обществе в целом. Повсюду, независимо от специфики той или иной страны, можно было наблюдать, как резко понизилась планка политических дискуссий. Идеи, казавшиеся давно забытыми, опровергнутыми и доказавшими свою полную несостоятельность, вдруг снова возвращались в оборот, завоевывали приверженцев и обсуждались как новейшее слово общественной мысли. И если неолиберальная доктрина возвращала экономическую науку методологически к концептуальному уровню начала XIX века, то и у левых дело обстояло ненамного лучше.

Если в 1840-е годы Карл Маркс и Фридрих Энгельс ставили вопрос о необходимости покончить с утопическими мечтаниями и сделать социализм научным, а затем противники марксизма обвиняли его в том, что созданная в его рамках теория общественных преобразований также является утопией, то в начале XXI века левые уже не только не пытаются спорить с подобными утверждениями, но, напротив, объявляют о своей приверженности утопиям.

Наглядным примером того, как левые сами же представляют свою программу в виде утопии, является книга голландского экономиста Рутгера Брегмана «Утопия для реалистов». Программа автора является не столько реалистической, сколько в высшей степени умеренной. Утопична она лишь в том смысле, что изложенные в ней беззубо оппортунистические рекомендации не могут стать ключом к социальным изменениям, а потому вряд ли будут воплощены в жизнь, ибо никого не смогут вдохновить. По мнению автора, спасение мира будет достигнуто через раздачу бедным «бесплатных денег», введение безусловного базового дохода и сокращение рабочего времени, причем никаких системных преобразований даже в рамках капитализма для этого не потребуется. Автор книги, пышущей инфантильным благодушием сытого буржуазного отрока, начинает свое повествование, напоминая, что, «хотя именно капитализм открыл врата Страны изобилия, одного капитализма для ее сохранения недостаточно. Прогресс и экономическое процветание стали синонимами, но в XXI в. нам придется найти другие способы повышать качество жизни. И пускай молодежь Запада в большинстве своем выросла во времена аполитичной технократии, нам все равно придется вернуться к политике для того, чтобы отыскать новую утопию»[11].

После потрясений 2020–2022 годов обсуждать такие программы в качестве рецепта будущего прогресса человечества нет особого смысла, но в данном случае показательно, что автор предъявляет этот набор благих пожеланий именно как новую утопию, искренне полагая, будто подобные рекомендации способны вдохновить людей. Стремление соединить возвращение к утопии с буржуазным практицизмом и технократическим оптимизмом, демонстрируемое Брегманом, является наглядным показателем морального и методологического тупика, в котором оказалось левое движение в начале XXI века. Не имея позитивной программы и не желая признавать политическую бессодержательность своей текущей мелочной и лишенной исторической перспективы деятельности, многие критики капитализма утешают себя утопическими фантазиями. Но утопии были нужны социалистам в первой половине XIX века именно оттого, что конкретные задачи реформ и стратегии революционной борьбы еще не были сформулированы, тогда как сегодня они уже утрачены. И чем более социалисты стремятся вновь стать утопистами, тем менее они остаются социалистами.

Из сферы возможного и необходимого социализм вновь перемещается в сферу идеального и желаемого, превращаясь в идеологический миф или моральный принцип, никоим образом не ведущий нас к выработке практической программы и стратегии. Разумеется, далеко не все идеи, которые при данном политическом порядке считаются утопическими, лишены практического смысла. Как писал в начале XX века Карл Мангейм, «совершенно очевидно, что социальные слои, представляющие существующий социальный и духовный порядок, будут считать действительными те структурные связи, носителями которых они являются, тогда как оппозиционные слои данного общества будут ориентироваться на те ростки и тенденции нового социального порядка, который является целью их стремлений и становление которого совершается благодаря им. Утопией представители данной стадии бытия называют все те представления, осуществление которых, с их точки зрения, принципиально невозможно»[12]. Естественно, что противники общественных преобразований всегда будут называть утопическими идеи, «которые не могут быть реализованы в рамках данного социального порядка»[13]. Однако в данном случае важно, что об утопии говорят не противники изменений, а их сторонники.

Уже в начале XX века многие критики Маркса заявляли, что его социализм лишь назывался научным, а на самом деле был таким же утопическим, как и у его предшественников. Однако суть всей этой критики сводилась к указанию на то, что практическим опытом не подтверждаются те или иные прогнозы или выводы автора «Капитала». Причем показательно, что поводы обвинить Маркса в утопизме постоянно менялись, неизменным оставалось лишь само обвинение.

Когда Эдуард Бернштейн в начале XX века провозгласил необходимость ревизионистского подхода к идеям Маркса, он неслучайно использовал бухгалтерский, по сути, тезис, пытаясь отделить полезные теоретические «активы» от ненужных «пассивов», которые только обременяют социал-демократическое движение. При таком подходе не только исчезало понимание взаимосвязи разных частей теории, но и терялось представление о реальности как постоянно меняющейся, эволюционирующей, как сложном процессе, не сводимом к механической совокупности фактов. А между тем явления, на которые мы ссылаемся, не только меняют свою форму и значение, они могут то исчезать, то вновь возникать под влиянием более общих закономерностей исторического развития.

Авторы, рассуждающие об утопизме Маркса, ссылаются исключительно на не подтвердившиеся (на тот или иной момент) прогнозы и на реальные либо предполагаемые проблемы, связанные с их представлением о том, как может быть устроено будущее социалистическое общество. Однако научность марксистского социализма и его принципиальное отличие от утопии состоит вовсе не в том, что научная мысль всегда и неизменно дает безошибочно точные результаты. Обвинять Маркса в утопизме на основании отдельных неточностей, так же абсурдно, как называть утопией прогноз погоды на том основании, что он далеко не во всем оказался точен, или отказывать в научности математике и физике на том основании, что кто-то из исследователей ошибся в расчетах или ввел в них неточные, непроверенные данные.

Вопрос о соотношении социалистической стратегии и утопии не может сводиться к тому, насколько верны были те или иные конкретные положения теорий Маркса. Он лежит в совершенно иной плоскости. Прежде чем оценивать точность прогноза, надо понять, каким образом и на каком основании он был сделан. И точно так же, как, исходя из верных посылок, можно порой прийти к неправильным выводам, так и верные выводы могут по стечению обстоятельств быть сделаны из неверных посылок. Принципиально важным тут является не специфический вывод, а сам метод мышления.

«Утопичным, — писал Мангейм, — является то сознание, которое не находится в соответствии с окружающим его „бытием“. Это несоответствие проявляется всегда в том, что подобное сознание в переживании, мышлении и деятельности ориентируется на факторы, которые реально не содержатся в этом „бытии“»[14]. Но откуда происходит это несоответствие? Оттого, что мы воображаем то, чего нет и не может быть, или оттого, что мы, оценивая ныне существующее, приходим к выводу о том, как оно может и должно быть пересоздано?

Эту ситуацию превосходно сформулировал немецкий философ Эрнст Блох в своем известном труде «Принцип надежды»: «Объективно возможным является все то, наступление чего научно ожидаемо или, по крайней мере, не исключено на основании простого частичного познания его наличных условий. Реально возможным, напротив, является все то, чьи черты еще не полностью собраны в сфере самого объекта, будь то по причине их незрелости либо потому, что новые условия, хотя и опосредованные уже существующими, подготавливают появление новой действительности. Подвижное, меняющееся и изменчивое бытие, предстающее диалектико-материалистическим, обладает этим незавершенным возможным становлением, еще-не-окончательностью как в своем основании, так и по своему горизонту»[15].

Утопию, строго говоря, критиковать бессмысленно, поскольку она предполагает прежде всего веру в то, что абстрактно истинными являются ее исходные принципы. Они являются не выводом (верным или ошибочным), сделанным на основе исследования проблемы, не рецептом ее практического решения, а готовым ответом на само существование проблемы, призыв вообразить общество, где этой проблемы просто не существует.

В рамках утопического мышления социализм понимался, говоря словами Энгельса, как «выражение абсолютной истины, разума и справедливости»[16]. Причем справедливости вневременной и внеисторической. Или, говоря словами Эмиля Дюркгейма, речь идет о попытках «выдвинуть абстрактный принцип идеального законодательства»[17]. А потому для развития стратегии системного преобразования общества нужно основание более прочное, чем наши порой весьма зыбкие представления о справедливости.

Еще в диалогах Платона неоднократно высказывалась мысль, что справедливость — «это то, что пригодно сильнейшему»[18]. В диалоге «Государство» Фрасимах утверждает, что, с одной стороны, выполнять законы справедливо, но, с другой стороны, «устанавливает же законы всякая власть в свою пользу: демократия — демократические законы, тирания — тиранические, так же и в остальных случаях. Установив законы, объявляют их справедливыми для подвластных, а преступающего их карают как нарушителя законов и справедливости. Так вот я и говорю, почтеннейший Сократ: во всех государствах справедливостью считается одно и то же, а именно то, что пригодно существующей власти»[19]. И хотя Сократ не соглашается с этой точкой зрения, видно, что подобная позиция являлась весьма распространенной, тем более что ее же отстаивает софист Калликл в диалоге «Горгий». Разумеется, здесь речь идет именно о справедливости законов, принимаемых в государстве, иными словами — о политических порядках. Но вопрос ставится так именно потому, что обоснованность и естественность существующих социальных порядков вообще не ставится под сомнение. А между тем с точки зрения нашей эпохи социально-экономический строй классической Греции вряд ли можно было считать образцом справедливости.

В книге братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу» герой, попадая в воображаемое прошлое, явно пародирующее диалоги Платона, сталкивается с персонажами античной утопии. Один из них «длинно и монотонно излагал основы политического устройства прекрасной страны, гражданином коей являлся. Устройство было необычайно демократичным, ни о каком принуждении граждан не могло быть и речи (он несколько раз с особым ударением это подчеркнул), все были богаты и свободны от забот, и даже самый последний землепашец имел не менее трех рабов»[20].

Ироническое рассуждение Стругацких в данном случае является абсолютно обоснованным с историко-социологической точки зрения. И дело не только в том, что люди еще «не доросли» до современного понимания равенства, но и в том, что античное общество в силу технологической необходимости просто не могло создать эффективную экономику без рабства, а потому и горизонт представлений о справедливости и свободе был соответствующий.

Выдающийся социолог Зигмунт Бауман обращает внимание на еще один очень важный аспект массовых представлений о справедливости. Они всегда консервативны, основываясь если не на представлениях о некоем золотом веке прошлого, то по крайней мере о некоторой устоявшейся норме. «Обычно для большинства людей „несправедливость“ означает неблагоприятное отступление от „естественного“ (читай: привычного) состояния дел. Это „естественное“ состояние нельзя назвать ни справедливым, ни несправедливым; оно попросту является „обычным“, таким, „как все было всегда“, и обязано быть впредь — и точка. В конечном счете сопротивление отходу от „естественного“ состояния означает защиту привычного порядка вещей»[21]. Разумеется, это отнюдь не значит, будто идея справедливости не мобилизует людей на борьбу за свои права. Но происходит это главным образом тогда, когда социальное равновесие системы нарушается самим правящим классом, будь то попытки усилить эксплуатацию выше привычной (т. е. «справедливой» с точки зрения привычного порядка вещей нормы) или наоборот, когда хозяева показывают предпочтения по отношению к одной группе трудящихся в ущерб другим. В последнем случае гнев может быть направлен как на начальство, не дающее всем равного и «справедливого» вознаграждения, так и на самих же работников, ставших получателями «несправедливых» привилегий и льгот.

Принцип научного социализма, провозглашенный Марксом и Энгельсом в противовес утопическому, состоял в том, чтобы отказаться от попыток строить программу общественных преобразований на основе субъективных представлений о благе и взяться за выработку метода, в основе которого лежит не моральная оценка существующей реальности и даже не ее критика с точки зрения классовых интересов трудящихся, а именно анализ динамики и противоречий буржуазного развития. Социализм необходим и возможен не потому, что мы его хотим, а потому что сам капитализм создает потребность в преобразованиях, осуществление которых суммарно породит качественно новое общество. Карл Каутский, обобщая мысли Маркса, писал, что «цели современного социального движения представляют собой естественный и необходимый результат из предыдущего исторического развития, а не образуются произвольно в головах людей в виде требований какой-то „вечной справедливости“»[22].

Конечно, речь не идет об отказе от социального воображения и конструирования будущего, но на какой основе это конструирование должно происходить и насколько оно должно опираться на наши текущие представления о том «как надо все встроить правильно»? С точки зрения Энгельса, основания для социалистического проекта надо искать не в представлениях о справедливости, не в этике, а в истории и экономике. Социализм есть «необходимый результат борьбы двух исторически образовавшихся классов — пролетариата и буржуазии. Его задача заключается уже не в том, чтобы сконструировать возможно более совершенную систему общества, а в том, чтобы исследовать историко-экономический процесс, необходимым следствием которого явились названные классы с их взаимной борьбой, и чтобы в экономическом положении, созданном этим процессом, найти средства для разрешения конфликта»[23].

Принципиальный разрыв Маркса и Энгельса с утопическим мышлением состоял не в том, что сделанные ими выводы, прогнозы и предложения были всегда, во всем и до мельчайших деталей верны (что как раз невозможно в живом, развивающемся научном исследовании), а в том, что они строили свою концепцию, опираясь на изучение противоречий и динамки реально существующего капитализма. Они базировали свои выводы не на собственных представлениях о справедливом или желаемом, а на анализе объективно необходимого и возможного. Именно поэтому, ошибаясь в деталях или сроках изучаемых ими процессов, они почти всегда верно указывали их направление.

Эрнст Блох, ссылаясь на Маркса, писал, что «с помощью воинствующего оптимизма нельзя осуществить абстрактные идеалы, но зато можно освободить задавленные элементы нового, более человечного общества, то есть конкретный идеал»[24]. Разумеется, в политической практике не всегда существует четкая грань между рациональным знанием и необходимой индивидуальной или коллективной интуицией. Но происходит это лишь в той мере и в том случае, когда мечта совпадает с реальной возможностью, выражая на уровне бессознательного желания объективно назревшую общественную потребность.

Четко обозначившееся на рубеже XX и XXI веков стремление левых вернуться к утопии — прямой результат капитуляции в сфере практической политики. Бунт может вдохновляться утопическими идеями. Напротив, политика начинается только там, где заканчивается утопия. Политика просто обязана быть конкретной и практической, ибо никакой иной политики просто не бывает. Однако это вовсе не значит, будто политики (тем более — левые) должны ограничиваться близким горизонтом мелких и непосредственных задач. Борьба за преобразование общества сама открывает новые перспективы. Только не через попытки осуществления утопических желаний или идеалистических мечтаний, а через конкретную работу по решению конкретных задач, пусть и очень масштабных. Как очень точно сформулировал Дьердь Лукач, «рабочему классу не нужно осуществлять никаких идеалов, он должен лишь высвободить элементы нового общества»[25].

СОЦИАЛИЗМ КАК «ПРЕКРАСНАЯ ИДЕЯ»

В Москве середины XIX века, когда в моду вошли идеи Гегеля, ходил философский анекдот. Англичанину, немцу и русскому поручают за год написать книгу о верблюде. Склонный к эмпиризму англичанин поехал в Египет и стал жить с верблюдами, есть вместе с ними колючки и пастись в пустыне, а вернувшись в Лондон, опубликовал свои записи. Напротив, немец заперся в кабинете и начал извлекать «идею верблюда» из глубин собственного духа. Русский же поступил еще проще: он дождался публикации книги немца и перевел ее — с большим количеством ошибок[26].

Этот анекдот невольно вспоминается всякий раз, когда проблемы социализма, марксизма и их теоретические основания пытаются рассматривать в сфере чистых идей. Причем не столь важно, идет ли речь об опровержении социалистической идеологии или, наоборот, о ее защите. Даже в XIX веке, когда это была все еще, выражаясь словами Йозефа Шумпетера, «бумажная дискуссия», Маркс и его ученики стремились максимально перенести обсуждение в сферу практического анализа, обращаясь к вопросам социологии, политической экономии и к критическому анализу текущей действительности. Несложно заметить, что на протяжении XX века, когда множество попыток создания социалистического общества завершились неудачей, а под революционными лозунгами было совершено множество преступлений, которые пытались оправдать великими целями, у сторонников капитализма появилось изрядное количество аргументов, звучащих более чем убедительно. И если бы социализм был просто бредовой идеей, порожденной фантазией запутавшихся в теоретических дебрях философов, и к тому же еще и чем-то очевидно противоречащим человеческой природе, то после многочисленных поражений, понесенных левыми за прошедшие 50 лет, он неминуемо должен был бы превратиться в веру ничтожной и мало кому интересной секты или вовсе исчезнуть из интеллектуальной и политической повестки. Но это очевидно не так. Что бы ни говорили защитники существующего строя, непреодолимая привлекательность социализма и его вновь и вновь повторяющийся успех в деле мобилизации серьезных массовых движений имеют объективное основание. И основанием этим является сам капитализм, его собственные глубинные противоречия.

Это отлично понимал не только Карл Маркс, на те же тенденции указывал и Макс Вебер, когда писал, что развитый капитализм заключает в себе «хроническую тенденцию к социальной революции»[27]. И речь здесь идет не просто о бедности рабочих, низкой заработной плате или высокой безработице — все эти проблемы так или иначе могут (по крайней мере, в теории) решаться с помощью частичных реформ, — но именно о противоречиях массовых интересов и потребностей, формируемых развитием буржуазной экономики и общества.

Однако, порождая постепенное осознание возникающих проблем и создавая в обществе объективную потребность в их решении, капиталистическая практика отнюдь не дает готовых ответов на вопросы социалистической теории. Если бы это было так, общество в принципе не нуждалось бы в исследователях и мыслителях.

Аксель Хоннет, немецкий философ, представляющий третье поколение Франкфуртской школы, обращает внимание на очевидный парадокс: материальное торжество капитализма не только не сделало его идеи популярными, но, напротив, обострило общественное недовольство существующей системой. Однако недовольство капитализмом не порождает автоматически веры в социалистическое будущее. Хуже того, кризис буржуазной идеологии разворачивается на фоне не менее глубокого и всеобъемлющего кризиса идеологии левых. Для того чтобы изменить положение, Хоннет предлагает переформулировать и заново придумать на новом основании идею социализма.

Такая постановка вопроса более чем обоснованна. Упадок социалистических движений, сыгравших и отыгравших свою историческую роль в XX веке, вызывает естественное желание вдохнуть в них новую жизнь, заново осмыслив их идеологию и теоретическое наследие. Но если подобная попытка предпринимается как бы изнутри идеологического и политического тупика, в котором находятся представители потерпевших поражение сил, то и результаты получаются соответствующие.

В книге «Идея социализма» Аксель Хоннет начинает с размышлений о необходимости преодолеть узкое понимание общественных преобразований просто как перераспределения благ. Эта потребность кажется немецкому профессору крайне узкой и обывательской, порожденной чудовищными диспропорциями буржуазной экономики XIX века. Правда, если взглянуть на современный капитализм с точки зрения рабочих в Бангладеш или даже в управляемом коммунистической партией Китае, подобные требования отнюдь не кажутся утратившими актуальность, но невозможно не согласиться с тем, что «социализм распределения» никак не решает проблем современной эпохи. И дело не только в его обывательской узости, которая так претит философу, а в том, что подобный проект, даже в своем радикальном виде, все еще остается попыткой улучшить положение дел в рамках и на основе все тех же капиталистических принципов производства.

Обывательской идеологии перераспределения Хоннет совершенно справедливо противопоставляет наследие Великой французской революции, вдохновившее Сен-Симона, Фурье и других радикальных мыслителей следующей эпохи — тех самых социалистов-утопистов. Правда, в этой констатации нет ничего нового. Еще Энгельс отмечал, что социализм «по своей теоретической форме… выступает сначала только как дальнейшее и как бы более последовательное развитие принципов, выдвинутых великими французскими просветителями XVIII века»[28].

Утописты начала XIX века призывали расширить сферу социальных прав, выходя за пределы буржуазного порядка. И звучало это требование не только в Западной Европе. Можно вспомнить многочисленных русских демократических мыслителей того же времени, которые все почти сплошь были социалистами, начиная от Александра Герцена и Виссариона Белинского и заканчивая Н. Г. Чернышевским. Так Герцен, объясняя, как пришел к социализму, наглядно показывал связь между демократическими стремлениями и необходимостью социального переворота:

«Политическая революция, пересоздающая формы государственные, не касаясь до форм жизни, достигла своих границ, она не может разрешить противуречия юридического быта и быта экономического, принадлежащих совершенно разным возрастам и воззрениям, — а оставаясь при их противуречии, нечего и думать о разрешении антиномий, и прежде существовавших, но теперь пришедших к сознанию — вроде безусловного права собственности и неотрицаемого права на жизнь, правомерной праздности и безвыходного труда… Западная жизнь, чрезвычайно способная ко всем развитиям и улучшениям, не касающимся первого плана ее общественного устройства, оказывается упорно консервативной, как дело доходит до линии фундамента»[29].

Таким образом, моральным основанием раннего социализма была «позитивная свобода», отличающаяся от либерального представления о свободе как просто отсутствии политических запретов и государственного произвола. Эта идея пронизывает тексты многих социалистов, начиная от Сен-Симона и заканчивая Эрихом Фроммом, различавшим «негативную свободу» («свободу от чего-то»), достигаемую в либеральной демократии и «позитивную свободу» («свободу для чего-то»), которая должна проявляться прежде всего во всеобщем доступе граждан к принятию социальных и экономических решений, к контролю за собственным трудом и творчеством[30].

Такая свобода, по Хоннету, «выходящая далеко за рамки традиционных представлений о дистрибутивной справедливости»[31], лежала в основе ранних социалистических программ, однако именно в этом философ и видит ограниченность прежнего социализма, слишком много внимания уделявшего экономике и производственной деятельности, но недооценивавшего институты либеральной демократии.

СОЦИАЛИЗМ БЕЗ РАБОЧИХ

Осудив основоположников социализма за неправильное понимание демократии, Хоннет переходит к другой проблеме социалистических идеологов прошлого. А именно — к их склонности приписывать рабочему классу и в более широком смысле — пролетариям заведомую приверженность целям и принципам социализма, что, по мнению Маркса, вытекало из собственных объективных интересов трудящихся. Подобный ход мысли является совершенно неприемлемым для Хоннета: ведь из-за этого социалистическая теория становится «самореферентной», доказывая свои социальные основания ссылкой на саму себя.

Напротив, Хоннет мечтает освободить идею социализма в качестве философской абстракции от любой связи с конкретным массовым социальным интересом, тем более — с интересом класса наемных работников. При этом он прибегает к весьма странной аргументации, доказывая сперва, что связь социализма с классовым интересом трудящихся придумана марксистскими теоретиками, а затем — что исчезновение в западных странах традиционного пролетариата лишает социализм социальной базы. Беда немецкого философа в том, что за пределами его анализа остается не только вопрос о том, почему все-таки идеи социализма овладели к началу XX века рабочими массами, но и более важный вопрос — существуют ли вообще объективные интересы у классов и крупных социальных групп. Отказываясь думать на подобные темы, автор ограничивается ссылкой на то, что в любом случае в современном обществе классический индустриальный пролетариат исчезает, а потому делать ставку на него как на силу, способную совершить социалистические преобразования, более не имеет смысла. Что, в общем, соответствует известной формуле бытового спора: во-первых, я не брал твоего кувшина, а во-вторых, когда я его взял, он был уже разбит.

К несчастью для автора «Идеи социализма», несостоятельными с исторической и социологической точек зрения являются сразу оба аргумента. Начнем с того, что успех марксистского социализма среди европейских рабочих был связан именно с тем, что эти идеи и лозунги закономерно отражали их собственные интересы и потребности. Это в начале XX века очень убедительно доказал от обратного Вернер Зомбарт, поставив вопрос «Почему в Соединенных Штатах нет социализма». Изучая программы американского рабочего движения того времени, он обнаружил, что, несмотря на подчеркнутое стремление его лидеров избежать любых упоминаний о социализме и на практическое отсутствие соответствующей идеологии, практические требования трудящихся были аналогичны требованиям их европейских коллег, находившихся под влиянием марксистских идей. Хотя «американский рабочий стоит по духу вдали от социализма (как понимаем его мы в Европе, т. е. от социализма марксистской чеканки)», он то и дело стихийно выдвигает требование обобществления тех или иных благ, которое буржуазией воспринимается как расшатывание «основ существующего общественного порядка»[32].

Повсеместное распространение социалистических идей среди наемных работников (тем более в условиях жесткого противодействия со стороны государственного аппарата, предпринимателей и их пропагандистской машины) было бы невозможным, если бы эти идеи не отражали объективный классовый интерес. Пресловутая «самореферентность» классического социализма была лишь проявлением его социальной адекватности, эмпирическим фактом, очевидность которого могла отрицаться лишь идеологами противной стороны, чья ангажированность была в высшей степени заметна.

Что касается пресловутого «исчезновения пролетариата», о котором начали писать еще в середине XX века, то здесь вопрос несколько сложнее[33]. Безусловно, в развитых странах индустриальный рабочий класс не только резко сократился в численности, но, что еще важнее, пропорционально утратил значительную часть своего общественного влияния, оказался деморализован и дезорганизован. Правда, не совсем понятно, почему Хоннет увязывает поражение рабочего класса, наступившее в результате проигранных им политических битв, с исчезновением у него ранее существовавших интересов и потребностей.

Технологические изменения, произошедшие на рубеже XX и XXI веков, также способствовали упадку рабочего движения, но не столько за счет исчезновения промышленности, сколько за счет переноса производства в Китай, Индию и страны Восточной Азии. Зато появились многочисленные новые группы наемных работников, чье положение на рынке труда оказалось куда слабее, чем у европейских промышленных рабочих XX века — так называемый «прекариат»[34]. Как отмечает британский социолог Гай Стэндинг, который ввел в обращение этот термин, главной проблемой, с которой столкнулась растущая армия работников наемного труда, является даже не низкая заработная плата или отсутствие доступа к потреблению, но прежде всего нестабильность и незащищенность их положения. Стремительный рост числа людей, оказавшихся в такой ситуации, стал вполне закономерным результатом неолиберальной политики, направленной на отмену социальных гарантий, завоеванных левыми за предыдущие сто с лишним лет в результате борьбы, происходившей под социалистическими лозунгами. «Считалось, помимо всего прочего, что следует повысить гибкость, или подвижность, рынка труда, а это значило переложить бремя рисков на плечи работающих и их семей, делая их еще более уязвимыми. В результате возник класс мирового „прекариата“, насчитывающий в разных странах много миллионов людей, не имеющих якоря стабильности. Они-то и стали новым потенциально опасным классом»[35].

Еще раньше о прекаризации труда писали многие видные социологи. Так, Пьер Бурдье, а вслед за ним Зигмунд Бауман подчеркивали, что данный процесс затронул и традиционный индустриальный сектор[36]. Потребность прекаризированных групп трудящихся в радикальных изменениях социальной системы более чем очевидна, и основная проблема состоит не в их объективных интересах, а в их слабой организованности и экономических условиях, подрывающих солидарность между работниками, которые теперь менее, чем в прежние времена, способны достигать выгодного для них компромисса в отношениях с работодателями как на основе привычной системы договорных отношений, так и с помощью традиционных форм профсоюзной борьбы на уровне предприятия (или даже отрасли в масштабах национального государства).

То, что Хоннет представляет в виде исчезновения с политической сцены класса наемных работников как организованной политической силы с собственной идеологией и программой, на самом деле является лишь следствием политического поражения труда в борьбе с капиталом (что, в свою очередь, влияет и на характер занятости, и на социальную структуру, и на текущие потребности массы трудящихся). Неудачи и отступление рабочего движения парадоксальным, но закономерным (правильнее сказать — диалектическим) образом привели именно к росту пролетаризации трудящихся и к формированию нового запроса на перемены. Однако теперь более, чем когда-либо, эти перемены могут быть реализованы именно в политической сфере, через радикальное реформирование всей системы общественных и хозяйственных отношений.

Несомненно, термин «пролетариат», потускневший от беспрестанного употребления и злоупотребления, может казаться затасканным и старомодным для языка современной социологии, но это отнюдь не отменяет социальных противоречий, порождаемых капитализмом. Какой бы терминологией мы ни пользовались, история показывает, что ни сами по себе классы, ни классовые интересы никуда не делись. Конечно, ничуть не меньшим абсурдом было бы утверждать, будто несмотря на все социальные, культурные, политические и технологические изменения, несмотря на радикальные сдвиги в системе разделения труда и экономики, классы и их интересы остались совершенно неизменными, пребывая ровно в том состоянии, в каком Маркс и Энгельс застали их в середине XIX века. Собственно, здесь и начинается работа как исследователей, так и политиков, перед которыми стоит задача понять, какими путями может быть восстановлена и укреплена социальная солидарность в изменившихся условиях.

Об этом уже говорил к концу жизни и сам автор «Капитала». Позднее о таких изменениях неоднократно писал уже Энгельс, с ними пришлось разбираться Ленину и другим марксистам начала XX века. Тем более значимы подобные сдвиги по отношению к капитализму эпохи информационных технологий. Но в том-то и состоит задача теории, чтобы оценить масштабы и значение перемен, выявить то сущностное и значимое, что остается неизменным в процессе исторической эволюции, чтобы сформулировать на этой основе политическую стратегию.

Увы, направление, по которому нас призывает идти Хоннет, как и многие другие идеологи кабинетной левой, имеет мало общего с политикой. Основанием для нового социалистического проекта должна, по его мнению, быть не социальная практика трудящихся, не потребности политической мобилизации и задачи самоопределения наемных работников, а сугубо философская конструкция, опирающаяся на методологические и этические принципы Иммануила Канта.

Видя упадок рабочего движения, которое, безусловно, являлось основой для социалистической политики XX века, Хоннет констатирует, что, поскольку «померкла всякая надежда найти в пролетариате хотя бы остатки некогда приписанной ему заинтересованности в революционном изменении общества, это задело глубочайшее ядро социализма, а именно его претензию быть выражением некоторого живого движения»[37]. Хуже того, опыт XX века подорвал свойственное предшествующей эпохе убеждение в неостановимости и линейности прогресса, к которому апеллировали и выразителями которого считали себя левые. Сталкиваясь с подобными проблемами, Хоннет в неокантианском ключе вновь обращается к изначальным этическим основаниям социализма, надеясь таким образом придать этой идее новый импульс — уже в контексте формирующегося постиндустриального общества.

Иммануил Кант, конечно, пытался дать своей этике объективное обоснование, заменяющее ссылку на божественное откровение — ниспосланную с небес инструкцию по обращению людей друг с другом (нормальный, кстати, сопроводительный документ к любому изделию, в данном случае — к человеку, который был сотворен, как и всякое другое изделие, но оказался крайне неудобным в обращении). Однако обоснование морали у Канта было философски логическим и опять же вневременным, тогда как Маркс поставил вопрос конкретно-исторически и социологически.

Социализм невозможно и бесполезно воображать как абстрактную идею, даже если эта идея выглядит своего рода «укором» реально существующему капитализму. Социалистическая стратегия не может быть ни чем иным, как ответом на проблемы и противоречия буржуазного общества. Основоположник французской социологии Эмиль Дюркгейм, положительно относившийся к социализму, признавал, что эта идея представляет собой «крик боли и иногда гнева, издаваемый людьми, которые сильнее всего чувствуют нашу коллективную болезнь»[38]. Но, критикуя современный ему социализм за излишнюю, с его точки зрения, сосредоточенность на экономических проблемах и недооценку моральной стороны вопроса, он тем не менее прямо связывал развитие подобных идей с классовым конфликтом, порожденным буржуазным обществом. И напротив, различные вариации коммунизма, призывавшие изменить общество во имя нравственных ценностей, он рассматривал как исключительно моральную доктрину, которая выражает благородство ума ее творцов и обладает притягательной силой, но не соответствует потребностям общества, поскольку не учитывает необходимость материального прогресса[39].

Неудивительно, что Карл Маркс всегда категорически возражал против этического обоснования социализма. Не потому, конечно, что он был против морали. Однако и он, и Энгельс прекрасно понимали, насколько изменчиво общественное сознание, отражающее перипетии и противоречия общественного бытия. Если бы противоречия капитализма можно было свести к страданиям и протесту общественных низов в условиях буржуазного общества, то такие проблемы и в самом деле можно было бы решить с помощью добросовестных социальных реформ. Однако эти реформы, даже успешно начавшись, раз за разом начинают буксовать или терпят поражение потому, что капитализм порождает и воспроизводит именно системные противоречия, которые невозможно разрешить на основе моральной проповеди.

Заслуга Хоннета состоит в том, что он попытался заново сформулировать вопрос о социализме, ставший в условиях политического отступления левых предметом догматических препирательств сектантских групп, вернув его в сферу серьезной теоретической дискуссии. Но, к сожалению, ответ его оказался глубоко несостоятельным. Поражает тут даже не готовность методологически вернуться на два с лишним столетия назад для того, чтобы дать идеологии импульс обновления, но и уверенность в том, что политический проект может быть придуман и сконструирован на основании некой абстрактной философской идеи, которую надо извлечь не из практики, а из глубин теории.

ГЛАВА 2. РЕВОЛЮЦИЯ И ДЕМОКРАТИЯ

На протяжении второй половины XX века социалисты и коммунисты вынуждены были постоянно публично объясняться и оправдываться, доказывая, что не являются противниками демократии. Исторический опыт Советского Союза и других государств, ориентировавшихся на него как на образец, явно свидетельствовал в пользу тезиса о том, что попытки построения социализма неминуемо ведут к утрате свободы и появлению авторитарных режимов, которые часто превращались в тоталитарные.

Правда, если посмотреть на конкретный исторический опыт, то приверженность левых принципам демократии можно доказать и многочисленными противоположными примерами, вспомнив решающую роль, которую они играли в борьбе за свободу и в формировании современных демократических режимов (от Франции, Италии и Португалии до Южной Африки и Бразилии). Однако ни эти события, ни многочисленные теоретические и публицистические тексты, написанные марксистами, критиковавшими советский опыт, не изменили постановки вопроса. Мало того, что для либеральных мыслителей и журналистов левые неизменно остаются под подозрением (что легко объяснить буржуазным интересом этих авторов), но и сами левые постоянно готовы упрекать самих себя и постоянно каяться, тем самым как бы подтверждая обоснованность обвинений. Так, по мнению Акселя Хоннета, классическому социализму изначально была присуща тенденция к недооценке институтов либеральной демократии, вернее, к отрицанию их самоценности даже в контексте признания социалистами общих демократических принципов.

В такой ситуации лозунг «демократического социализма» не меняет дела по существу, ибо просто констатирует признание левыми демократических принципов устройства существующего государства. Иными словами, тут констатируется все та же буржуазная «негативная свобода». А в результате собственная позитивная программа, как считает Хоннет, мыслится левыми исключительно в плане социально-экономических мер, не затрагивающих сферу политической свободы. При этом, однако, сам Хоннет в политическом плане не предлагает ничего, кроме опоры на все те же либеральные принципы, одновременно призывая больше внимания уделять публичной сфере, исследованием которой прославился Юрген Хабермас.

Но почему события 1917 года вообще рассматриваются именно в контексте неких «изначальных» теоретических построений, а не в контексте политической практики того времени? Почему крушение демократии в России при большевиках (но не при Ельцине и Путине) объясняют ссылками на те или иные высказывания Маркса или Ленина, тогда как десяткам и сотням случаев, когда демократические институты рухнули в ходе других, буржуазных, революций, никто не пытается искать объяснения в политической философии, например, Томаса Гоббса, Джона Локка или Ж.-Ж. Руссо, предпочитая разбираться с конкретными условиями и причинами в практической плоскости?

И все же, коль скоро вопрос об отношении социализма к демократии поставлен в теоретической плоскости, придется предпринять вызов и сделать небольшой экскурс в историю вопроса.

ИДЕАЛ КОММУНЫ

Тезис о противостоянии социализма свободе и тем более — демократии выдвинут был первоначально противниками левых из числа либералов, но речь все равно не шла о политической системе. Социалисты на рубеже XIX и XX веков совершенно однозначно связывали себя с демократической политикой и были ее органичной частью. Новое общество мыслилось авторами «Коммунистического манифеста» как «ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех»[40]. В свою очередь, буржуазная критика социализма была направлена на защиту именно рыночной, предпринимательской свободы, без которой, по мнению либералов, не сможет развиваться экономика.

Как писал социальный философ Борис Капустин, не только приверженность принципам плюралистической демократии была изначально органической частью социалистической идеологии, но и сами эти принципы сформировались в том виде, как мы их сегодня знаем, в значительной мере благодаря успехам рабочего движения, завоевавшего равное и всеобщее избирательное право. «Демократия и освобождение низов оказались, таким образом, настолько тесно переплетены, что они наложили неизгладимые отпечатки друг на друга, причем не только на том нормативно-правовом уровне современных политических режимов, на котором суверенитет народа конституционно признается единственным источником власти, но и на самых, казалось бы, „технических“ процедурах, образующих сами „подмостки“ демократии»[41]. Ведь даже равенство граждан и партий в ходе выборов не только не является самоочевидным следствием буржуазной свободы, но не стало даже полноценным политическим фактом в странах, где рабочее и левое движение не смогло сделаться значимой политической силой, как, например, в США, где даже в начале XXI века существуют законодательные ограничения, препятствующие формированию третьей партии, и нет возможности выбрать президента простым большинством голосов избирателей. Иными словами, развитие демократии не только не является чем-то отдельным от истории социалистического движения, но, напротив, органически с ней связано настолько, что эта связь, говоря словами Капустина, отпечаталась «на ее институциональной конструкции и на ее нормативном базисе неизгладимыми следами освободительной борьбы»[42].

Как бы угрожающе ни звучал (особенно для современного уха) тезис Маркса и Энгельса о диктатуре пролетариата, у их современников не было никаких оснований предполагать, будто речь идет об установлении однопартийной системы, тотальной цензуры или несменяемости власти. Вообще возможность возникновения однопартийной системы, даже в качестве утопического проекта, просто не приходила в голову никому из социалистов, включая Ленина, вплоть до конца Гражданской войны в России. Напротив, Маркс и Энгельс понимали диктатуру пролетариата прежде всего как ряд институтов, способных защитить пролетариат от контроля со стороны бюрократии и, наоборот, подчинить аппарат государства его коллективной воле. Поэтому именно вопрос о низовом контроле над властью и выборности чиновников выдвигается у них на передний план.

Хотя высказывания Маркса о Парижской коммуне как образце рабочего государства хорошо известны, стоит все же снова вернуться к ним, чтобы понять, как он видел проблему власти. В книге «Гражданская война во Франции», анализируя опыт коммунаров, он настаивает именно на том, что структуры управления были в Париже подчинены низам общества. «Коммуна образовалась из выбранных всеобщим избирательным правом по различным округам Парижа городских гласных. Они были ответственны и в любое время сменяемы. Большинство их состояло, само собой разумеется, из рабочих или признанных представителей рабочего класса. Коммуна должна была быть не парламентарной, а работающей корпорацией, в одно и то же время и законодательствующей, и исполняющей законы. Полиция, до сих пор бывшая орудием центрального правительства, была немедленно лишена всех своих политических функций и превращена в ответственный орган Коммуны, сменяемый в любое время. То же самое — чиновники всех остальных отраслей управления. Начиная с членов Коммуны, сверху донизу, общественная служба должна была исполняться за заработную плату рабочего. Всякие привилегии и выдачи денег на представительство высшим государственным чинам исчезли вместе с этими чинами. Общественные должности перестали быть частной собственностью ставленников центрального правительства»[43].

Позднее Энгельс в предисловии к книге Маркса с одобрением отмечает, что Парижская коммуна отвергла на практике идеи бланкистов, предполагавшие «строжайшую диктаторскую централизацию власти в руках нового революционного правительства»[44]. Парижская коммуна, которая стала образцом диктатуры пролетариата, опиралась на многопартийную демократию, уважавшую не только свободу слова и собраний, но и основные правовые нормы, доставшиеся ей от прежнего режима. И хотя основоположники марксизма совершенно справедливо (опираясь на все тот же французский опыт 1871 года) подчеркивали необходимость защищать революцию от ее врагов, основной заслугой новой власти они видели именно контроль масс над бюрократией.

«Первоначально общество путем простого разделения труда создало себе особые органы для защиты своих общих интересов, — писал Энгельс. — Но со временем эти органы, и главный из них — государственная власть, служа своим особым интересам, из слуг общества превратились в его повелителей. Это можно видеть, например, не только в наследственной монархии, но и в демократической республике»[45]. Таким образом, главная и первейшая задача диктатуры пролетариата в понимании Энгельса состояла в том, чтобы трудящиеся получили возможность контролировать бюрократический аппарат и диктовать ему свою волю.

«Коммуна должна была с самого начала признать, что рабочий класс, придя к господству, не может дальше хозяйничать со старой государственной машиной; что рабочий класс, дабы не потерять снова своего только что завоеванного господства, должен, с одной стороны, устранить всю старую, доселе употреблявшуюся против него машину угнетения, а с другой стороны, должен обеспечить себя против своих собственных депутатов и чиновников, объявляя их всех, без всякого исключения, сменяемыми в любое время»[46].

В дополнение к выборности должностных лиц Коммуна установила им весьма умеренное жалованье и предоставила избирателям право отзыва своих представителей. Оценивая всякое государство как аппарат подавления, Энгельс подчеркивает, что победивший пролетариат, хоть и не сможет вообще отказаться от принудительной власти, должен будет «немедленно отсечь худшие стороны этого зла»[47].

Показательно, что та же тема доминирует и у Ленина в «Государстве и революции». Скрываясь от агентов Временного правительства и обдумывая предстоящий захват власти, лидер большевиков старательно штудирует соответствующие тексты Маркса и Энгельса, находя явные параллели между Парижской коммуной и русскими Советами 1905 и 1917 годов. В черновиках «Государства и революции» Ленин неоднократно возвращается к мысли, что принцип, заявленный и отчасти реализованный Коммуной, — это «Полная демократия вообще…»[48], и тут же для себя отмечает: «Русская революция подошла к этому же приему, с одной стороны, слабее (более робко) подошла, чем Парижская коммуна, а с другой стороны, показала шире „Советы рабочих депутатов“, „железнодорожных депутатов“, „крестьянских депутатов“. Это Nota bene»[49].

Однако было бы неверно думать, будто будущий лидер советского государства уже находит в трудах своих предшественников готовые рецепты. Для него очень важно, что Маркс принципиально отказывался описывать то, чего еще нет. «Маркс изучает опыт Коммуны, он не сочиняет этой новой власти, а изучает, как сами революции „открывают“ („наконец открывают“) ее, как само рабочее движение подходит к этой задаче, как практика начинает решать ее»[50].

В ходе русской революции предстоит развить ту же практику, обобщив ее и сделав необходимые теоретические выводы. Однако некоторые общие принципы уже кажутся Ленину совершенно ясными:

«Итак, разбитую государственную машину Коммуна заменила как будто бы „только“ более полной демократией: уничтожение постоянной армии, полная выборность и сменяемость всех должностных лиц. Но на самом деле это „только“ означает гигантскую замену одних учреждений учреждениями принципиально иного рода. Здесь наблюдается как раз один из случаев „превращения количества в качество“: демократия, проведенная с такой наибольшей полнотой и последовательностью, с какой это вообще мыслимо, превращается из буржуазной демократии в пролетарскую, из государства (= особая сила для подавления определенного класса) в нечто такое, что уже не есть собственно государство»[51].

Анализируя текст «Государства и революции», теоретик немецкой Левой партии (Die Linke) Михаэль Бри замечает: «Какими политическими формами будут разрешаться возникающие конфликты, как можно будет контролировать обособление аппарата насилия этого государства, Ленин в своем сочинении особо не тематизирует. Как кажется, он предполагает, что прямая демократическая организация государства рабочих и будет гарантией того, что представление интересов всех „членов общества“ не узурпируется частной группой и никакого нового господства меньшинства не возникнет»[52].

Английский марксист Роджер Саймон также отмечает: «Ленин считает, что существует механическая связь между экономикой и политикой — между изменением экономических структур и изменением формы государства. Для капитализма соответствующая форма государства — это парламентская демократия; для социализма это система прямой демократии на основе советов»[53].

Остается открытым вопрос о том, насколько в долгосрочной перспективе может эффективно работать управленческая система, избегающая развития профессиональной бюрократии. И именно по этой линии марксистскую мысль критиковал Макс Вебер, настаивая на том, что без знающих свое дело чиновников и специалистов социализм обойтись не сможет: «Выбор существует лишь между „бюрократизацией“ и „дилетантизацией“ управления, и великим преимуществом бюрократического управления является профессиональное знание, абсолютная неизбежность которого обусловлена современной техникой и экономикой снабжения товарами, все равно, будет ли оно организовано капиталистическим или (что при необходимости решения одной и той же технической задачи неизмеримо повышает роль профессиональной бюрократии) социалистическим способом»[54].

Последующий опыт антибуржуазных революций, начиная с практики большевиков в 1917–1920 годах и заканчивая китайскими антибюрократическими экспериментами, показал, насколько обоснованными были замечания Вебера. Тем не менее сама по себе идея расширения выборности должностных лиц сохраняет свою актуальность, а проблема защиты народа от его государственных «представителей» со всей остротой стоит и в наше время.

Другой важной стороной политического опыта Коммуны было, по мнению Маркса, соединение в одном органе исполнительной и законодательной власти. В данном случае история вновь скорректировала теорию. С одной стороны, не только пролетарские органы власти (Коммуна во Франции в 1871, Советы в России в 1905 и 1917 годах), но и вообще любая власть, возникавшая и формировавшаяся на гребне революции, обладала теми же чертами. Английский парламент до установления диктатуры Кромвеля тоже был не только законодательствующей, но и работающей корпорацией, что подметил еще Томас Гоббс, оценив его как коллективного суверена. То же самое можно сказать и про французский Конвент в разгар революционной борьбы. Но с другой стороны, по мере того как власть укреплялась и специализировалась, ей приходилось выделять из своего состава специализированные исполнительные органы. Так что в данном случае прагматизм Вебера тоже торжествует над гуманистическим пафосом Маркса.

Мы не можем заранее предсказывать, какие формы может принять общественное самоуправление в будущем обществе, где информационные технологии создают новые возможности для развития прямой демократии. Но применительно к современной истории очевидно, что слияние исполнительной и законодательной власти, характерное для органов, формируемых в моменты революционных переворотов, не удавалось поддерживать в течение длительного времени. Тут придется согласиться с Карлом Каутским, написавшим в 1930 году: «Уничтожение разделения функций между законодательной и исполнительной властью не представляется мне целесообразным, так как каждая из них предполагает особые качества и особые условия деятельности»[55].

Не исключено, что новые возможности, открывающиеся в XXI веке перед человечеством благодаря развитию информационных и коммуникационных технологий, позволят реактуализировать идею прямого участия масс в управлении, которую отстаивал Маркс. Но так или иначе, совершенно очевидно, что если и можно в чем-то обвинить автора «Гражданской войны во Франции», то именно в завышенной оценке возможностей демократии. Проблема социалистического государства, как она представлена была в марксизме начала XX столетия, состояла отнюдь не в отсутствии демократической программы, а, наоборот, в ее преждевременном радикализме.

Ни одно государство, возникшее в ходе революций XX века, не повторило опыт Парижской коммуны. Однако это меньше всего может быть основанием для того, чтобы упрекать Маркса в утопизме, ведь он лишь описал и систематизировал основные новаторские элементы политического устройства, которые воплотила революционная попытка 1871 года. Автор «Капитала» и «Гражданской войны во Франции» нигде не говорил, что любое социалистическое государство обязательно будет воспроизводить эти черты, и тем более, что оно должно повторять их. Более того, рассуждения Маркса и Энгельса о перспективах парламентаризма и демократической республики говорят о совершенно ином подходе: новое общество, создаваемое трудящимися, опирается на те формы и варианты демократии, которые находит в наличии или которые стихийно конструируются в ходе революции. Коммуна выросла из низового муниципального самоуправления, а потому стала такой, какой мы ее знаем из истории. Ее не конструировали по марксистскому или какому-либо иному учебнику.

Скорее, мысль о закономерном и необходимом воспроизведении опыта Коммуны в других странах можно обнаружить у Ленина в «Государстве и революции», но возникла она у лидера большевиков тоже не из доктринерского стремления повторить уже готовую модель, а из-за того, что он совершенно точно подметил сходство политических форм, возникших в ходе русских революций 1905 и 1917 годов, с аналогичным опытом французов. Дальнейший опыт продемонстрировал, что структуры власти, стихийно возникавшие в ходе низовой народной самоорганизации, в процессе политической борьбы неминуемо претерпевали серьезные изменения, а зачастую и вовсе замещались более традиционными государственными институтами. Это по факту обнаружил и сам Ленин, прекрасно сознававший, что созданный под его руководством режим отнюдь не походил на то, что им же было предложено в «Государстве и революции». Но это тем более доказывает, что причины произошедшего надо искать не в ошибках теории, а в условиях исторической практики. Условиях, оказавшихся в высшей степени неблагоприятными для реализации не только проекта социалистической демократии, но и в принципе для любого демократического или гуманистического проекта.

КАК БЫТЬ С ПАРЛАМЕНТАРИЗМОМ?

В «Коммунистическом манифесте» Маркс и Энгельс суммировали свою политическую программу словами «первым шагом в рабочей революции является превращение пролетариата в господствующий класс, завоевание демократии»[56]. Конечно, можно как угодно широко трактовать понятие демократии или свободы, что неоднократно и делалось на протяжении последних полутора столетий. И вне всякого сомнения, ограниченность буржуазного парламентаризма, который можно было наблюдать в Британии времен королевы Виктории, была слишком очевидной, чтобы у кого-либо из тогдашних социалистов были какие-либо причины идеализировать эту практику. Авторы «Манифеста» прекрасно понимали: для того чтобы интересы большинства народа были представлены в политической системе, совершенно недостаточно формальной процедуры выборов, даже при условии, что голоса считают по-честному. Тем не менее попытка представить Маркса в роли принципиального противника парламентской демократии не имеет под собой никаких оснований. Тут тексты говорят сами за себя.

Выступая в Гааге на конгрессе «Интернационала», Маркс говорил, что в Англии, Америке и, быть может, в Голландии «рабочие могут добиться своей цели мирными средствами»[57]. А в предисловии к английскому изданию первого тома «Капитала» Энгельс указывал, что, по мнению Маркса, в Британии «социальная революция может быть осуществлена всецело мирными и легальными средствами», другое дело, что даже там правящие классы вряд ли подчинятся мирной и легальной революции без «бунта в защиту рабства»[58]. Данную мысль Энгельс неоднократно повторял на разные лады, подчеркивая, что насилие придется применять не для отмены демократических институтов, а для их защиты от тех, кто не смирится с реализованной через эти институты волей большинства.

Разбирая проект программы немецкой социал-демократии, Энгельс писал: «Можно себе представить, что старое общество могло бы мирно врасти в новое в таких странах, где народное представительство сосредоточивает в своих руках всю власть, где конституционным путем можно сделать все что угодно, если только имеешь за собой большинство народа: в демократических республиках, как Франция и Америка, в таких монархиях, как Англия, где предстоящее отречение династии за денежное вознаграждение ежедневно обсуждается в печати и где эта династия бессильна против воли народа»[59]. Совершенно иначе дело обстоит в Германии, где парламент слаб, а правительство всесильно. Но это тем более означает, что необходимо бороться одновременно и за демократические права, и за социальные преобразования.

С точки зрения Энгельса, трудящиеся и их политические представители жизненно заинтересованы в политической свободе. «Если что не подлежит никакому сомнению, так это то, что наша партия и рабочий класс могут прийти к господству только при такой политической форме, как демократическая республика. Эта последняя является даже специфической формой для диктатуры пролетариата, как показала уже Великая французская революция»[60].

И в начале XX века взгляды Энгельса не только никем из вождей социал-демократии (включая и В. И. Ленина) не оспаривались, но и воспринимались как очевидная часть политической повестки левых, не нуждающаяся в особых уточнениях и разъяснениях. Более того, Ленин неоднократно обвинял своих товарищей в недооценке работы по защите политических прав: «Напротив, как невозможен победоносный социализм, не осуществляющий полной демократии, так не может подготовиться к победе над буржуазией пролетариат, не ведущий всесторонней, последовательной и революционной борьбы за демократию»[61]. Карл Каутский, считавшийся главным хранителем марксистской ортодоксии, говорил то же самое: «Для нас социализм без демократии немыслим. Под современным социализмом мы понимаем не только общественную организацию производства, но также демократическую организацию общества. Поэтому социализм для нас нераздельно связан с демократией. Нет социализма без демократии»[62].

Как видим, до русской революции 1917 года или, по крайней мере, до начала Первой мировой войны между Лениным и Каутским не было никаких разногласий по вопросу о значении политической свободы. Острая полемика между ними началась гораздо позже, когда надо было оценивать и объяснять практические меры, предпринятые большевистским правительством уже в условиях Гражданской войны.

Правда, у Ленина мы можем во множестве найти весьма резкие нападки на парламентаризм. Но эти высказывания относятся либо к периоду Первой мировой войны, либо ко времени, когда большевики уже находились у власти и им приходилось вести полемику с правыми социал-демократами. В первом случае достаточно взглянуть на контекст реальной европейской политики 1914–1918 годов, чтобы понять, насколько выпады Ленина являются обоснованными. А во втором случае совершенно очевидно, что лидер советского государства вынужден оправдывать уже сложившуюся политическую практику, которая, увы, давала слишком много поводов для обвинений в недостатке демократизма.

Тем не менее уже летом 1917 года Ленин приходит к категорическому выводу, существенно отличающемуся от мнения Энгельса: «Смена буржуазного государства пролетарским невозможна без насильственной революции»[63]. Лидер большевиков категорически смещает акценты, подчеркивая необходимость насилия для защиты интересов трудящегося большинства от побежденных, но жаждущих реванша эксплуататоров. Несмотря на постоянные ссылки на Энгельса, у Ленина обнаруживается скрытая полемика с ним. Цитируя пассажи о том, что диктатура пролетариата проявляется именно в расширении демократии, автор «Государства и революции» заявляет: «А диктатура пролетариата, т. е. организация авангарда угнетенных в господствующий класс для подавления угнетателей, не может дать просто только расширения, демократии. Вместе с громадным расширением демократизма, впервые становящегося демократизмом для бедных, демократизмом для народа, а не демократизмом для богатеньких, диктатура пролетариата дает ряд изъятий из свободы по отношению к угнетателям, эксплуататорам, капиталистам. Их мы должны подавить, чтобы освободить человечество от наемного рабства, их сопротивление надо сломить силой, — ясно, что там, где есть подавление, есть насилие, нет свободы, нет демократии»[64].

Вполне логично, что, изучая задним числом тексты Ленина и находя в них четко сформулированные тезисы о необходимости жесткого подавления врагов революции, можно, как это делает, в частности, Михаэль Бри, прийти к выводу, что именно из этих теоретических построений вырастает авторитарная практика большевизма в 1918–1922 годах. Однако в действительности все обстоит гораздо сложнее. И дело не только в том, что рассуждения о необходимости жестко подавлять врагов соседствуют у Ленина с такими же призывами расширять демократию, но и в том, что представление автора «Государства и революции» о том, как будет устроено государство, резко контрастируют с тем, что в действительности у него получилось.

Анализируя взгляды Ленина на демократию, сформулированные в годы Гражданской войны, Роджер Саймон отмечает: «Его подход в тот период отличался от прежнего подхода Маркса и Энгельса, а также от его собственных взглядов, которые он высказывал на более ранних этапах развития движения в России»[65]. Таким образом, взгляды Ленина эволюционировали под влиянием практики и продолжали эволюционировать вплоть до конца его жизни. Но именно догматическое повторение ленинских тезисов 1917–1918 годов стало фундаментом коммунистической ортодоксии после его смерти.

После взятия власти на фоне нарастающего классового и политического конфликта большевики существенно ужесточили свою позицию по сравнению с тем, что сами же заявляли еще за несколько месяцев до того. Именно тогда разворачивается знаменитая полемика между Каутским и Лениным. Первым выступил идеолог немецкой социал-демократии, написав книгу «Диктатура пролетариата», где подверг критике большевистский опыт как не соответствующий положениям марксистской теории. «Демократия и социализм, — писал Каутский, — различаются не тем, что первая — средство, а второй — цель; оба они средство для одной и той же цели. Различие между ними в другом. Социализм как средство освобождения пролетариата без демократии немыслим»[66]. Даже прогрессивность тех или иных социальных и экономических мер не может оцениваться вне этого контекста. Проведенная в недемократических условиях национализация не послужит освобождению трудящихся, а станет основанием для нового деспотизма.

Книгу Каутского, как заметил испанский марксист Фернандо Клаудин, отличал откровенно высокомерный и поучающий тон (rather paternalistic and superior tone)[67], который не мог не взбесить Ленина, ответившего в крайне резкой (даже для него, не стеснявшегося в выражениях) форме. Ленин высказал свою позицию, написав работу с выразительным названием «Пролетарская революция и ренегат Каутский». Он обвинил своего бывшего старшего товарища в предательстве интересов рабочего класса, а главное — в том, что, по сути дела, его позиция оказалась оправданием контрреволюции.

Показательно, что спор ведется, по сути, в разных, мало соприкасающихся между собой плоскостях. Если Каутский выступает в качестве хранителя общих теоретических принципов, с высоты которых он судит большевистскую революцию, то Ленину приходится иметь дело с реальной политикой, которая диктует свои законы. Лидер большевиков настаивал, что действия его правительства, может быть, и сомнительны с точки зрения общеполитических принципов, но оправданы «с точки зрения нашей борьбы и ответственности, которую мы несем»[68]. И это в условиях гражданской войны было не демагогическим оправданием, а трагической констатацией. Однако острота полемики Ленина и Каутского не сводится ни к их личному конфликту, ни к обстоятельствам, при которых развернулась дискуссия — большевикам, возглавлявшим реальную, практически совершаемую революцию и столкнувшимся с ужасами гражданской войны, нужна была от европейского рабочего движения поддержка, а не поучения. И если Каутский исходил из общей теории, упрекая политическую реальность в несоответствии ей, то Ленин вынужден был корректировать свои собственные теоретические положения в соответствии с практической ситуацией, одновременно декларируя свою непоколебимую верность общим принципам марксизма.

ОППОРТУНИЗМ ПРОТИВ ПРАГМАТИЗМА?

Осуждая большевиков, Каутский обращался не только к трудам Маркса и Энгельса, но напоминал и собственные высказывания Ленина относительно опыта Парижской коммуны, находившиеся в явном противоречии с последующей практикой советского правительства. Разве не сам лидер большевиков писал в своей программной книге: «Подавлять буржуазию и ее сопротивление все еще необходимо. Для Коммуны это было особенно необходимо, и одна из причин ее поражения состоит в том, что она недостаточно решительно это делала. Но подавляющим органом является здесь уже большинство населения, а не меньшинство, как бывало всегда и при рабстве, и при крепостничестве, и при наемном рабстве. А раз большинство народа само подавляет своих угнетателей, то „особой силы“ для подавления уже не нужно! В этом смысле государство начинает отмирать. Вместо особых учреждений привилегированного меньшинства (привилегированное чиновничество, начальство постоянной армии), само большинство может непосредственно выполнять это, а чем более всенародным становится самое выполнение функций государственной власти, тем меньше становится надобности в этой власти»[69].

Эти слова явно контрастируют с тем, что происходило в России 1918–1920 годов. Взяв власть, Ленин и его товарищи действовали совершенно не так, как он сам прогнозировал. Репрессивные и управленческие механизмы государства оставались вполне традиционными, просто они либо заполнялись новыми людьми (в идеале — сознательными рабочими и идейными революционерами-марксистами, хотя на практике все обстояло куда как сложнее), либо «пересобирались» заново, меняя название и структуру, но сохраняя свои прежние функции. В поздних работах Ленин уже откровенно признает, что революция не только не устранила бюрократию, к чему он призывал летом 1917 года, но, наоборот, расплодила ее в невероятных масштабах. Однако готового рецепта для решения этой проблемы у него нет. И не только потому, что у него уже оставалось мало времени — он был тяжело болен и жизнь подходила к концу, но и потому, что проблема имела в значительной мере объективный характер.

Неудивительно, что Каутский, который, кстати, сам отнюдь не считал необходимым воспроизводить французский опыт 1871 года, не упускает случая поймать своего оппонента на слове:

«Коммуна и Маркс требовали уничтожения постоянной армии и замены ее милицией. Советское правительство начало, правда, с уничтожения старой армии. Но создало на ее место Красную армию, в настоящее время чуть ли не самую многочисленную армию в Европе.

Коммуна и Маркс требовали уничтожения государственной полиции. А советская республика уничтожила старую полицию только для того, чтобы создать полицейский аппарат „Чрезвычайки“, т. е. политическую полицию, гораздо более всеобъемлющую, неограниченную и жестокую, чем та, которую имели французский бонапартизм и русские цари.

Коммуна и Маркс требовали замены государственной бюрократии чиновниками, избранными народом на основе всеобщего избирательного права. Советская республика устранила царскую бюрократию, но на место ее поставила новую, в такой же мере централизованную, но с еще большими полномочиями. И так как эта бюрократия должна была регулировать всю хозяйственную жизнь, то в ее распоряжение была отдана не только свобода, но и все источники существования населения. Нигде общество в такой мере не подчинено государству, как в России»[70].

Парадокс в том, что сам Каутский, как уже говорилось, отнюдь не являлся сторонником прямой демократии и замены бюрократического аппарата рабочим самоуправлением, уповая на институты, которые достанутся социалистическому правительству в наследство от буржуазного парламентаризма. Но в системе аргументации Каутского это не имеет особого значения, поскольку важно в данном случае не то, как складывается общественное развитие на самом деле, а то, насколько слова Ленина соответствуют теоретическим постулатам марксизма. «Большевики могут возразить, что конституция Коммуны, которую Маркс так высоко ставил, неприменима в современном большом государстве. Об этом можно быть разного мнения. Но грубой фальсификацией является то, что, осуществляя свою диктатуру, они ссылаются на Маркса и на Парижскую коммуну. Последние предлагали путь как раз противоположный тому, по которому пошли большевики»[71].

Однако насколько политически обоснованными были представления самого Каутского? События последующих двух десятилетий в Германии показали, что надежды на жизнеспособность и самодостаточность демократии в условиях кризиса капитализма оказались не менее утопическими, чем планы радикальных левых, мечтавших одним рывком пробиться в светлое будущее. Каутский был уверен, что «повсюду, где демократия укрепилась, социальная революция пролетариата примет совершенно другие формы, нежели формы буржуазных революций, что пролетарская революция в противоположность буржуазной будет проведена „мирными“ средствами экономического, законодательного и морального характера, а не средствами физического насилия»[72].

Общественная борьба видится им как механистический и линейный процесс, который, по сути, сводит всю политическую деятельность социалистов к ожиданию момента, когда само собой сложится нужное большинство: «Чем сильнее развитие капитализма в государстве, чем демократичнее оно, тем ближе оно к социализму. Чем более развито его капиталистическое производство, тем выше его производительные силы, тем больше его богатство, тем общественнее его труд, тем многочисленнее его пролетариат. Чем демократичнее государство, тем лучше организован и обучен его пролетариат»[73].

Критикуя Ленина, Михаэль Бри подчеркивает, что в его концепции «нет места для либерального наследия, которое следовало сохранить при социализме»[74]. Это совершенно верно. Но зато призывы к сохранению и защите либеральной демократии занимают центральное место в рассуждениях Каутского. К сожалению, практический опыт 1920-1930-х годов самым трагическим образом показал, что если левые в условиях кризиса капиталистического порядка ограничиваются защитой либеральных институтов и буржуазной свободы, то в итоге они не добьются не только социальных преобразований, но и сохранения той самой буржуазной свободы, которая рухнет под тяжестью обострившихся общественных противоречий.

Каутский призывал социал-демократов в Веймарской Германии «оберегать республику, то есть существующее государство, а не опрокидывать его»[75]. История очень быстро показала, насколько слабой и бесперспективной оказалась подобная тактика. В условиях, когда либеральная демократия неспособна была поддерживать равновесие между надвигающейся в условиях кризиса революционной волной и поднимающимся фашизмом, попытки социал-демократов сохранять существующий порядок не только были обречены, но и объективно работали на силы реакции, ибо ослабляли революционный лагерь. Это отнюдь не значит, будто сектантская тактика, которую отстаивали — при полной поддержке Москвы — немецкие коммунисты, была верна. Строго говоря, и социал-демократы, и коммунисты внесли свою лепту в крах Веймарской республики, не сумев объединиться, чтобы остановить Гитлера. Но точно так же история Германии 1930–1933 годов показывает, что в эпоху революционного кризиса недостаточно и бесперспективно просто пытаться сохранять демократические институты, не пытаясь одновременно принимать меры по радикальному преобразованию общества. И если это преобразование не будет в интересах социального прогресса осуществлено «слева», оно будет навязано обществу силами реакции «справа», и в такой форме, что катастрофические последствия подобного сценария выхода из кризиса придется расхлебывать на протяжении поколений. Именно исходя из этого Роза Люксембург — в отличие от Каутского — поддержала большевиков в 1917 году, хотя не хуже (а пожалуй, и лучше) него понимала, чем обернутся антидемократические меры русских революционеров.

Уже после Второй мировой войны дискуссия о парламентском пути к социализму возобновилась в коммунистических партиях. Если для социал-демократов середины XX века демократический социализм мыслился как сочетание парламентской политической системы со смешанной экономикой и частичной национализацией промышленности, то коммунистам приходилось уже оглядываться на советский опыт однопартийной системы и полного огосударствления производства. Однако даже в лояльных Сталину коммунистических партиях возникало понимание того, что механически копировать СССР не только невозможно, но и нежелательно. Отчасти на первых порах это осознавал и сам Сталин.

Идеологической опорой для переосмысления политической стратегии, естественно, становились цитаты классиков, в первую очередь рассуждения Маркса и парламентаризме в Британии. Как отмечает Вольфганг Леонгард, до 1946 года эти высказывания основоположника марксизма были известны, но ни в СССР, ни в компартии Германии «не находились в центре идеологического или политического обсуждения»[76]. Ситуация изменилась в феврале 1946 года, когда один из лидеров немецкой компартии Антон Аккерман опубликовал текст «Существует ли особый немецкий путь к социализму?»[77]. Ссылаясь на слова Маркса о возможности парламентского пути к социализму в Британии, Америке и Голландии, он доказывал возможность такого же перехода в Германии, настаивая на том, что в странах с более высоким уровнем развития производительных сил социалистические преобразования примут иную форму, нежели в России, которая была в 1917 году отсталой страной. Поскольку в это время немецкие коммунисты на востоке Германии, в советской зоне оккупации, работали в тесном контакте со сталинским руководством в Москве, нет оснований сомневаться в том, что данное выступление было согласовано. Леонгард в своих воспоминаниях указывает, что переводил на немецкий присланную из СССР статью с поддержкой «тезиса Аккермана», хотя задается вопросом: «Было ли согласие Сталина и тогдашнего советского руководства на самостоятельный путь к социализму искренним?»[78].

На первых порах «тезис Аккермана» был принят как официальная стратегическая линия Социалистической единой партии Германии (СЕПГ), образовавшейся за счет слияния коммунистов и социал-демократов (прошедшего, правда, в значительной мере принудительно, под влиянием советских оккупационных властей). Позднее, в ходе холодной войны и после превращения СЕПГ в государственную партию Германской Демократической Республики, «тезис Аккермана» был отвергнут, а сам его автор оказался отодвинут от руководящих позиций в партии и вынужден был отречься от своих взглядов. Дискуссия возобновилась лишь в 1960-е годы в связи с возникновением «еврокоммунизма», первым публичным документом которого стал «Ялтинский меморандум» (или «Памятная записка Пальмиро Тольятти»), опубликованный в Италии и в СССР уже после скоропостижной смерти лидера итальянской компартии. В нем Тольятти в основном касался дискуссии между КПСС и китайскими маоистами, но также затронул и вопрос о демократии. «Мы должны, — писал Тольятти, — стать поборниками свободы интеллектуальной жизни, свободы художественного творчества и научного прогресса»[79]. По его мнению, коммунисты должны серьезно переосмыслить не только свою стратегию и тактику, но и само значение демократии. «Например, более глубокое изучение темы возможности мирного перехода к социализму ведет к уточнению того, что именно мы понимаем под демократией в буржуазном государстве, как могут быть раздвинуты пределы свободы и демократических институтов и каковы самые эффективные формы участия рабочих и трудящихся масс в экономической и политической жизни. Таким образом, встает вопрос о возможности завоевания трудящимися позиций власти в рамках государства, которое еще не изменило свою природу буржуазного государства, а отсюда и вопрос о возможности борьбы за постепенное преобразование этой природы изнутри»[80]. А в Советском Союзе стоит «проблема преодоления режима ограничения и подавления демократических и личных свобод, который был введен Сталиным»[81].

Таким образом, еврокоммунисты в целом вернулись на позиции, которые еще в начале XX века сформулировали критики Ленина — Карл Каутский и Роза Люксембург. Но запоздалая констатация значимости демократических институтов все же не давала ответа на вопрос о революционной стратегии, если речь идет не об общих принципах, а о конкретных способах политического действия. Много лет спустя, подводя на страницах New Left Review итог дискуссии Ленина и Каутского, Фернандо Клаудин констатировал, что их полемика выявила слабые стороны обеих точек зрения[82]. Каутский убедительно показал, насколько позиции, отстаиваемые Лениным, противоречат базовым принципам социалистической демократии, а Ленин, в свою очередь, убедительно разоблачил оппортунизм Каутского, неспособного предложить хоть сколько-нибудь внятную тактику борьбы за власть — кроме ожидания счастливого момента, когда она сама упадет в руки социалистов, причем в условиях, максимально благоприятных для создания нового общества.

Однако, констатируя значимость демократических институтов в том виде, как их сформировала буржуазная цивилизация, мы обязаны поставить и другой вопрос: означает ли наша приверженность принципам современной плюралистической демократии уверенность, что ее институты в неизменном виде будут воспроизводиться и в будущем социалистическом обществе? Западные коммунисты после Второй мировой войны пришли к выводу о становлении на Западе «передовой демократии», которая, не отменяя капиталистических отношений, все же не может быть сведена к господству буржуазии, а следовательно, появляется возможность для парламентаризма «не быть замененным системой советского типа, а трансформироваться в социалистическое парламентское государство»[83]. Принципиальное значение в данном случае имело стремление избежать повторения авторитарно-бюрократического опыта большевистской революции, а также иллюзий относительно безграничных возможностей прямой демократии, способной стать альтернативой парламентаризму. Но, в свою очередь, неудачи западных левых в конце XX и начале XXI века показывают, что возврат к несколько подновленной версии взглядов Карла Каутского был отнюдь не лучшим решением.

Грамши в 1919 году совершенно верно заметил, что опыт либерализма «может быть превзойден только после того, как исчерпает себя»[84]. Отсюда, однако, не следует, будто человечество обречено навечно воспроизводить демократические институты только и исключительно в тех формах, которые сложились в рамках западного капитализма XIX–XX веков. Формирование демократии происходило в условиях капитализма и, несомненно, несет в себе черты того социального порядка, в рамках которого все это произошло. Можно с уверенностью утверждать, что демократия, зародившаяся в своих ранних и примитивных формах еще до буржуазного общества, переживет его. Но почему мы должны сделать отсюда вывод, будто она должна прекратить свое развитие и сохраниться именно в тех окостенелых формах, которые сложились к середине XX века?

В начале 1980-х годов британский марксист Ральф Милибэнд, критикуя социал-демократию и еврокоммунистов, замечал, что их приверженность гражданским свободам не отменяет проблемы власти и конфликтов из-за борьбы за нее. Если мы хотим долгосрочного успеха для социально-экономических преобразований, демократизация должна затронуть государственные институты. «Необходимо, чтобы реальная власть оказалась у органов народного представительства во всех сферах жизни, от рабочих мест до местного самоуправления, и также необходимо, чтобы происходила демократизация политической системы и усиливался демократический контроль над этой системой во всех ее проявлениях»[85].

История учит нас, что левые обязаны быть последовательными и принципиальными демократами, ибо, сойдя с этого пути, они неминуемо рано или поздно утратят и социалистическую перспективу. Но если они ограничивают свои представления о демократии и свободе горизонтом либеральных политических институтов, то мы рискуем утратить как свои социальные права, так и политические свободы.

ГЛАВА 3. РЕВОЛЮЦИЯ КАК ПРАКТИКА

Уже в 1918 году заявления и тем более действия большевиков вызвали серьезные протесты в социалистическом движении, причем не только со стороны правых социал-демократов, таких как Карл Каутский, но и со стороны представителей его левого крыла. Разгон Учредительного собрания воспринимался как грубое нарушение принятых самими же большевиками обязательств. Молодой Дьердь Лукач видел в большевизме «неразрешимую моральную проблему», поскольку его средства мало отличаются «от средств старого миропорядка, по праву ненавидимых и презираемых»[86]. Поэтому нужно в любом случае придерживаться принципов демократии, даже если это потребует «чрезвычайного самоотречения и самоотвержения от тех, кто к ней стремится честно и сознательно»[87].

Такой же, в сущности, позиции придерживалась и Роза Люксембург, поддержавшая в целом политику Ленина, но резко критиковавшая большевиков за диктаторские действия и отказ от демократических принципов, лежащих в основе социализма. Отсюда ее знаменитая формула: «Свобода лишь для сторонников правительства, лишь для членов одной партии — сколь бы многочисленными они ни были — это не свобода. Свобода всегда есть свобода для инакомыслящих. Не из-за фанатизма „справедливости“, а потому, что от этой сути зависит все оживляющее, исцеляющее и очищающее действие политической свободы; оно прекращается, если „свобода“ становится привилегией»[88].

Однако трагизм ситуации состоял в том, что политическая реальность не оставляла участникам событий «хороших» и демократических вариантов выхода из ситуации. Эту мысль четко сформулировала сама Роза Люксембург: «Просто не существует — как бы парадоксально это ни звучало — какой-то правильной тактики, которой мог бы воспользоваться русский пролетариат»[89]. Хотя обстоятельства русской революции были неблагоприятны для успеха социализма, отказ от радикальных преобразований для пролетариата, уже получившего власть, оказался бы актом «предательства по отношению к самому себе»[90]. А самое главное — не очевидно, что твердое и неукоснительное следование требованиям демократии, в свою очередь, гарантировало бы торжество свободы, а не победу авторитарной реакции, о чем сама же Роза Люксембург прямо предупреждает (и о чем свидетельствует история многих других революций XX века).

НАСЛЕДИЕ ЯКОБИНЦЕВ

Социолог Федор Степун, позднее высланный из России, вспоминая свои встречи с Лениным, заметил, что «его главный талант — невероятный дар упрощения»[91]. Но именно этот «дар упрощения», которым отличался лидер большевиков, позволил ему выработать оптимальную революционную тактику в чрезвычайных условиях 1917 года, когда, не решив вопрос власти, невозможно было остановить сползание общества к хаосу. Понимание трагической невозможности «хорошего» решения объединяет большую часть добросовестных критиков большевизма. Николай Бердяев, не поддерживавший коммунистов и высланный ими из России в качестве одного из пассажиров знаменитого «философского парохода», признавал, что демократических вариантов для решения проблем России в 1917–1920 годах просто не имелось: «Только диктатура могла остановить процесс окончательного разложения и торжества хаоса и анархии. Нужно было взбунтовавшимся массам дать лозунги, во имя которых эти массы согласились бы организоваться и дисциплинироваться, нужны были заражающие символы. В этот момент большевизм, давно подготовленный Лениным, оказался единственной силой, которая, с одной стороны, могла докончить разложение старого и, с другой стороны, организовать новое. Только большевизм оказался способным овладеть положением, только он соответствовал массовым инстинктам и реальным соотношениям. И он демагогически воспользовался всем»[92].

Разумеется, осознание трагизма русской политической ситуации 1917–1920 годов вело разных людей к разным выводам. Но если христианский социалист и мыслитель Бердяев мог позволить себе одновременно осудить большевиков с моральной точки зрения и понять их правоту с точки зрения практической политики, то сами участники социалистического движения должны были сделать выбор. Именно поэтому и Дьердь Лукач, и Роза Люксембург, несмотря на все свои сомнения и обоснованную критику, все же сделали выбор в пользу Ленина[93].

В противоположность им Каутский, критикуя диктаторские меры большевиков, принципиально не задается вопросом о том, как иначе можно было действовать в сложившейся ситуации, в конкретных российских условиях 1918 года. Сдать власть силам контрреволюции? Сложить оружие? Легко догадаться, что подобная альтернатива была неприемлемой не только для большевиков, но и для значительной части русского общества, выступавшего за радикальный разрыв с монархическим прошлым.

Будучи хранителем марксистской ортодоксии, Каутский искренне считал: для победы в споре достаточно показать, что его оппоненты отклонились от того или иного положения теории Маркса, приверженность к которой декларировали. И он был прав, уличая Ленина в теоретической непоследовательности. Ленин хоть и опирается на Энгельса, неоднократно его цитируя, но говорит иное. И невозможно не видеть различий между ними. Однако порождены ли эти различия только их взглядами на демократию как теоретическую проблему или все же практическими условиями, в которых формировались их позиции? И если практика требовала отступления от готовых (и по сути, абсолютно правильных) рецептов классического марксизма, то теоретическое осмысление произошедшего надо начинать с оценки именно практики.

Оказавшись в ситуации реальной, а не воображаемой революции, причем происходившей на фоне уже идущей войны и вакуума власти, возникшего при крушении старого режима, большевики вынуждены были действовать применительно к обстоятельствам, но это не значит, будто они не имели в своем интеллектуальном багаже никакого опыта, на который могли бы опереться, принимая свои решения. Английские революционеры XVII века соотносили свои поступки с библейскими сюжетами, французы сто лет спустя оглядывались на республиканские традиции классической античности, а их русские последователи начала XX века — уже на идеи и опыт самих французов.

Вступая в противоречие с привычными идеями марксистского социализма, Ленин вполне вписывался в другую революционную традицию — якобинскую[94]. И дело тут не только в идейной преемственности, но и в схожести практической ситуации, в которой оказался революционный режим во Франции 1793 года и России 1918–1919 годов. У Каутского с его великолепным профессорским социализмом почерпнуть было в сложившихся обстоятельствах нечего. А вот Робеспьер и Сен-Жюст давали руководителям молодого советского государства конкретные образцы политических решений. Другой вопрос — насколько эти решения были верны с точки зрения социалистической перспективы.

Не большевики, а именно французские революционеры провозгласили принцип — никакой свободы для врагов свободы. Объясняя необходимость террора, Максимилиан Робеспьер четко сформулировал мысль, которая Лениным позднее будет повторяться в почти неизменном виде: «Для того чтобы создать и упрочить среди нас демократию, чтобы прийти к мирному господству конституционных законов, надо довести до конца войну свободы против тирании»[95]. В этом плане очень показательно, что, защищая проводимую советской властью жесткую политику, Ленин подчеркивал: «без такой диктатуры, т. е. без систематического, беспощадного, не останавливающегося ни перед какими буржуазно-демократическими формулами подавления сопротивления эксплуататоров, немыслим не только социалистический, но и последовательно демократический переворот, немыслимы никакие серьезные меры борьбы с кризисом и разрухою, созданною войною»[96]. Точно такой же логики придерживались и вожди Великой Французской революции, подавляя восстание в Вандее и разворачивая репрессивные кампании против спекулянтов и «подозрительных».

Переворот, происходивший в России начала XX века, решал в значительной мере задачи, которые стояли еще перед французской революцией, разрушая не только буржуазные порядки, но и традиционные добуржуазные отношения, которые на практике неразрывно срослись с ними в условиях периферийного капитализма. Ленин неоднократно говорил, что большевикам приходилось доделывать работу так и не состоявшейся в России буржуазной революции. Потому нет ничего парадоксального в том, что в идеологическом и культурно-историческом плане Ленин совершенно сознательно опирается на традицию французского якобинства, от которой он никогда не отказывался и приверженность к которой он неоднократно декларировал[97].

РЕВОЛЮЦИОННАЯ ДИКТАТУРА

В годы Гражданской войны Ленин четко сформулировал принципы революционной диктатуры: «врагов социализма можно лишить на время не только неприкосновенности личности, не только свободы печати, но и всеобщего избирательного права»[98]. Михаэлю Бри такой подход кажется странным, он с недоумением констатирует, что «неприкосновенность личности, т. е. защита физической и психической целости перед политическим насилием, здесь расценивается ниже, чем политическое избирательное право»[99]. Однако это совершенно логично с точки зрения якобинской традиции. Расправа с конкретным человеком, являющимся, по мнению революционеров, врагом свободы, вполне допустима, особенно в условиях острого противостояния. Другое дело покушение на демократические институты как таковые — тут возникает очень много вопросов, в том числе касающихся и границы применения подобных запретов, которые рано или поздно начнут бить по своим, о чем и предупреждает Роза Люксембург в своем тексте о русской революции. Но для Ленина очевидно, что чрезвычайная обстановка гражданской войны дает основания покуситься даже на эти демократические свободы, которые сами большевики еще недавно горячо отстаивали.

И Ленин, и Троцкий, оправдывая свои решения, неоднократно подчеркивали «временный характер» применявшихся мер[100]. «Демократия сжималась, по мере того как нарастали трудности. Первоначально партия хотела и надеялась сохранить в рамках советов свободу политической борьбы. Гражданская война внесла суровую поправку в эти расчеты. Оппозиционные партии были запрещены одна за другой. В этой мере, явно противоречащей духу советской демократии, вожди большевизма видели не принцип, а эпизодический акт самообороны»[101].

Нет оснований сомневаться в искренности этих слов, особенно учитывая, что репрессивная политика большевиков была в годы Гражданской войны крайне непоследовательной и перемежалась попытками диалога с политическими противниками (анархистами, социал-демократами, народниками и частично — этническими националистами). Гораздо более важным, чем вопрос о намерениях большевиков, является вопрос о последствиях принимавшихся ими решений. И во Франции, и в России непримиримая политика революционной диктатуры привела к массовым казням не только врагов свободы, но и множества людей, отнюдь не являвшихся противниками революции. Исследователь истории Великой Французской революции Альберт Манфред, сочувственно относившийся к якобинскому террору, констатировал: «Робеспьер и революционное правительство сражались против неодолимой силы, против гидры, у которой на месте одной отрубленной головы сразу вырастало десять новых»[102]. Разумеется, причину такого положения дел советский историк видел в том, что якобинцы плыли против течения, начав воевать с буржуазией в эпоху все еще набирающего силу капитализма. Однако несложно заметить, что террор не только уничтожает врагов, но и создает их. А главное, даже оказываясь порой вынужденной и даже неизбежной мерой, он все равно дискредитирует ту идею, которой его оправдывают.

Спустя почти сто лет Михаэль Бри резонно замечал, что формулировки Ленина предполагали возможность — ради решения задач революции — ограничения свободы и прав не только для сторонников старого режима, но и для самих трудящихся, что «диаметрально противоречит представлениям всех социалистов»[103]. И в самом деле происходившее в Советской России уже в первые годы революции сильно отличалось от образа демократической диктатуры пролетариата, нарисованного Лениным в «Государстве и революции». Бри недоумевает: «Если сами пролетарии более не имеют демократических прав, кто же тогда от их имени осуществляет диктатуру?»[104]

Беда в том, что независимо от риторики большевиков русская революция не сводилась к классовой борьбе, а задачи, стоявшие перед захватившей власть партией, не были в первую очередь связаны с борьбой за социализм — на первых порах нужно было обеспечивать выживание городов, справиться с голодом, предотвратить остановку заводов и развал страны на части. На более позднем этапе возникала необходимость индустриализации, преодоления неграмотности, создания дееспособной армии. Задачи эти стояли перед советскими лидерами объективно, их вынуждено было бы в той или иной форме решать любое правительство, оказавшееся у руля в России того времени. И неудача сулила не просто крах конкретной партии у власти, но и грозила тотальным развалом страны. Иными словами, диктатура большевиков, даже выступая в форме борьбы за интересы пролетариата (которые и в самом деле ставились тогда партией во главу угла), в первую очередь была все-таки диктатурой прогрессистской образованной элиты во имя модернизации. Рабочий класс выступал для этой власти опорой, но отнюдь не господствующей силой.

Если для Ленина якобинцы были образцом, своего рода идеальным типом революционеров, единственным недостатком которых было то, что действовали они в эпоху буржуазных, а не пролетарских революций, то Маркс и Энгельс относились к данному опыту гораздо более критически. В сентябре 1870 года Энгельс в письме Марксу дал красному террору весьма жестокую оценку: «Наблюдая, как французы вечно впадают в паническое состояние из-за боязни таких ситуаций, когда приходится смотреть правде в глаза, получаешь гораздо лучшее представление о периоде господства террора. Мы понимаем под последним господство людей, внушавших ужас, в действительности же, наоборот, это господство людей, которые сами напуганы. Террор — это большей частью бесполезные жестокости, совершаемые для собственного успокоения людьми, которые сами испытывают страх»[105].

Это не значит, конечно, будто Маркс и Энгельс оценивали якобинский период революции негативно. Просто они видели противоречивость политики Робеспьера и его единомышленников. Поражение этой политики было предопределено закономерной динамикой революции. И террор, вышедший из-под контроля самих же лидеров правящей партии, не предотвратил, а ускорил их падение. Однако во Франции наследие якобинства и трагический опыт революционного террора не только в конечном счете способствовали победе буржуазной модернизации, но и не помешали становлению демократической республики. То, что в России дела пошли иначе, вызвано не идеологией революционеров или «ошибками теории» и даже не трагическими последствиями террора, а спецификой исторических условий, в которых происходила революция.

ТРАГИЧЕСКИЙ ПУТЬ БОЛЬШЕВИСТСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Говоря о социализме, Макс Вебер периодически обрывал собственные рассуждения ссылкой на то, что вопрос о его необходимости лежит в области ценностей, а потому находится за пределами научного исследования[106]. Но, будучи выдающимся и даже великим социологом, он явно не мог не сознавать, что ценности сами по себе формируются в процессе общественного развития, а его исследования о влиянии протестантизма на хозяйственную практику капитализма неминуемо должны были бы привести к размышлениям о том, как социалистические ценности будут формировать экономическую реальность нового общества. И если создатель «понимающей социологии» принципиально уклонялся от этого вопроса, то не потому, что не считал его значимым, а потому, что любое дальнейшее исследование неминуемо заставляло бы его занимать публичную политическую позицию, которую он считал несовместимой со своим статусом ученого. Тем не менее яростность, с которой он спорил о социализме и большевизме с Йозефом Шумпетером, его трагические предсказания в письмах Дьердю Лукачу и Отто Нейрату не оставляют сомнений в том, с какими ценностями он связывал свои симпатии. Его критика социализма выдает заинтересованного сторонника общественных перемен, с тревогой видящего угрозы и катастрофы на этом пути.

Задолго до того, как большевики пришли к власти, Макс Вебер, анализируя перспективы русской революции, скептически оценивал шансы на победу демократии. И скептицизм его был связан отнюдь не с идеями социалистов, а с тем, что на определенном этапе своего развития индустриальный капитализм начинает сам подрывать демократические институты, им же и порожденные. Требования дисциплины и порядка, без которых невозможно индустриальное производство, могут более или менее уживаться с либеральной демократией в условиях спокойного и бескризисного развития, но оказываются в непосредственном противоречии с ней, когда речь идет о необходимости мобилизации ресурсов ради сохранения производства и необходимой капитализму общественной структуры. Это самым драматичным образом обнаружилось уже на Западе в ходе Первой мировой войны, но в еще большем масштабе те же проблемы выявились в России, где серия военных поражений обернулась весной 1917 года не только крушением царского режима, но и распадом государственности.

Практический опыт большевистской диктатуры в годы Гражданской войны меньше всего можно вывести из теоретических тезисов даже такой работы как «Государство и революция» (хотя текст этот и был написан уже в 1917 году, когда автор серьезно готовил свою партию к захвату власти). Скорее наоборот, видно, насколько практика разошлась с теорией, а произошедшее в реальности противоречило первоначальным планам Ленина и большевиков.

Крайне авторитарные формы, которые приняла большевистская власть в годы Гражданской войны, объясняются, конечно, не только условиями военного времени и культурной отсталостью масс (на что неоднократно ссылался сам Ленин), но и трагедией переходного периода, которую мы наблюдаем во всех великих революциях. «Красный террор» и последующая диктатура советской бюрократии не были исторической случайностью точно так же, как не были случайностью репрессии против инакомыслящих, организованные пуританами в Англии XVII века, или диктатура якобинцев во время Великой французской революции. Как известно, ни то ни другое не только не помешало установлению буржуазной демократии впоследствии, но и подготовило для нее необходимые условия.

То, что в России все сложилось иначе, чем во Франции, объясняется не только разными условиями социального развития, но и эволюцией самой большевистской партии в годы Гражданской войны. Троцкий отмечает, что, хотя большевики в годы революции старательно оберегали классовый характер своей партии, они первоначально допускали острые дискуссии в собственных рядах. «На самом деле история большевизма есть история борьбы фракций. Да и как могла бы подлинно революционная организация, ставящая себе целью перевернуть мир и собирающая под свои знамена отважных отрицателей, мятежников и борцов, жить и развиваться без идейных столкновений, без группировок и временных фракционных образований? Дальнозоркости большевистского руководства удавалось нередко смягчать столкновения и сокращать сроки фракционной борьбы, но не более того. На эту кипучую демократическую основу опирался Центральный комитет, из нее он почерпал смелость решать и приказывать. Явная правота руководства на всех критических этапах создала ему высокий авторитет, этот драгоценный моральный капитал централизма»[107]. Конечно, по мере того как партия сосредотачивала в своих руках все больше власти, происходило «чрезвычайное сближение, отчасти прямое слияние партийного аппарата с государственным»[108]. На первый план вышли уже не политические дискуссии, а вопросы управления. «Но и в первые годы после завоевания власти, когда партию уже прохватило административной ржавчиной, каждый большевик, не исключая и Сталина, назвал бы злостным клеветником того, кто показал бы ему на экране образ партии через 10–15 лет!»[109]

Так или иначе, централизация власти и управления в руках партии меняли ее структуру и ее природу. Логичным следующим шагом на том же пути было решение X съезда о запрете фракций уже внутри самой большевистской партии. Но, настаивает Троцкий, это тоже не было временным решением. «Запрещение фракций мыслилось опять-таки как исключительная мера, которая должна отпасть при первом серьезном улучшении обстановки. В то же время Центральный комитет с чрезвычайной осторожностью применял новый закон, больше всего заботясь о том, чтоб он не привел к удушению внутренней жизни партии»[110].

К сожалению, Троцкий здесь немного лукавит. В годы Гражданской войны оппозиционные левые партии хоть и подвергались периодическим гонениям со стороны большевиков, но все же имели возможность действовать открыто в рамках советов и в профсоюзах. Более того, когда в ноябре 1918 года после очередного периода запретов большевистское руководство приняло решение о легализации меньшевистской партии, Ленин высказался по этому поводу со свойственной ему прямотой, заявив, что от мелкобуржуазных партий (к числу которых относили и социалистов) он ждет как минимум нейтралитета: «нам теперь этот нейтрализм, эти добрососедские отношения со стороны мелкобуржуазной демократии не только не страшны, а желательны. Вот почему, если мы смотрим на дело с точки зрения представителей класса, осуществляющего диктатуру, мы говорим: мы на большее никогда не рассчитывали со стороны мелкобуржуазной демократии. С нас этого достаточно. Вы будете с нами в добрососедских отношениях, а у нас будет государственная власть»[111].

На самом деле меньшевики не были нейтральными. Несмотря на серьезные политические и идеологические разногласия с большевиками, партия дала своим членам указание сражаться в рядах Красной армии против контрреволюционных белых генералов. «Мы безоговорочно поддерживали большевиков в борьбе против Колчака и Деникина, — писал лидер социал-демократов Юлий Мартов. — Мы выбрали меньшее из зол»[112]. Так что у Ленина были все основания заявить 27 ноября 1918 года на собрании партийных активистов Москвы, что меньшевиков «охотно легализуем»[113].

В 1919 году, несмотря на продолжающуюся войну, меньшевики получили возможность выставлять кандидатов в Советы и добились впечатляющего успеха. «Большевики, — вспоминал позднее Юлий Мартов, — разрешили нам участвовать в выборах 1919 года, но развернули против нас мощную кампанию. И все же мы провели 45 депутатов в Москве, 225 — в Харькове, 120 — в Екатеринославе, 78 — в Кременчуге, 45 — в Туле, более 30 в Киеве, Самаре, Брянске, 20 — в Ташкенте. Мы не сомневаемся, что в условиях демократии мы смогли бы собрать под свои знамена большую часть рабочего класса»[114].

Легко догадаться, что такие перспективы отнюдь не радовали большевистское руководство, особенно в условиях, когда власть удалось удержать лишь дорогой ценой в ходе вооруженной борьбы. Систематическая кампания по ликвидации оппозиционных советских партий началась в конце 1921 — начале 1922 годов, и не в связи с гражданской войной, а в связи с переходом к новой экономической политике. Часть социал-демократических лидеров была арестована или выслана, многие вынужденно вступили в Коммунистическую партию. В 1922–1923 годах меньшевики, социалисты-народники и анархисты были изгнаны из профсоюзов.

Ленин обосновывал эту политику ссылками на то, что в условиях новой экономической политики у буржуазии появляются значительные ресурсы, которые могут быть использованы для приобретения политического влияния. И оппозиционные партии в Советах, пусть и придерживающиеся социалистических идей, неминуемо станут проводниками такого влияния: «Они являются авангардом всей реакции»[115]. По мнению Ленина, экономическая либерализация, на которую пошла советская власть, должна была компенсироваться ужесточением политического контроля. И решение запретить фракции внутри компартии было закономерным следствием такого подхода.

Возвращаясь к взглядам и построениям Ленина, мы обнаруживаем, что ни в одной из его теоретических работ нет самого главного элемента, определившего характер политической системы в Советском Союзе, — обоснования однопартийной системы. Показательно, что такого теоретического обоснования нет не только в работах дореволюционного периода, нет в «Государстве и революции», нет его и в текстах, написанных после прихода большевиков к власти, когда по факту они уже были единственной партией в стране. Ленин совершенно четко воспринимал такое положение дел как результат конкретных политических событий Гражданской войны, но отнюдь не как норму и принцип, которым надлежит следовать. Принимая диктатуру большевистской партии как вполне приемлемый и эффективный инструмент социалистических преобразований, он прекрасно сознавал ограниченность и проблематичность такого решения. Все оценки и политические рекомендации, связанные с вопросами управления, в текстах Ленина относятся именно к конкретной ситуации и носят явно краткосрочный характер. Однако вопрос о том, какую форму должно принять социалистическое государство в долгосрочной перспективе, остается для него открытым и неактуальным в силу чрезвычайной ситуации, в которой это государство сейчас находится. В поздних работах он болезненно переживал стремительную бюрократизацию советского государства и партии, жаловался, что «мы называем своим аппарат, который на самом деле насквозь еще чужд нам и представляет из себя буржуазную и царскую мешанину, переделать которую в пять лет при отсутствии помощи от других стран и при преобладании „занятий“ военных и борьбы с голодом не было никакой возможности»[116]. Однако сколько-нибудь убедительных планов относительно того, как исправить эту ситуацию, в текстах Ленина мы не находим. Он призывает укрепить руководство за счет привлечения большего числа представителей рабочего класса, рекомендует не допускать сосредоточения слишком большой власти в руках таких амбициозных лидеров, как Сталин и Троцкий, уповает на культурное развитие народа, который сможет взять свою судьбу в собственные руки, когда справится с невежеством и безграмотностью. Но у него нет политического и стратегического решения, ибо бюрократизация уже становится не болезнью советской власти, а органическим процессом, определяющим ее дальнейшую эволюцию.

Изменение правил внутрипартийной жизни создавало идеальные предпосылки для изменения и руководящего состава на всех уровнях. Реализуя мрачное пророчество Макса Вебера, на передний план выходили люди из бюрократического аппарата, постепенно перетягивавшие на себя политические функции, деятели, которые не просто живут за счет политики, но «не поднялись до уровня своих собственных поступков»[117]. В такой обстановке уже в 1920-е годы Сталин, сформировавшийся в качестве партийного лидера еще в революционные годы, но в совершенстве овладевший и навыками бюрократического управления, оказывался идеальным вождем, на голову превосходившим своих соратников и союзников. Оборотной стороной такого положения дел стала, с одной стороны, репрессивная практика расправ с теми, кто пытался претендовать на такую же роль, используя те же самые рычаги власти, а с другой стороны, дальнейшая деградация руководящего состава партии, сделавшаяся особенно очевидной после смерти Сталина. Уничтожая потенциальных соперников, он устранял и наиболее перспективных преемников.

Подводя итоги, Троцкий вынужден был признать, что процесс удушения советской демократии имел свою внутреннюю логику. Хотя диктатура большевистской партии явилась мощным инструментом социального прогресса, она с каждым годом становилась все более жесткой. «Запрещение оппозиционных партий повлекло за собой запрещение фракций; запрещение фракций закончилось запрещением думать иначе, чем непогрешимый вождь. Полицейская монолитность партии повлекла за собою бюрократическую безнаказанность, которая стала источником всех видов распущенности и разложения»[118].

Превратившись из партии власти в центральное звено аппарата управления, не только политического, но также хозяйственного и до известной степени даже военного, коммунистическая организация в Советской России не просто трансформировалась, но и меняла свою идеологию, все более отождествляя себя с государством. По сути дела, это была уже совершенно другая организация, функционировавшая по иным правилам и с другими целями. Это подметил уже Антонио Грамши в «Тюремных тетрадях», когда описывал, как на определенном этапе партия, монополизировавшая власть, может содействовать общественному прогрессу, но, став тоталитарной и препятствуя свободному самовыражению общества, она становится «объективно реакционной и регрессивной, даже если (как обычно бывает) сама себе в этом не признается и старается казаться носителем новой культуры»[119]. Тогда же, отмечая снижающееся качество теоретической работы в коммунистических партиях, Грамши вынужденно соглашается с Бенедетто Кроче, сетовавшим на догматизм марксистов. Приходится признать: «многие так называемые теоретики исторического материализма очутились на философской позиции, схожей с позицией средневековой теологии»[120].

ВСЕМИРНАЯ ПАРТИЯ КОММУНИСТОВ

Создавая в ходе русской революции коммунистический III Интернационал, большевики не скрывали своей надежды на то, что революционные события в других — более развитых — странах мира помогут им разрешить свои проблемы и противоречия. Об этом же писал и Карл Каутский, который тоже, особенно на первых порах, признавал драматизм ситуации, в которой оказались Ленин и его единомышленники: «особенно упрекать большевиков за то, что они ожидали европейской революции, нельзя. Ведь и другие социалисты тоже ожидали»[121]. Захват власти в Петрограде осенью 1917 года был отчасти основан на этих расчетах. Но что делать, если эти ожидания не оправдались? «Наши большевистские товарищи поставили все на карту всеобщей европейской революции. Когда карта была бита, они должны были пойти по пути, который ставил перед ними неразрешимые задачи. Без армии они должны были защищать Россию от могущественного и беспощадного врага; создать режим благосостояния для всех при всеобщем разложении и обеднении. Чем меньше было материальных и интеллектуальных условий для того, к чему они стремились, тем больше они вынуждались заменить недостающее применением голой силы диктатуры, и тем скорее, чем больше росла оппозиция против них в народных массах. Отсюда с неизбежностью диктатура вместо демократии»[122].

Логика большевиков была совершенно противоположной. Европейскую революцию не следует ждать, ей надо способствовать. И победа на «западном направлении» необходима в том числе для того, чтобы разрешить указанные Каутским проблемы. Так рассуждали и Ленин, и Бухарин, и Троцкий. Но если не удается добиться быстрого успеха, надо выстраивать политическую стратегию надолго. А это значит, что коммунистические партии других стран необходимо эффективно контролировать, направляя на решение общих задач, так или иначе связанных с ситуацией внутри России.

Мировое коммунистическое движение превращалось не только в заграничное крыло советской партии и становилось инструментом внешней политики СССР, но и реструктурировалось соответственно. Отсутствие внутрипартийной демократии становилось вполне естественным результатом поставленных задач, поскольку объективно не о чем было дискутировать — все основные тактические и стратегические повороты движения определялись в Москве.

«Не следует забывать, — признает как всегда стремящийся к объективности Шумпетер, — что Коммунистический интернационал возник в атмосфере надвигающейся битвы не на жизнь, а на смерть. Многое из того, что впоследствии приобрело иной смысл, например централизованное руководство, обладающее неограниченной властью над отдельными партиями и лишающее их всякой свободы действий, могло поэтому казаться в то время вполне оправданным»[123]. То же самое касается и других авторитарных мер, принятых во время революции уже во внутренней политике и в сфере хозяйственного управления.

Дело даже не в самом авторитаризме, который, увы, по ходу истории постоянно оказывается наиболее удобным и быстрым, а часто и единственным способом решать навалившиеся проблемы в чрезвычайных обстоятельствах, но в том, что подобные временные меры имеют тенденцию перерастать в постоянно работающие и воспроизводящиеся институты (достаточно вспомнить, что знаменитая советская госбезопасность зародилась именно как «чрезвычайная» комиссия по борьбе с контрреволюцией и бандитизмом, но не исчезла после окончания Гражданской войны и подавления антибольшевистских мятежей), а также множество людей, заинтересованных в сохранении именно такой структуры управления. Проблема авторитаризма вовсе не в том, что он якобы не работает, а как раз в том, что подобные меры работают, и часто работают даже очень хорошо. Настолько хорошо, что отменить и преодолеть их по мере продвижения общества к решению новых задач оказывается крайне трудно.

Успехи советской индустриализации и победа СССР во Второй мировой войне повсеместно укрепили уверенность коммунистов, что ориентация на советский опыт является правильной и необходимой, даже если по отдельным вопросам возникали сомнения. Зденек Млынарж, один из идеологов и лидеров Пражской весны 1968 года, отмечает что Советский Союз виделся не только силой, способствующей социальным преобразованиям в мировом масштабе, но и помощником в борьбе за демократию: «В Чехословакии 1945 года поклонение Советскому Союзу и Сталину не противоречило общенародному стремлению к свободе и справедливости, которые должны были воцариться в новом государстве»[124]. И происходило это не только в Чехословакии, но также в Италии, Франции, да и во многих других странах, переживших опыт сопротивления и народной антифашистской мобилизации. Немецкий коммунист Вольфганг Леонгард, работавший с основателями Германской Демократической Республики Вальтером Ульбрихтом и Вильгельмом Пиком и позднее бежавший в Югославию, вспоминает в своих мемуарах: он и его товарищи верили, что с помощью Советского Союза они смогут «построить новую демократическую Германию»[125]. Эта вера переполняла его энтузиазмом. «Я был полон надежд на то, что мы получим сравнительную свободу действий в политическом развитии дел в Германии, право проводить некоторые мероприятия по-иному, чем в Советском Союзе. Кроме того, я думал, что после окончания войны и в самом Советском Союзе произойдет изменение режима в сторону предоставления населению большей свободы»[126]. В конце концов, демократические конституции, принятые в этих странах, были написаны при активном участии коммунистов — при полной поддержке Москвы. Не кто иной, как Сталин на XIX съезде КПСС призывал коммунистов бороться за политические права и свободы граждан, провозглашаемые либеральной традицией: «Раньше буржуазия позволяла себе либеральничать, отстаивала буржуазно-демократические свободы и тем создавала себе популярность в народе. Теперь от либерализма не осталось и следа. Нет больше так называемой „свободы личности“ — права личности признаются теперь только за теми, у которых есть капитал, а все прочие граждане считаются сырым человеческим материалом, пригодным лишь для эксплуатации. Растоптан принцип равенства людей и наций, он заменен принципом полноправия эксплуататорского меньшинства и бесправием эксплуатируемого большинства граждан. Знамя буржуазно-демократических свобод выброшено за борт. Я думаю, что это знамя придется поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести его вперед, если хотите собрать вокруг себя большинство народа. Больше некому его поднять»[127].

Разумеется, Сталин обращался в данном случае к коммунистам зарубежных стран, и отнюдь не призывал к демократизации в СССР. Но показательно, что своим политическим чутьем он уловил настроения, царившие во многих странах после окончания войны. Для масс, впервые за долгие годы почувствовавших себя движущей силой истории, советский опыт и связанные с ним победы были вдохновляющими. «На вопрос, на чьей стороне и за что бороться, — продолжает Млынарж, — эпоха давала простой ответ: на стороне тех, кто последовательнее и радикальнее всех выступает против прошлого, кто не колеблется, не ищет компромиссов с прошлым, а революционными средствами с ним расправляется и преодолевает. Такой силой тогда казался Советский Союз, а такой личностью — Сталин»[128].

Задним числом многие коммунисты и их союзники признавали, что не знали всего масштаба репрессий, разворачивавшихся в СССР при Сталине. В этом смысле откровения XX съезда КПСС, тоже не давшие полной картины событий, стали для них шоком. Но будем откровенны: использование репрессивных и авторитарных методов в Советском Союзе и других странах, где ко власти приходили коммунистические партии, отнюдь не было тайной. Уже в середине 1930-х годов Лев Троцкий констатировал: советский режим приобрел «тоталитарный» характер «задолго до того, как из Германии пришло это слово»[129].

Однако в том-то и дело, что репрессивные методы Сталина отнюдь не были и чем-то исключительным для своего времени, о чем совершенно честно пишет даже не одобряющий большевизм (но старающийся всегда быть добросовестным) Шумпетер. По его мнению, «Сталин следовал сложившейся практике тех времен. Большинство национальных правительств действовали точно так же, и изображать какое-либо особое негодование в связи с его деятельностью было бы чистым лицемерием»[130].

Специфические условия формирования мирового коммунистического движения наложили неизгладимый отпечаток на его дальнейшую судьбу и всю его политическую культуру, предопределяя как силу, так и слабость этих партий. И даже более или менее успешные попытки преодолеть авторитарный стиль управления, начавшиеся повсюду после смерти Сталина, не меняли ситуацию коренным образом, поскольку не затрагивали ни организационных структур, ни культурных норм, объединявших движение. Следствием этого оказалось не только и не столько сохранение авторитарного способа руководства, сколько политическая негибкость коммунистических организаций, постоянно «опаздывавших» к значимым социальным и политическим событиям, менявшим общество, будь то кубинская революция 1959 года, «Красный май» 1968 года во Франции или «Революция гвоздик» в Португалии 1974 года. Даже критикуя сталинизм, решения советского «центра» и подчеркивая приверженность ценностям демократии, коммунистические партии Запада продолжали оглядываться на него если не как на образец, которому надо следовать, то, по крайней мере, как на образец, от которого надо отдалиться. После распада СССР, когда мировое коммунистическое движение уже не имело никакой точки сборки и общих ориентиров (пусть даже и негативных), поставленное в ситуацию, где «каждый за себя», оно стремительно развалилось. Организационная и политическая негибкость обернулась чудовищной хрупкостью.

ГЛАВА 4. ГОСУДАРСТВО И БЮРОКРАТИЯ

Всякий, кто изучает становление социологической науки, обнаруживает, что все три ее основателя — Карл Маркс, Эмиль Дюркгейм и Макс Вебер — в той или иной степени связывали представления о будущем индустриального общества с социализмом. Конечно, их позиции были разными: если Маркс отстаивал необходимость революционного преобразования существующей системы, то Дюркгейм возлагал надежды на социальные реформы, а взгляд Вебера на социализм был одновременно заинтересованным и скептическим[131]. Но в данном случае важно не то, чем различались их представления о будущем, а то, что, анализируя капиталистический порядок, все они неминуемо приходили к выводу о том, что социализм представляет собой закономерный и логичный ответ на его противоречия. Однако противоречиями буржуазного развития определяется не только потребность в социалистических преобразованиях, но и проблемы, трудности и трагические неудачи, которые также закономерно возникают на таком пути. Эти проблемы болезненно осознавали уже и сами революционеры XX века, но часто не могли найти для них решение. И не только потому, что не хватало опыта или теоретических инструментов, но и потому, что возможности социальных преобразований, пусть и закономерно назревших, были ограничены исторически.

ИНДУСТРИАЛИЗМ И СВОБОДА

Троцкий связывал бюрократизацию советской системы прежде всего и главным образом с проблемами распределения. При этом, как и во многих других случаях, автор «Преданной революции» ссылается на авторитет Ленина. «Именно благодаря тому, что Ленин, согласно всему своему интеллектуальному складу, придает концепции Маркса крайне заостренное выражение, он обнаруживает источник дальнейших затруднений, в том числе и своих собственных, хотя сам он и не успел довести свой анализ до конца. „Буржуазное государство без буржуазии“ оказалось несовместимым с подлинной советской демократией. Двойственность функций государства не могла не сказаться и на его структуре. Опыт показал, чего не сумела с достаточной ясностью предвидеть теория: если для ограждения обобществленной собственности от буржуазной контрреволюции „государство вооруженных рабочих“ вполне отвечает своей цели, то совсем иначе обстоит дело с регулированием неравенства в сфере потребления. Создавать преимущества и охранять их не склонны те, которые их лишены. Большинство не может заботиться о привилегиях для меньшинства. Для охраны „буржуазного права“ рабочее государство оказывается вынуждено выделить „буржуазный“ по своему типу орган, т. е. все того же жандарма, хотя и в новом мундире»[132].

Развивая эту мысль, Троцкий констатирует: «Тенденции бюрократизма, душащие рабочее движение капиталистических стран, должны будут везде сказаться и после пролетарского переворота. Но совершенно очевидно, что чем беднее общество, вышедшее из революции, тем суровее и обнаженнее должен проявить себя этот „закон“; тем более грубые формы должен принять бюрократизм; тем большей опасностью он может стать для социалистического развития. Не только отмереть, но хотя бы освободиться от бюрократического паразита препятствуют советскому государству не бессильные сами по себе „остатки“ господствовавших ранее классов, как гласит чисто полицейская доктрина Сталина, а неизмеримо более могущественные факторы, как материальная скудость, культурная отсталость и вытекающее отсюда господство „буржуазного права“ в той области, которая непосредственнее и острее всего захватывает каждого человека: в области обеспечения личного существования»[133].

Маркс был, безусловно, прав, когда видел, как в индустриальной цивилизации формируются предпосылки социализма и потребность в нем, но возможность перехода к новой системе окончательно созревает все же именно в условиях, когда человечество технологически получает возможность вырваться за пределы классического индустриализма. В этом плане все антикапиталистические революции XX века были изначально обреченными в той или иной форме на историческое поражение. Но значит ли это, что они были «преждевременными»? Отнюдь нет. Ибо вызревание новых производственных и общественных отношений не происходит в один момент, «сразу» и непременно «после» того, как определенная технологическая система сама достигает зрелости. История не знает упорядоченных и строго последовательных линейных процессов, существовавших лишь в бюрократизированном сознании немецких социал-демократов и советских профессоров марксизма-ленинизма. XX век стал эпохой ранних социалистических революций точно так же, как XV–XVII века были эпохой ранних буржуазных революций, без которых известные нам формы буржуазного гражданского общества просто не могли бы сложиться. Эти формы в действительности предшествовали индустриальной революции или происходили на фоне ее самых первых проявлений, лишь намекавших нам на ее будущие масштабы[134].

Точно так же и бюрократическая централизация, сопровождавшая как становление советского планирования, так и развитие социального государства в Западной Европе, была отнюдь не продуктом некого изначального «порока», заложенного в идее социализма или государственного регулирования (как упорно пытался доказать Фридрих фон Хайек), а результатом исторического противоречия между объективно назревшей в индустриальном обществе потребности в планировании и незрелостью его организационно-технологических возможностей, которые не позволяли ему принять иную форму, кроме централистско-бюрократической (противоречие, которое очень остро уловил Макс Вебер в своих прогнозах).

Ранние социалистические революции, как и социал-демократические реформы, продемонстрировали возможность всеобщего участия в управлении, не создав условий для его эффективности и превратив массовое вовлечение народа в процесс принятия решений из инструмента демократизации в канал вертикальной мобильности при формировании новой бюрократии, пополняющей свои ряды из народных масс.

В свою очередь, стремление строить социалистическое общество на прочном фундаменте эффективной индустриальной экономики не только подвергалось критике, но даже воспринималось некоторыми мыслителями как основной источник авторитаризма, воцарившегося в советской России и других странах, где к власти пришли коммунистические партии. Так, Альбер Камю жаловался на развитие «технической цивилизации, от которой в равной мере зависят и капитализм, и социализм»[135]. Веру в технический прогресс Маркс, по мнению французского писателя, разделял «с такими же восторженными буржуазными идеологами»[136]. В итоге возникает общество, «поклоняющееся культу производства», а «небесные врата остаются закрытыми»[137].

Видеть корни авторитаризма в логике индустриализма гораздо более верно, чем выводить все произошедшее из идеологии. Но, к несчастью, развитие индустрии было объективным требованием XX века. И более того, далеко не везде и не всегда, как мы знаем, оно приводило к отрицанию свободы. Тем не менее попытки многих левых оправдываться и мучительно искать в идеях основоположников «изначальную ошибку» или «упущенную возможность», как это делают многочисленные авторы от Камю до Хоннета, демонстрируют не столько потребность в обновлении социализма, сколько неспособность к историческому и социологическому мышлению, а потому не имеют никакого смысла для тех, кто стремится возродить движение и идти вперед в изменившихся условиях.

Если отождествление капитализма и демократии является не более чем идеологической формулой, возникшей задним числом на том основании, что именно в рамках буржуазного общества сложились к концу XIX века современные демократические формы государственной организации, то вопрос о том, предполагает ли развитие капиталистической системы сохранение и развитие демократии, или, напротив, создает для нее все новые и новые угрозы, является в высшей степени актуальным. С одной стороны, историческим фактом является то, что демократические порядки внедрялись первоначально в западных, а потом и в иных обществах именно под давлением снизу. Буржуазные классы постоянно сдерживали набиравшие силу процессы демократизации: борьба чартистов за всеобщее избирательное право в Британии XIX века, выступления суфражисток за равноправие женщин на рубеже XIX и XX веков, движение за гражданские права в США 1960-х годов, когда реальную возможность участия в политике для чернокожего меньшинства на юге Америки приходилось в буквальном смысле завоевывать, — лишь несколько наиболее известных примеров того, как демократизация происходила через острый конфликт и противостояние с буржуазным истеблишментом. С другой стороны, все же борьба эта именно в рамках капиталистического общества смогла завершаться победами. Существование независимых судов, позволяющих непредвзято решать хозяйственные споры и защищать права собственности, необходимое для воспроизводства данного порядка, создает предпосылку как минимум для индивидуальной свободы и гражданского равноправия. Это привело Й. Шумпетера к оптимистическому выводу: «Буржуазия может смириться или даже одобрить беззаконие, но только в качестве временной меры»[138].

Куда более пессимистичным на сей счет был взгляд Макса Вебера. Анализируя развитие корпоративного капитализма, он предупреждал, что нет причин видеть в нем основание для демократии, поскольку «все экономические тенденции ведут к возрастанию „несвободы“»[139], а индустриальная организация производства требует неминуемого усиления бюрократии «как сердцевины любого массового управления»[140]. В этом плане капитализм и социализм вынуждены будут сталкиваться с одними и теми же проблемами, независимо от идеологии. И угроза демократии порождена именно этой объективной динамикой массовой индустриализации. Размышления Вебера приводят его к трагическому пророчеству: в условиях формирующегося индустриального общества и капитализм, и социализм в равной степени обречены быть бюрократическими. И главный вопрос в данной ситуации состоит уже не в том, возможна ли социалистическая демократия, а в том, насколько велики шансы на выживание у демократии буржуазной. Но с другой стороны, не является ли попытка выхода за пределы капитализма одновременно и шансом спасти буржуазную демократию от закономерного саморазрушения?

ПРОТИВОРЕЧИЯ ПОБЕДЫ

Психологические и организационные механизмы, предопределившие поражения левых, были, увы, точно предсказаны еще Максом Вебером, напоминавшим, что ни один борец за общественное благо не сможет обойтись без политического аппарата, живущего по собственной логике. «Ему он должен обещать необходимое (внутреннее и внешнее) вознаграждение — мзду небесную или земную, — иначе „аппарат“ не работает. Итак, в условиях современной классовой борьбы внутренним вознаграждением является утоление ненависти и жажды мести прежде всего: Ressentimenta и потребности в псевдоэтическом чувстве безусловной правоты, поношении и хуле противников. Внешнее вознаграждение — это авантюра, победа, добыча, власть и доходные места. Успех вождя полностью зависит от функционирования подвластного ему человеческого аппарата. Поэтому зависит он и от его — а не своих собственных — мотивов, то есть от того, чтобы свите, красной гвардии, провокаторам и шпионам, агитаторам, в которых он нуждается, эти вознаграждения доставлялись постоянно. То, чего он фактически достигает в таких условиях, находится поэтому вовсе не в его руках, но предначертано ему теми преимущественно низкими мотивами действия его свиты, которые можно удерживать в узде лишь до тех пор, пока честная вера в его личность и его дело воодушевляет по меньшей мере часть товарищества (так, чтобы воодушевлялось хотя бы большинство, не бывает, видимо, никогда). Но не только эта вера, даже там, где она субъективно честна, в весьма значительной части случаев является, по существу, этической „легитимацией“ жажды мести, власти, добычи и выгодных мест — пусть нам тут ничего не наговаривают, ибо ведь и материалистическое истолкование истории — не фиакр, в который можно садиться по своему произволу, и перед носителями революции оно не останавливается! — но прежде всего: традиционалистская повседневность наступает после эмоциональной революции, герой веры и прежде всего сама вера исчезают или становятся — что еще эффективнее — составной частью конвенциональной фразы политических обывателей и технических исполнителей. Именно в ситуации борьбы за веру это развитие происходит особенно быстро, ибо им, как правило, руководят или вдохновляют его подлинные вожди — пророки революции. Потому что и здесь, как и во всяком аппарате вождя, одним из условий успеха является опустошение и опредмечивание, духовная пролетаризация в интересах „дисциплины“. Поэтому достигшая господства свита борца за веру особенно легко вырождается обычно в совершенно заурядный слой обладателей теплых мест»[141]. Эта проблема, продолжал Вебер, встает перед каждым, кто всерьез собирается говорить о «будущем социализма» или даже о «международном умиротворении»[142].

Увы, никакого однозначного решения, кроме призыва к политикам помнить об ответственности за последствия своих решений и действий, великий социолог так и не предложил. Однако с высоты исторического опыта, в том числе и накопленного за прошедшие три десятилетия, мы можем сказать, что ответ в принципе лежит за пределами теории. Ошибкой было представление, свойственное социалистам первой половины XX века, будто новое общество может быть построено с одной попытки (даже если эта попытка окажется первоначально удачной), точно так же, как, к сожалению, необоснованными оказались и реформистские надежды на постепенный или тем более «эволюционный» переход к новому общественному порядку. Социалистическое преобразование своей собственной страны и мира в целом становится реальностью лишь как исторический итог многих попыток, реформ, революций, реставраций и новых революций, конфликтов, позволяющих накапливать необратимые изменения в долгосрочной перспективе, корректировать совершаемые ошибки, выбираться из тупиков. И именно последовательность таких попыток и составляет суть революционного процесса. Но отсюда отнюдь не следует, будто изначально поставленный вопрос о политической ответственности теряет смысл. Относительность любого достигнутого успеха не отменяет необходимости закреплять его в общественных институтах и отношениях, преобразуя структуры экономики, меняя соотношение классовых сил.

КАТАСТРОФИЧЕСКИЙ ШАНС

Совершенно очевидно, что экономическим основанием для социализма является не падение зарплат, бедственное положение трудящихся и упадок хозяйства, а наоборот, развитие производительных сил. Такова была позиция Карла Маркса, то же самое утверждали и социал-демократы начала XX века, так же мыслил и Макс Вебер. Критикуя большевиков и радикальное крыло немецких социал-демократов, в том числе отвергая как «неразумное» требование социализации финансов в условиях царившей в Германии послевоенной разрухи и пытаясь после поражения Баварской и Венгерской советских республик отговорить своих молодых друзей Отто Нейрата и Дьердя Лукача (состоявших в поверженных революционных правительствах) от участия в новых подобных попытках, Вебер постоянно подчеркивал, что выступает против преждевременных радикальных мер именно «с точки зрения возможного будущего социализма»[143]. Преждевременно радикальная политика не только приведет к поражению, но и обрушит общество «в бездну идиотской реакции»[144]. Ссылаясь на тяжелое хозяйственное положение в Германии и отсталость России, выдающийся социолог писал молодому Дьердю Лукачу: «Я абсолютно убежден, что эти эксперименты могут иметь и будут иметь в качестве своего следствия одну лишь дискредитацию социализма на ближайшие сто лет»[145].

В известном смысле слова Вебера оказались пророческими, но в то же время не стоит забывать и того, что создатель «понимающей социологии» совершенно неверно оценивал перспективы большевистского режима, будучи уверен в его скором крахе, после которого наступит неминуемая черносотенная реакция. Иными словами, прогноз, вроде бы и верный, основан был на неправильном понимании текущей ситуации.

Вебер считал, что большевистская партия, опирающаяся не на организованный пролетариат, а на деклассированную солдатскую и крестьянскую массу, будет не в состоянии удержать контроль над ситуацией, а возглавляющая революцию марксистская интеллигенция обречена пойти на поводу поддерживающей ее толпы. И дело не только в авторитарных методах революционеров, но прежде всего в том, что никакую прогрессивную повестку, опираясь на такую массу, осуществить будет невозможно, любые жертвы окажутся напрасными.

Эту позицию Вебер аргументировал во время ставшего легендарным спора с Йозефом Шумпетером. Вот как описывает этот эпизод историк Тимофей Дмитриев: «Весной 1918 года посетители венского кафе „Ландман“ на Рингштрассе, что напротив Венского университета, стали невольными свидетелями спора между несколькими респектабельными господами, который, начавшись вполне мирно, затем перерос в ожесточенную перепалку и кончился тем, что один из участников спора в сильном волнении выбежал на улицу. Этот спор в кафе разгорелся между Максом Вебером и австрийским экономистом Йозефом Шумпетером. Вебер пришел на встречу в сопровождении Людо Морица Гартмана, специалиста по античной истории; поводом для встречи послужила необходимость обсудить важный академический вопрос. Однако в ходе разговора речь зашла о революции в России. Шумпетер заявил, что благодаря ей социализм перестал быть „бумажной дискуссией“ и теперь вынужден доказывать свою жизнеспособность на практике. На это Вебер возразил, что попытка ввести социализм в России, учитывая уровень ее экономического развития, есть, по сути дела, преступление и что социалистический эксперимент неминуемо окончится катастрофой. В ответ Шумпетер холодно заметил, что такой исход вполне вероятен, но что Россия при этом представляет собой „прекрасную лабораторию“. Тут Вебер не выдержал и взорвался: „Лабораторию с горой трупов!“ Шумпетер парировал: „Как и любой другой анатомический театр“»[146].

Спор разгорался и становился все более яростным. Вебер говорил «все резче и громче, Шумпетер — саркастичнее и тише». К спору начали прислушиваться посетители кафе. Наконец Вебер в сильном возбуждении вскочил со своего места и со словами «Это уже невозможно выносить!» выбежал из кафе на Рингштрассе. Гартман догнал его, вручил забытую в кафе шляпу и попытался успокоить, но все напрасно. На что Шумпетер флегматично заметил: «Ну как можно поднимать такой крик в кафе?»[147]

Показательно, что метафора «лаборатории» применительно к СССР использовалась не только Шумпетером, но и Дж. М. Кейнсом, который видел в советской России «лабораторию жизни», признавая, что в этой лаборатории постоянно случаются аварии, после которых выносят трупы — неизбежное следствие масштабного и рискованного, но необходимого эксперимента[148].

Заметим, что и Шумпетер, и Кейнс рассуждали о советской России 1920-х годов, задолго до сталинского «Большого террора». Уже в начале 1930-х, оценивая результаты коллективизации и ускоренную реализацию первого пятилетнего плана («Пятилетку — в четыре года»), Кейнс пришел к куда менее оптимистичным выводам: «Быстрый переход вызовет столь значительное разрушение благосостояния, что новое состояние будет поначалу значительно хуже прежнего, а великий эксперимент будет дискредитирован»[149].

Тем не менее события, произошедшие в советской России, оказали огромное влияние на остальной мир, а главное — способствовали социальным и политическим изменениям во многих других странах. Сравнивая опыт русской революции с французской и китайской, американская исследовательница Теда Скочпол отмечает, что подобные перевороты стимулируют преобразования еще и тем, что правящие элиты во всем мире «вынуждены отвечать на вызовы или угрозы усиливающихся национальных государств, порожденных революциями»[150]. Угроза пролетарских и крестьянских восстаний, недвусмысленно обозначившаяся благодаря быстрому распространению большевистских идей не только на Западе, но и на периферии капиталистического мира, заставляла господствующие классы проводить реформы и смягчать свои методы управления[151]. А потому сводить исторический эффект русской революции только к дискредитации идеи социализма, даже если признать поражение «большевистского эксперимента», было бы фактической ошибкой.

Как бы ни расходились взгляды западных мыслителей, наблюдавших за советским экспериментом в реальном времени, они едины были в том, что трагические последствия происходящих в России событий предопределены не самой природой социализма, а именно попыткой построить его в крайне неблагоприятных условиях, в стране с незрелой экономикой, под давлением крайней необходимости, заставлявшей участников событий торопиться и совершать непоправимые ошибки. В конце концов, даже многие советские граждане, пострадавшие от политики Сталина в 1930-е годы, готовы были ее задним числом оправдывать, ссылаясь на объективную необходимость ускорить развитие[152]. Авторитаризм большевистской политики справедливо связывался именно с этими объективными условиями, отнюдь не благоприятствовавшими расцвету демократии. В итоге применяемые советским режимом диктаторские меры, в свою очередь, не только дискредитировали социалистическую программу, но и сами по себе вели к накоплению проблем и противоречий, неминуемо отражавшихся на экономических и социальных результатах, достигнутых в СССР.

Однако насколько бы ни были логичны подобные рассуждения в устах сторонних наблюдателей, политический процесс развивается по собственной логике. И показательно, что Вебер видел проблемы не только в отсталой России, но и в передовой Германии, которой он предсказывал не светлое будущее, а приход к власти реакционных сил (что, увы, и реализовалось после победы Адольфа Гитлера, хоть и не в такой форме, о которой думал выдающийся социолог). И применительно к немецкой ситуации права оказалась нелюбимая Вебером Роза Люксембург, предсказавшая, что поражение социализма автоматически означает победу нового варварства.

БОЛЬШЕ, ЧЕМ СОЦИАЛИЗМ

Невозможно не согласиться с британским экономистом Алеком Ноувом, писавшим: «Очевидно, что демократический социализм возможен только в условиях, когда его поддержит большинство населения. На сегодня это не так, несмотря на депрессию и безработицу. Приходится признать, что только куда более масштабный крах существующего порядка убедит наших граждан в том, что настало время для фундаментальной альтернативы ему»[153].

К сожалению, политическим и психологическим условием для начала радикальных преобразований является именно системный кризис, неминуемо сопровождаемый упадком производства, снижением уровня жизни, а иногда и настоящей хозяйственной разрухой. Социализм становится потенциально возможным благодаря росту производительных сил и развитию общества, но переход к нему становится реально возможным именно тогда, когда и экономика, и общество оказываются в тяжелейшем кризисе (что неминуемо включает в себя разрушение производительных сил и распад социальных связей). Это противоречие неизбежно порождается самой логикой капиталистического развития. Оно в значительной мере предопределило трагический характер событий русской революции 1917 года, да и других революций XX века. Оно не может быть сведено к вопросу об уровне развития экономики, якобы «недостаточно созревшей для социализма», поскольку даже в странах, находящихся на высоком уровне развития, радикальные перемены начинаются именно тогда, когда предшествующая система оказывается в руинах.

Подводя итоги собственного революционного опыта, Ленин не отрицал того, что события развивались совершенно не так, как требовали теория и программа социалистического движения. Однако «полная безвыходность положения, удесятеряя тем силы рабочих и крестьян, открывала нам возможность иного перехода к созданию основных посылок цивилизации, чем во всех остальных западноевропейских государствах»[154]. Таким образом, вопрос, стоявший в повестке дня, не сводился к построению социализма и тем более — демократии. Речь шла о том, чтобы сохранить и обеспечить минимальные условия для цивилизованного бытия и социального развития.

Практическую проблему, вставшую перед большевиками, очень хорошо сформулировал Карл Каутский, показав, что коммунисты, обосновывающие необходимость социализма развитием производительных сил, оказались у власти в тот момент, когда производительные силы подвергались разрушительному воздействию кризиса, и именно благодаря этому кризису. Но, по мнению Каутского, получается, что именно в тот момент, когда социалисты имеют наибольший шанс прийти к власти, им делать этого категорически не следует: «Наконец, всеобщее благосостояние означает непрерывное развитие производства. Разрушение капитализма еще не социализм. Где капиталистическое производство не может тотчас же перейти в социалистическое, там первое должно остаться в силе, иначе произойдет перерыв производственного процесса, а с ним и массовая нищета, которой современный рабочий так же сильно боится, как и безработицы»[155].

На первый взгляд это звучит совершенно убедительно — в начале XXI века так же, как и в начале XX столетия. Но проблема в том, что разрушение производительных сил, кризисы и периодические спазмы массового обнищания тоже представляют собой продукт развития производительных сил при капитализме. И более того, именно повторяемость и неизбежность подобных событий как раз и является важнейшим аргументом в пользу социалистических преобразований.

Получается стандартное противоречие, о котором уже не раз писали как левые, так и правые публицисты. Когда капитализм работает, нам не нужен социализм. Когда капитализм не работает, мы не можем себе позволить социализм.

Хотя Каутский и не говорит это впрямую, логика его мысли состоит в том, чтобы постепенными реформами подготовить условия для возникновения социалистического общества, а затем так же плавно и безболезненно перейти к нему. Именно такой линии придерживалась европейская социал-демократия в эпоху, когда она еще способна была вырабатывать политическую линию. Однако история конца XX века не только показала, что реформы могут быть обратимыми, но и продемонстрировала, что, даже подняв производительные силы на новый, небывалый уровень, капитализм вновь обрушивает общество в кризис, сопровождающийся разрушениями и социальной дезорганизацией.

Именно это делает революции неизбежными. Но как все же быть с противоречием, обозначенным Каутским?

Опыт XX века приводит нас к выводу, что мы просто не можем разделить социалистическую повестку и повестку демократических реформ, ориентированную на куда менее амбициозные, но не менее значимые для общества цели. Социалистические преобразования будут успешными именно в той мере, в какой они решают не только задачи построения нового общества, но и задачи спасения и стабилизации общества как такового. При этом объективной основой для социалистического преобразования становится не только имеющаяся в наличии (в данной стране и в данный момент) реальная экономика, но и весь потенциал производительных сил и научного знания, достигнутый на данный момент человечеством в целом. Именно опора на этот общемировой потенциал обеспечивал, пусть и частичный и обратимый, успех социалистических экспериментов прошлого, и именно он является главным фундаментом для проведения любой успешной левой политики в будущем. Это отнюдь не значит, будто нет шансов добиваться значимых результатов в рамках каждой конкретной страны. Но ключом к успеху становится не опора на собственные силы, не попытка закрыться от мира, а, наоборот, готовность использовать глобальный опыт и стремление влиять на внешний мир.

ЧАСТЬ 2

РЕВАНШ КАПИТАЛА

ГЛАВА 1. ОТ НОМЕНКЛАТУРЫ — К БУРЖУАЗИИ. ЭВОЛЮЦИЯ СОВЕТСКОЙ ЭЛИТЫ

Первые разговоры о перерождении советской бюрократии начались еще во время Гражданской войны. Позднее эту же тему развивала левая оппозиция, сетовавшая на то, что правящая верхушка в СССР обуржуазилась. Понятно, что в сталинские времена вести подобные дискуссии было делом опасным. Но показательно, что уже в 1954 году на сцене ленинградского БДТ была поставлена пьеса Леонида Зорина «Гости», где речь шла именно об этом. Написана она была еще в марте, сразу после смерти Сталина. И тут же привлекла к себе внимание режиссеров и публики. Премьера пьесы прошла с невероятным успехом. По словам Зорина, «в этот вечер зритель отвел свою коллективную душу после тридцати лет молчания»[156]. Пьесу начали ставить во многих театрах, но почти сразу после этого успеха спектакли были отменены, пьеса запрещена, а на автора обрушился поток разгромной критики в официальной печати.

Болезненная реакция на пьесу, которую сам драматург отнюдь не относил к числу своих лучших произведений, свидетельствует о том, сколь деликатной для советского общества была поднятая в ней тема.

После истории с «Гостями», несмотря на разоблачения XX съезда и заметное расширение сферы, где допускалась свободная дискуссия, темы социального и культурного перерождения советской элиты в легальных публикациях старались избегать. Можно было в течение некоторого времени писать про сталинские лагеря («Один день Ивана Денисовича» Александра Солженицына даже выдвигали на Ленинскую премию), можно было намекать на отсутствие свободы, иронизировать по поводу убожества советского быта. А вот критиковать советскую элиту в плане социальном было крайне нежелательно. Нельзя, конечно, утверждать, будто данная тема в годы оттепели не мелькнула нигде, но в целом тенденция была однозначна. Власть готова была признать некоторые проблемы со своей прошлой историей и даже со своей текущей политикой. Но не существование социальных противоречий внутри советского общества.

ГЛАВНАЯ СОВЕТСКАЯ ТАЙНА

Естественно, вытесненная из легального поля, дискуссия перешла в поле нелегальное. В Советский Союз проникали книги Милована Джиласа «Новый класс»[157] и Михаила Восленского «Номенклатура»[158], где рассказывалось о привилегиях элиты и где авторы доказывали, что партийно-государственная верхушка СССР (и других стран, принадлежавших к советскому блоку) превратилась в коллективного собственника средств производства и тем самым в коллективного эксплуататора. Показательно, что, несмотря на явный антикоммунистический пафос, оба автора пытались оперировать марксистскими категориями, причем именно в той догматической интерпретации, которая сложилась в рамках тогдашнего коммунистического движения.

С легкой руки Восленского термин «номенклатура» вошел в массовый обиход, став социологическим обозначением высшей советской элиты, которая упорно скрывала от общества сам факт своего существования в качестве особой привилегированной группы. Но спрятавшись за высокими заборами государственных дач и глухими дверями «закрытых распределителей», эта привилегированная группа лишь демонстрировала всему населению, что не просто отгораживается от него, но и страдает коллективными муками нечистой совести, ибо не готова демонстрировать свой образ жизни публично и открыто.

Мучительная необходимость скрывать собственное богатство и привилегии, безусловно, стала одним из психологических механизмов, способствовавших впоследствии не только открытому переходу бывших номенклатурщиков в стан реставраторов капитализма, но объясняет и вакханалию престижного (и демонстративного) потребления, в которую погрузились социальные верхи нашего общества уже в постсоветскую эпоху. Однако проблема гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд. И самый факт, что номенклатура не могла публично признаться обществу в собственном существовании, свидетельствует о наличии в СССР целого ряда механизмов, ограничивавших ее возможности. Не только на уровне пропаганды, идеологии и культуры, но и на уровне институтов.

Привилегии номенклатурщиков были, конечно, значительными по сравнению с тем, что имел рядовой советский гражданин, а потому крайне раздражающими. Но по сравнению с тем, что имел правящий класс на Западе или в азиатских странах, они были совершенно ничтожными (что, кстати, тоже становилось раздражающим фактором для самой советской элиты, начинавшей испытывать комплекс неполноценности по отношению к зарубежным партнерам). Тем более жалкими и смешными выглядят все эти советские номенклатурные радости по сравнению с образом жизни постсоветской олигархии и даже средней буржуазии. Невозможность легализовать свое положение, сделать престижное потребление открытым и публичным, отравляла жизнь тем больше, чем более информационно открытым становилось советское общество: несмотря на все запреты и ограничения, связи между СССР и внешним миром неуклонно расширялись на протяжении всего послевоенного периода, в том числе и в годы брежневского застоя.

И все же причину перерождения номенклатуры надо искать не в ее образе жизни или в ее потреблении, а в гораздо более глубоком противоречии. Структура советского общества и организация государственных институтов были таковы, что бюрократическая элита, даже обладая монопольной возможностью принятия решений, огромной, почти безграничной властью и инструментами для контроля над политической жизнью общества, в то же время вынуждена была управлять и принимать решения именно в интересах развития общества, а не в своих собственных, индивидуальных или коллективных. Конечно, номенклатура себя не забывала, что проявлялось не только в привилегиях, но прежде всего в последовательном блокировании любых попыток повысить эффективность управления за счет дебюрократизации.

И все же, как бы ни пыталась советская верхушка отгородиться от общества, структура власти была построена таким образом, что не допускала жестких разрывов. Вертикальная мобильность постепенно снижалась, однако вышестоящие органы и персонал постоянно оказывались во взаимодействии с нижестоящими и не могли их игнорировать. Критически мыслящая интеллигенция ссылалась на отсутствие обратной связи в управлении, но на самом деле эта обратная связь существовала, только работала она совсем не по тем каналам и не теми способами, как на демократическом Западе.

КЛАСС ИЛИ НЕ КЛАСС?

В условиях капитализма собственник обладает полным суверенитетом в рамках своей корпорации так же, как и феодальный князь в своей вотчине. И как бы ни ограничивалось это право различными юридическими конструкциями, оно остается не только «священным», но и защищаемым теми же законами, которые его в чем-то ограничивают. Разумеется, в эпоху всеобщей демократизации 1960-х годов господство корпоративной элиты в западных странах находилось под постоянной угрозой — не только со стороны общественных низов и выборных государственных органов, но прежде всего со стороны средних и низших слоев той же управленческой бюрократии, участие которой в процессе принятия решений размывало суверенитет собственников. Именно в этом была суть пресловутой «революции менеджеров», о которой писал выдающийся американский экономист Джон К. Гэлбрейт в книге «Новое индустриальное общество»[159]. Власть распылялась и перераспределялась, превращая управление из способа обслуживать частные или коллективные интересы собственников (прежде всего — ради их обогащения) в непосредственно общественный, хоть и не вполне демократический процесс.

Парадоксальным образом именно наступившая после Второй мировой войны демократизация делала западное общество не просто менее буржуазным и более технократическим, но во многих отношениях все более похожим на советское. И неслучайно именно тогда на Западе получает широкое распространение «теория конвергенции», обещавшая окончательное слияние двух конкурирующих моделей индустриального общества. И ведь эту теорию пропагандировал не только Джон Гэлбрейт. Ее на первых порах придерживался и академик А. Д. Сахаров, ставший рупором диссидентского движения.

Власть правящей верхушки в СССР была ограничена не волей народного собрания и даже не законами, защищающими личность и собственность, как на Западе, а структурой самой же управленческой системы, не позволявшей ни одному чиновнику и даже группе чиновников достичь полного суверенитета в своей корпорации, а сами эти корпорации были настолько тесно связаны между собой, что не могли работать, не учитывая интересов друг друга, а также интересов общего экономического развития. В то же время официальная идеология, весьма жестко кодифицированная, выполняла в советском обществе примерно ту же регламентирующую роль, что и конституционное законодательство в странах Запада. Легитимируя и защищая существующий порядок, она одновременно создавала определенные ограничения для правящей группы.

В такой ситуации говорить о бюрократии как о коллективном собственнике не было никаких оснований, ибо этот собственник не был отделен от не-собственника, от массы рядовых советских граждан, постоянно требовавших внимания к своим интересам, участвовавших в массе неизбежных, пусть и формальных процедур, писавших жалобы на начальство и друг на друга, договаривавшихся по мелочи с руководством своих предприятий и постоянно, хоть и косвенно, вовлеченных в процесс принятия решений.

Сказывалась тут и природа советского планирования, ориентированного на комплексность и целостность. Эта система, несмотря на чудовищную и непрерывно нарастающую бюрократизацию, все равно была ориентирована на интересы дела, интересы развития, которые формулировались не на самом верху партийно-государственной элиты, а получали выражение в результате коллективных усилий экспертов, управленцев и чиновников более низкого ранга на многих уровнях. Правила были весьма жесткими, и, например, любое решение о строительстве завода влекло за собой целую цепочку других решений — о строительстве жилья, об открытии магазинов, школ, детских садов, о создании железнодорожных станций и формировании новых маршрутов поездов и автобусов. Причем, как легко догадаться, это всегда выходило за рамки вопросов, касавшихся только одного ведомства или даже территориальных органов власти. Система Госплана порождала длинные цепочки согласований, необходимость комплексно увязывать между собой социальные и экономические решения.

Как и на Западе, сложная система горизонтальных и вертикальных согласований отнюдь не была бесконфликтной. И наряду с противоречиями между ведомствами и учреждениями она неминуемо выявляла и противоречия между своим высшим и средним звеном. Чем сложнее становилась система, тем менее эффективным делалось централизованное управление, которое сложилось во времена форсированной индустриализации. По сути дела, в 1960-е годы СССР вплотную подошел к своей собственной версии «революции менеджеров», выразившейся в первоначальном проекте экономической реформы, которую обычно связывают с именем тогдашнего председателя Совета министров Алексея Косыгина. Руководству предприятий готовы были предоставить широкую автономию, одновременно позволив налаживать горизонтальные связи. И в то же время каждое отдельное предприятие, напоминавшее, по выражению историка и социолога Павла Кудюкина, «индустриальную общину»[160], превращалось если и не в островок самоуправления, то, во всяком случае, в самостоятельный коллектив с общими интересами.

Нетрудно догадаться, что такое развитие событий не только не укрепляло позиции номенклатуры как пока еще только потенциального коллективного собственника средств производства, но, напротив, подрывало ее шансы консолидировать свое господство. Реформа, начатая в 1964 году, была свернута в 1968–1969 годах параллельно с подавлением силой советских танков демократических преобразований в Чехословакии. Совпадение здесь далеко не случайно, ведь именно начатая там экономическая реформа не только быстро поставила в порядок дня вопрос о политической демократизации, но и спровоцировало превращение Коммунистической партии Чехословакии именно в партию, пользующуюся поддержкой большинства населения и способную побеждать на выборах, но не занятую непосредственно вопросами хозяйственной деятельности, местного управления или заботой о повышении надоев коров.

Оценивая значение экономической реформы, которую в Чехословакии начали под влиянием первоначальных импульсов, полученных из СССР, Зденек Млынарж отмечает, что она «создала благоприятные условия для перемен в политической сфере»[161]. Децентрализация и дебюрократизация управления неминуемо вели к целому ряду политических и социальных последствий. «Прежде всего устранялась потребность в колоссальном государственном аппарате, директивно направлявшем каждый шаг хозяйственной деятельности. Теперь стало возможно постепенно преобразовывать этот аппарат, за исключением органов перспективного планирования, в административный аппарат предприятий и объединений и отделить его от политических, государственных органов. С этим была тесно связана перспектива отделения правящей партии от директивного руководства экономикой, что, в свою очередь, привело бы к сокращению раздутого партийного аппарата, поскольку вмешательство в хозяйственные дела составляло львиную долю содержания его деятельности. Вследствие таких перемен коммунистическая партия как общественный организм начала бы больше заниматься собственно политической, программной работой»[162]. Сочетание политической демократизации и децентрализации управления должно было затронуть и низовой уровень. Трудящиеся должны были получить «право на создание органов рабочего самоуправления на производстве»[163].

Рабочие советы и в самом деле были созданы, причем продолжали развивать свою деятельность вплоть до 1969 года (эти события и связанная с ними борьба за рабочий контроль на предприятиях получили название «второй Пражской весны»[164]). Окончательно островки производственной демократии были уничтожены в ходе «нормализации» лишь к 1970 году.

На первых порах чехословацкие реформаторы, как и их советские коллеги, надеялись, что, поднимая вопрос о повышении качества управления, они не только не подрывают систему, но, напротив, улучшают ее. «Демократическая система, — продолжает Млынарж, — не требовала бы ликвидации бюрократии как таковой, напротив, она, сняв критерии „политической благонадежности“, улучшила бы положение многих управленцев. С тоталитарным режимом были неотделимо связаны лишь привилегии узкой прослойки политического аппарата, сильного именно своей властью, а не значимостью для нормального функционирования общества»[165]. Увы, очень скоро им пришлось убедиться, что вопрос стоит в совершенно иной плоскости. Ведь теперь именно вопрос о власти становился центральным — не только в плане идеологическом и политическом, но также и в плане социальном. Начав с реформы управления, сторонники перемен, сами того не подозревая, создавали условия для формирования социалистической демократии, избавленной не только от господства номенклатуры, но в известном смысле и от власти профессиональных политиков. Переход практических вопросов в ведение демократических структур и технократических профессиональных команд лишал номенклатуру остатков экономического суверенитета, без которых и политическая власть, ограниченная жесткими нормами права, в значительной мере теряла смысл.

ЗАСТОЙ КАК РЕШЕНИЕ

Курс на стабильность, провозглашенный в годы правления Леонида Брежнева как альтернатива подрывавшим позиции бюрократии реформам, вполне отвечал стремлениям и чаяниям советской номенклатуры. Уже на рубеже 1960-х годов Милован Джилас констатировал, что описанный им «новый класс» после смерти Сталина хочет «жить спокойно», его идеалом является не продолжение революции, а «мирная и обеспеченная жизнь»[166]. Суетливая активность Никиты Хрущева и реформаторские инициативы Алексея Косыгина нарушали это спокойствие. Свертывание реформ в начале 1970-х годов устранило угрозу стихийной управленческой демократизации, но не решило проблему эффективности. Эта проблема была по-своему решена (вернее — выведена за скобки) в 1973–1974 годах благодаря новой стратегии команды Леонида Брежнева. Эта стратегия имела две основные составляющие.

С одной стороны, резкий рост цен на нефть после арабо-израильской войны 1973 года создал условия для резкого расширения советского участия в глобальной экономике. Пытаясь с помощью нефтяного эмбарго заставить Запад отказаться от поддержки Израиля, арабы добились совершенно иного результата, радикально изменив структуру мировых рынков. Теперь СССР входил в систему глобального разделения труда в качестве поставщика сырья. А хлынувший на советскую экономику поток нефтедолларов (и возможность получения на Западе дешевого кредита) создавали у правящих кругов иллюзию ненужности реформ. Если мы что-то не можем произвести сами, мы это купим. Единственным сектором, по-прежнему нуждавшимся в собственных технологических инновациях и в эффективном управлении, оставалось оборонное производство, которое можно было поддерживать на высоком уровне централизованными усилиями, постоянным вливанием денег, привлечением наиболее ценных ресурсов и лучших кадров за счет других отраслей[167].

С другой стороны, проблему управления все равно надо было как-то решать. И если политика децентрализации была отвергнута, то на смену ей пришла своего рода «расщепленная централизация». Полномочия и ресурсы в очередной раз перераспределялись, но не сверху вниз, а непосредственно наверху.

Всякий, кто задумает проследить эволюцию советской системы управления в 1970-1980-е годы, будет поражен стремительным ростом числа отраслевых министерств и ведомств. Каждая отрасль и даже подотрасль производства стремилась получить собственную управленческую структуру, которая бы занималась только и исключительно ее делами. Если вниз полномочия нельзя было передавать, пришлось наверху до предела усиливать специализацию. Но именно эти новые ведомства уже превращались во все более замкнутые и самодостаточные корпорации, работавшие на себя. Природа планирования постепенно менялась. Вместо технического согласования решений Госплан теперь должен был стараться удовлетворять амбиции растущего числа отраслевых лобби, каждое из которых использовало любые административные и коррупционные инструменты для усиления своих позиций. Партийные начальники, впрочем, внакладе не остались. Ведь именно к ним обращались за поддержкой отраслевые лоббисты, стремившиеся добиться своих целей.

Сохранявшиеся в советской экономике диспропорции порождали своеобразную игру интересов, при которой обладание дефицитными ресурсами или продукцией становилось условием влияния и даже в известных пределах — власти. Хотя часто повторяемый тезис о тотальном дефиците всего и вся в советской экономике представляет собой идеологическое преувеличение, невозможно отрицать, что нехватка тех или иных товаров (не только потребительских) была в ней постоянным фактором, причем игравшим немалую роль в принятии решений на разных уровнях. «Государственная плановая экономика, — пишет историк Александр Шубин, — была рассчитана на производство либо массы стандартной (причем плохо стандартизированной) продукции, либо уникальных образцов сложной высококачественной техники. В итоге часть потребностей оказывалась неудовлетворенной, продукция делилась на обычную и дефицитную. Дефицит стал натуральной „валютой“, которая позволяла уравновешивать интересы в условиях отсутствия универсального денежного эквивалента»[168]. Такая «валюта» оказывалась ценнее, чем деньги, за которые не все и не всегда можно было получить (это касалось и связей между предприятиями в условиях все чаще случавшегося срыва плановых поставок). В итоге формировался теневой рынок, в котором подпольные бизнесмены и спекулянты играли далеко не самую важную роль. Это был рынок неформальных обязательств, связей и власти.

На такой почве коррумпированность высшего начальства стремительно усиливается. Но в то же время меняется и структура элиты. Партийно-государственная номенклатура уже не сплоченная группировка. И тем более не пресловутый «орден меченосцев», о котором мечтал Сталин. Теперь это конгломерат групп и кланов, каждый из которых имеет собственные «завязки» и взаимные обязательства со «своей» группой хозяйственных и региональных начальников.

Двигаясь в таком направлении, советская экономика к середине 1980-х уже вполне была готова к приватизации. Мало того что корпоративные структуры более или менее оформились, став самодостаточными, но и нарастала интеграция СССР в мировой рынок. Таким образом, переход к открытой экономике капиталистического типа выглядел уже для многих корпораций, связанных с сырьевым сектором, не только вполне возможным, но и привлекательным. По сути, траектория развития, по которой Россия идет вплоть до конца эпохи правления Владимира Путина, уже вполне оформилась в поздние советские годы.

В это же время на Западе разворачивается процесс, получивший название «контрреволюция акционеров». Если на востоке Европы угроза демократической конвергенции была предотвращена советским вторжением в Чехословакию и свертыванием «косыгинской» реформы, то в США и в Западной Европе элиты действовали менее грубо, но не менее решительно. Начавшееся повсеместно изменение структуры капиталистических корпораций привело к тому, что более или менее единая структура менеджмента раскололась. Высший менеджмент за счет приобретения крупных пакетов акций был интегрирован в класс собственников, а основная масса рядовых управленцев и бюрократов была лишена рычагов влияния на стратегические решения и превращена в обычных исполнителей, хорошо оплачиваемых и покорных наемных работников.

Показательно, что появление так называемого народного капитализма, когда все больше людей владело акциями предприятий, не только не сделало систему более демократичной и социально ориентированной, но, наоборот, усилило рыночные стимулы к получению краткосрочной выгоды за счет долгосрочных целей. Этот парадокс очень хорошо описывает британский экономист Алек Ноув: «Так называемых „собственников“ могут быть тысячи, даже миллионы, это могут быть небольшие вложения различных фондов и трастов. Но дело в том, что большинство из них даже не разбирается в том, долю в каких компаниях они приобрели или продали за прошедший год. Важно то, что „собственники“ и менеджеры фондов теперь имеют только самый краткосрочный интерес, состоящий в том, чтобы получить прибыль как можно быстрее, ведь они порой владеют этими акциями в течение всего нескольких недель, а иногда (как сказал один из дельцов с Уолл-стрит) всего в течение десяти минут»[169].

Как следствие, долгосрочные перспективы развития конкретной компании (и тем более отрасли) оказались подчинены всего лишь решению двух взаимосвязанных задач: росту прибыли и повышению цены акций на бирже. Инвестор зачастую покупает акции не для того, чтобы ими владеть, а чтобы их перепродать, что, в свою очередь, подчиняет рост промышленного капитала задачам увеличения капитала финансового. Производство, оставаясь объективно фундаментом экономики, превращается во второстепенный вопрос для тех, кто распоряжается ресурсами, а общественный интерес и вовсе исчезает из их поля зрения.

На политическом уровне тот же процесс выразился в торжестве неолиберализма, когда сперва правительства Маргарет Тэтчер и Рональда Рейгана в Британии и США, а потом и руководство других стран (включая и социал-демократов) начинают проводить не только меры по приватизации государственного сектора и демонтажу социального государства, но и последовательно ограничивают возможности демократических институтов влиять на какие-либо решения. Это делается под предлогом защиты рынка и бизнеса от бюрократического вмешательства, но армия бюрократов по ходу дела только растет, тогда как демократические институты выхолащиваются и отмирают. Демократия все более превращается в фасад, украшающий довольно неприглядное здание корпоративного господства.

Таким образом, не только советская элита к концу 1980-х годов была готова к приватизации, но и Запад был готов к тому, чтобы принять в свои объятия бывших соперников. Конвергенция происходила, но совершенно не таким способом, как мечтали Дж. Гэлбрейт и А. Д. Сахаров в 1960-е годы. Скорее, речь шла о негативной конвергенции, в ходе которой советскому обществу предстояло утратить свои социальные завоевания, а западное общество становилось все менее демократическим.

Однако в Советском Союзе оставалась нерешенной проблема идеологии. И дело не только в том, что в эту идеологию приватизация и окончательное превращение номенклатуры в корпоративную буржуазию не особо вписывалось (решили же эту проблему в Китае). Поскольку коммунистическая идеология играла в СССР примерно ту же организующую и сдерживающую (по отношению к произволу власти) роль, какую играет, например, конституционное право в США, на ее основе функционировала своеобразная система сдержек и противовесов, каналы обратной связи и вертикальной мобильности. Идеология одновременно (как и закон на Западе) легитимировала господство правящей элиты и сдерживала ее амбиции. Она пронизывала быт советских людей, регулируя общественное поведение, делая его предсказуемым. Этот идеологический порядок, конечно, не заменял отсутствующей демократии, но для большинства населения более или менее компенсировал ее отсутствие.

Коммунистическая идеология в ее советском варианте также требовала от власти постоянных достижений в социальном и экономическом развитии. Власть должна была не только постоянно чем-то делиться с народом, доказывая тем самым свою легитимность. Важно и то, что идея социально-экономического прогресса была жестко вписана в господствующую систему ценностей. Бюрократия советского типа формировалась в ходе индустриализации и модернизации, она обязана была служить данной цели или, по крайней мере, делать вид, будто служит. Мало того что это было обременительно, но и получалось с каждым годом все хуже. А снижение динамизма советской системы подрывало ее легитимность.

ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ ПЕРЕХОД

Неудивительно, что переход к капитализму начался с решительного демонтажа именно идеологии и связанных с ней институтов. Задним числом у многих людей, ностальгирующих по СССР, это создало идеалистическую иллюзию, будто именно отказ от идеологических догм породил крах системы, но в действительности (в строгом соответствии с теорией Маркса) дело обстояло совершенно наоборот. Эволюция системы породила у правящих кругов необходимость избавиться от оков идеологии.

Превращение в буржуазию всегда было тайной коллективной мечтой номенклатуры. В 1989–1991 годах эта мечта сбылась. Правящее сословие смогло, освободив себя от оков идеологии (а заодно и морали), стать полноценным классом, приватизировав не только собственность и власть, но в значительной мере и само государство. Разрыв между элитой и обществом не только окончательно оформился, но и приобрел характер непреодолимого противостояния, обострив социальные противоречия до такой степени, какой они уже давно не достигали в развитых капиталистических странах (хотя и там они стремительно нарастали).

Разумеется, как и любой сложный процесс общественной трансформации, превращение номенклатуры в буржуазию не могло произойти без серьезных издержек (от которых понесли урон и сами победители). Поскольку все советское государственное устройство было не только тесно увязано с господствующей идеологией, но и непосредственно соединено с интегрированной системой планирования и управления, раздел собственности закономерно сопровождался распадом страны. Ликвидация СССР в декабре 1991 года не только развязала руки новым «национальным» элитам, разделившим между собой наследие сверхдержавы, но и окончательно обрушило идеологические структуры, лишив их привязки к государственной традиции и истории. Историю теперь можно было не проживать, как часть собственного прошлого, неразрывно связанного с настоящим, а сочинять заново.

Разрушение хозяйственных связей стало не менее, а, скорее, даже более тяжелым стрессом для предприятий, чем открытие рынков для иностранной конкуренции, но именно эта катастрофа облегчила реализацию конкретных планов приватизации. Собственность уходила в частные руки за бесценок, ее легко было делить.

Значительная часть предприятий так и не оправилась от случившегося, а многие новые хозяева в итоге получили куски гораздо менее ценные, чем рассчитывали (хоть это было результатом их собственной политики). Произошла сырьевая примитивизация экономики, что сделало долгосрочное повышение эффективности практически невозможным — в рамках сложившейся структуры интересов.

Изменяя свою классовую природу, элита неминуемо вынуждена была изменить и свой персональный состав. Появились новые люди, не просто успешно примазавшиеся к правящему классу в процессе его формирования, но и активно влиявшие на этот процесс в своих интересах. Новая буржуазная элита так и не смогла полностью отделиться от традиционной бюрократии, но зато радикально изменила характер государственного управления, поставив его в зависимость от управления корпоративного. А силовые структуры, востребованные в процессе перехода как его защитники, сами сделались подобием бизнес-корпораций, часто вступающих в конкуренцию с другими такими же корпорациями.

Но самое главное изменение, которое произошло с отечественной элитой в результате превращения номенклатуры в буржуазию, состоит в том, что она полностью утратила заинтересованность в развитии и модернизации общества.

Советская бюрократия сформировалась в процессе индустриализации, ее структура формировалась для решения соответствующих задач и ее легитимность в значительной мере основывалась на том, что подобные задачи так или иначе решались. Теперь олигархия освободила себя от подобных обязательств точно так же, как и от старой идеологии (о которой старшее поколение начальников иногда ностальгически вспоминало в дни советских праздников). Ни структура власти, ни ее идеология, ни ее непосредственные интересы не диктовали уже новым хозяевам жизни необходимости что-то менять, развивать или хотя бы улучшать. Их золотой век раз и навсегда достигнут. Мечты сбылись.

А потому власть и олигархия в России начала XXI века, независимо от того, какие слова они писали на своих знаменах, оказались глубоко консервативными и враждебными всяческому прогрессу.

ПЕРИФЕРИЙНЫЙ КАПИТАЛИЗМ И ДЕФИЦИТ ДЕМОКРАТИИ

Реставрация капитализма в государствах, возникших на руинах Советского Союза, отнюдь не представляла собой просто возврата к прошлому или даже механического переноса на новую почву институтов, практик и производственных отношений, характерных для буржуазных обществ Запада. Такой перенос в принципе невозможен. Принципиально важно, однако, то, что капитализм не только вернулся туда, где потерпел крах в начале XX столетия, но и вернулся уже сразу в том виде, какой приобрел в результате реформ, революций и реставраций, происходивших на протяжении целой исторической эпохи. Тут можно вновь вспомнить Макса Вебера. Описывая события Первой русской революции, он пришел к выводу, что попытки копирования готовых образцов, сложившихся в рамках западного общества, не приблизят Россию к политической свободе: «Было бы совершенно смехотворно надеяться, что нынешний зрелый капитализм (этот неизбежный итог хозяйственного развития), каким он импортирован в Россию и установился в Америке, как-то сочетается с „демократией“, а тем более со „свободой“ (в каком бы то ни было смысле). Вопрос стоит совершенно иначе: каковы в этих условиях шансы на выживание „демократии“, „свободы“ и пр. в долгосрочной перспективе? Они смогут выжить лишь в том случае, если нация проявит решительную волю в своем нежелании быть стадом баранов»[170].

Верная применительно к началу XX века, эта мысль тем более оказалась верна по отношению к России конца столетия. Но в то же время нельзя забывать, что буржуазные порядки формировались здесь не на пустом месте, а накладывались на уже имевшиеся социальные и политические практики. Капитализм пришел в Россию и другие государства, образовавшиеся на руинах СССР, не только как уже готовая система, которую, как считало большинство людей и в верхах и в низах общества, не надо было создавать, а достаточно было копировать, он был импортирован уже в своей неолиберальной форме. Этот режим со всеми его специфическими экономическими, политическими и культурными особенностями, включая отсутствие связи между накоплением капитала и развитием национальной промышленности, отнюдь не предполагал ни свободной конкуренции, ни тем более демократии. Постоянно звучавшие и в России, и на Западе идеологические мантры относительно преимуществ свободного рынка имели своей целью исключительно освобождение уже сложившихся и экономически необходимых монополий от государственного регулирования и социальной нагрузки.

Снижение государственного вмешательства в условиях экономики, которая (как показал еще Вебер) просто в силу технологических причин не может работать по законам классического рынка XVIII–XIX веков, означало неизбежное усиление корпоративного монополизма и способствовало формированию олигархического правления — как в сфере хозяйственной, так и в сфере политической.

Проблема западной корпоративной элиты в конце XX столетия состояла в том, чтобы сократить, а по возможности устранить участие масс в политике, не жертвуя формальными институтами парламентаризма, свободных выборов и другими завоеваниями либеральной демократии. Данная задача была решена через сочетание рыночных реформ с технократическим принятием решений, ставших «слишком сложными» для понимания рядового избирателя. Как отмечает Борис Капустин, это привело к устранению большинства как политического субъекта, сформировался «режим недопущения „народа“/демоса как специфической формы политической субъектности»[171]. Принципиальное различие между Востоком и Западом состояло, однако, в том, что в странах с устоявшимися демократическими институтами господство корпоративной олигархии наталкивалось на множество ограничений, а общество имело возможности и ресурсы для того, чтобы эффективно сопротивляться. Даже если капиталу удавалось противодействие развитого гражданского общества раз за разом преодолевать, достигалось это ценой потери времени, ослабления натиска и неминуемых уступок. В условиях постсоветских стран те же тенденции приобрели куда более масштабный, а главное, на первых порах всепроникающий характер, приобретая форму почти «естественного» и потому неудержимого процесса.

Антидемократическая реакция, развернувшаяся на Западе, соединилась с результатами вырождения советской номенклатуры, образовав своего рода синтез. Как отмечает британский экономист Винсент Барнетт, «постсоветская экономика в действительности была сконструирована путем наложения западного понимания рыночных процессов и импортированных технологий на существующие бюрократические порядки и остатки разрушающихся институтов плановой экономики», а в результате получилось «то, что описывается как мафиозный капитализм»[172].

Разумеется, сравнивая все еще сохраняющиеся на Западе демократические практики с тем, что творится на территории бывшего СССР и некоторых других стран, легко прийти к выводу о том, что именно номенклатурное прошлое нового правящего класса стало причиной всех этих бедствий. Но схожесть процессов, происходящих по обе стороны бывшего «железного занавеса», слишком очевидна, так же как и их взаимовлияние. Негативная конвергенция стала реальностью.

Остатки разложившихся и деградировавших советских общественных и политических структур с характерными для них практиками по-своему органично соединились с отношениями и практиками, свойственными позднему капитализму. Характерный для постсоветского общества бум потребления — не только количественный (стали потреблять больше, хотя не всегда приобретаемые вещи и продукты были лучше), но и качественный (разнообразие товаров и потребностей стремительно увеличивалось) — тоже был подготовлен позднесоветским периодом с его парадоксальным сочетанием бурно развивающегося потребительского общества и хронического дефицита, порожденного не только недостатками централизованного планирования, но и опережающим ростом заработной платы в 1960-1970-е годы. Однако именно превращение потребительской активности в важнейший аспект жизни, формирующий не только быт, но в значительной мере саму личность, сделали россиян еще более разобщенными. Промышленное производство сплачивает большие коллективы, потребление разобщает людей, реализуясь на уровне индивидов или, в лучшем случае, семей, домохозяйств.

Тем временем крупные промышленные объекты массово ликвидировались либо резко сокращали число работников. К тому же коллективы старели: в условиях массовых сокращений нанимать молодежь не было смысла. Разумеется, в 2000-е годы на волне экономического подъема появились новые заводы, но это чаще всего были сборочные предприятия. Они, во-первых, не требовали столь больших коллективов, как раньше, а во-вторых, нуждались в меньшем количестве квалифицированных кадров, людей, которые могли бы создать вокруг себя новую массовую культуру труда.

Триумф потребления в сочетании с разложением советской индустриальной системы радикально изменил как индивидуальное, так и массовое сознание. Для левых, опиравшихся исторически на силу организованных трудящихся, последствия были катастрофическими. И хотя в той или иной степени этот процесс можно было наблюдать во всех «старых» индустриальных странах, на территории бывшего СССР он развивался особенно быстро и драматично, приводя к наиболее масштабным изменениям. В странах Запада, где сохранялись институты гражданского общества, профсоюзы и партии, унаследованные от прежнего времени, переход оказывался хоть и болезненным, но менее резким.

В результате произошедших в 1990-2000-е годы социальных сдвигов уровень разобщенности между людьми оказался настолько велик, что даже говорить об «обществе» можно лишь условно. Горизонтальные связи между индивидами, солидарность, взаимодействие и доверие оказались сведены к минимуму. Возникающие сообщества не только формировались по достаточно случайным признакам, но и оказывались крайне нестабильными. Более или менее прочные связи существовали только внутри семьи, да и та переживала кризис. За пределами технических систем и формальных организаций (общий дом с единой системой отопления, общая работа с одним общим начальником) людей ничто не объединяло.

Это напоминает древнюю азиатскую деспотию, как она описана у Маркса (знаменитый «мешок с картошкой», объединенный извне жесткими границами государства), но и тут есть огромные различия. Дело в том, что, с одной стороны, в азиатской деспотии низовым элементом системы была община, внутри которой как раз связи, солидарность, иерархия и правила были очень четкими. В нынешней России не только никакой общины нет, но нет и ее современных аналогов (вроде трудовых коллективов в позднем СССР). А с другой стороны, в азиатских деспотиях была не просто свирепая и безжалостная власть, но и четко работающая дисциплинированная и организационно монолитная бюрократия. Эти государственные системы, не «прораставшие» вглубь общества, легко рушились от внешнего удара (будь то нашествие врагов или раскол элиты на самом верху), но, пока все было спокойно, работали стабильно и четко.

В постсоветских странах, напротив, аппарат власти оказался таким же, как и само общество. Он состоит из многочисленных индивидов и групп, ничем не объединенных, кроме формальных должностных инструкций, из людей совершенно коррумпированных, некомпетентных и не нуждающихся в том, чтобы хотя бы демонстрировать компетентность для сохранения своей позиции и продвижения карьеры. Азиатские деспотии были в своей основе системами нерыночными. В России и других постсоветских странах, напротив, не только рынку подчинено все, но и само государство, его функции и его инструменты приватизируются как неформально, так и формально. «Мешок», в котором должна храниться «картошка», весь прогнил и расползается на части.

В результате неолиберальных реформ в России сложилась элита, которая отчаянно держится за власть, но которой совершенно не нужна власть как таковая. Суть этого парадокса в том, что власть рассматривается лишь как техническое средство, как способ получить доступ к неограниченному количеству денег, к своего рода коррупционной ренте, составляющей суть и главный смысл управления. Деньги, привилегии, всевозможная роскошь и наслаждения, все то, что можно получить лично для себя с помощью занимаемой должности, — вот ради чего используется власть. Поэтому у представителей правящей олигархии нет ни стремления к власти как таковой, ни ощущения, что «ты держишь в руках нерв исторически важного процесса», о котором говорил Макс Вебер[173].

Неминуемо возникает вопрос: как в таком обществе может произойти революция и как могут быть проведены реформы (не только прогрессивные, но вообще какие-либо)? Но точно так же очевидно, что поддержание даже среднесрочной стабильности в такой стихийно и необратимо разрушающейся системе невозможно. Слабость общества неминуемо оборачивается непропорциональными возможностями для любой консолидированной, организованной и осознающей свои стратегические задачи группы, которая в случае успеха сама превращается в новый центр не только политической, но и социальной «кристаллизации». В известной степени такую роль играла большевистская партия в российском обществе, пережившем потрясения Первой мировой и Гражданской войн. Однако в начале XXI века отсутствуют и условия, сделавшие возможным формирование того типа «авангардной партии», которая сама была продуктом не только революционной идеологии, но и бурного, хоть и короткого индустриального подъема 1890-1910-х годов.

Каким образом может в России сложиться новая общественная сила, способная реструктурировать и консолидировать общество? И будет ли эта сила левой (да и вообще прогрессивной)?

ГЛАВА 2. ЧТО ОСТАЛОСЬ ОТ СОЦИАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА?

В середине XX века леворадикальные идеологи на Западе осуждали рабочий класс за то, что он предпочел потребление революции. А само потребительское общество рассматривалось как обезличенное и бездуховное, как торжество отчуждения и коммерческой манипуляции. И в самом деле, по мере того как рос жизненный уровень трудящихся, политика делалась все более скучной, радикальные партии становились реформистскими, а реформистские — умеренными. Повсюду торжествовало то самое «пресыщенное равнодушие», о котором некогда Георг Зиммель пророчески говорил в связи с бытом больших городов[174].

Если радикальные левые осуждали мещанское перерождение рабочих, то у социал-демократов возникала уверенность, что историческая миссия социализма состояла не в преодолении капитализма, а в его гуманизации и реформировании. Однако история последнего десятилетия XX века и первых двух десятилетий XXI века полностью рассеяла эти иллюзии. Опыт XXI века продемонстрировал, что, несмотря на бесспорную правоту критиков потребительского общества, они упустили главное: благосостояние трудящихся, достигнутое в результате борьбы за социальные реформы, породило новую потребительскую психологию, которая подорвала волю людей к сопротивлению в тот момент, когда не только итоги реформ, но и само это благосостояние оказались под угрозой.

ХРУПКОЕ БЛАГОСОСТОЯНИЕ ПРОЛЕТАРИАТА

Разбирая программу немецкой социал-демократии, Энгельс обратил внимание на тезис о том, что численность и нищета пролетариев постоянно возрастают, и решительно возразил против него. «Организации рабочих, их постоянно растущее сопротивление будут по возможности создавать известную преграду для роста нищеты. Но что определенно возрастает, это необеспеченность существования»[175]. События XX века полностью подтвердили данную мысль. Благосостояние трудящихся при капитализме находится под постоянным давлением рынка, несмотря даже на то, что рынок одновременно создает и возможности для повышения этого благосостояния. Без политической и экономической борьбы любые достижения оказываются обратимыми.

В 1970-е годы Жан Бодрийяр убедительно показал, насколько тесно связаны потребительское общество и социальное государство. «Общество потребления, — писал он, — характеризуется не только быстрым ростом индивидуальных расходов, но и ростом расходов, осуществляемых третьей стороной (особенно администрацией) в пользу отдельных лиц и имеющих целью уменьшить неравенство в распределении доходов»[176]. Коллективные расходы и коллективное потребление при всей своей «не-рыночной» природе не только снимали значительную часть нагрузки с домохозяйств, высвобождая их ресурсы для рыночного потребления, но и гарантировали базовые условия для воспроизводства общества, которые капитал не мог обеспечить автоматически, опираясь на собственную логику накопления. Кроме того, как отмечает Бодрийяр, социальное государство устраняло или, во всяком случае, смягчало проблему культурной инерции, не сводимой к имущественному неравенству: доступ низших классов к образованию, знаниям и культуре зависит не только от их дохода, здесь «действуют другие, более тонкие механизмы, чем механизмы экономического порядка»[177]. В свою очередь административные и политические меры, принимавшиеся правительствами под влиянием левой идеологии, позволяли существенно изменить ситуацию.

Ограничение власти капитала, осуществленное западными правительствами после Второй мировой войны под влиянием идей Дж. М. Кейнса и под давлением рабочего движения, не только привело человечество к беспрецедентному прогрессу и благополучию, но и стабилизировало капиталистическую систему, по крайней мере в странах, составлявших центр миросистемы. Но, как отмечает американский политолог Джеффри Антонио Кармона Баес, подобная политика неминуемо сталкивалась с новыми противоречиями: «Кейнсианская экономика стала жертвой собственного успеха. Она существенно повысила производительность и жизненный уровень рабочих в индустриальных странах и тем самым стимулировала корпорации выйти за государственные границы в поисках новых рынков и дешевого труда»[178].

В то же время социальная структура буржуазных обществ радикально изменилась. Рассматривая опыт социального государства в странах Запада, Пол Кругман приходит к выводу, что именно благодаря этим реформам сложился современный массовый средний класс, обязанный своим благополучием в первую очередь не рынку, а, напротив, нерыночной политике перераспределения[179]. Однако ни доминирующая идеология, ни сам средний класс в большинстве случаев не воспринимали этот факт как очевидный, тем более что людям в буржуазном обществе свойственно объяснять свои успехи и благополучие собственными индивидуальными достижениями[180].

В конце 1970-х годов капитал смог превратить средний класс в своего союзника, пообещав снять с него бюрократическое и налоговое бремя, связанное с содержанием социального государства, но одновременно сохранить потребительское общество. В этом состоит суть социальной политики неолиберализма, причина ее первоначальных успехов и закономерного краха.

Невозможность такого решения в долгосрочной перспективе очевидна, и его несостоятельность в полной мере сказалась во время мирового кризиса — Великой рецессии 2008–2010 годов. Но в краткосрочной перспективе это казалось возможным. Демонтаж социального государства происходил не одномоментно и не полностью, а противоречия накапливались постепенно. К тому же оборотной стороной социального демонтажа стала финансиализация капитализма. По мере сокращения государственных социальных расходов увеличивалась закредитованность домохозяйств, вынужденных приобретать в долг то, что раньше получали бесплатно или дешево[181]. Однако одновременно расширялся и финансовый сектор, создавая, помимо прочего, рабочие места, технологии и стимулы для экономического роста. А коммерциализация различных сторон жизни, ранее обеспечивавшихся государством, тоже создавала новые рынки, занятость и карьерные возможности для тех, кто вписался в процесс перемен.

Еще перед началом Первой мировой войны Николай Бухарин писал: «Потребление масс, его уровень, самая ценность рабочей силы включают, по Марксу, и момент классовой борьбы. Во всей механике развертывающихся противоречий между производством и потреблением, между ростом производства и отношениями распределения уже включена эта борьба классов, напяливающая на себя костюм экономических категорий»[182]. В конечном счете, несмотря на все специфические особенности, характеризующие разные, но регулярно повторяющиеся, кризисы, все они порождены одним и тем же фундаментальным противоречием между все большим развитием производительной силы капитала и «узким основанием, на котором покоятся отношения потребления»[183]. Социальное государство, регулирование рынков и возникшее вместе с ними общество потребления не просто гуманизировали и преобразовали капитализм в демократических развитых странах, сделав его менее жестоким по отношению к трудящимся. Они позволили на некоторое время смягчить его фундаментальное противоречие. Эти реформы не только превратили наемных работников в активных покупателей на рынке, но и сделали само государство важнейшим и крупнейшим потребителем. Однако успех этих мер был достигнут за счет систематического насилия над капиталом, ограничением его возможностей и свободы. Правящий класс был готов мириться с таким положением дел в течение значительной части XX века (поскольку это было ценой его собственного спасения), но лишь в той мере и до тех пор, пока для него существовала непосредственная и смертельная угроза революции и политического уничтожения. Как только глобальное соотношение классовых сил начало меняться, стали пересматриваться и условия социального компромисса. Сначала понемногу и исподволь, потом все более радикально и агрессивно.

Атака неолиберализма против социального государства и регулирования хозяйственной жизни шла под лозунгом защиты индивидуальной свободы от бюрократического вмешательства. Политики и публицисты постоянно подчеркивали, что государственные институты недопустимо разрослись и присутствуют теперь во множестве сфер жизни, которые ранее были для них закрыты. Однако совершенно не случайно, что подобное «расширение» государства происходило пропорционально его демократизации. Это можно проследить не только на Западе, но и в Советском Союзе, где именно в эпоху оттепели, одновременно с демонтажем репрессивной машины, построенной в сталинскую эпоху, разворачивалось массовое жилищное строительство, принимались все более широкие социальные программы. Данный парадокс еще в 1920-е годы уловил Карл Шмитт: «Плюралистическое партийное государство становится „тотальным“ не из-за силы и могущества, но из-за слабости; оно вторгается во все сферы жизни, поскольку должно исполнять требования всех интересантов. В особенности в области экономики, прежде свободной от вмешательства государства, даже если оно отказывается там от любого руководства и политического влияния»[184].

В конечном счете, не капитализм, демонстрируя свою жизнеспособность, посрамил прогноз Маркса о необходимости социализма, а наоборот, эффективность социалистических мер, примененных для преодоления кризисов, оказалась решающим фактором выживания капитализма на протяжении XX века. Но отказ от социалистических костылей, отброшенных капиталом за ненадобностью после краха Советского Союза, поражения социал-демократии и других антикапиталистических сил, в свою очередь вернуло противоречия на исходный уровень. Парадоксальным (а на самом деле — диалектическим) образом именно политическое поражение марксистского социализма реактуализировало теоретический прогноз Маркса.

Капитализм на протяжении своей истории неоднократно нуждался в государстве для освоения новых пространств — как географических, так и технологических или социальных. Благодаря массированным государственным инвестициям возникали новые технологии и отрасли, которые просто не могли быть созданы частным сектором из-за отсутствия как возможности быстрого получения прибыли, так и самого рыночного пространства, где можно было бы эту прибыль извлечь. Только после того, как государственный сектор в США, СССР и Западной Европе полвека развивал космическую отрасль, она достигла таких масштабов, что стала возможна деятельность Илона Маска и других «гениев предпринимательства»[185]. То же самое относится к интернету и в более широком смысле — информационному сектору. Но тем более это относится к образованию, здравоохранению, жилью или транспорту, которые именно благодаря социальной политике государства стали масштабными секторами, пригодными для рыночной эксплуатации.

Несмотря на призывы сократить роль правительства в экономике, неолиберальная трансформация на рубеже XX и XXI веков не только не привела к сокращению масштабов бюрократии или снижению уровня государственного принуждения, но, напротив, увеличивала их влияние на жизнь общества. Как отмечал немецкий политолог Ульрих Бек, в большинстве стран власти проводили «системную трансформацию под знаком саморазгосударствления»[186]. Причем эта контрреформа проводилась правительствами в интересах транснациональных концернов — сверху, принудительно и часто насильственно.

Несомненно, приватизация, демонтаж социального государства и коммерциализация общественного сектора сами по себе стали до определенной степени факторами роста, причем именно представители среднего класса, выступавшие тут потребителями, одновременно приобретали и целый ряд краткосрочных выгод, что демпфировало негативные последствия неолиберальной политики, которые сказывались не сразу, не везде, но главное — не на всех. Тем самым у сторонников неолиберального реванша сохранялась возможность не только удерживать свои позиции в обществе, но и расширять наступление. Однако этот курс неминуемо должен был упереться в свои объективные границы. Когда это произошло, пришлось платить по счетам. Все противоречия и проблемы, накапливавшиеся десятилетиями, вдруг разом вышли на поверхность. И даже если массами не была осознана сущность происходящего, ощущаемый ими эмоциональный дискомфорт достиг таких масштабов, что череда социальных взрывов стала неминуемой.

Быстрее всего это выявилось в сфере жилищной политики. В начале XX века, когда массовая урбанизация еще только начиналась, Георг Зиммель констатировал, что «внутри города происходит не связанное с вложением труда повышение ценности земельного имущества, когда арендная плата возрастает просто в силу увеличения деловой активности и прибыль, которую она приносит владельцу земли, увеличивается сама собой»[187]. Следствием такого положения дел становится постоянно развивающееся неравенство в жилищных возможностях не только между низами и верхами общества, но и между поколениями, между группами «старых» и «новых» горожан. Муниципальная жилищная политика в середине XX века позволяла не только улучшить положение трудящихся, но и предотвратить углубление этого стихийно развивающегося противоречия, становившегося тем более масштабным, чем успешнее была экономика. Приватизация муниципального жилья, проведенная неолиберальными реформаторами повсюду в Европе, от Москвы до Лондона, привела к тому, что вновь обострились различия между теми, кто уже получил доступ к недвижимости, и теми, кто опоздал к разделу собственности.

В несколько иных формах тот же процесс развивался и в США. Выяснилось также, что некоторые социальные группы, сумевшие приобрести жилье на относительно выгодных условиях, не могут его поддерживать, поскольку их доходы не соответствуют необходимым и постоянно растущим затратам. Таким образом, в крупных городах (особенно в США и на востоке Европы) повсеместно разразился жилищный кризис, ответом на который стало массовое распространение ипотечных кредитов, что, в свою очередь, привело к разрастанию долгового кризиса, когда закредитованность домохозяйств достигла катастрофических масштабов, лишив миллионы людей возможности создавать необходимые денежные накопления. Банки, на первых порах получившие возможность эксплуатировать своих должников, сами стали заложниками данной ситуации, поскольку теперь поддерживать платежеспособность клиентов можно было только одним способом — выдавая им все больше необеспеченных кредитов. Именно так рухнул в 2007–2008 годах рынок недвижимости и финансовый рынок в США, а в европейских странах и особенно на территории бывшего Советского Союза банковский сектор оказался в полной зависимости от государства, гарантировавшего его выживание на фоне тотальной неэффективности.

БЕГСТВО КАПИТАЛОВ

Одной из ключевых реформ, изменивших в конце XX века облик капитализма, был отказ государств от контроля за рынком капиталов. В соответствии с логикой либеральной мысли деньги всегда находят для себя наилучшее применение, и, предоставив инвесторам глобальную свободу перемещать средства в любое время в любую точку земного шара, мы обеспечиваем максимальную эффективность вложений. Это, конечно, совершенно верно, но лишь при двух условиях: во-первых, мы должны понять, для кого и для чего эффективность, а во-вторых, помнить, что максимизация эффективности в краткосрочной и долгосрочной перспективе не только не одно и то же, но часто предполагает взаимоисключающие решения. Причем финансовые рынки, ориентированные на быструю и осязаемую выгоду для инвестора, закономерно делают выбор в пользу краткосрочных решений по принципу «лучше синица в руке, чем журавль в небе». По сути дела, либеральная мысль приходит к своеобразному самооправданию, утверждая, что любое применение денег, которое имело место на рынке, является наилучшим уже потому, что оно в принципе состоялось и состоялось в соответствии с этими принципами.

На практике основным последствием освобождения рынка капитала стала массовая перекачка средств в офшорные зоны, где дополнительный доход можно было получить, не вкладываясь в производство товаров и услуг, просто за счет снижения налоговых затрат. Количество денег, доступных в реальном секторе, сокращалось, а кредит становился дорогим. Долгосрочные проекты стагнировали или требовали все более высоких затрат, а занимающийся ими бизнес вновь обращался за помощью к государству, у которого становилось меньше средств из-за сокращения налоговой базы.

Экономист Брук Харрингтон, работавшая долгое время в сфере управления инвестициями, показала, что увод денег из-под налогов давно превратился в масштабный бизнес, опирающийся на деятельность высокооплачиваемой профессиональной элиты. Более того, менеджеры, помогающие своим заказчикам укрываться от налогов и выводить деньги на экзотические острова, искренне верят, что приносят пользу обществу: «Многие из нас, если не все, считают, что своей работой мы в первую очередь помогаем людям — не только нашим клиентам, но и в целом содействуем движению капитала для инвестиций и экономического роста. Но мы не можем рассказать об этом общественности»[188].

Разумеется, проблемы, связанные с бегством капиталов, неравномерно распределились между центром и периферией капиталистической системы. От развития офшорного бизнеса страдали и те и другие, но в странах, подобных России, буржуазия нуждалась не только в наличии «спокойных гаваней», где можно спрятаться от налогов, но и в «респектабельных юрисдикциях»[189], где можно легализовать сомнительно нажитые капиталы и обеспечить стабильную правовую основу для продолжения бизнеса. Правда, вооруженный конфликт между Россией и Украиной, разразившийся в 2022 году, показал, насколько рискованным делом может оказаться хранение средств в западных банках, где правительства могут в любой момент их конфисковать, однако выяснилось это уже задним числом. К тому же регулярно повторявшиеся истории с иранскими, иракскими и российскими деньгами, несмотря на свою поучительность, не меняли общую политэкономическую логику мир-системы: перемещение капиталов от периферии к центру связано отнюдь не с недостатком патриотизма у инвесторов, а с общей логикой накопления.

В свою очередь, офшорные фонды, аккумулировавшие капиталы в странах как центра, так и периферии, создали новую финансовую инфраструктуру, глобальную сеть перемещения денег, живущую по своим законам и мало связанную с потребностями людей (если не считать, конечно, собственников офшорного капитала и их управляющих).

Анализ деятельности этих фондов приводит Брук Харрингтон к пессимистическому выводу, что создана система, обеспечивающая существование оторванных от общества финансовых династий, а главное — систематическое поддержание и увеличение неравенства, не имеющего ничего общего с вознаграждением за успех в бизнесе. И этот разрыв вряд ли можно будет исправить без революции[190].

ДЕСТАБИЛИЗАЦИЯ РЫНКОВ

Великая рецессия, спровоцированная банкротством банков и крахом на рынке недвижимости в США, разом выявила, насколько рыночные реформы стали фактором хронической дестабилизации рынков. Разумеется, неолиберальные экономисты могли повторять обычные мантры об «ошибках регуляторов», «жадности» отдельных финансовых игроков и цепи «досадных случайностей», обваливших ранее безупречно работавшую систему, а государственные банки и правительства прибегли к обычному средству спасения, массово выкупая долг, созданный частными корпорациями. Но очень скоро выяснилось, что без изменения политики нет оснований надеяться на преодоление кризиса. Можно было смягчить его остроту и восстановить падающий спрос, заливая рынок казенными деньгами. Но такие лекарства лишь позволяли снимать симптомы болезни, создавая при этом многочисленные побочные эффекты, с которыми приходилось справляться отдельно. Кризис частной задолженности сменился стремительным ростом государственного долга, который, однако, в свою очередь перераспределялся между странами, превращая одни государства в банкротов, а другие — в агрессивных кредиторов.

Очень скоро последовал новый удар: глобальная пандемия COVID-19, которая, помимо экономических потерь, спровоцировала и тектонические сдвиги в массовом сознании. Она разрушила привычный мир очевидных представлений и практик, заставив миллионы людей столкнуться не столько с новой реальностью, сколько с ранее скрытыми сторонами той самой реальности, в которой они, порой сами того не сознавая, жили и прежде.

Общество, привыкшее к практике массового потребления, воспринимает его как нечто само собой разумеющееся, полагая, что оно имеет, пользуясь термином Бодрийяра, «естественное право на изобилие»[191]. В результате изобилие «делается повседневным и банальным, оно переживается как повседневное чудо в той мере, в какой оно проявляется не как произведенное, вырванное, завоеванное в результате исторического и общественного усилия, а как розданное благодетельной мифологической инстанцией, законными наследниками которой мы являемся: Техникой, Прогрессом, Ростом и т. д.»[192] При этом, с одной стороны, в обществе складывается иллюзия того, что капиталистические порядки — такие, как они есть на данный момент, — сами по себе обеспечивают потребительское благополучие, которое с легкой руки того же Бодрийяра теперь можно критиковать и оспаривать, но которое тем не менее не воспринимается как результат развития целой череды классовых и политических конфликтов, приведших капитализм к социальным реформам. А с другой стороны, будучи естественным, это право, по мнению обывателя, сохранится за ним независимо от того, как будет происходить дальнейшая эволюция или деградация капитализма. Хуже того, массы трудящихся оказываются вовлечены в потребительскую гонку, имеющую собственную логику, инерцию и масштабы, так что неминуемо начинают претендовать на тот «нормальный» образ жизни, который тоже воспринимается ими как естественный и современный, но оказывается им не по средствам.

Это противоречие до определенного момента разрешается через массовую закредитованность населения, попадающего в рабство по отношению к финансовым организациям, которые теперь выглядят уже самыми страшными и наиболее заметными угнетателями, поскольку эксплуатируют уже не производителя, а потребителя. Трудящийся не воспринимает эксплуатацию на месте работы так болезненно, как свои финансовые обязательства, а труд на хозяина оказывается лишь средством, для того чтобы обеспечить возможность эксплуатировать себя еще и финансовому капиталу. И в то же время люди, которым и без того хронически не хватает ресурсов для поддержания своего потребительского равновесия, особенно болезненно воспринимают ситуацию, когда привычный мир потребления рушится, что и произошло во время эпидемии COVID-19 в 2020–2021 годах.

Спад производства и сокращение потребления в результате карантинных мер, по сути, означали разрыв привычных цепочек воспроизводства, необходимых для потребительского общества, а государство, поставленное перед лицом этой ситуации, вынуждено было искусственно поддерживать равновесие с помощью всевозможных выплат. Как выяснилось, можно пользоваться финансовыми ресурсами, ничего не производя или, во всяком случае, резко сократив производительность. Но это не только демонстрировало гибкость современной экономики, которая спокойно может пережить масштабное нарушение рыночного равновесия, но и свидетельствовало о том, что сохранение хоть в каком-то виде финансовых и потребительских цепочек для правящего класса оказалось даже важнее, чем рынок и производство. Другой вопрос, что это решение было сугубо тактическим. И в данном случае тактика была направлена на то, чтобы отложить насколько возможно разрешение куда более глубинных, системных противоречий.

Поддерживая потребителя, государство в первую очередь выручало финансовый и торговый капитал, который в противном случае вынужден был бы нести бремя кризиса, что соответствовало привычному неолиберальному принципу социализации убытков и приватизации доходов, но одновременно создавало новые структурные диспропорции уже между различными фракциями капитала (выигравшими и пострадавшими в ходе кризиса). Другим аспектом произошедшего стало массовое внедрение нерыночных методов распределения ради спасения рынка. В очередной раз элементы социализма были задействованы для стабилизации капитализма. Однако выход из данной ситуации создавал и новую проблему: либо возвращение к докризисной «норме» (с гарантированной вероятностью скорого возвращения кризиса в какой-то новой форме), либо развитие этих тенденций вплоть до того, что они начнут менять природу общественных и производственных отношений. А это, в свою очередь, становилось предметом политической борьбы.

МОМЕНТ ИСТИНЫ

В начале XX века Дьердь Лукач, анализируя реакцию экономистов на кризисы, пришел к закономерному выводу: «Для буржуазии жизненно важно, с одной стороны, рассматривать свой собственный строй производства, как если бы он был сформирован категориями, имеющими вневременное значение, то есть как если бы он определялся вечными законами природы и разума к вечному существованию, а с другой стороны, важно истолковывать неуклонно обостряющиеся противоречия не как неотъемлемые от сущности этого строя производства, а всего лишь как поверхностные явления и т. д.»[193] Каждый кризис объявляется результатом цепи случайностей. И каждый из них представляется непохожим на предыдущие, так что невозможно понять, что же объединяет все эти события и что заставляет кризисы столь регулярно повторяться. В конечном счете проблемой теории становится классовый интерес. Дело не в слабости методологии, применяемой исследователями, и даже не в идеологической предвзятости авторов подобных текстов. Просто «теория экономики, в которой кризисы рассматриваются как необходимость, должна одновременно содержать в себе отказ от капитализма»[194].

В то же время регулярное повторение кризисов, демонстрирующее слабости и противоречия общества, нисколько не приближает нас к социальным преобразованиям. В момент кризиса буржуазный хозяйственный порядок дает сбой. Но в том-то и суть, что каждый раз после кризиса правящий класс тем или иным способом оказывается способен перезапустить экономический процесс более или менее на прежних основаниях, пусть и корректируя некоторые технические обстоятельства, которые были непосредственной (но не глубинной, системной) причиной спада. Системное преодоление кризиса зависит уже от расстановки социальных и политических сил.

Великая депрессия 1928–1932 годов, последствия которой окончательно были преодолены только после Второй мировой войны, завершилась глубокими реформами, произошедшими под давлением рабочего движения и левых сил внутри стран капиталистического центра — на фоне внешнего давления со стороны набирающего силу Советского Союза. И напротив, Великая рецессия, несмотря на сопровождавшие ее глубочайшие потрясения, не только не привела к отказу от неолиберальной модели развития, но, напротив, спровоцировала новую волну антисоциальных реформ и наступление на демократические права граждан в большинстве развитых стран. Причина очевидна: на сей раз капитал не испытывал серьезного политического давления ни изнутри, ни снаружи. Советского Союза давно уже не существовало, а Китай, хоть и продолжал официально придерживаться «красной» идеологии, являлся вполне капиталистической державой. Причем, в отличие от СССР, китайское руководство не пыталось даже на уровне идеологии представить свою общественную модель в виде глобальной системной альтернативы, которую можно и нужно воспроизводить в других концах мира. А потому нарастающее противостояние Запада и Китая развернулось в форме вполне традиционной конкуренции за рынки и ресурсы. Оно не только не способствовало (в отличие от холодной войны 1940-1970-х годов) укреплению демократии и развитию социального государства на Западе или процессам деколонизации в Азии и Африке, а наоборот, создало условия для более жесткого наступления на права трудящихся в самых разных частях мира. Да и сами китайские предприниматели, выступая в качестве экспортеров капитала, агрессивно настаивали на отказе от высокой заработной платы, длинных отпусков или гарантий занятости. Именно возможность жесткой и безжалостной эксплуатации трудящихся воспринимается молодой китайской буржуазией в качестве важнейшего условия, которое должна обеспечить страна, рассчитывающая на ее инвестиции.

Еще Маркс отмечал, что рабочие организации и партии, выступая против эксплуатации, становятся силой, способной «уничтожить или смягчить разрушительные для их класса следствия этого закона капиталистического производства»[195]. Но в условиях кризиса ставки резко повышаются. Как заметил Лукач, в такие исторические периоды трудящиеся должны перейти от «тормозящих, ослабляющих, сдерживающих действий» к активным попыткам изменить общество[196]. Но это означает не только необходимость отказаться от привычных, «докризисных» правил поведения, но готовность к жесткой конфронтации. И чем более объективно назрели необходимые меры, тем более серьезно им будут сопротивляться правящие элиты, ибо на этом этапе оказывается уже невозможно изменить положение дел, не затронув их интересов. «Те меры, с помощью которых буржуазия надеется преодолеть мертвую точку кризиса, которые, абстрактно говоря, и сегодня (если отвлечься от вмешательства пролетариата) находятся в ее распоряжении точно так же, как во время прежних кризисов, становятся ареной открытой классовой войны. Насилие становится решающей экономической силой ситуации»[197].

Демонтаж социальных реформ, происходивший на протяжении последних двух десятилетий XX века и первых двух декад века последующего, создал не просто предпосылки для череды всевозможных конфликтов и кризисов, превращая каждое новое решение правящих кругов в источник новых трудностей — всякий раз все более масштабных, — но и породил своего рода глобальную революционную ситуацию.

ГЛАВА 3. КАЛЕЙДОСКОП ПРОБЛЕМ И ВОЗМОЖНОСТЕЙ

Если в конце XX века призывы к радикальным реформам и критика капиталистической глобализации воспринимались как однозначно маргинальный дискурс, то уже в 2010-е годы, после Великой рецессии, подобные рассуждения стали частью мейнстрима. Другое дело, что, описывая симптомы разворачивающегося кризиса, как радикальные критики системы, так и многие представители истеблишмента стремились избегать обсуждения противоречий между трудом и капиталом или анализа социальных процессов, предпочитая переводить внимание на другие проблемы, пусть и очень важные, но рассматриваемые в принципиально иной плоскости.

Таких тем — безусловно, актуальных, но куда менее болезненных в идеологическом и политическом отношении — оказался целый букет. Это и проблема климатического кризиса и вопросы, связанные с внедрением новых технологий, и гипертрофированное развитие финансового капитала, и рост новых социальных потребностей в развитых странах. Все это естественным образом сопровождало эволюцию капиталистической мир-системы на очередной фазе ее истории. Вопрос лишь в том, возможно ли полноценное разрешение этих проблем, которое бы не затрагивало куда более глубоких оснований существующего порядка.

КЛИМАТИЧЕСКИЙ КРИЗИС

Уже в начале 2000-х годов изменение климата стало восприниматься как главный вызов, с которым в XXI веке сталкивается человечество. Причем подавляющее большинство ученых и политиков поддержали вывод исследователей, которые настаивали на том, что именно массовое использование человечеством углеводородного топлива является основной причиной потепления атмосферы. Правда, в научном сообществе появилось и меньшинство, оспаривавшее этот вывод. Однако климатические изменения так или иначе происходят. И есть все основания относиться к проблеме серьезно. Тем не менее дискуссия о социально назревших преобразованиях, связанных с меняющейся климатической ситуацией, быстро зашла в тупик: обсуждались не социально-экономические реформы, а технологии и научные теории, причем обсуждались они дилетантами, ничего не смыслящими ни в науке, ни в технологиях.

В любом случае, независимо от того, какие климатологические теории объективно верны, речь идет о преобразовании структур капиталистического общества. Как отмечает Ева Кройзер, левые активисты делятся на тех, кто считает, что «капитализм не может быть реформирован таким образом, чтобы преодолеть климатический кризис», и более умеренных, считающих, что частичные реформы все же возможны, и стремящихся «использовать подобные реформы как платформу, с которой можно запустить более радикальные и глубокие перемены»[198]. Но в том-то и дело, что основная проблема состоит не в климате, а в экономических интересах, так или иначе затрагиваемых экологической повесткой. Какие бы технологические решения ни принимались, возникает очевидный вопрос: «Кто заплатит за банкет?»

По сути дела, уже к середине 2010-х годов быстрое изменение доминирующего дискурса — от отрицания климатической проблемы до превращения ее в тему международных саммитов глав государств и правительств — свидетельствовало о том, что правящий класс более или менее сформировал свою повестку. Суть этого подхода состояла в том, чтобы, мобилизовав общественное мнение в поддержку мер, направленных на решение экологических проблем через резкое сокращение использования ископаемого углеродного топлива, на самом деле решить задачи, связанные со структурной реконструкцией экономики в интересах корпоративного капитала. Корпоративная экологическая повестка предполагает жертвы со стороны трудящихся классов ради сохранения эффективности капитала. Иными словами, экспроприация среднего класса и усиление эксплуатации рабочих во имя «спасения планеты».

Рассматривая экологическую повестку в том виде, в каком она была представлена выступлениями Греты Тунберг и другими популярными активистами, экономический журналист Николай Проценко приходит к выводу, что это движение «вполне органично инкорпорируется в новые цели корпораций»[199]. Внедрение новых технологий, необходимое не только ради решения экологических проблем, но и для стимулирования экономического роста в рамках такой повестки, должно происходить за счет общественных средств и в интересах крупного капитала. Как отмечает Проценко, нефтегазовые корпорации охотно и совершенно добровольно сокращают инвестиции в прибыльные проекты добычи и переработки ископаемого топлива, одновременно требуя от государства огромных субсидий на реализацию убыточных программ «чистой» энергетики. Там, где правительства не справляются с нагрузкой, на помощь приходят глобальные финансовые рынки. Так созданный в 2020 году Фонд восстановления экономики Европейского Союза (European Union Recovery Instrument) взялся профинансировать инвестиции в объеме 750 миллиардов евро, необходимые для обеспечения энергетического перехода, с условием, что средства будут получены за счет заимствований на международных финансовых рынках[200]. Как замечает Проценко, расплачиваться по счетам предстоит как раз поколению Греты Тунберг, с энтузиазмом поддержавшему эту повестку, но отнюдь не привлеченному к обсуждению ее финансовой составляющей.

Важным аспектом политики декарбонизации является введение углеродного налога, точнее штрафных пошлин, которые должны быть наложены на импортируемые в Европейский союз товары и услуги в зависимости от величины их углеродного следа. На протяжении нескольких предшествующих десятилетий, когда в западных странах усиливалась забота об экологии, европейские и американские корпорации систематически переносили «грязные» производства в более бедные страны, которым теперь придется оплачивать и расходы, связанные с новой климатической повесткой. Косвенно такая политика может способствовать возвращению — на новом технологическом и экологическом уровне — части промышленного производства в исторически более развитые страны, но в любом случае речь идет о воспроизводстве и даже усугублении глобального неравенства. «Очевидно, — заключает Проценко, — что такой подход просто воспроизводит привычные отношения между центром и периферией мировой капиталистической системы, отражающие неравенство возможностей в процессе капиталистического накопления»[201].

Разумеется, из всего вышесказанного не следует, будто левым необходимо отказаться от заботы об экологии. «Проблема лишь в том, что такое целеполагание полностью противоречит природе капитализма — динамичной неравновесной системы, занимающейся постоянным „созидательным разрушением“ и основанной на принципе бесконечного накопления, неравномерно распределенного между ее ядром и периферией. Пресловутый энергетический переход как раз и является новым циклом созидательного разрушения. Для придания капитализму новых стимулов требуется ликвидировать его прежнюю технологическую платформу, основанную на ископаемом топливе, заменив ее зелеными технологиями — при этом все убытки будут привычно возложены на государство (а в конечном итоге на налогоплательщиков), а прибыли приватизированы корпорациями»[202].

Движение «желтых жилетов» во Франции уже продемонстрировало оборотную сторону этой повестки, когда очередной «экологический» налог на углеродное топливо жестко ударил по бюджету беднейших провинциальных семей, что закономерно спровоцировало массовые протесты. Некритическое принятие экологического дискурса в том виде, в каком его продвигают правящие круги и финансируемые ими неправительственные организации, дружно поддержавшие страстные речи Греты Тунберг, встраивает левых в стратегию обновления капитализма, не только не предполагающую сколько-нибудь серьезных уступок социальным низам, но, напротив, ведущую к еще более радикальной сегрегации и разобщению общества, как на национальном, так и на глобальном уровне. При этом именно наиболее бедные и уязвимые слои населения не только становятся жертвами структурной реконструкции, но и выглядят «виновными» в экологически безответственном поведении, а их сопротивление рассматривается как аморальное.

Насколько в принципе осуществима данная стратегия — как в плане социальном, так и в плане организационно-технологическом — остается большим вопросом. Но очевидно, что в реальности экологическая повестка представляет собой не ответ на кризис капитализма, а лишь повод для развертывания новой острой борьбы, в ходе которой выявятся в полном масштабе все системные противоречия. Провести экологическую реформу в интересах (или хотя бы с учетом интересов) большинства человечества при условии сохранения буржуазного порядка в его нынешнем виде в принципе невозможно.

ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЙ ПЕРЕХОД

Кризис левого движения на рубеже XX и XXI веков был вызван далеко не только идеологическими причинами, но и объективными изменениями в экономике и социальной структуре капиталистических обществ. Парадоксальным (или диалектическим) образом эти процессы, с одной стороны, подрывали позиции традиционных левых, лишая актуальности многие их привычные подходы, но с другой стороны, создавали противоречия и проблемы, которые буржуазная политика оказывалась не в силах разрешить.

В то время как экологические активисты обрушивались с критикой на промышленное производство, отравляющее окружающую среду своими отходами и находящееся в противоречии с логикой природы, крупные компании внедряли новые технологии, радикально меняющие ситуацию в этой сфере. Правда, изменения эти происходили с большим опозданием, если учесть научные и инженерные разработки, опередившие подобные сдвиги почти на полвека.

Массовое внедрение роботов и радикальное изменение рынка труда начали предсказывать уже в конце 1970-х годов, и многие технологии уже тогда давали основания прогнозировать, что в самое ближайшее время роботы массово вытеснят рабочих не только в промышленности, но и в транспорте, а затем и в сфере услуг. Однако в тот период капитал сделал ставку не на автоматизацию, а на использование дешевой рабочей силы. И лишь рост стоимости рабочей силы в Китае и других странах Азии, сочетающийся с исчерпанием потребительского спроса в старых индустриальных странах, пострадавших от сокращения «хороших» рабочих мест и оттока капитала, вызвали необходимость повернуться к использованию технологических решений, которые были доступны уже несколькими десятилетиями раньше.

Новое оборудование не только меняет структуру занятости и преобразует рынок труда, но и сказывается на экономической географии, перемещая производства из одних регионов в другие в зависимости от доступности ресурсов, размещения рынков сбыта, оптимальной для данных технологий и продукции транспортной инфраструктуры. Как мы видели, вопрос о соотношении классовых сил и стоимости рабочей силы в разных странах не только является одним из факторов в этом процессе, но и играет в нем все более важную роль. И если в конце XX века капитал перемещал производство из Европы и других развитых стран в Азию, подрывая позиции рабочего класса в старых индустриальных государствах, то на сей раз из-за роста стоимости рабочей силы в новых индустриальных странах производство начинает понемногу возвращаться назад, в Европу и США. Если на первом этапе «дешевые» азиаты оттеснили роботов, то теперь подорожавшие азиатские рабочие рискуют пострадать из-за продвижения робототехники. Таким образом, перемещаясь между рынками и внедряя те или иные производственные решения на глобальном уровне, капитал одновременно провоцирует проблемы на локальных рынках труда и порождает социальные кризисы.

Вполне естественно, что появление роботов и рост производительности промышленного оборудования вызвали очередной всплеск дискуссии о машинах, вытесняющих людей. Дискуссия эта шла с XIX века, то вспыхивая, то затихая в связи с тем, что каждый раз рост экономики снимал вопрос об исчезновении рабочих мест. На сей раз особую тревогу вызывало то, что технологическая модернизация стала затрагивать отрасли, где раньше решающую роль играл именно живой труд, а механизация оставалась минимальной — от банковской сферы до управления складскими помещениями. Беспилотные автомобили и автоматизированные транспортные системы грозили оставить без работы множество специалистов. Размышления о счастливом «мире без труда» или, наоборот, об обществе, пораженном хронической и почти тотальной безработицей, стали снова волновать многочисленных социологов и футурологов в середине 2010-х годов, но ход событий опять продемонстрировал, что реальные процессы развиваются совершенно иначе.

Каждый раз, когда массово внедряются трудосберегающие технологии, это сопровождается не только появлением массы новых специальностей, но и ростом экономики. При капитализме никто не внедряет технологии просто так, чтобы облегчить труд людей или дать им доступ к новым возможностям. Технологии внедряются ради повышения рентабельности, увеличения объемов выпуска продукции и расширения рынка сбыта. Удешевление производства делает товары более доступными, а их производство более массовым. Это растущее производство вновь предъявляет спрос на рабочую силу, но уже с другими квалификациями. В то же время выясняется, что незаменимыми остаются люди, делающие что-то уникальное или индивидуальное (от видеоблогов до изготовления единственных в своем роде ремесленных продуктов). Меняется при таком раскладе и характер управления. Чем более труд индивидуализируется, тем менее продуктивным становится управление, применяющее традиционные методы. Стихийно происходит замена управления как организации — борьбой за лояльность, управлением как контролем. Руководитель превращается в надсмотрщика, в том числе по отношению к людям, занятым творческим трудом. Появляются новые отрасли и виды деятельности. Механизация и автоматизация затрагивают сферу услуг, однако в то же время повышают потребность в ней и соответствующую суммарную занятость.

Исторический опыт показал, что, несмотря на целый букет социальных проблем, порождаемых техническим прогрессом, Маркс и Энгельс все же были в целом правы, видя в развитии производительных сил стимул для социальных преобразований и объективную основу для выдвижения новых, более радикальных требований со стороны трудящихся. Однако каждый раз технологические сдвиги не просто создавали новые формы эксплуатации, контроля и сопротивления, но и меняли характер самого труда, одновременно преобразуя и задачи борьбы за его освобождение.

Как и на раннем этапе индустриальной революции, новые технологии не только обострили социальные противоречия, поставив под удар или даже ликвидировав многие старые профессии, но одновременно создавали и стремительно растущий спрос на новые категории работников, причем спрос, часто опережающий предложение. И так же, как индустриальная революция создала условия для подъема рабочей борьбы, так и новая волна автоматизации и подъема информационных технологий не только породила новые конфликты, но и спровоцировала ситуацию, в которой в борьбу за свои права втягивались профессиональные группы, ранее либо не участвовавшие в серьезных конфликтах, либо и вовсе не существовавшие. Другой вопрос, что эта борьба по большей части принимала совершенно не такие формы, какие были характерны для деятельности и поведения пролетариата в классическую индустриальную эпоху, а потому и методы левых (как и формы профсоюзной организации), сформировавшиеся в те времена, оказывались неадекватны новой реальности.

Проблемы, возникшие на рынке труда многих стран после эпидемии COVID-19, показали, что, по крайней мере в ближайшее время, о вытеснении рабочих роботами, несмотря на все технологические инновации, говорить не приходится. Более того, восстановительный рост после связанного с пандемией падения создал во многих странах ситуацию дефицита рабочей силы. Окончательную точку в дискуссии об «исчезновении труда» поставил кризис, разразившийся на рынке рабочей силы в США после пандемии COVID-19, когда рабочие, воспользовавшись экстренными пакетами социальной помощи, начали массово увольняться. Люди, с одной стороны, ссылались на возникновение новых медицинских рисков, а с другой стороны, требовали повышения заработной платы, которая могла бы конкурировать с выросшим уровнем социальных пособий. Эти события, развернувшиеся в США в конце 2021 года, получили название «Великая отставка» (Great resignation).

Миллионы людей отказывались возвращаться на свои рабочие места, требуя повышения заработной платы. В США так поступило более 4 миллионов человек. Экономист Роберт Райх, работавший министром труда в администрации Билла Клинтона, признавал, что рабочие «не хотят возвращаться на изнурительную скучную плохо оплачиваемую и бессмысленную работу. Они перегорели. Им надоело. С них довольно. Пережив болезни, трудности и риск смерти в течение прошедшего года, они просто не готовы оставить все по-прежнему»[203].

По сути дела, впервые за полвека на рынке труда возникла ситуация, в целом благоприятная для рабочих и способствующая изменению соотношения сил в их пользу. Это стихийно ощущалось трудящимися, но лишь в незначительной мере было осознанно левыми политиками и активистами, остававшимися в плену своих устаревших представлений.

СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ

Говоря о возможном будущем и перспективах прогрессивных общественных изменений, британские социологи Ник Срничек и Алекс Вильямс пишут, что, несмотря на политическую слабость левых, технические возможности для реализации их повестки в XXI веке являются в высшей степени благоприятными: «Многие из классических требований левых — меньше работы, больший доступ к различным благам, экономическая демократия, производство социально значимой продукции и освобождение человечества — в материальном плане сейчас легче достижимы, чем когда-либо в истории»[204]. С этим трудно не согласиться. Но насколько сами левые способны сформулировать радикальную повестку и осознать открывающиеся перед ними возможности? Это особенно хорошо видно на примере дискуссии о сокращении рабочей недели, развернувшейся в начале XXI века.

В самом по себе требовании сократить продолжительность рабочего дня нет ничего нового. Как отмечает швейцарский экономист Штефан Либиг, «борьба за рабочее время так же стара, как сам капитализм»[205]. Еще Маркс в «Капитале» писал о том, что в конечном счете всякая экономика сводится к экономике времени. Но именно в XXI веке эта тема вышла на передний план после длительного периода, в течение которого сохранялась более или менее устойчивая система, установившаяся в начале предыдущего столетия, когда в большинстве стран успехом завершилась борьба за восьмичасовой рабочий день, а позднее — за пятидневную рабочую неделю. Именно тогда был сформулирован принцип «8-8-8», равное распределение времени суток между сном, работой и отдыхом.

В XXI веке требование сокращения рабочей недели «слева» обосновывалось ростом производительности труда и общественного богатства. Так влиятельный немецкий профсоюз IG Metall выдвинул требование свести работу к 28 часам в неделю. Зашла речь и о предоставлении трудящимся многомесячных отпусков. Однако не менее важно и то, что реформирование «экономики времени» по факту проводилось самим капиталом, причем весьма практично и эффективно: новые технологии, дистанционная и надомная работа, использование все более индивидуализированного и интеллектуального труда, как и многочисленные прочие нововведения, обеспечили не только гибкость в распределении трудовых задач по часам и дням недели, но и размыли границы между рабочим и свободным временем, сделав его нормативное регулирование во многих случаях бессмысленным. Требование сокращения рабочей недели оставалось, однако, актуальным для традиционной индустриальной и стремительно расширяющейся офисной занятости. Но и тут возникают серьезные вопросы, с удивительной последовательностью игнорируемые левыми.

Главный из них состоит в том, для чего вообще нужно свободное время? Сокращение рабочей недели позволит высвободить время для «общения, семьи и культуры», заявляет швейцарская феминистка Анна Линдмайер[206]. Иными словами — для частной жизни вне общества и производства. Но даже если мы примем такой мещанский взгляд на жизнь, совершенно не очевидно, во-первых, что, получив в свое распоряжение больше свободных часов, люди будут использовать их с большим смыслом, а во-вторых, современное буржуазное общество сводит «общение, семью и культуру» в экономическом плане к потреблению. И именно в этом состоит, как говорили в начале XX века, «гвоздь вопроса».

Экономика времени подчиняется общей логике развития производственных и общественных отношений, складывающихся в данной системе. И несмотря на то, что правящий класс во все времена стремился увеличить эффективность и интенсивность эксплуатации, его интересы никогда не сводились просто к увеличению продолжительности рабочего дня. Более того, рабочее и свободное время в капиталистической рыночной экономике неразрывно связаны между собой.

Если в период классического индустриализма XIX–XX веков политэкономическая функция свободного времени состояла в воспроизводстве рабочей силы, восстановлении у наемных работников способности к труду, то в позднем индустриальном обществе не менее важным вопросом стало потребление. Капитал для своего развития и воспроизводства нуждается в потребителе не менее, чем в работнике. Увеличение свободного времени и оплаченные отпуска для работников позволяли расширять сферу услуг и сформировали условия для развития потребительского общества. При этом значение «экономики времени» для низов и для элиты общества всегда было принципиально разным. Если для трудящихся речь шла о праве на отдых (необходимый, как мы уже видели, и для воспроизводства самой возможности эксплуатации работника), то для элит с древнейших времен свободное время создавало возможность творчества, участия в гражданской жизни и управлении. Иными словами, социальный смысл времени у разных классов был принципиально разным. И в обществе с ограниченными ресурсами именно выделение некоторого количества людей, не обремененных заботой о выживании, создавало возможность для развития науки, культуры, искусств и совершенствования различных общественных практик.

Если под управлением понимать не просто механическое воспроизведение рутинных бюрократических функций, а творческую деятельность, направленную на взаимодействие с другими людьми, то, с одной стороны, именно свобода распоряжаться своим временем здесь становится важнейшим фактором успеха, а с другой стороны, правящие классы, хоть и обладали большим количеством часов для досуга, издревле жили в «гибком» режиме: ведь никто не может четко отделить, являются ли часы, проводимые, например, боссом компании в дорогом ресторане с партнерами по бизнесу, частью его свободного или рабочего времени.

Немецкий социолог Андреас Реквиц отмечает растущий разрыв между двумя типами работников, возникший в начале XXI века на рынке труда. С одной стороны, мы видим представителей новых креативных профессий, создающих уникальные и единственные в своем роде (сингулярные) продукты, которые должны удовлетворить растущую и тщательно стимулируемую в обществе потребность на индивидуализацию потребления (которое само превращается в способ проявить и доказать свою индивидуальность). Это креативный средний класс, обладающий не просто высокой квалификацией, но и определенными личностными характеристиками и возможностями, культурным капиталом и просто связями, позволяющими занимать данную нишу. Использование такого сотрудника предпринимателем не ограничивается его рабочим временем, поскольку и объектом эксплуатации и конкурентным преимуществом на рынке труда становится сама личность работника.

С другой стороны, мы видим «новый низший класс», который не только занят рутинной тяжелой работой, получая за это невысокую зарплату, но и испытывает постоянное культурное давление[207]. Его труд и личность обесцениваются на фоне всеобщей погони за индивидуальными достижениями. Причем часто представители этой группы непосредственно обслуживают ту же самую креативную экономику. «Таким образом, в креативной экономике сосуществуют друг с другом чрезвычайно успешные и престижные профессии с международной привлекательностью, профессиональные группы среднего класса со стандартными условиями труда, а также низкооплачиваемые трудовые отношения, обеспечивающие лишь нестабильную занятость»[208]. Таким образом, невозможность ограничить время труда определенным количеством часов проявляется и в нижней, и в верхней части социально-трудовой иерархии. Одни просто не могут разделить время работы и время, затрачиваемое на саморазвитие, а у других просто нет стабильной работы с нормированным временем.

События 2020–2021 годов, когда из-за эпидемии COVID-19 множество людей было отправлено на надомную или дистанционную работу, привели к серьезному переосмыслению экономического значения свободного и рабочего времени, одновременно возродив ряд практик, характерных для времен средневековой рассеянной мануфактуры, когда каждый ремесленник самостоятельно работал на своем оборудовании, оставаясь одновременно подконтрольным собственнику капитала. Рассеянная мануфактура XXI века воспроизвела отношения, типичные для самых ранних форм буржуазных производственных отношений, но на новом технологическом уровне и в новом масштабе. Превращение фрилансеров в наемных работников (как по факту, так и официально) сочеталось с одновременным распространением работы на дому среди сотрудников крупных компаний. Тенденция эта, наметившаяся еще до пандемии, резко усилилась, после того как по всему миру стали вступать в силу всевозможные ограничения, вызванные попытками сдержать распространение болезни. Экономисты писали о «серьезных сдвигах в предпочтениях работников», причем речь шла не только о готовности и желании работать из дома, но и о стремлении обеспечить себе «формализацию трудовых отношений, что, по сути, означает и большие права и социальные гарантии»[209]. Однако, разумеется, дело не только в «пожеланиях» работников, но и в том, что изменившийся рынок труда поставил их в более сильное положение, давая шанс превратить свои пожелания в требования благодаря новым условиям, когда из-за экономических изменений неожиданно для обеих сторон начало складываться новое соотношение классовых сил. В свою очередь, компании, как отмечает британский экономист Джозеф Чунара, использовали надомный труд, чтобы «увеличить его интенсивность и продолжительность»[210]. Тем самым новые условия производства, создавая как новые возможности для работников, так и новые возможности для их эксплуатации, сами по себе становились также новым пространством классового и политического противостояния.

Как замечает российский социолог Константин Гаазе, новые формы эксплуатации, превращение жилища работника в часть производственного и технологического пространства порождают и новые формы сопротивления. Это протест против «покушения на свободное время, на остатки автономии разнообразия форм жизни»[211]. Проблема отчуждения личности, порождаемого капитализмом, остававшаяся в XX веке, скорее, философской и психологической, становится в XXI веке непосредственно социальной и даже бытовой. Но в то же самое время слияние производственного и личного пространства, хозяйственной и повседневной деятельности, наемного труда и личного быта порождают и потенциальную возможность «захвата» организационно-технологического пространства трудящимися, проецирующими на него свои личные потребности, по-новому ставит в повестку дня вопрос о производственном самоуправлении и хозяйственной демократии.

По словам Гаазе, «пандемия снесла последние перегородки между рабочим и свободным временем, временем досуга и праздности, оставшиеся в наследство от индустриальной эпохи, и уничтожила обеспечивающую эту границу автономию частного пространства»[212]. Такое положение дел создает, с одной стороны, новые возможности для контроля и эксплуатации, заставляя работника, по сути, субсидировать компанию (собственным помещением, электроэнергией, компьютерным оборудованием, программным обеспечением и, главное, временем), а с другой стороны, демонстрирует и то, насколько работник делается самостоятельной и самодостаточной единицей в системе производственной организации. Технически возможной становится горизонтальная координация между работниками и создание ими самостоятельных ассоциаций на основе уже налаженных связей.

Современные технологические условия и растущий уровень образования населения позволяют подорвать управленческую монополию правящих классов, изменить характер общественного разделения труда и в конечном счете сделать буржуазию ненужной для воспроизводства экономики. Но такой подход предполагает не механическое сокращение рабочего дня, а совершенно новое отношение как к рабочему, так и к свободному времени, преодоление разрыва между ними, интеграцию их в единый созидательно-творческий процесс. Время необходимо свободным гражданам не для бесконечно продлеваемого «досуга», заполняемого потреблением, компьютерными играми, просмотром тупых сериалов, пьянством и семейными склоками, а для участия в управлении, в принятии политических, социальных и производственных решений. Иными словами, у рядовых граждан появляется доступ к важнейшим социально значимым видам деятельности, которые ранее были привилегией правящих классов и специализированных элит. И главный вопрос здесь не в распределении часов между трудом и досугом, а в изменении социальной природы, культурно-психологического смысла, характера и содержания самого же труда. Нам нужно не работать меньше, а работать по-другому, преодолевая отчуждение за счет совмещения труда с творчеством. Современные технологии дают нам такую возможность. Но чтобы она стала реальностью, нужна иная политика и прежде всего совершенно иная повестка левых. Повестка, нацеленная не на умеренное перераспределение ресурсов в рамках существующего порядка, а на его структурное изменение.

ДЕНЬГИ ДЛЯ КАЖДОГО (БЕЗУСЛОВНЫЙ БАЗОВЫЙ ДОХОД]

Кризис неолиберальной экономической модели в сочетании со стремительным ростом значения финансового сектора, появлением новых технологий и потребностью в реорганизации рынка труда вызвали к жизни сразу несколько новаторских проектов, предлагающих обществу ответы если не на все, то, по крайней мере, на многие значимые вопросы. Наиболее популярные и обсуждаемые из них — безусловный базовый доход (ББД) и современная денежная теория (Modern Monetary Theory — MMT). Разумеется, более осторожные приверженцы этих концепций подчеркивают, что ни та ни другая не являются способом решить все проблемы, но именно так их порой воспринимает обыденное сознание. Тем более в обыденном сознании часто не фиксируется то, что эти две концепции не только не дополняют друг друга, но и находятся между собой в очевидном противоречии.

Идея безусловного базового дохода, на первый взгляд, выглядит почти как реализация коммунистической утопии всеобщего гарантированного благосостояния в условиях капитализма. Ведь предполагается, что все граждане, независимо от того, трудятся они или нет (и насколько полезен для общества их труд), будут получать от государства гарантированный доход, позволяющий им безбедно существовать. Критикам, которые намекают, что так вообще никто не будет работать, сторонники ББД резонно отвечают: люди, заинтересованные в своем труде, все равно останутся. Помимо людей, которым нравится их дело, заниматься производством и обслуживанием счастливого населения будут роботы, иммигранты и жители бедных стран, правительства которых пока не могут или не хотят прибегнуть к рецепту всеобщего счастья.

Идея безусловного базового дохода (иногда презентуемого также как «гражданский доход» — Citizens' Income) неслучайно возникла одновременно с триумфом неолиберализма. Она явилась одной из версий программной адаптации левых к этому триумфу. Наибольшее распространение данная концепция получила в 2010-е годы, а затем приобрела новую популярность в связи с массовыми выплатами населению и бизнесу, которые правительства вынуждены были делать во время пандемии COVID-19. Получение гражданами этих «вертолетных денег», которые, по мнению журналистов, доставались всем без разбора, вопреки опасениям ортодоксальных экономистов, не обрушило экономику, зато вдохновило сторонников безусловного базового дохода на активное продвижение своих концепций. Однако в действительности они не были столь новыми. Уже в 1994 году Дэвид Парди на страницах New Left Review презентовал эту концепцию как основание для консенсуса между социалистами и либералами, одновременно доказывая, что такая практика может стать «современной, динамичной и эмансипативной заменой социальному государству»[213]. Если убрать красивую прогрессистскую риторику, то принципиальным моментом здесь является уверенность в необходимости и неизбежности уничтожения социального государства со всеми его завоеваниями и институтами.

Несложно заметить, что легкость, с которой всевозможные проекты безусловного базового дохода, выдвигаемые левыми, находили поддержку среди правых, объясняется тем, что в основе своей данная концепция воспроизводит идеологические принципы неолиберализма, порывая не только с традицией левой мысли, но и с идеями классического либерализма[214]. Если концепция социального государства исходила из представления о наличии общественных благ (public goods), которые должны быть не только доступны всем, но и использоваться людьми совместно (причем преимущественно на неденежной основе), то неолиберализм предполагает, что общества как единого организма не существует, а есть только совокупность физических и юридических лиц, выступающих агентами рынка и при необходимости приобретающих за деньги — пропорционально своему доходу — все, что им необходимо. Разница лишь в том, что радикальные сторонники данной идеи готовы смириться с тем, что разного рода «нищеброды», неспособные опять же на рыночных основаниях заработать необходимые средства, не должны претендовать на какую-либо помощь, тогда как более умеренные и разумные политики готовы были поддерживать беднейшие слои общества за счет государственной благотворительности в форме адресной помощи или бесплатных услуг. Тот факт, что речь идет именно об услугах, приобретаемых на рынке (даже если их непосредственный получатель не платил бы из собственного кармана), не подвергается в данном случае сомнению.

Адепты государственной благотворительности, впрочем, руководствовались не только человеколюбием, поскольку денежные компенсации (монетизация льгот) расширяют клиентскую базу корпораций, занимающихся предоставлением услуг, и оживляют рынок, страдающий от сужающегося спроса. Собственно, оживление рынка за счет правительственных средств, перераспределяющихся в конечном счете в пользу частного сектора, как раз и является общим для всех подобных проектов, независимо от идеологического оформления.

Концепция безусловного базового дохода, предъявленная нам в прогрессивной упаковке, разумеется, имеет большие шансы получить поддержку (или, попросту говоря, быть проданной обществу), чем если бы она была представлена в своем «голом» экономическом содержании как способ поддержания спроса в условиях неизменного отказа от социальных реформ. Здесь имеет место очередная попытка если не разрешить, то хотя бы смягчить противоречие между отказом от социального государства и необходимостью сохранять общество потребления. Попытка, которая в любом случае вряд ли будет удачной, но свидетельствует о растущем понимании проблемы хотя бы в среде приближенных к элите экспертов. Но почему эту идею должны продвигать именно левые? Как тут не вспомнить слова Бодрийяра: «Не следовало бы принимать за объективный общественный прогресс (включение как „права“ в скрижали закона) то, что является прогрессом капиталистической системы, то есть постепенную трансформацию всех конкретных и естественных ценностей в продуктивные формы, а именно в источники 1) экономической прибыли и 2) социальной привилегии»[215].

В данном случае идеологи безусловного базового дохода исходят из тех же постулатов, что и все остальные борцы против социального государства, не понимающие (или делающие вид, будто не понимают) значения именно коллективного потребления и соответствующей организации общественных благ (что, по сути, является объективной необходимостью не только для социализма, но и вообще для любого современного общества). И в то время как левая традиция предполагает расширение этой сферы за счет декоммодификации целого ряда сторон жизни, данная концепция, напротив, предполагает расширение сферы товарно-рыночных отношений на все новые и новые практики, ранее от рынка защищенные[216].

С точки зрения даже экономической эффективности перед нами, конечно, очевидный абсурд, поскольку индивидуальное приобретение всего того, что может быть организовано и обеспечено коллективно, оборачивается чудовищным расточительством, стремительным ростом транзакционных издержек, что было подтверждено всем опытом приватизации общественных служб как в Западной, так и в Восточной Европе. Однако общественное благо в данном случае оказывается жертвой частного интереса. Вопрос о том, кем, как и на что будет потрачен пресловутый базовый доход, является в действительности малозначимым. Существенно то, что государство за счет мобилизации своих средств должно поддерживать активность на рынке в условиях кризиса спроса, порожденного неолиберальными реформами.

И в самом деле, концепция ББД вовсе не предполагает прекращения людьми трудовой деятельности. Напротив, суть ее состоит в том, чтобы в очередной раз реорганизовать рынок труда для удобства капитала и бюрократии. В условиях, когда продолжавшийся десятилетиями демонтаж социального государства привел к ослаблению спроса со стороны беднеющего и все более озабоченного выживанием населения, новая концепция предлагает одновременно оживить и упростить социальную политику, причем на принципиально рыночных основах. Вместо многих разных пособий будет одно общее, что крайне упрощает работу чиновников. Вместо заботы о практическом решении различных общественных задач и создания многочисленных общественных благ (public goods), социализированных инвестиционных программ и самоорганизации граждан, людям предоставят определенные суммы денег для приобретения различных услуг и товаров на рынке. Вместо совместной работы по решению общих задач нам предлагается гарантированная возможность все, что потребуется, купить[217].

Разумеется, работать такая схема не будет, поскольку споткнется о все те же исследованные Шумпетером «провалы рынка» (market failures), из-за которых, собственно, и возникает необходимость целенаправленного создания общественных благ уже при капитализме. Но в данном случае принципиальное значение имеет не практическая реализуемость модели, а смещение дискуссии с вопроса о восстановлении социального государства, социализации различных сфер человеческой деятельности и производства на обсуждение практических возможностей осуществить очередную утопию. Пропаганда ББД имеет своим смыслом отнюдь не внедрение элементов коммунистического распределения в буржуазное общество, насквозь пропитанное идеологией крайнего индивидуализма и рынка. По справедливому замечанию Константина Гаазе, данная концепция является «сценарием максимально возможного замедления капитализма». Буржуазный порядок должен «стать незаметным, оставаясь всесильным, превратиться в природную силу, подобную движению континентов»[218].

ДЕНЬГИ ДЛЯ ВСЕХ (ММТ)

В отличие от рыночных утопий, предполагающих достичь счастья за счет индивидуальной раздачи денег страждущим, концепции MMT ориентированы на возможность активного государственного финансирования различных программ независимо от ограничений, принятых ортодоксальной денежной теорией, представляющей государственный бюджет расширенной копией семейного.

Активный сторонник MMT Рэндалл Рей неслучайно выступил резким критиком базового дохода. И не так важно, насколько сама по себе концепция Рея и его коллег способна разрешить накопившиеся экономические проблемы современности. Принципиально тут другое: если в случае MMT, являющейся одной из современных версий кейнсианства, речь идет о том, чтобы реструктурировать хозяйство, обеспечить всеобщую занятость и создать стимулы для роста производства, то в случае ББД, какими бы красивыми словами это ни прикрывалось, речь идет о том, чтобы приспособить как можно больше людей в богатых странах к пассивному выживанию в условиях стагнирующей неолиберальной системы.

На протяжении трех десятилетий представители неолиберального экономического мейнстрима внушали своей аудитории, что не существует никакой принципиальной разницы между финансами домохозяйств и государства. Хотя эта идея откровенно абсурдна: домохозяйства не могут сами печатать свою валюту, менять политическим решением источники и масштабы своего дохода, а главное — реструктурировать и стимулировать хозяйственную среду, в которой они функционируют, — подобная логика воспринималась общественным мнением как нечто вполне естественное.

В свое время Маркс и Энгельс осмеивали теории, построенные на упрощенных моделях взаимодействия рыночных субъектов, которые находятся как бы вне общества и вне технологического, культурного и политического контекста, как будто эти хозяйственные процессы протекают на необитаемом острове, где нет никого, кроме Робинзона Крузо и дикаря Пятницы. Аналогия государства с домохозяйством представляет собой продвинутую версию все той же «робинзонады». В рамках такого подхода единственная опасность, с которой должно бороться государство, — это начать жить не по средствам и, залезая в долги, стимулировать инфляцию. В свою очередь, главная опасность инфляции состоит в том, что она приводит к обесцениванию денежных накоплений, создавая проблемы для финансового капитала.

В свою очередь, сторонники MMT начинают с того, что объясняют своим читателям простейшую истину: «федеральный бюджет фундаментально отличается от бюджета вашего домохозяйства»[219]. Исходя из этого они доказывают, что дефицит государственного бюджета далеко не так опасен, как принято считать, а главное — не вызывает автоматически всплеска инфляции. Все зависит от того, на что направлены государственные расходы и какой экономический эффект они дают.

Возникновение новой теории денег неразрывно связано с общими процессами финансиализации капитализма, развернувшимися на рубеже XX и XXI веков, а также с их противоречиями. Теоретики MMT отвергают предостережения либеральных экономистов, страдающих от параноидального страха перед инфляцией (с которой они все равно, несмотря на все усилия, справиться не могут). Ограниченность рынка состоит в том, что он «видит» только платежеспособный спрос. Общественные потребности, не обеспеченные денежными потоками (и, соответственно, текущим спросом), остаются как бы за пределами экономики, если только государство само не выступает в роли централизованного потребителя и заказчика, что, с точки зрения либеральных мыслителей, само по себе уже является нарушением «естественного» хода вещей (но приветствуется практическими политиками буржуазии во время кризиса). Не только многочисленные потребности, не ставшие «спросом», остаются нереализованными, но и значительные ресурсы, под использование которых в данный момент нет финансового обеспечения, остаются неиспользованными. Результатом оказывается кризис, когда есть и люди, готовые потребить товары, и товары, не находящие потребителя, но они просто не могут «встретиться» поскольку в нужное время и в нужном месте отсутствует финансовый посредник. Точно так же обстоит дело и непосредственно с трудом. В условиях современного капитализма правительствам развитых стран легче выплачивать людям пособия или безусловный базовый доход, чтобы они не работали, чем создать рабочие места, заняв население осмысленной и полезной деятельностью. Люди, готовые и желающие работать, есть, как есть и многочисленные хозяйственные и социальные задачи, которые могут быть решены с помощью их труда, но рабочих мест под эти задачи нет, поскольку они не обеспечены финансовыми потоками.

Теории MMT продвигались целой группой экономистов, опиравшихся на идеи Дж. М. Кейнса: Уоррен Мослер, Рэндалл Рей, Павлина Чернева, Стефани Келтон и другими. Причем важно отметить, что теоретические подходы этой группы исследователей почти сразу же оказались в эпицентре острой политической дискуссии. Например, Стефани Келтон была советницей сенатора Берни Сандерса и активно участвовала в его избирательной кампании.

ММТ настаивает на том, что функционирование денег зависит в первую очередь от налоговой политики государства. Один из основоположников данной теории, Рэндалл Рей, подчеркивает, что именно налоговая система обеспечивает эффективное обращение денег в экономике. «Правительство не может просто заставить всех принимать данную валюту для частных платежей или накапливать ее в кубышках, но оно может заставить всех платить налоги именно в данной валюте»[220].

В отличие от ортодоксальных экономистов, считающих налогообложение просто средством пополнения бюджета, сторонники MMT видят в налогах, скорее, инструмент управления хозяйством. Задача прогрессивного налога состоит не в том, чтобы перераспределить финансовые ресурсы, а в том, чтобы стимулировать определенные экономические процессы и поведение. «Для тех, у кого низкий доход, хозяйственная политика должна создавать рабочие места и повышать зарплату. Что касается наиболее богатых, то политика должна быть направлена на то, чтобы пресекать практику, позволяющую получать избыточные средства»[221]. Однако, вопреки ортодоксальным экономистам и некоторым левым, которые видят в налоговой политике только способ перераспределения, теоретики MMT предлагают воспринимать ее как способ регулирования общественного и хозяйственного поведения, стимулирующий одни действия и затрудняющий другие.

«Мы можем использовать налоги, чтобы наказывать „грехи“ таким образом, чтобы „греховное“ экономическое поведение становилось невыгодным, и чем более оно „греховно“, тем более оно становится убыточным. Накопление избыточных и неиспользуемых средств должно пресекаться конфискационными налогами. Некоторые жалуются, что высокие ставки подоходного налога после Второй мировой войны мешали корпорациям платить большие средства топ-менеджерам. Совершенно верно! Именно так и должны работать налоги. Цель не в том, чтобы повысить доход казны, а в том, чтобы устранить греховное поведение»[222].

В рыночной экономике деньги помогают соединить потребителя и поставщика, спрос и предложение, товар и потребность в нем. Но проблема в том, что в действительности они не только соединяют, но и разделяют их. В буржуазном обществе рынок, подчиненный логике накопления капитала, постоянно перераспределяет ресурсы, поляризуя богатство и бедность, ограничивая спрос и создавая разрыв между платежеспособностью и потребностью. Причем это отнюдь не связано с ограниченностью материальных ресурсов (которые как раз используются неэффективно или вовсе не используются из-за того, что они не обеспечены ресурсами финансовыми).

Если есть общественная потребность, есть ресурсы, чтобы ее удовлетворить, государство может и должно направить деньги именно в эту сферу. При таком подходе налоговая политика тоже может стать фактором перераспределения, но отнюдь не в привычной форме, когда деньги, отбираемые государством у одних социальных групп, передаются другим, более бедным, а как способ направить средства именно в те сферы, где необходимо развитие общественного сектора.

Речь, таким образом, не идет о том, чтобы просто печатать деньги. Как раз наоборот, правительства, придерживавшиеся вполне ортодоксальных концепций, в период Великой рецессии и во время пандемии COVID-19 неожиданно принимались накачивать рынок деньгами в масштабах, которые никогда не приходили в голову ни одному из последователей Дж. М. Кейнса. Разница состоит в том, что либеральные администрации делали это вынужденно и не знали, как эти «лишние» деньги использовать для восстановления экономического роста. Хуже того, значительная масса денег хлынула на финансовые рынки, стимулируя спекуляции, рост цен и удорожание кредита. Эту ситуацию великолепно описывала Уинн Гудли в докладе, опубликованном еще до начала Великой рецессии: «Длительный период стагнации или рецессии, наносящий удар по доходам государства, приводит к дефициту бюджета, при котором, однако, речь не идет о смягчении денежной политики, в то время как для борьбы с рецессией приходится как раз смягчать фискальную политику, даже увеличивая дефицит. Дальнейшее смягчение монетарной политики оказывается недостаточным, чтобы поддержать экономический рост, разве что незначительно, зато одновременно будет спровоцирован бум на бирже»[223]. В 2008–2010 и в 2020–2021 годах события развивались в точности по такому сценарию, демонстрируя не только обоснованность прогнозов, которые делали критики свободного рынка, но и несостоятельность «разумной» консервативной политики.

Такое положение дел далеко не случайно. Согласно представлениям либерального мейнстрима, «правительство является участником рынка, таким же, как и все остальные, с той единственной разницей, что оно может печатать деньги»[224]. Социальные проблемы, с точки зрения этих мыслителей, не имеют самостоятельного значения и тем более не могут (по определению) быть порождены капитализмом и рыночной экономикой, разве только некоторыми ошибками и отклонением от «верного» пути. «Единственный способ систематически сокращать безработицу, согласно этой точке зрения, состоит в том, чтобы дать возможность рынкам работать еще лучше, снимая с них ограничения и улучшая качество информации»[225].

Рэндалл Рей также жалуется на либеральных экономистов, которые «верят, будто полная занятость несовместима со стабильными ценами. Хуже того, безработица рассматривается как инструмент для стабилизации цен»[226]. Но совершенно непонятно, почему сдерживание инфляции через удушение спроса лучше, чем регулирование цен и стимулирование экономики через государственные инвестиции, создающие рабочие места? Предполагается, что рынки сами решат не только вопросы, связанные с появлением неизвестно откуда нужных для развития инвестиций, но также сами создадут спрос и обеспечат равновесие, а любые — совершенно естественные в реальной жизни — события вроде стихийных бедствий, экологических и техногенных катастроф, эпидемий, социальных и военных конфликтов являются просто досадными случайностями, мешающими «нормальному» функционированию рынка. В подобных «аномальных» ситуациях либеральные экономисты, управляющие центральными банками и министерствами финансов, не просто готовы признать неизбежность «неортодоксальных» решений, но, сделав это, как правило, впадают в панику, превращаясь из упрямых скряг в истерических расточителей[227].

Разумеется, представлять денежную систему как нечто безгранично гибкое было бы крайне опрометчиво. Тот же Маркс совершенно справедливо подчеркивал, что деньги не существуют отдельно от всего комплекса общественных и экономических отношений. Потому представления некоторых экономистов, верящих, что отказ от «пугала» бюджетного дефицита сам по себе позволит построить «народную экономику», являются в высшей степени наивными[228]. Взятая отдельно денежная политика — будь она неолиберальной или кейнсианской — проблем не решит. И хуже того, финансовые принципы неолиберализма при всей их теоретической несостоятельности и при всех очевидно катастрофических последствиях, к которым уже привела данная экономическая политика, в большей степени соответствует требованиям современного буржуазного общества, чем рекомендации MMT. Дело именно в том, что общество, а не финансовая политика находится в кризисе и должно быть реформировано. И в этом плане идеи сторонников MMT могут быть эффективно использованы как часть общей стратегии социально-экономических преобразований, но не заменят ее.

Как отмечает швейцарский экономист Базил Оберхольцер, позитивный смысл концепции ММТ состоит не в том, что государство может теперь свободно тратить деньги, а в том, что эта теория возвращает в повестку дня вопрос об обеспечении полной занятости (Jobgarantie). «Хотя многие теоретические основания ММТ не являются новыми, ее заслуга состоит в том, то она вывела дискуссию из привычной ниши. Главное тут — понимание того, что не деньги, а реальные ресурсы, такие как труд и технологии, являются ограничителями экономического роста, а деньги не более чем инструмент, с помощью которого эти ресурсы мобилизовать и увеличить»[229].

Здесь теория, однако, сталкивается с практическим следствием капиталистического накопления: финансы, необходимые на местах, на самом деле централизуются корпорациями (через концентрацию капитала и прибыли) и государством (через налоговую систему). Если в итоге необходимые средства и поступают туда, где в них есть нужда, то лишь с большим опозданием и через громоздкую бюрократическую машину перераспределения (в том числе и частно-корпоративную). Но главное, целый ряд объективных потребностей вообще не могут быть выражены конкретным рыночным и даже социальным «агентом». Какая конкретная группа потребителей или даже социальная группа заинтересована в эстетичной и уютной городской среде? Кто выступает в роли потребителя при решении проблем, возникающих в связи с изменением климата? Кто предъявляет спрос на предметы и практики, которые еще не изобретены, но могут быть созданы, если вложить деньги в исследования? Вполне понятно, что во всех этих случаях мы имеем дело с непосредственным общественным интересом, осознаваемым сначала специалистами, а затем большинством населения лишь в процессе открытой дискуссии. Государство даже при капитализме рано или поздно начинает — по крайней мере, в странах с демократическими порядками — признавать эти задачи, но, во-первых, делает это с большим опозданием, когда очередной «провал рынка» приобретает уже масштаб полноценного кризиса, а во-вторых, будучи заложником корпоративных капиталистических интересов, делает это с большим трудом, а иногда и оказывается неспособно своевременно принять необходимые меры.

Как и любой технический инструмент, финансовая политика, выработанная на основе идей MMT, вполне может сработать на благо общества и стимулировать развитие экономики. Но в полной мере она реализует свой потенциал, лишь будучи встроена в систему институтов общественного самоуправления и демократического планирования, став частью процесса социалистической реконструкции общества.

Это относится не только к MMT, но и к ряду других инициатив, направленных на исправление ситуации в финансовой сфере. Так, призывая бороться против эгоизма финансовой аристократии, швейцарский экономист Марк Шенэ предлагает усилить демократический контроль над банковским сектором и законодательно ограничить некоторые виды банковских операций (например, установить жесткий предел на задолженность финансовых корпораций)[230]. Легко догадаться, что эти меры не только окажутся недостаточными, чтобы решить накопившиеся проблемы, но просто не будут приняты, поскольку, с одной стороны, противоречат интересам описанной самим Шенэ финансовой аристократии, а с другой стороны, никак не подрывают ее мощь. Любые частичные меры, какими бы разумными ни были они сами по себе, дадут значимый эффект лишь в сочетании с радикальными изменениями, создающими новую политическую ситуацию, новую экономическую реальность и новые правила. В случае крупного финансового капитала таким единственным решением является его экспроприация, причем, по сути дела, она подготовлена самой практикой ведущих банков, которые постоянно обращаются за помощью к государству и получают от него всевозможные льготы. Если в самом деле функционирование таких предприятий системно необходимо для выживания экономики в целом, а развиваться без регулярной прямой и косвенной государственной поддержки они не могут, то национализация и последующее реструктурирование финансового сектора не просто являются естественным и назревшим решением, но и логически вытекают из экономической аргументации, предъявляемой обществу самими же банкирами.

Увы, поднимая подобного рода вопросы, мы выходим за рамки экономической дискуссии, неминуемо переходя в сферу политики. Известный британский историк и экономист Адам Туз жалуется на неспособность политиков после 2008 года «предложить адекватный ответ на кризис»[231], но причину такого положения дел надо искать отнюдь не в недостатке фантазии. Необходимые меры очевидны, и дело вовсе не в отсутствии идей или даже политической воли, необходимой, чтобы эти идеи реализовать, а в том, что любая попытка действительно решить проблемы, приведшие к кризису, необходимо затрагивает господствующие частные интересы, а потому не может быть реализована исключительно в сфере финансовой или даже экономической политики, она требует изменения баланса классовых сил в обществе. Для этого недостаточно просто смены правительства, нужно системное изменение самой власти. Иными словами — революция.

ЧАСТЬ 3

НЕОЛИБЕРАЛИЗМ: ДОЛГИЕ ПРОВОДЫ

ГЛАВА 1.БОЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО

Великая рецессия, потрясшая мир в начале XXI века, оказалась не одноразовым событием и даже не очередным (пусть и очень масштабным) потрясением в ряду других таких же кризисов, а началом затяжного периода, когда любые решения конкретных экономических, а затем и политических проблем лишь поднимали ставки, усугубляя общую нестабильность. В условиях, когда глубинные причины происходящего не только не могли быть устранены, но даже не могли быть публично признаны, иначе и быть не могло.

Антикризисные меры правительств в сочетании с неолиберальной политикой сдерживания заработной платы суммарно породили большое количество «лишних» денег, которые было невозможно выгодно вложить в производство из-за недостатка спроса. Хотя глобальный экономический спад был преодолен, это не сопровождалось (в отличие от 1932–1936 годов) даже ограниченными структурными реформами, а потому ни одна из причин, породивших Великую рецессию, устранена не была. Промышленность в развитых странах задыхалась из-за конкуренции дешевого труда на периферии капиталистической мир-системы, но там, в свою очередь, возник кризис сбыта из-за сокращения занятости и снижения числа «хороших» рабочих мест в странах «центра».

На протяжении 2008–2010 годов кризис просто «тушили деньгами». Учетная ставка центральных банков после 2008 года стала в соответствии с кейнсианскими рецептами крайне низкой, кредит для корпораций сделался дешевым. Но в условиях, когда государства продолжали сокращать прямое участие в экономике, а у трудящихся и мелкого бизнеса не было свободных средств из-за низких зарплат и демонтажа социального государства, вкладывать деньги в создание новых производств или в масштабное расширение уже имеющегося бизнеса не имело смысла. Избыточный капитал хлынул в «цифровой сектор».

ПЕРМАНЕНТНЫЙ КРИЗИС

Марк Шенэ констатирует, что начиная с первой половины 2000-х годов развитие банковской системы капитализма представляет собой «перманентный кризис», который сопровождается ростом безответственной финансовой аристократии. «Финансовые рынки уже не в состоянии нормально функционировать. Они не выполняют функции оптимального размещения капиталов и рисков». Получив огромное политическое влияние, финансовый сектор, «вместо того чтобы служить экономике, подчиняет ее»[232]. Крупнейшие банки, став системно необходимыми для функционирования экономики, приобретают возможность шантажировать правительства и общества, требуя покрытия своих убытков всякий раз, когда их бизнес сталкивается с трудностями из-за неудержимой жажды прибыли, порождающей неоправданные риски.

Неолиберальная политика конца XX века превратила финансовый капитал не только в основную силу, определяющую развитие рынков, но и в важнейший фактор экономического роста. Однако события первых двух десятилетий нового века продемонстрировали, насколько ограниченным и нестабильным было это господство. Великая рецессия 2008–2010 годов выявила, что даже самые могущественные банки легко становятся жертвами собственной спекулятивной экспансии, затягивая в пучину падения множество других предприятий, после чего приходится искать спасения в добром старом государственном вмешательстве, неэффективность которого только что была объявлена аксиомой. Спустя десять лет, в 2020 году, финансовый капитал со всей его развитой инфраструктурой, передовыми информационными технологиями, впечатляющими глобальными сетями и политической мощью, оказался бессилен и бесполезен перед крошечным врагом — вирусом COVID-19.

Анализируя события 2008–2010 годов, Адам Туз писал: «Возникает искушение сделать вывод о том, что кризис глобализации подтвердил жизненно важную роль национального государства и зарождение новой разновидности государственного капитализма»[233]. Однако «этот диагноз верен лишь отчасти»[234]. Несмотря на то что государства повсеместно выступили в роли спасителя по отношению к рушившимся рынкам, движущей силой мировой торговли и финансов выступают все же транснациональные корпорации. Тем не менее сам Туз признает, что дело не в мифической слабости национальных правительств, а в том, что они сами себя в ходе неолиберальных реформ превратили в инструмент реализации и защиты корпоративных интересов. В течение трех десятилетий, предшествовавших кризису, господствовали идеи «рыночной революции», правительства больше всех заботились о прекращении «государственного интервенционизма». На самом деле государственное регулирование никуда не исчезло, но теперь оно было делегировано «независимым» учреждениям и в первую очередь «независимым центральным банкам», задача которых состояла в поддержании дисциплины и в том, чтобы придать стихийным экономическим процессам упорядоченность и предсказуемость[235]. При этом проблема, по мнению Туза, состоит в том, что «на самом деле для одних правила есть, а другим они не писаны»[236]. Два-три десятка крупнейших банков, по сути, определяли жизнь финансовых рынков планеты, действуя по своему усмотрению и не слишком оглядываясь на какие-либо правила и нормы, тогда как правительства принуждены были справляться с последствиями их ошибок и провалов. «По сути, неолиберальный режим ограничения расходов и фискальной дисциплины действовал с оговорками. В случае крупных финансовых кризисов, угрожавших „системным“ интересам, выяснялось, что мы живем в эпоху не ограниченного, а большого правительства, крупномасштабных государственных действий и интервенционизма, который имел больше общего с военными операциями или с оказанием экстренной медицинской помощи, чем с управлением, подчиняющимся закону. И это выявило важную, но неприятную истину, замалчивание которой диктовало весь ход экономической политики с 1970-х годов. Основы современной монетарной системы носят политический характер, и с этим ничего нельзя поделать»[237].

Увы, данная проблема, в свою очередь, является лишь следствием гораздо более масштабного сдвига, тесно связанного с утверждением заново (в новых условиях и с новой силой) классового характера власти, когда ее институты изначально создаются именно для защиты определенных корпоративных интересов. Ради этого и писались правила, а «независимость» центральных банков и других связанных с государством финансовых учреждений должна была не просто обеспечить крупнейшим корпорациям прямой контроль над этими институтами, но и освободить их от какого-либо контроля со стороны публики и ответственности перед ней. Надо отметить, что Туз также признает «политический» характер принимавшихся решений. Но речь идет не только о политике, но и о том, что демонтаж демократии становится важнейшим условием реализации власти финансовых элит в современных условиях. Оборотной стороной этого процесса оказывается, впрочем, иллюзия независимости не только от народа, но и от объективных обстоятельств, которые неминуемо и необходимо напоминают о себе кризисами, приобретающими с каждым разом все более катастрофический характер.

КОВИД КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ВЫЗОВ

Спасение банковского сектора во время кризиса 2008–2010 годов на самом деле не только не помогло решить накопившиеся долгосрочные проблемы и смягчить противоречия неолиберальной системы, но, напротив, привело к тому, что эти проблемы и противоречия продолжали накапливаться, а кризис приобрел затяжной характер[238]. Однако в 2020 году ситуация осложнилась еще больше, когда на проблемы в глобальной экономике наложилась эпидемия COVID-19.

Массовое сокращение производства и изменения в образе жизни, затронувшие миллионы людей на всех континентах, породили новые общественные противоречия, изменили экономику и спровоцировали многочисленные проблемы на международном и национальном уровне. Незадолго до начала Российско-украинской войны 2022 года американский исследователь международных отношений Джошуа Басби утверждал, что эта эпидемия «может быть самым значимым по своим последствиям событием начала XXI века»[239]. Пандемия представляла собой одновременно удар по глобализации и демонстрировала ее последствия, в значительной мере необратимые. «Правительства уже не могут решить свои задачи, опираясь исключительно на внутреннее производство. Глобально интегрированные логистические цепочки приводят к тому, что все зависят от импорта медицинских препаратов, лекарств, масок и оборудования. У многих стран вообще ничего нет, чтобы самостоятельно бороться с болезнью, лишь немногие страны могут собирать информацию о распространении эпидемии по миру, вкладывать деньги в новые лекарства и вакцины, необходимые, чтобы помочь больным и окончательно победить вирус»[240].

Возникшая на глобальном уровне ситуация в очередной раз доказывала, что рыночные структуры не способны обеспечить эффективную реакцию на глобальные вызовы, требующие международной кооперации. Но происходило совершенно обратное. Дезорганизация рынков, паника и неспособность государств к сотрудничеству резко контрастировали с весьма активной координацией усилий правительств в 2008–2010 годах во имя борьбы с финансовым кризисом, что, в свою очередь, демонстрирует систему институциональных приоритетов, сложившихся во всем мире к началу XXI века.

«Сталкиваясь с дефицитом медицинского оборудования и препаратов, многие страны, по которым одновременно ударила пандемия, вместо того чтобы наладить глобальное сотрудничество, ведут острую конкуренцию между собой, перекрывая вывоз необходимых товаров»[241].

Задним числом можно констатировать, что панические меры, принятые большинством правительств на основе рекомендаций Всемирной организации здравоохранения, не только крайне тяжело сказались на социальной обстановке и потребительских рынках, но и оказались не слишком эффективными с медицинской точки зрения. Однако такое развитие событий было следствием именно сложившейся экономической и политической практики, а не результатом некомпетентности или, наоборот, тайного сговора медицинских чиновников и экспертов.

Несмотря на серьезный ущерб здоровью, который наносил новый вирус, он был гораздо менее опасным, чем большинство болезней, с которыми медицина сталкивалась на протяжении человеческой истории. Хотя показатели летальности и масштабы распространения инфекции существенно превышали сезонный грипп, они все же не были такими, чтобы составить угрозу существованию и воспроизводству общества. Ни в какое сравнение с эпидемиями испанки или тифа, бушевавшими за сто лет до этого, ковид не шел. Ущерб, нанесенный мировой и большинству национальных экономик закрытием целых отраслей и массовым падением спроса из-за карантина, был очевидно больше непосредственного вреда, наносимого обществу вирусом. И даже если сделать поправку на абсолютную ценность человеческой жизни, ответ будет неочевидным — еще предстоит подсчитать, сколько людей в развитых странах покончили с собой из-за стресса одиночества, сколько человек умерло от голода в странах Азии, где целые регионы лишились средств к существованию из-за свертывания экспортных заказов.

Вполне логично, что диспропорция между масштабами медицинской проблемы и абсолютно беспрецедентными карантинными мерами, принятыми в большинстве стран мира, вызвали к жизни многочисленные теории заговора. В условиях, когда рациональная картина мира в головах миллионов людей была подорвана десятилетиями идеологической реакции (в том числе и систематическим искоренением марксизма), подобные версии событий распространялись во всех концах планеты с неудержимой силой, подобно пожару в прерии.

Вопреки многим прогнозам, пандемия COVID-19 не изменила мир, но радикальным образом обострила все его противоречия, подведя черту под целым историческим периодом. Она явственно продемонстрировала не только кризисное состояние социально-экономических и политических институтов современного общества, но и их неспособность справиться с обеспечением даже собственного текущего воспроизводства перед лицом не такого уж страшного объективного вызова.

Чем более рыночной является экономика, тем менее она готова к вызовам, порожденным войнами, эпидемиями, стихийными бедствиями, а заодно и к резким технологическим сдвигам. Возникающие общественные потребности выявляют, пользуясь терминологией Шумпетера, «провалы рынка», которые оказываются тем масштабнее, чем более резко и внезапно эти потребности возникают. Неолиберальная система оказалась принципиально неспособной быстро и адекватно реагировать на резкое изменение внешних или внутренних условий собственного существования, но в то же время эффективно сопротивлялась любым сколько-нибудь значимым реформам.

Кризис массового сознания тоже развивался рука об руку с кризисом общественного порядка. Эпидемия подорвала доверие к институтам, ранее считавшимся безусловно необходимыми, но отнюдь не способствовала осознанию людьми необходимости радикального преобразования мира.

Применительно к коронавирусу проблема состояла не столько даже в масштабах вызова, сколько в его внезапности. Сокращение общественного сектора и демонтаж социального государства устранили необходимые страховочные механизмы, без которых в подобных случаях невозможно успешно реагировать на подобные угрозы. Не вирус стал причиной медицинского кризиса, а состояние повсеместно деградировавшего здравоохранения превратило опасную, но вполне ординарную эпидемию в глобальную катастрофу. Пока вакцины от коронавируса не было, нехватка врачей не давала возможности помогать одинаково всем больным, обеспечивая им необходимый уход, борьбу с симптомами и осложнениями, что гарантировало бы низкий уровень летальности. А концентрация всех усилий на борьбе с ковидом привела к тому, что необходимой помощи не получали миллионы пациентов, страдавшие другими заболеваниями, из-за чего люди тоже начали массово погибать.

Система всеобщего бесплатного здравоохранения формировалась на основе нерыночных принципов, ее функционирование было связано с другими сегментами общественного сектора, тоже пострадавшими от неолиберализма. Здравоохранение XX века, развивавшееся в качестве одного из институтов социального государства, имело свои недостатки. Тогдашняя медицина была не слишком внимательна к индивидуальным особенностям и чувствам пациента. Но ее демонтаж ради «клиентоориентированного подхода» оказался катастрофой в плане не только медицинском, но и экономическом, социальном, этическом и даже политическом. Здравоохранение большинства развитых стран, включая Россию, оказалось не готово к борьбе с эпидемией не из-за недостатка оборудования или лекарств, а из-за изменившейся организационной структуры, которая, в свою очередь, породила нехватку медперсонала, коек и защитных средств для врачей.

Недофинансирование и рыночная реорганизация здравоохранения привели к ухудшению его результативности еще до начала пандемии COVID-19. Так, британская пресса сообщала, что в октябре 2019 года, еще до распространения коронавируса, от обычного гриппа в стране умерло 62 тысячи человек, показатель немыслимый в конце XX века[242]. В России количество больниц только за период с 2000 по 2015 год сократилось в два раза, упав до уровня 1913 года, а количество больничных коек за тот же период уменьшилось на 27,5 % (в сельской местности — на 40 %). С 2017 по 2019 год число больничных коек на 10 000 человек населения сократилось с 80,5 до 78,4[243].

Трагический парадокс состоит в том, что средства на здравоохранение в большинстве развитых стран по-прежнему выделялись и оставались весьма значительными. Но изменилась структура расходов. В свою очередь, критерии эффективности становились чисто рыночными даже в общественном секторе. В XX веке здравоохранение развивалось как система, обеспечивающая общественные потребности, не здоровье отдельного «клиента», а здоровье общества в целом. Именно поэтому организация национальных систем здравоохранения была тогда принципиально «избыточной» с точки зрения рынка. Напротив, неолиберальная концепция экономического развития представляет медицину как одну из отраслей сферы услуг. А поскольку рынок ориентирует управление на текущий спрос, нет смысла держать «про запас» лишние койко-места, оплачивать «лишний» медицинский персонал и готовить специалистов. Правительства, стремясь оптимизировать бюджеты, урезали расходы, считавшиеся «неэффективными». Такая оптимизация привела во всем мире к сжатию системы здравоохранения. Текущие меры медицинской профилактики были отменены как «избыточные» и «неэффективно затратные», в результате чего системы здравоохранения повсеместно оказались не готовы к массовым эпидемиям.

Конечно, сокращение общественного сектора должно было компенсироваться развитием коммерческой медицины. Но она тоже была ориентирована на текущий платежеспособный спрос, а потому оказывалась сверхспециализированной и не имеющей потенциала быстрого развертывания в кризисной ситуации. Хотя изрядные средства выделялись во многих странах на конкретные проекты (чаще всего это были онкология или кардиология), бессистемное финансирование отдельных направлений без связи с другими сегментами отрасли лишь вносило дезорганизацию. Несмотря на размах отдельных программ, институциональное финансирование здравоохранения сокращалось, его способность гибко реагировать на новые проблемы и вызовы сводилась к минимуму, а саморегулирование становилось невозможным.

САНИТАРНЫЙ АВТОРИТАРИЗМ

Главным экономическим последствием пандемии оказался не нанесенный ей финансовый ущерб и не изменения в организации труда, связанные с распространением надомной работы, дистанционных услуг и интернет-торговли, а очевидное изменение общих правил игры, отношений между обществом, бизнесом и государством. По факту пандемия в очередной раз продемонстрировала типичную картину провала рынка и очевидную необходимость медицинского и социального планирования, причем скоординированного уже на международном уровне (что, однако, невозможно без национальных и региональных институтов планирования). Турецкий медик Эртегрул Оруч писал: «Тот факт, что коммерческие права на производство вакцин принадлежат небольшому числу компаний, приводит к неизбежной нехватке вакцин, поступающих на рынок, и к завышенным ценам, которые выставляют фармацевтические корпорации, что, в свою очередь, привело к тому, что беднейшие страны не могли обеспечить свое население вакцинами. Напротив, в богатых странах накопился избыток вакцин, существенно превышавший потребность в них»[244].

Разумеется, правительства вынуждены были принимать меры, чтобы исправить положение. Историк Алексей Сахнин назвал начавшееся весной 2020 года резкое усиление вмешательства государства в жизнь граждан «санитарным социализмом» по аналогии с «военным социализмом», вводившимся европейскими странами во время Первой мировой войны[245]. Однако государственное вмешательство в жизнь общества, не связанное с принципиальным отказом от курса на продолжение антисоциальной политики, привело не к повышению уровня солидарности и расширению социальных прав, а к возникновению новых конфликтов и противоречий.

Американский социолог Чарльз Торп характеризует порядки, возникшие в результате пандемии, как попытку нормализации ненормального мира, своего рода «постнормальность». И причину происходящего надо искать отнюдь не в распространении вируса, а в разрушении социального государства. «Это надо понимать в широком смысле как конец неустойчивой нормальности, характерной для периода фордизма и кейнсианства, который продолжался всего четверть века, начиная с конца Второй мировой войны. Этот период можно считать пиком модерна. Истоки того, что случилось в постнормальные времена, начавшиеся с пандемии COVID-19, надо искать в 1970-х годах. Именно тогда начались экономические сдвиги, которые привели нас к теперешнему постнормальному состоянию»[246].

Резкое сокращение функций и возможностей социального государства привело отнюдь не к сокращению бюрократии и правительственного вмешательства в частную жизнь или даже в рыночные процессы, но перенастроило институты власти, для которых теперь основной и наиболее органичной вновь, как и до середины XX века, сделалась функция организованного насилия. В результате даже свои социальные и регулирующие функции государство реализовывало именно насильственно-репрессивными методами. Повсюду власть прибегала к карантинным и запретительным мерам, практиковавшимся в Средние века и вплоть до XVII столетия. Правда, опыт организации карантинных мероприятий был в значительной мере утерян. А потому государство не только боролось с эпидемией, главным образом с помощью репрессий и запретов, но и делало это крайне неэффективно. Социально-экономический ущерб от карантинных мер по большей части оказывался более или менее пропорционален тому, насколько в той или иной стране были подорваны институты социального государства. Вирус протестировал также и «качество» правительственной бюрократии, показав неутешительные результаты.

Даже в странах с относительно устойчивыми демократическими институтами выяснилось, что структурами, наиболее способными справиться с ситуацией, оказываются не социальные службы, а военно-полицейские силы. Военно-полицейский комплекс оказался единственным сектором государственной системы, не только не подвергшейся массовым сокращениям и оптимизациям, но и разросшимся практически во всех странах. Объясняется это вполне рациональными причинами. В отличие от медиков или учителей, которым постоянно приходится доказывать свою рыночную состоятельность, военные и полиция не обязаны были это делать. Они могли в любой момент обосновать необходимость своего существования и даже накапливать резервы. Армия в мирное время все равно должна готовиться к войне. Генералов, в отличие от ученых, невозможно перевести на работу по проектному принципу или отправить на удаленку. Затраты на полицию и военных можно всегда оправдать реальными или мнимыми угрозами: терроризм, международная напряженность, массовые волнения. Чем более «рыночным» является то или иное общество, тем острее конкуренция, тем острее конфликты и противоречия.

Имея слабую медицину, зато сильную полицию, правительства не имели выбора. А уж эти службы работали своими привычными средствами. Подобные меры вводились в самых разных странах, включая наиболее демократические, а любой город, оказавшийся в карантине, стал напоминать территорию, оккупированную вражеской армией.

Как отмечает политолог Глеб Кузенцов, «пандемия способствовала концентрации властных полномочий в руках исполнительной власти, а также служила поводом для ограничения возможностей тех, кто пытался ее оспаривать»[247]. Повсеместно наряду с мерами по введению карантина и защите здоровья граждан вводились ограничения свободы слова и свободы собраний, которые никто не собирался резко отменять после победы над болезнью. Запреты, вводившиеся в России, поразительным образом воспроизводились в западных демократиях, осуждавших «путинский авторитаризм». Даже в чисто медицинском плане задачей властей повсеместно было «администрирование ковида под видом борьбы с ним»[248].

Политический и управленческий класс большинства стран, с одной стороны, постарался использовать возможности, открывшиеся ему благодаря пандемии, но с другой стороны, так и не смог выработать стратегию поведения в новых условиях. «С момента появления коронавируса он сосредоточился на введении чрезвычайного положения и распространении страха среди граждан. Это позволило ему легитимизировать ограничительные меры, непропорциональные существующей угрозе», пишет Глеб Кузнецов[249]. Итальянский философ Джорджо Агамбен пошел в своих выводах еще дальше, заявив, что эпидемия в принципе была не более чем поводом для введения чрезвычайных полицейских мер, необходимость которых продиктована не опасностями, связанными с распространением болезни, а общей логикой развития современного капитализма. Формируется новый политический порядок, формально не отменяющий демократию, но замещающий ее режимом чрезвычайного положения[250]. В противоположность Агамбену, шведский географ и эколог Андреас Малм видит в опыте чрезвычайных мер, предпринятых государствами в ходе эпидемии ковида, рецепт будущего спасения планеты. Чрезвычайное положение должно создать возможность для радикальных экологических реформ в духе советского военного коммунизма[251]. Без ответа, однако, остается главный вопрос — какое именно государство будет проводить данные меры, используя режим чрезвычайного положения, какие социальные группы выиграют или проиграют от этих мер? До тех пор пока политический контроль остается в руках старой элиты, мобилизационные усилия, даже оправдываемые самыми благими намерениями, оборачивались против интересов и прав большинства.

При этом полностью отсутствовала какая-либо программа выхода, не было даже простейших представлений о том, что делать, когда все это закончится. Разумеется, идеальным положением дел было бы сохранение сложившихся правил навечно, но даже самые авторитарные правительства понимали, что осуществить такое практически не получится, а в обществе стремительно нарастали усталость и раздражение. Пассивным ответом на этот объективный вызов стало стремление правящих элит все больше откладывать решения, затягивать ситуацию и переносить выход из режима чрезвычайного положения на все более далекий срок. Но этим они лишь провоцировали нарастание общественного напряжения, которое в конце концов вылилось в целый ряд массовых протестов, а затем и в настоящее народное восстание, принявшее в Канаде форму «Конвоя свободы — 2022», когда водители десятков тысяч грузовиков при широкой поддержке населения потребовали отменить введенные правительством ограничения.

Однако очень скоро обнаружилось, что практически нигде в мире эти меры не удалось ввести на сколько-нибудь длительное время. Вопреки ожиданиям и опасениям многих, готовность репрессивных структур успешно использовать предоставленные им возможности контроля над населением оказалась ограниченной. Зачастую вместо «цифрового концлагеря» получался «оцифрованный бардак», ограничения массово нарушались, появлялись многочисленные способы обходить их. Ограничительно-карантинные меры оказывались успешными и устойчивыми лишь в той степени, в какой опирались на поддержку и сотрудничество общества. Пропаганда оказалась эффективнее административных запретов, но и ее возможности были не беспредельными.

ПАНДЕМИЯ И СОЦИАЛЬНЫЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ

Повсеместный провал попыток внедрения тотального контроля имел и другие причины. Традиционные элиты в большинстве стран мира, конечно, были не против того, чтобы усилить контроль над населением. Меры по внедрению электронной слежки за гражданами широко практиковались даже в самых свободных странах. Однако «цифровой концлагерь» предполагает не только использование определенного набора технических средств, он делает неминуемым и перераспределение власти от действующих элит к силовикам (причем и внутри самого силового блока происходят неизбежные сдвиги, распределение влияния, власти и полномочий радикально меняется). Весной 2020 года у правящих кругов большинства стран мира просто не было иного выхода, кроме как обратиться за помощью к полиции, военным и репрессивной бюрократии. Но, после того как острота кризиса начала спадать, правительственная бюрократия и близкие к ним элиты оказались в своеобразной политической ловушке. Они колебались между желанием отменить непопулярные меры, порой даже жертвуя эффективностью карантина, и страхом потерять контроль над ситуацией — не столько в медицинском, сколько в политическом плане. Таким образом, весь 2021 и значительная часть 2022 года прошли под знаком неопределенности и непоследовательности, пока ситуацию разом не переломила начавшаяся российско-украинская война, по сравнению с которой все проблемы ковида вдруг показались малозначительными.

Между тем ковид и война были лишь проявлениями одного и того же глобального кризиса. Пандемия 2020 года случилась именно тогда, когда глобальная экономическая и социальная система и без того сталкивалась с тяжелейшими проблемами. Модель развития, доминировавшая в мире на протяжении предшествовавших 30 лет, подошла к историческим границам, исчерпав свои возможности. По сути, удар COVID-19 стал лишь катализатором неминуемого крушения, все условия для которого были подготовлены двумя десятилетиями предшествующего развития. Уже в 2020 году экономисты констатировали, что пандемия «используется как возможность для решения накопившихся экономических проблем под предлогом наступления форс-мажорных обстоятельств»[252]. Война была в некотором смысле логическим продолжением эпидемии, только, пользуясь терминологией Клаузевица, «другими методами».

«Карантин, — отмечает Глеб Кузнецов, — копировал и даже укреплял классические формы неравенства»[253]. Люди, находившиеся в худших социальных условиях, сталкивались с более серьезными проблемами. Но в плане эмоциональном главной жертвой оказался средний класс. «Состоятельные и пережившие карантин с меньшими потерями и большим комфортом представители среднего класса теперь в неравном положении с реднеками и прочим пролетариатом: они более уязвимы, их легче запугать. Они буквально невротизированы»[254].

Кризис среднего класса начался задолго до пандемии, его констатировали многочисленные исследователи уже в первые годы XXI века[255]. Однако из-за ковида все накопившиеся противоречия выходили наружу, причем в наиболее болезненной форме.

«Неравенство стало более заметным из-за пандемии», — констатируют швейцарские экономисты Ханс Бауман и Роберт Флудер[256]. То же самое отмечает и российский политолог Константин Гаазе: «…пандемия пересобрала социальное время таким образом, что контраст между образом жизни богатых и бедных теперь снова станет визуально нарочитым, как и во времена гонений на праздность»[257]. С одной стороны, сопоставление жизни богатых и бедных порождает эффект «эстетического шока»[258]. А с другой стороны, это совершенно конкретный социальный и бытовой контраст: «Тех, у кого есть имение, чтобы пересидеть на удаленке очередной карантин, и тех, у кого есть 40 метров на семью для того же самого. Тех, кто может летать по миру в биологически безопасных дорогих и комфортных самолетах, и тех, кто будет копить на бензин, чтобы раз в несколько лет съездить в дорожное путешествие на машине, которая эти несколько лет будет стоять в гараже, потому что по работе ездить больше никуда не надо. Тех, у кого есть профессиональная прислуга, и тех, кто доплачивает соседям за присмотр за детьми»[259]. Средний класс относительно благополучных стран в одночасье осознал себя если и не пролетариатом, то, во всяком случае, ущемленным в правах социальным слоем, остро ощущающим масштабы неравенства.

Осознание масштабов социального кризиса стало почти всеобщим, затрагивая как экспертов и политиков, так и обывателей. Главной особенностью всемирной пандемии 2020–2021 годов «является именно то, что весь мир одновременно оказался не только направленным не в том направлении, но и осознающим это», писал израильский философ Йогель Регев в сборнике, посвященном социальным и культурно-психологическим эффектам ковида[260]. Иными словами, меры, принятые властью в самых разных странах, повсюду вызвали сомнение в адекватности правящего класса и его способности в принципе реагировать на вызовы нового времени. И не только потому, что меры были неэффективны (часто они отражали неспособность элит предложить что-либо более эффективное в сложившихся обстоятельствах), но в первую очередь потому, что актуализировали и обосновали давно уже копившиеся в обществе сомнения и недовольство. Провозглашенный Маргарет Тэтчер в начале 1980-х принцип «Альтернативы не существует» вызвал всеобщее несогласие именно в тот момент, когда у правительств и господствующих элит и в самом деле не было краткосрочной альтернативы — другое дело, что причиной тому оказались их предшествующие решения, создавшие непреодолимую колею институциональных, системных и экономических ограничений. Разрушив общедоступную систему здравоохранения в процессе демонтажа социального государства, правящие классы большинства стран мира оказались перед лицом ситуации, когда просто не могли на организационном уровне противопоставить пандемии ничего кроме карантинов, локдаунов, запретов и ограничений, а на экономическом — кроме панической раздачи денег. Попытка Швеции найти какой-то особый путь нерепрессивной борьбы с ковидом захлебнулась в условиях вынужденной изоляции. Особняком стоит в данном случае лишь Россия, правительство которой умудрилось довести ситуацию до абсурда, объявив локдаун, но не выделив серьезных денежных компенсаций для населения, а затем заменив антипандемические меры политическими запретами и репрессиями.

Главной проблемой пандемии оказалась, таким образом, не сама болезнь, а состояние систем здравоохранения и самих обществ, неготовность государств оказывать поддержку собственным гражданам в не столь уж и чрезвычайных обстоятельствах. «Ковидный кризис в очередной раз показал значение социальных услуг», — отмечают цитировавшиеся выше швейцарские экономисты. Из-за событий 2020–2021 годов в порядок дня встает вопрос о возвращении этих услуг под контроль местных властей (Rekommumalisierung) и создании «локальных экономик всеобщего благосостояния» (lokaler gemeinwohlorientierter Oekonomien)[261]. Вопрос в том, как это сделать, кто и почему этому мешает? Демонтаж социального государства произошел не просто так, он отражал изменившийся баланс сил в развитых буржуазных обществах и соответствовал потребностям капитала.

То, что результаты неолиберальных контрреформ оказались плачевными для большей части общества и в любом случае не соответствовали идеологическим обещаниям, с помощью которых их обосновывали, не имеет в данном случае никакого значения. Более того, объективная общественная потребность в определенных решениях не означает, что они будут реализованы, если им противостоит сложившаяся структура господствующих интересов. Реализация назревших преобразований не только не происходит автоматически, «сама собой», в силу «естественного хода вещей», но, напротив, требует активной политической борьбы. Другой вопрос, что шансы на успех в этой борьбе зависят не только от решимости, героизма или компетентности участников событий, но и от объективных условий, в которых события разворачиваются.

КРИЗИС ВЕРХОВ

Как всегда во время масштабного кризиса, резкое изменение ситуации обострило и выявило копившиеся в течение долгого времени противоречия, включая и противоречия внутри правящего класса и самого аппарата власти. Именно этот раскол в элитах создает потенциал для радикальных общественных и политических перемен, но этот потенциал на первых порах не может быть реализован из-за того, что не сложился «коллективный субъект» преобразований, новый исторический блок. В результате противостоящие и борющиеся между собой элитные группировки на какое-то время остались предоставлены сами себе и их конфликты разрешались без участия масс.

Высшие эшелоны власти, временно утратившие контроль над ситуацией в пользу полицейских структур, региональных властей и руководителей санитарно-медицинского аппарата, пытались по мере отступления вируса вернуть свои позиции, но наталкивались на упорное сопротивление. В США и Канаде это выразилось во взаимных претензиях федеральной власти и штатов, в Великобритании местные власти просто вводили собственные постановления, игнорируя правительство в Лондоне (причем так поступали не только шотландские сепаратисты, но и многие вполне лояльные регионы Англии), а в России президентская администрация, сперва передоверив некоторые полномочия регионам, тут же переложила на губернаторов ответственность за принимаемые решения.

Однако еще более значимым, чем конфликты внутри аппарата власти, стало стремительно и повсеместно растущее недоверие к официальной пропаганде, доминирующим массмедиа и вообще любым элитам — корпоративным, политическим, информационным или интеллектуальным. Наступил, пользуясь терминологией В. И. Ленина, глобальный кризис верхов.

Как известно, Ленин в работе «Крах II Интернационала» перечислил три признака революционной ситуации:

«1. Невозможность для господствующих классов сохранить в неизменном виде свое господство; тот или иной кризис „верхов“, кризис политики господствующего класса, создающий трещину, в которую прорывается недовольство и возмущение угнетенных классов. Для наступления революции обычно бывает недостаточно, чтобы „низы не хотели“, а требуется еще, чтобы „верхи не могли“ жить по-старому.

2. Обострение выше обычного нужды и бедствий угнетенных классов.

3. Значительное повышение в силу указанных причин активности масс, в „мирную“ эпоху дающих себя грабить спокойно, а в бурные времена привлекаемых, как всей обстановкой кризиса, так и самими „верхами“, к самостоятельному историческому выступлению»[262].

В этой постоянно цитируемой (и ставшей уже почти банальной) формуле очень важны именно последние слова: правящие круги сами создают новые условия, подталкивающие низы общества к самостоятельным общественно-политическим действиям. Конечно, в отличие от военных мобилизаций 1914 года, карантинные меры, спровоцированные пандемией ковида, не соединяли воедино огромные массы народа, а наоборот, разделяли их. Многочисленные запреты, локдаун, введение специальных пропусков, противопоставление друг другу привитых и непривитых граждан — все это создавало своего рода новую сегрегацию, причем границы групп, а также длительность запретов не только оставались неясными, но и произвольно изменялись по решению бюрократии. Но это разделение, в свою очередь, вызвало потребность в возвращении масс на улицы.

Массовые протесты прокатились по большинству европейских стран, а затем достигли кульминации в Канаде, где водители-дальнобойщики, недовольные политикой премьера Джастина Трюдо, организовали масштабный протест, к которому последовательно присоединялись фермеры, дорожные и строительные рабочие, индейцы, рыбаки, лесорубы и мелкий бизнес. Связь работников и работодателей была ослаблена карантином, а связь с государством, которая должна была бы усиливаться благодаря получению компенсационных выплат, обернулась взаимными претензиями народа и бюрократии: граждане жаловались на недостаточность помощи, а чиновники — на несоблюдение гражданами их (часто заведомо невыполнимых) предписаний.

Адресная помощь, оказываемая специфическим группам, не только не решала общих вопросов воспроизводства общества, но и создавала новые диспропорции. Вместо того чтобы вложить деньги в развертывание системы здравоохранения, власти повсюду проводили разовые мероприятия, не дававшие долгосрочного эффекта. Вместо того чтобы, опираясь на возможности общественного сектора, укреплять службы социальной помощи, создавать новые рабочие места для гибкой замены заболевающих или нуждающихся в домашней изоляции сотрудников, они предпочитали закрывать бизнесы, лишая людей средств к существованию. Препятствием для принятия рациональных решений были не отсутствие компетентности или информированности, а интересы правящего класса и приближенных к власти элит (олигархических в России, финансовых на Западе). Перераспределение средств проводилось в первую очередь в пользу сильнейших групп интересов и в ущерб более слабым (но более многочисленным). Итогом оказалось повсеместное отчуждение между государством и массами народа в тот самый момент, когда они теоретически в наибольшей степени должны были бы нуждаться друг в друге.

По ходу событий массы неминуемо втягивались в политику, но по-прежнему не готовы были ни сформулировать свои требования, ни организоваться в новую политическую силу, ни даже найти слова, позволяющие им адекватно выразить собственные потребности и надежды.

Для социальных низов происходящее создало острую потребность в «восстановлении справедливости». Этот запрос, принимавший разные формы, от оправдания обществом массовых бунтов и погромов в Соединенных Штатах, до «конвоя свободы» в Канаде, Новой Зеландии и Австралии и внезапного роста осознанной потребности в демократии в России, Белоруссии и Казахстане, оказался повсеместным проявлением общего принципа, сформулированного Лениным: «низы не хотят».

КОНСПИРОЛОГИЯ

В условиях, когда марксистская мысль, как и традиция либерального рационализма, была в значительной мере дискредитированы их собственными носителями, протест против политики верхов то и дело выражал себя в принципиально неадекватной форме на языке конспирологии.

Борьба с коронавирусом, сопровождавшаяся масштабным ростом «полицейщины», способствовала распространению всевозможных теорий заговора. Поскольку в самых разных странах правительства, не сговариваясь, вводили одинаковые запреты и меры по контролю за населением, возникало ощущение, что кто-то это централизованно координирует, а вирус был специально придуман, дабы создать «цифровой концлагерь», установить «новый тоталитаризм» и запугать простых людей.

Илья Яблоков, написавший развернутое исследование о конспирологических теориях, используемых российской элитой, констатирует, что подобные взгляды получили наибольшее распространение в двух столь разных странах, как Соединенные Штаты Америки и Россия, однако не предлагает ответа на вопрос, почему все сложилось именно так. Между тем связь далеко не случайна[263]. И в той и в другой стране массовая политическая культура в XXI веке сложилась под воздействием антикоммунизма. Правда, исторические условия для торжества антикоммунизма были в двух случаях не просто разными, но и прямо противоположными: в США речь шла о защите американского образа жизни от внешней угрозы, в России — о преодолении советского прошлого. Тем не менее последствия этих идеологических процессов оказались на удивление схожими.

Распространенность конспирологических интерпретаций политических и даже хозяйственных событий, а главное — готовность людей всерьез их воспринимать свидетельствуют о слабости или об упадке социального знания в обществе. Разумеется, в реальной политике есть и заговоры, и закулисные интриги и тайные организации. Но они «ответственны» лишь за ничтожную часть происходящих процессов, а главное — их эффективность и успешность ограничены объективным соотношением сил в обществе, существующими институтами и социально-экономическими условиями. Парадоксальным образом именно однотипность реакции элит на внешние вызовы свидетельствует о стихийности происходящего процесса: централизованное управление должно было оказаться гораздо более вариативным либо столкнулось бы с серьезной проблемой трансляции единого сигнала в самых разных средах и бюрократических системах. Напротив, интуитивно единообразная реакция элит самых разных, часто враждующих стран свидетельствовала о своего рода успехе глобализации: правящие группы во всем мире стали если и не однородными, то однотипными. И руководствовались одними и теми же политическими инстинктами.

Разумеется, заговоры существуют, равно как существуют и всевозможные тайные службы и секретные агентства. Однако задачи и действие заговора всегда локальны. Заговор может быть направлен на смещение и даже убийство какого-то чиновника, на похищение человека или слив информации, на подготовку военной или политической провокации. Так достигаются локальные и конкретные цели, всегда очень ограниченные и одномоментные. Напротив, конспирологическое мышление совершенно не интересуется реальными политическими и криминальными заговорами, это для него слишком мелко и неинтересно. Оно предполагает, что с помощью «тайной власти» организуются и управляются как раз наиболее масштабные и долгосрочные процессы общественного развития, направляется эволюция политических и экономических систем, причем именно политическая воля (непременно — злая воля), а не логика рынка, бюрократии или каких-то культурных институтов определяет ход событий. Там, где социологический анализ видит общественное явление или структуру, конспиролог непременно видит какого-то человека или группу лиц, сознательно направляющих процесс ради достижения некой порочной цели, рациональное объяснение которой сводится в лучшем случае к желанию захватить тотальную власть над миром или неизвестно зачем кого-то (нас) погубить.

И в самом деле, если посмотреть со стороны на многие стихийные процессы, не пытаясь анализировать их механику, они выглядят удивительно согласованными, порождая иллюзию тотальной управляемости. На самом же деле такой уровень согласованности достигается именно тем, что процессы срабатывают автоматически. Не нужен единый центр управления пожаром, чтобы все живые существа начали спасаться от огня. Не нужно контролировать рынок для того, чтобы покупатели начали искать более дешевые товары, и т. д. Стихийные факторы обеспечивают если не согласованность, то, по крайней мере, одновременность и однотипность поведения многих людей в большей мере, чем любое управление. Другой вопрос, что далеко не все процессы могут происходить стихийно, а главное — конструктивная и созидательная деятельность требует как раз сознательного управления, а также согласования целей и интересов (что, кстати, невозможно сделать тайком при выполнении масштабных задач). Именно потому люди, искренне верящие в тайную власть, всеобщий контроль, заговор мировой закулисы и т. д. редко способны поверить в возможности демократии, а тем более — в социалистическое планирование, построенное на основе участия народа в принятии решений.

Рост конспирологических настроений, происходивший параллельно в самых разных обществах, отражал также и общий упадок гуманитарного знания, произошедший из-за рыночных реформ в сфере образования и коммерциализации науки, когда исследования перешли на проектное финансирование вместо институционального. В итоге даже наличие достаточного или избыточного знания по отдельным проблемам никак не компенсировало слабого понимания комплексных социально-экономических структур и взаимосвязи между различными процессами в обществе. В известном смысле распространение теорий заговора стало закономерным результатом идеологического триумфа неолиберализма: марксизм и другие школы критической мысли были политически маргинализированы, а их влияние на массовое сознание свелось к минимуму.

Идеологическим основанием популярности конспирологических теорий является массовая уверенность (характерная как для верхов, так и для низов общества) в том, что обычные граждане, рядовые люди, простые трудящиеся и даже чиновники или представители среднего класса совершенно бессильны, лишены собственной воли и могут выступать только в роли объектов управления либо в качестве пассивных жертв чьих-то манипуляций. Такая вера в бессилие маленького человека годами прививалась низам общества. Но в то же время недовольство, обиды, а порой просто материальные лишения толкали людей на улицы. Это вполне обоснованное вызванное объективным положением дел и справедливое недовольство, однако, не находило адекватного идейного и даже лексического выражения. Язык левых был скомпрометирован — как неолиберальной пропагандой, так не в последнюю очередь и самими левыми, сменившими классовую риторику на идеологию защиты меньшинств и оказавшихся совершенно беспомощными перед лицом проблем, волнующих подавляющее большинство граждан (включая и подавляющее число представителей тех самых меньшинств, неожиданно, но обоснованно перед лицом большой беды отождествивших себя с большинством). Толпы, выходящие на улицу, не могли четко выразить, чего они хотят. Они требовали одного, добивались другого, а имели в виду третье. Но это было неминуемое пробуждение общества, еще не до конца сумевшего преодолеть многолетний сон разума.

ГЛАВА 2. КОНФЛИКТЫ, ГОЛОД И ПЕРЕСТРОЙКА ЭКОНОМИКИ

В откровении Иоанна Богослова конец света возвещают четыре всадника Апокалипсиса, символизирующие болезни, голод, войну и смерть. К несчастью, закат эпохи неолиберализма вполне соответствовал древним пророчествам. Еще не завершилась пандемия ковида, а в Европе уже развернулся масштабный конфликт — между Россией и Украиной.

Больших войн между государствами здесь не было с 1945 года. Череда вооруженных конфликтов, порожденных на Балканах распадом Югославии, все же была чем-то вроде междоусобицы, пусть и крайне кровавой и сопровождавшейся интервенцией Запада. По той же логике развивались и конфликты на постсоветском пространстве, включая и восстание на Юго-Востоке Украины в 2014 году, приведшее к отделению Донецка с Луганском, а также к присоединению Крыма к России. Даже войны, происходившие за пределами Европы, по большей части не принимали форму межгосударственных столкновений. После затяжной войны Ирана и Ирака речь шла либо о коалиционных усилиях Запада, занимавшегося наказанием того или иного режима в Азии, либо о гражданских войнах, сопровождавшихся иностранными интервенциями.

НЕВОЗМОЖНОЕ СЛУЧИЛОСЬ

На протяжении десятилетий мир жил с представлением, что, хотя войны по-прежнему возможны, подобные события происходят исключительно на периферии капиталистической системы, не затрагивая напрямую ее центр. Однако благодаря распаду советского блока и формированию на его руинах новых олигархических режимов периферийный капитализм прочно обосновался на востоке Европы, в непосредственной географической близости к странам центра.

Тем не менее вооруженный конфликт между Россией и Украиной, разразившийся в 2022 году и быстро принявший черты глобального противостояния, в которое прямо или косвенно оказались вовлечены почти все страны мира, не возник на пустом месте и не был вызван исключительно волей или ошибками политиков. Ситуация созревала на протяжении долгого времени, и не только в плане политическом.

Анализируя изменения, произошедшие в начале XXI века, американский социолог Уильям Робинсон отмечает, что демонтаж социального государства и сокращение соответствующих статей государственных расходов сопровождались перераспределением средств в пользу силовых структур (не только военных, но и полицейских). Причем речь идет не только об изменении структуры бюджетов, но и о том, что были запущены экономические процессы, которые он называет «милитаризированным и репрессивным накоплением» (militarized accumulation and accumulation by repression). Разумеется, развитие этого процесса было неравномерным. Окончание холодной войны сопровождалось резким сокращением военных расходов, что тоже имело немалое значение для неолиберального проекта, поскольку вело к массовым увольнениям работников, причем именно в тех отраслях, где ранее занятость была высокооплачиваемой и гарантированной. Это способствовало трансформации рынка труда, прекаризации и установлению системы «гибких» (flexible) трудовых отношений в интересах капитала. Однако параллельно с сокращением чисто военных расходов происходило стремительное наращивание различных спецслужб, полицейских и охранных структур (государственных и частных), их перевооружение и технологическое преобразование. В целом силовой блок большинства государств все более приобретал именно репрессивно-контрольные функции. Тем не менее уже Война в заливе в 1991 году показала, что разоружение было лишь временным этапом в развитии силового блока. Борьба против терроризма (на Западе) и необходимость подавления сепаратизма (в России) обеспечили идеологическое обоснование новому росту военных расходов в начале 2000-х годов. Несмотря на то что массовое производство тяжелых вооружений во многих странах было свернуто, расходы на силовой блок повсюду оставались крайне высокими или росли.

«Наращивание военных расходов, — пишет Робинсон, — прикрывается заимствованиями на международных финансовых рынках. Взятые в долг деньги потом идут на поддержание милитаризированного накопления и выплату процентов кредиторам. Характер этого процесса становится очевидным, когда мы оцениваем масштабы выплат одних лишь процентов по долгам, связанным с войнами в Ираке и Афганистане. Речь идет о суммах, оценочно равных 7,5 триллиона долларов к 2050 году»[264].

В этом плане процессы, происходившие в России с ее явной тенденцией неуклонного повышения государственных расходов на силовые структуры, ростом численности этих структур и расширением их вмешательства в разные стороны жизни, были не исключением из общего правила, а скорее, как это часто происходило в русской истории, крайним, даже экстремальным, но все же проявлением общей тенденции.

«Чем более государственная политика ориентирована на войну и репрессии, — продолжает Робинсон, — тем больше возможностей открывается для транснационального накопления капитала, тем больше политические представители транснационального капитала и руководство корпораций стремится влиять на государственную политику, усиливая именно эти тенденции. В результате политическая культура капитализма фашизируется»[265].

Известная театральная поговорка, приписываемая Антону Чехову, гласит, что если в первом действии на сцене висит ружье, то в одном из последующих актов оно обязательно должно выстрелить. Экономическая логика капитализма действовала в том же направлении, тем более что стены всех участников драмы уже были увешаны оружием. В 2022 году «ружье» выстрелило.

МИРОВАЯ ВОЙНА НА ЛОКАЛЬНОЙ ТЕРРИТОРИИ

Конфликт между Украиной и Россией развивался длительное время и вызван был отнюдь не идеологическими пристрастиями элит этих двух государств. Хотя на первых порах происходящее выглядело как трагикомические разногласия по поводу интерпретации истории, статуса русского языка на Украине и раздела паствы между Московским и Киевским патриархами православной церкви, реальные причины противостояния лежали в сфере корпоративных интересов и экономики. Наличие этих серьезных интересов как раз и предопределяло остроту, которую раз за разом принимали культурные конфликты, равно как и абсурдность предлагавшихся сторонами идеологических решений. Борьба за использование остатков советской инфраструктуры, доставшихся правящим классам двух государств, конкуренция на рынке зерна, попытки российского и западного капитала захватить наиболее прибыльные сектора украинской экономики, испытывавшей постоянный дефицит инвестиций, — все это создавало поле для многочисленных столкновений и запутанных интриг. Постоянное нагнетание напряженности и взаимные обвинения, однако, не мешали сторонам взаимодействовать друг с другом. Даже после того, как политический кризис, потрясший украинскую политическую систему в 2014 году, привел к насильственной смене власти в Киеве, восстанию на юго-востоке страны и присоединению Крыма к России, конфликт не перерос в настоящую войну. Оказав поддержку народным республикам, провозглашенным в Донецке и Луганске, кремлевские правители больше всего были обеспокоены тем, чтобы выступления недовольных граждан юго-востока Украины против новой власти в Киеве не переросли в социальную революцию.

Возникновение вооруженного конфликта в 2022 году, хоть и было предсказано военными экспертами, оказалось неожиданностью для российского общества именно потому, что противостояние Москвы и Киева превратилось в постоянный фон их взаимоотношений, а периодически повторявшиеся обострения ни к чему не приводили. Тем не менее начало военных действий всегда приходится на конкретный исторический момент, когда хотя бы одна из борющихся сторон считает это для себя необходимым и выгодным. То, что все стороны противоборства от войны только проигрывают, было ясно с самого начала, из-за чего многие аналитики до последнего момента сохраняли уверенность, что вооруженного столкновения удастся избежать или оно будет сведено к минимуму. Однако в очередной раз подтвердилось пророчество Энгельса, объяснявшего, как происходит потеря контроля над ситуацией в условиях обостряющегося кризиса: «стоит только раздаться первому выстрелу, как вожжи выпадут из рук и лошади понесут…»[266]

Причину военного столкновения следует искать отнюдь не в двусторонних российско-украинских отношениях и даже не в отношениях России с пресловутым «коллективным Западом». Всё это было спровоцировано стремительно углублявшимся в России внутренним кризисом, который, в свою очередь, был тесно связан с кризисом мировой системы неолиберального капитализма, куда Россия была плотно интегрирована. То, что подобные закономерности оказались не понятыми даже самими политиками, принимавшими решения, не говоря уже о зомбированном пропагандой обывателе, не отменяет их первостепенного значения. Эта объективная логика работала тем жестче и фатальнее, чем менее была осознана участниками событий, по крайней мере — на первом этапе. Масштабы проблем в полной мере выявились лишь ко второй неделе войны, когда столкновение России с Западом привело к выпадению страны из системы логистических цепочек и хозяйственных связей миросистемы. Тут-то и выяснилось, насколько зависимой является российская экономика, которая не могла без взаимодействия с мировым рынком обеспечить не только собственное воспроизводство, но и поддержание боеспособности воюющей армии.

Таким образом, агрессивность кремлевского руководства была предопределена, с одной стороны, отчаянными и безуспешными попытками найти выход из нараставшего в стране внутриполитического кризиса, а с другой стороны, не будет преувеличением сказать, что конфликт 2022 года был следствием и одним из проявлений глобального социально-экономического кризиса, порожденного исчерпанием возможностей неолиберальной модели капитализма.

Вспышка российско-украинского противостояния не случайно происходила на фоне обострения конфликта между Китаем и Тайванем, народного восстания в Иране и целого ряда других локальных конфликтов в самых разных частях мира. Напряженность в китайско-тайваньских отношениях стремительно росла в то же самое время, когда в другом конце Евразии российские и украинские войска начали обмениваться артиллерийскими залпами. И не исключено, что именно сопротивление украинских сил российской армии убедило Пекин в нежелательности повторения такого же опыта при попытке присоединения Тайваня.

То, что начинается как ошибка, нередко оформляется в виде катастрофы. Но и катастрофы нередко оказываются фактором социального и политического прогресса. Тут можно вспомнить исторические примеры (поражение в Крымской войне 1853–1856 годов привело к отмене крепостного права и прогрессивным реформам, а неудачи в Русско-японской войне и Первой мировой войне — к революциям).

Неудачная кампания, план которой был основан на недооценке российскими чиновниками силы украинской армии и готовности народа к сопротивлению, вскоре дополнилась экономическими санкциями Запада против России. А санкции, в свою очередь, не только дезорганизовали и обрушили российскую экономику, но и усугубили диспропорции глобального рынка.

Разрушения, причиненные Украине, и хозяйственные потери, понесенные Россией в результате санкций, наложившихся на последовавший за этим развал управления, достигли таких масштабов, что бессмысленно говорить о восстановлении обеих вовлеченных в конфликт государств на основе рыночных методов. Падение частного спроса было настолько велико, что надеяться можно было только организованное распределение ресурсов и плановую координацию работ в национальном и международном масштабе.

Однако затронуты этими событиями оказались не только страны, непосредственно вовлеченные в боевые действия. Уже в самом начале войны британский марксист Джозеф Чунара писал на страницах журнала International Socialism, что последствия российского вторжения «выходят далеко за пределы региональной геополитики»[267]. И все же западные наблюдатели в первую очередь отмечали экономические проблемы, непосредственно затрагивавшие европейского потребителя (рост цен, финансовые потери компаний, работавших на восточноевропейские рынки и т. п.). Всё это знаменовало начало куда более масштабных тектонических сдвигов, затрагивавших не только вовлеченные в противостояние страны, но и весь мир. По сути дела, драма 2022 года в миниатюре повторяла трагедию Первой мировой войны, наглядно показывая, что в истории раз за разом воспроизводятся однотипные ситуации, порождающие однотипные поступки.

УРОКИ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

Британский премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж, объясняя своим сторонникам значение Первой мировой войны, говорил в 1915 году про «сейсмическое возмущение из числа тех, вследствие которых страны либо делают бросок вперед, либо откатываются на целые поколения назад»[268]. На самом деле при всей кажущейся внезапности подобные катаклизмы являются закономерным результатом предшествующих процессов, итогом накопления противоречий, которые десятилетиями никто не желал и не мог (в рамках сложившегося порядка) разрешить.

Политики внезапно начинают действовать так, словно сошли с ума. В этом смысле события февраля 2022 года могут быть классическим примером такого помешательства, еще более выразительным, чем приступ безумия, охвативший политиков и монархов Старого Света в июне 1914 года. Но и в том и в другом случае подобное превращение далеко не случайно. Ведь еще за несколько недель до катастрофы все эти люди имели репутацию вполне рациональных и опытных политиков.

Боевые действия никогда не начинаются случайно, они подолгу готовятся, а порождающие их конфликты вызревают не только на политическом, но и на экономическом и даже на социальном уровне. Тем не менее государства, вовлеченные в события, то и дело оказывались застигнуты врасплох не только действиями своих противников и партнеров, но даже и своими собственными.

Историки дипломатии, описывая настроения правящих кругов Австро-Венгрии и Германской империи в июне 1914 года после убийства эрцгерцога Фердинанда в Сараево, отмечают, что сначала «в Вене царила полная растерянность», тогда как берлинское правительство требовало жестких действий[269]. Спустя несколько недель, когда выяснилось, что Британия не останется нейтральной, немецкое правительство уже осознавало масштабы предстоящей войны. «Картина разом изменилась: в Берлине были близки к панике»[270]. Однако австрийцы, предъявившие ультиматум Сербии, уже не могли отступать. Русское правительство тоже «чувствовало себя неуверенно», но не видело выхода, кроме развертывания мобилизации[271]. В свою очередь, немецкие дипломаты сообщали, что требования Австро-Венгрии «застигли сербское правительство совершенно врасплох»[272]. Но события уже катились неудержимо, Берлин отреагировал на русскую мобилизацию объявлением войны, руководствуясь «внутриполитической обстановкой», поскольку ему легче будет справиться с возможной оппозицией социал-демократов, если военные действия будут развернуты «под лозунгом войны с царизмом»[273].

Как мы видим, решения, которые принимались всеми участниками процесса, были не последовательными этапами реализации некой заранее разработанной стратегии или плана, но, с одной стороны, становились неизбежным итогом предшествующих шагов этих же правительств, а с другой стороны, сами власть имущие не отдавали в полной мере себе отчета в том, каковы будут последствия содеянного.

О чем не пишут историки дипломатии, так это о том, что все это происходило на фоне нарастающего экономического кризиса, обострения социальных конфликтов и очевидного отсутствия у правящих классов какой-либо программы для проведения назревших социальных реформ. Сталкиваясь с лавинообразно нарастающими проблемами и неуправляемым кризисом, консервативные правительства неминуемо начинают реагировать агрессивно-панически, пытаясь решать внутренние проблемы за счет внешней политики, социально-экономические проблемы — за счет военно-политических действий. Борьба за расширение подконтрольной территории является не только способом отвлечь народ от кризиса и консолидировать его против внешнего врага, но и попыткой получить дополнительные ресурсы, чтобы восстановить социально-экономическое равновесие, вынести свои проблемы вовне.

В период кризиса диспропорции рыночного обмена становятся особенно болезненными, а необходимость концентрации ресурсов, в том числе и за счет соседей, особенно острой. Все давно тлевшие конфликты обостряются, а поведение их сторон делается неожиданно агрессивным. Дефицит времени для принятия решений и стрессовые ситуации, порожденные лавинообразным нарастанием проблем, увеличивают риск неверных решений, когда даже опытные политики и государственные деятели начинают совершать грубейшие ошибки. Возникает ощущение, что люди, принадлежащие к элитам, внезапно коллективно глупеют — что можно было легко наблюдать на примере событий, приведших к Первой мировой войне. Внешнеполитические действия не только перемешиваются с попытками решения внутриполитических задач, но и рассматриваются как наилучший метод их решения.

Американские исследователи Мэтью Кляйн и Майкл Петтис убедительно показывают, что обострение торговых войн и межгосударственных конфликтов как на протяжении XIX–XX веков, так и в XXI веке было тесно связано с обострением социальных противоречий и хозяйственных диспропорций внутри основных стран, вовлеченных в подобные конфликты. Усиленная эксплуатация собственного населения и ставка на дешевый труд, характерная для либеральных моделей капитализма, заставляет корпорации и правительства искать выход на внешних рынках, емкость которых, в свою очередь, оказывается ограниченной, тогда как конкуренция за оставшиеся рынки обостряется: «В течение прошедших нескольких десятилетий именно спрос на товары и услуги стал самым ценным и дефицитным ресурсом»[274]. Внутренние диспропорции в экономике ведущих стран создают эффект перенакопления капитала, и столкновение империалистических интересов, о котором писали в начале XX века Джон Гобсон, Владимир Ленин, Роза Люксембург. А Фридрих Энгельс еще в 1887 году предсказывал, что грядет «всемирная война невиданного раньше размера, невиданной силы», которая в течение трех-четырех лет приведет к экономическому опустошению и краху империй, когда «короны дюжинами валяются по мостовым и не находится никого, чтобы поднимать эти короны»[275]. Эти опустошения, однако, даже отбрасывая общество назад и лишая его ряда социальных завоеваний, создадут условия для социалистической революции.

Прогноз Энгельса подтвердился, хоть и частично, в ходе Первой мировой войны и русской революции 1917 года (которая, в свою очередь, была лишь частью глобальной революционной волны, затронувшей Германию, Венгрию, Мексику, отчасти Китай и Турцию). Точно так же сочетание эпидемии, войны и социального кризиса потрясли основания государств в Восточной Европе. Неслучайно еще до начала российско-украинского столкновения массовые протесты охватили Казахстан, куда пришлось, хоть и ненадолго, вводить войска из союзных государств, в Канаде, Австралии и Новой Зеландии общественный порядок был нарушен выступлениями противников ковидных запретов, формировавших «Конвои свободы», а правительство Китая грозилось напасть на Тайвань, а вскоре за тем вспыхнули волнения в Иране. Дело не только в том, что народы не хотели смириться с навязанными им репрессивными правилами, а правительства не желали жить в мире, но прежде всего в том, что ставший за 30–40 лет привычным порядок вещей необратимо рушился.

Однако, идя на обострение конфликтов в надежде разрешить их силовым способом, правящие классы воюющих или вовлеченных в противоборство государств лишь создают новые социальные и экономические диспропорции, еще более масштабные, чем те, что они пытались преодолеть.

«Давно признано, — писал Ленин в 1915 году, — что войны, при всех ужасах и бедствиях, которые они влекут за собой, приносят более или менее крупную пользу, беспощадно вскрывая, разоблачая и разрушая многое гнилое, отжившее, омертвевшее в человеческих учреждениях»[276]. В этом плане война, начавшаяся в Европе, по мнению лидера большевиков, принесла «несомненную пользу», выявив, насколько оппортунистическим, продажным и бессовестным было прежнее руководство рабочих партий[277].

В 1914 году у левых нашлись лидеры, занявшие четкую антивоенную позицию. В Государственной думе фракции большевиков и меньшевиков совместно выступили против развязывания вооруженного конфликта. Ленин сразу же объявил всех, кто выступил за войну, социал-шовинистами, идеология которых «представляет из себя полную измену всем социалистическим убеждениям»[278]. Не менее категоричен был и лидер левого крыла меньшевиков Юлий Мартов, заявивший: «Социал-демократия будет решительно интернационалистской в своем мышлении и своей политике или сойдет бесславно с исторической сцены»[279].

Однако голоса Ленина, Мартова и Розы Люксембург, выступивших против войны, тонули в громком хоре милитаристских заявлений. Противники войны и агрессии повсюду оказывались в меньшинстве. Их подвергали гонениям и репрессиям, называли иностранными агентами. Лидеры левых партий повсеместно поддерживали свои правительства, призывая рабочих идти на фронт. Вотирование военных кредитов германской социал-демократией стало переломным моментом, сделав невозможной серьезную антивоенную мобилизацию в обществе. Во Франции происходило то же самое: «В палате депутатов во время голосования за военные кредиты не нашлось ни одного депутата-социалиста, который выступил бы с протестом против войны»[280]. Не лучше дело обстояло и в России. Левый меньшевик Н. Н. Суханов писал позднее про первые дни войны, «когда патриотический подъем был, казалось, всеобщим; когда шовинистический угар или оборонческий образ мыслей, казалось, охватил всех без исключения, когда людей, правильно оценивающих значение войны и место царской России в войне, совсем не приходилось встречать даже среди социалистов»[281].

Впрочем, как отмечает историк Михаил Кром, позиция социал-демократических политиков, занявших министерские посты (как, например, Эмиль Вандервельде в Бельгии или Жюль Гед во Франции), предполагала готовность буржуазии со своей стороны сделать встречные шаги ради обеспечения классового мира и единства нации. «Хотя левое крыло международной социал-демократии (включая большевиков во главе с Лениным) осудило поступок лидеров европейских социалистов, увидев в нем „предательство“ и „оппортунизм“, в поведении последних была своя логика. Не говоря уже о том, что в условиях военной истерии выступление с пацифистских и интернационалистских позиций ставило партию и ее вождей в опасное положение (так, 31 июля 1914 года, накануне начала войны, от выстрела националиста погиб известный оратор, социалист и пацифист Жан Жорес), соглашение с правительством делало вполне реальным достижение конкретных результатов в деле улучшения положения трудящихся. Так, уже упомянутому лидеру бельгийских социалистов Э. Вандервельде и его товарищам сразу после окончания Первой мировой войны удалось добиться введения всеобщего избирательного права для мужчин (и ограниченного для женщин) и 8-часового рабочего дня»[282]. Напротив, в 2022 году российские думские лидеры, претендовавшие на роль «левой оппозиции», поддержали специальную военную операцию против соседней Украины, не получив от власти не только уступок, но даже и каких-либо обещаний.

Оппортунистическая поддержка военных усилий правительства может быть представлена как мудрое стремление ориентироваться на массовые настроения, однако, как показал ход событий Первой мировой войны, эти настроения не только меняются, но и меняются самым радикальным образом. Прозревшие массы, разумеется, винят не себя, а политиков, которые их обманули. И именно тот, кто громче всего выкрикивал патриотические лозунги, начинает восприниматься народом как виновник произошедшего.

После сараевского убийства потребовалось два года кровопролития и страданий, полностью изменивших сознание масс, чтобы воинственный энтузиазм испарился. И заменила его волна гнева и ненависти, направленная внутрь самих воюющих стран.

Готовность решать проблемы — внешние и внутренние — военными методами имела ту же природу, что и неспособность государств справиться с пандемией без массового применения карантинов, запретов и полицейских мер. Как и в начале XX века, консервативные и своекорыстные элиты, озабоченные только накоплением капитала, вели человечество к потрясениям, угрожавшим их собственному господству. И все же значение войны как фактора социальных преобразований не сводится к радикализации масс, кризису правительств и росту протестных настроений в обществе. Разрушая международные связи, обеспечивающие функционирование капиталистического рынка не только на глобальном, но, что особенно важно, на национальном уровне, война создает потребность в новой организации экономики. Потребность, которую ощущают и вынуждены признавать даже господствующие классы.

Первая мировая война повсеместно вызвала к жизни широкомасштабное государственное вмешательство, получившее название военного социализма. Как отмечал в 1915 году М. И. Туган-Барановский, большая война создает для народного хозяйства «совершенно новые условия, не имеющие ничего общего с нормальными условиями капиталистической системы». Для того чтобы предотвратить коллапс, «требуется прибегнуть к приемам, чуждым духу капиталистической системы и недопустимым для нее при нормальных условиях хозяйства. Нужно планомерно распределить национальное производство, заменить свойственную капитализму свободную игру хозяйственных сил подчинением всего народнохозяйственного целого единой регулирующей сознательной воле»[283].

Это уже в первый год войны начали делать правящие круги Германии, создав Военный промышленный совет. С большим или меньшим опозданием по пути управленческой централизации, планирования и нормирования пошли и другие воюющие страны. Разрыв хозяйственных связей, необходимость отказа от импорта, рост безработицы — все эти проблемы требовали немедленного решения.

События 2022 года уже в первые недели поставили под вопрос принцип частной собственности, вынудив все стороны конфликта проводить национализации и конфискации, либо грозить этим. Украинское правительство национализировало компании, связанные с российским капиталом: «Укрнафта», «Укртатнафта», «Мотор Сiч» и «АвторКрАз». Газовая блокада Западной Европы, начатая Россией в 2022 году, способствовала росту государственного вмешательства в энергетическом секторе. После того как российское правительство потребовало от западных стран оплачивать в рублях поставки энергоносителей, европейские государства начали сокращать закупки, одновременно пытаясь оптимизировать потребление нефти и газа. Эту работу пришлось централизовать и координировать на государственном уровне, отказываясь от использования рыночных принципов в энергетике. Европейская комиссия получила право осуществлять общие для всего Европейского союза совместные закупки газа и других ресурсов. Ранее такое же решение было принято по вакцинам во время пандемии. За централизованными закупками неминуемо следует и централизованное плановое распределение. Таким образом, развитие событий объективно способствовало внедрению целого ряда мер из арсенала социалистического планирования. В это же время правительство России, столкнувшись с технологической блокадой, объявило об отказе от соблюдения норм интеллектуальной собственности.

Германия национализировала ряд компаний, связанных с российским капиталом, а собственность олигархов, близких к Путину, конфисковывали повсюду. В самой России, однако, как в 1915–1916 годах, так и в 2022 году неготовность власти своевременно принимать подобные меры, продиктованная прежде всего страхом перемен и нежеланием правящих групп поступаться своими краткосрочными интересами, усугубляла процесс хозяйственного распада.

МИФ О САМОДОСТАТОЧНОСТИ И «ВОЕННЫЙ СОЦИАЛИЗМ»

Мировая война в XX веке дважды приводила к массовым сбоям и распаду хозяйственных связей и логистических цепочек, что затрагивало даже страны, не вовлеченные непосредственно в вооруженный конфликт. Российско-украинский конфликт в 2022 году спровоцировал тот же самый процесс, даже не принимая глобального масштаба. Однако этот эффект стал возможен именно потому, что социально-экономическое развитие вступило в роковую фазу системного кризиса. Стремительный рост цен, дефицит сырья и деталей для промышленного производства начался в мировом масштабе еще до того, как на российско-украинской границе прозвучали первые выстрелы. Из-за нехватки микропроцессоров заводы в России и многих других странах начали останавливаться и нарушать ритм своей работы уже летом 2021 года. Военный конфликт лишь завершил этот распад, придав ему необратимость.

Волна санкций, обрушившихся на Россию после того, как на Украине начались военные действия, вернула к жизни теоретические представления об экономической самодостаточности, характерные для меркантилизма конца XVII века. Любопытно, что эти воззрения часто обосновывались ссылками на исследования, сделанные представителями школы мир-системного анализа, особенно же на концепцию «отключения» (de-linking) Самира Амина. Однако показательно, что трактовались эти идеи не в марксистском, а именно в меркантилистском духе. Если Самир Амин под отключением подразумевал способность национальной экономики минимизировать вывоз капитала и обеспечить развитие за счет внутреннего накопления (лучше всего — за счет национализации крупнейших корпораций), то в данном случае речь шла о попытках обеспечить экономическую самодостаточность путем автаркии — разрыва технологических, производственных и культурных связей с внешним миром. Такой разрыв никоим образом не содействовал ни модернизации экономики, ни освобождению ее от внешней зависимости. В отличие от сталинского периода, когда СССР проводил индустриализацию, импортируя передовые на тот момент технологии и оборудование ради создания собственного машиностроительного комплекса, теперь речь шла о производстве потребительской продукции, соответствующей стандартам 40-50-летней давности, поскольку более передовые образцы оказывалось невозможным производить в условиях санкций, блокировавших ввоз важнейших современных компонентов для изготовления товаров. Известный экономист Бранко Миланович назвал происходящее «технологически регрессивным импортозамещением» (technologically regressive import substitution), заметив, что даже в случае успеха такая политика должна была бы привести к архаизации производства, дисквалификации рабочей силы и усилению зависимости от мирового рынка на следующем этапе развития[284].

События 2020–2022 годов могли поверхностному наблюдателю показаться стихийным и даже абсурдным обрушением привычной жизни, крушением устоев цивилизованного мира. Однако в них была своя логика и последовательность. Просто эта логика находилась за пределами обывательских представлений о нормальной жизни — включая и представления экономистов или политиков, представлявших идеи и интересы правящих классов. Глубинным основанием этих процессов был кризис и постепенный распад системы неолиберального капитализма, процесс, на самом деле начавшийся уже во время Великой рецессии 2008–2010 годов, но на поверхности стабилизированный с помощью экстренных финансовых мер, не только не разрешивших ни одного противоречия, но, напротив, сделавших их еще более острыми. Ковид и украинский конфликт толкали глобальные и национальные хозяйственные системы в одном и том же направлении, отражая одну и ту же фундаментальную проблему: система просто не могла поддерживать себя в равновесии, она не имела свободных ресурсов и легко давала сбой, как только возникали вызовы, находящиеся за пределами банальной повседневности.

Разрушение логистических цепочек, сложившихся в условиях глобализированного рынка, организованного для удобства транснациональных компаний, началось еще до появления ковида, уже во время Великой рецессии, а пандемия и события 2022 года эти процессы лишь ускорили, показывая, что вернуться в исходную точку даже после изменения санитарных и политических обстоятельств будет непросто. Стихийно начинали складываться новые производственные и коммерческие связи, которые тоже носили временный и неустойчивый характер, ставя вопрос о планомерной реконструкции сетей хозяйственного взаимодействия. Однако для того, чтобы такая работа была сделана и сделана успешно, необходимо выйти за пределы экономической логики, построенной на поиске сиюминутной и краткосрочной прибыли. Иными словами, принципиальный разрыв как с неолиберализмом, так и с важнейшими хозяйственными принципами капитализма.

По сути дела, конфликт на Украине стал важнейшим стимулом для реализации в западных странах и в глобальном масштабе изменений, ранее предполагавшихся в рамках реализации «Зеленого нового курса», однако по факту навязанных военной необходимостью[285]. Тем не менее неминуемый рост государственного присутствия в экономике автоматически не означает ни перехода к социализму, ни даже того, что подобные меры будут осуществляться комплексно, эффективно и в интересах общества. Реконструкция хозяйственной жизни не может быть успешной и последовательной без политических и социальных изменений, которые, в свою очередь, требуют прихода новых людей и сил к управлению. Таким образом, события 2022 года в очередной раз подтверждали, что левые получают шанс на приход к власти именно тогда, когда старая элита не просто исчерпала все свои возможности, но и довела дела до очевидного краха, когда вопрос стоит уже не о строительстве нового мира, а о том, чтобы восстановить хотя бы минимально необходимые условия общественного воспроизводства.

ФАШИЗМ В ЭПОХУ ПОСТМОДЕРНИЗМА

Идеологическая особенность конфликта, разразившегося между Россией и Украиной в 2022 году, состояла в том, что обе стороны объявляли своих оппонентов фашистами. Российская пресса подробно информировала читателя про деятельность множества ультраправых националистических групп на Украине, причем некоторые из этих объединений в самом деле были интегрированы в силовые структуры государства. Вспоминали и про существующий в соседней стране культ сотрудничавшего с нацистами украинского националиста Степана Бандеры. Однако леворадикальные активисты и группы подвергались репрессиям в обоих государствах, а националистическая риторика с изрядной долей откровенного расизма буквально разливалась по интернет-каналам воюющих сторон. В свою очередь, украинские медиа обвиняли российские войска в военных преступлениях и называли оккупантами и фашистами.

Распространение националистической риторики в России и на Украине стало важным фактором культурной подготовки к противостоянию обеих стран. Праворадикальные военизированные группы на Украине спонсировались еврейским олигархом Игорем Коломойским, но им же спонсировалась и победоносная президентская кампания Владимира Зеленского, с которым на первых порах связывались надежды на поворот государства к более демократическому развитию и установлению равенства между языками и культурами.

При этом на уровне политической культуры российская власть подчеркивала приверженность к «традиционным ценностям» и даже архаике, пытаясь возрождать древние традиции царизма и византийщины, но одновременно чиновники не чурались и ссылок на великие достижения СССР. Размахивая красным советским флагом как символом «Великой Победы 1945 года», они продолжали сносить советские памятники и изгонять из системы образования остатки коммунистического наследия, культивируя ностальгию по территориальному единству и могуществу распавшегося Союза.

В этой непоследовательности есть, однако, своя логика. Торжествовал эклектично-агрессивный постмодернизм. Что бы ни говорили про советское или, наоборот, имперское наследие, правящая элита России оказалась сформирована именно тремя десятилетиями неолиберального и глобализированного капитализма.

Дэвид Харви связывает постмодернистскую игру со смыслами и комбинацию образов с «маскировкой социальных эффектов от экономической политики в пользу привилегированных групп». Так возникла еще во времена Рональда Рейгана «риторика, которая оправдывает наличие бездомных, безработицу, нарастающее обнищание, отчуждение и т. д., апеллируя к якобы традиционным ценностям»[286].

В этом смысле идеологические комбинации, утвердившиеся в России во времена Путина с легкой руки его советника Владислава Суркова, отражали отнюдь не стремление вернуться в прошлое — имперское или советское, но как раз стремление идти в ногу со временем и соответствовать западным трендам.

Классический фашизм 1920-1940-х годов представлял собой не просто идеологию, а комплексную систему, в которой эклектичное соединение элитаристских и эгалитаристских лозунгов, антикоммунизма и критики буржуазной демократии служили цели тоталитарно-корпоративной реорганизации капитализма в рамках национального государства. Он был тесно связан с антикризисным восстановлением национальной промышленности под эгидой крупного капитала, жестко интегрированного с упорядоченной бюрократией на основе правительственного регулирования экономики.

Опираясь на грамшианский анализ кризиса, наступившего после окончания Первой мировой войны, Роджер Саймон отмечает, что несмотря на то, что идеологическая и политическая гегемония капиталистических элит была поколеблена этими событиями, рабочее движение «оказалось не в состоянии сформировать альянс с разнообразными социальными силами, способными вместе бросить успешный вызов правящим группам»[287]. В Италии этот идеологический и политический вакуум был заполнен фашизмом. Бенито Муссолини гораздо лучше, чем умеренные вожди социал-демократии сумел почувствовать специфику момента и предложить лозунги, выражающие отказ от привычных институтов. «В таких условиях фашизм нашел себе массовую базу в городской и сельской мелкой буржуазии, резко политизировавшейся в результате войны»[288]. Однако в отличие от левых, фашизм предлагал не социалистическую и демократическую трансформацию общества, а сохранение и отчасти административную реорганизацию старого экономического порядка в новой идеологической упаковке — популистской и антидемократической, сплачивая часть недовольных низов с частью правящего класса, уже неспособного управлять по-старому.

Такой комплексный фашистский или нацистский проект становится невозможен в XXI веке из-за того, что нет уже больше той классической индустриальной системы, на основе которой он возник, а неолиберальный рыночный порядок давно стал фундаментальным механизмом воспроизводства элиты, причем не только в сфере бизнеса, но и в сфере государственного управления.

Культурная логика позднего капитализма предполагает не интеграцию, а фрагментацию общества. Эта фрагментация находится, однако, в прямом противоречии с традициями гражданского общества, институционально-организованного плюрализма, основанного на горизонтальной солидарности классов и социальных групп, противостоявших государству и крупному капиталу. И именно поэтому отдельные элементы фашистской идеологии и практики могут быть — в полном соответствии с эстетикой постмодернизма, порожденной теми же социальными процессами, — использованы в самых разных контекстах, хоть и с неизменно реакционными целями.

Элементы фашизации можно наблюдать даже в старых и все еще прочных либеральных демократиях — от Австрии до Франции, где правый популизм хоть и не является просто современной формой фашизма, но легко использует идеологические инструменты из его арсенала. Тем более это проявляется в таких обществах, как Украина, где слабое государство сочетается с ожесточенной борьбой олигархических групп, способных самостоятельно формировать силовой ресурс, или в России, где авторитарная власть сырьевой олигархии пытается преодолеть свой кризис на основе тоталитарной идеологии и практики.

И все же сам факт, что и неолиберализм, и постмодернизм логически приходят к своеобразным формам постфашизма, свидетельствует о том, что данная эпоха заканчивается. Используя тоталитарную идеологию и риторику, система не в состоянии оказывается выстроить соответствующую этим принципам работоспособную тоталитарную машину — ни в сфере управления, ни в сфере производства и обмена. А потому начавшаяся в 2022 году военная конфронтация является лишь симптомом кризиса, выход из которого придется искать именно на путях воссоздания механизмов демократической солидарности.

СТРУКТУРНАЯ ПЕРЕСТРОЙКА КАПИТАЛИЗМА

Один из секретов войн, которые, с одной стороны, разрушают производительные силы и наносят убытки бизнесу, а с другой стороны, стимулируют хозяйственное развитие, состоит в том, что причины их надо искать не в конкретной заинтересованности тех или иных инвесторов, стремящихся к захвату активов или получению заказов (хотя и то и иное имеет место), а в общей логике системы. Не только в противоречиях между отдельными участниками процесса, но и в противоречивости и неравномерности самого процесса накопления капитала.

Российско-украинский конфликт 2022 года, вернее его глобальные экономические последствия, не просто отлично вписываются в общее направление структурной перестройки капитализма, стихийно начавшейся еще в 2018–2020 годах, но и являются механизмом, позволяющим в относительно короткие исторически сроки осуществить данные задачи. Эту связь очень точно уловила эколог Светлана Краковская, сказав, что вызванные человеком климатические изменения и конфликт с Украиной имеют общие корни — использование углеводородного топлива и нашу от него зависимость[289]. Дело, разумеется, не в том, что зависимость Западной Европы от российского газа создала условия для начала военной операции. Гораздо важнее то, что конфликт создавал возможность ускоренными темпами провести изменения, которые и ранее уже назрели, но давались с трудом. Отказ западных стран от российской нефти и, с некоторыми оговорками, от газа явился не просто жестким и логичным (хоть и экономически затратным) ответом на политику Путина в отношении соседнего государства, но и ускорял процесс структурных преобразований, который уже был запущен.

Перестройка энергетики давала бы возможность массово внедрить новые технологии, запускающие новый цикл экономического роста. И в данном случае не так важно, насколько «экологичными» являются эти технологии сами по себе, а то, что с их помощью можно преодолеть затянувшуюся стагнацию. Другой вопрос — насколько результат этого процесса будет соответствовать целям и задачам его инициаторов, будет ли трансформация проходить исключительно в интересах капитала или станет поводом для нового витка общественной борьбы, ставкой в которой может оказаться сохранение буржуазного экономического порядка как такового.

К несчастью для правящих классов и даже для новых политических сил, вооруженный конфликт запускает стихийные процессы, как разрушительные, так и созидательные, но в любом случае не поддающиеся контролю привычными средствами. Как заметил Троцкий, «войну нельзя устранить по произволу, после того как она дала ожидавшийся от нее революционный толчок, как исторического мавра, который выполнил свою работу»[290]. Воронка кризиса засасывает в себя общество и экономику. Соотношение сил в обществе, в хозяйственном управлении и бюрократии меняется, появляются новые группы интересов, претендующие на влияние и власть, порой не заинтересованные в решении проблем, побочным продуктом которых они сами являются. Однако парадоксальным образом именно глубина кризиса, трагичность происходящих событий и масштабы разрушений (требующие соответствующих масштабных усилий для восстановления производства и социального быта) работают на радикализацию перемен, создавая условия для прихода к власти сил, вчера находившихся на обочине политического процесса или вовсе не имевших организационного воплощения, но способных к реализации необходимых для спасения мер в наиболее последовательной и решительной форме.

Назревшая в рамках мир-системы структурная перестройка может быть осуществлена разными средствами, разными темпами и за счет разных социальных групп. По сути дела, военная операция ставит и вопрос о том, кто заплатит за перемены, кто сможет оказаться их выгодополучателем. И поскольку боевые действия порождают собственную стихию, формируют новые интересы и меняют соотношение сил, выигравшими далеко не всегда оказываются те, кто стоял у истоков конфликта.

ВОЙНА И РЕВОЛЮЦИЯ

Связь между войнами и революциями была очевидна уже в XIX веке, когда события Франко-прусской войны породили падение режима Второй империи, а затем появление Парижской коммуны во Франции. Тем более очевидной была эта связь для русской революции 1905 года, последовавшей за Русско-японской войной и революцией 1917 года, развернувшейся на фоне поражений русской армии в Первой мировой войне. В этом же ряду стоит и Ноябрьская революция 1918 года в Германии. В массовом сознании возникло представление, что проигранные войны неминуемо стимулируют революционные взрывы или, во всяком случае, серьезные реформы (тут можно вспомнить влияние Крымской войны на отмену крепостного права в России и перестройку в СССР, начавшуюся в ситуации, когда советская армия была в Афганистане). Однако все не так просто, как кажется на первый взгляд. Об этом очень точно написал еще Лев Троцкий, заметив: «Поражения дезорганизуют и деморализуют правящую реакцию, но одновременно война дезорганизует всю общественную жизнь, и прежде всего ее рабочий класс»[291]. Можно сказать, что война, особенно — проигранная, создает потребность в переменах и возможность для них. Но масштаб, направленность и успех преобразований зависят уже от зрелости участвующих в этом процессе политических сил и от их способности не только взаимодействовать со стихийным движением общества, но и от того, насколько их усилия будут содействовать социальной консолидации, укреплению солидарности и готовить практические решения в условиях острого кризиса.

Войны встряхивают общество и побуждают миллионы людей к активному участию в событиях, даже если к этому у рядовых граждан не было ни стремления, ни потребности. Именно поэтому военные конфликты часто оказываются катализаторами революционных перемен. Однако точно так же, как наивно было бы верить, будто эти перемены произойдут стихийно в нужном нам направлении, нет смысла и сетовать на то, что, обрушившись на нас внезапно, катастрофа застала нас неподготовленными. Подготовиться к таким событиям заранее невозможно в принципе.

Восторжествовавшая в Советском Союзе официальная версия марксизма не только описывала революцию как одномоментное или очень краткое по времени историческое событие, сутью которого становится взятие власти передовой партией, но и представляло это событие как закономерный результат длительной подготовительной работы, которую вела партия по сознательному и заранее составленному плану. Вооруженные люди, заполняющие коридоры дворцов и учреждений, становятся выразительным фоном, на котором разыгрывается совершенно другая драма. Оружие воспевается, но политика рулит. Догматическая идеология обязательным условием победы объявляет наличие «субъективного фактора» в виде наличия уже набравшихся опыта, зрелых лидеров и возглавляемой ими партии, готовой сразу возглавить государство. По сути дела, такой взгляд на преобразование общества предполагает, что любая революция делается именно «сверху», даже если первоначальный импульс для нее возникает «снизу» в виде народных волнений, восстаний или офицерских заговоров. А если у вас нет такого заранее сконструированного политического инструмента или он является недостаточно мощным, то лучше и не вмешиваться в события, покорно ожидая того счастливого момента, когда у вас все будет именно так, как требует выученная в кабинете теория.

Действительная история революций, однако, имеет мало общего с этой схемой. Низы общества, неожиданно (часто даже для самих себя) выходящие на политическую сцену, вовсе не собираются с нее уходить, чтобы разом уступить место профессиональным революционерам вооруженным научной идеологией. А сами революционеры никогда не бывают готовы заранее к той роли, которую они собираются играть. Разумеется, порой они воображают себя вождями, которым почему-то недостает массовой поддержки. Эту поддержку остается либо завоевать настойчивой пропагандой своих идей, либо она придет сама собой под влиянием опыта. Тот факт, что, получая новый опыт, массы начинают приходить к собственным выводам, рассматривается в лучшем случае как некое случайное и преходящее обстоятельство. И чем больше социалистические и коммунистические партии пытались действовать в соответствии с некоторыми предварительно придуманными планами или выученными готовыми теориями, тем более они, столкнувшись с реальными революционными событиями, оказывались в положении генералов, которые, как известно, всегда готовятся к предыдущей войне.

Реально успешные революционные партии были именно порождением революции, они формировались под ее воздействием и по мере того, как складывались новая политическая культура и практика[292]. Именно поэтому все победившие революции оказывались «неправильными» с точки зрения теории: социал-демократы предъявляли эти претензии большевикам, советские коммунисты и их последователи не могли понять югославскую, китайскую и кубинскую революции.

Однако если революцию невозможно спланировать и вообразить заранее, а революционная партия, сконструированная по готовым образцам прошлого, оказывается совершенно бесполезной и даже вредной организацией в момент, когда массы начинают действовать, отсюда отнюдь не следует, будто к масштабным общественным потрясениям невозможно подготовиться. Просто эта подготовка должна состоять не в копировании готовых организационных образцов или повторении готовых лозунгов, а в работе с текущей социальной повесткой. Массовая политика не может развиваться в отрыве от массового сознания. Однако миллионы людей не всегда понимают смысл стоящих перед ними задач сразу и адекватно. Именно в такой опережающей работе по осмыслению и формулированию назревших задач состоит смысл существования радикальных интеллектуалов и политиков.

ЧАСТЬ 4

УПАВШЕЕ ЗНАМЯ

ГЛАВА 1. КТО ИЗМЕНИТ ОБЩЕСТВО?

Гнев, отрицание, торг, принятие — стандартное описание смены эмоциональных состояний людей, столкнувшихся с катастрофической, но непреодолимой реальностью. Именно такими терминами можно было характеризовать и последовательную смену состояний левых идеологов перед лицом неудержимого наступления неолиберализма.

Принятие наступило в разных формах, от открытого признания безальтернативности неолиберальной политики правыми социал-демократами до выстраивания всевозможных изощренных идеологических конструкций интеллектуалами, подобными Майклу Хардту и Тони Негри[293], пытавшимся обосновать поддержку мер, проводимых правящими классами Европейского союза, ссылаясь на то, что развитие капитализма само ведет к его гибели (а следовательно, долг правильных левых состоит в содействии любым инициативам буржуазии). И дело тут не только в том, что эти авторы старательно делали вид, будто не понимали диалектики классовой борьбы, когда развитие капитализма и развитие сопротивления ему идут рука об руку, но и в том, что они сознательно не желали видеть и фундаментального различия между прогрессом и реакцией внутри самого буржуазного общества. Замещая анализ классовой структуры рассказом про общество ничем не определяемых «множеств», отказываясь от анализа конкретных экономических процессов ради повествования о вездесущности и одновременно неуловимости противоречий современного глобального порядка, они походя лишали смысла вообще всякую политическую деятельность левых, не переставая, однако, претендовать на политическую роль в системе, где нет больше никакой содержательной альтернативы, есть только дискурс — радикальный или не очень. То, как Хардт и Негри сумели заместить социологические категории литературными образами, безусловно, свидетельствует об их незаурядном таланте, но это не отменяет того факта, что они приняли (или сделали вид, будто приняли) симптомы разложения социальной структуры за саму социальную структуру.

Между тем изменения, произошедшие в буржуазном обществе за последние 10 лет XX столетия и за два десятилетия XXI века, в самом деле заслуживают серьезного анализа и не могут быть сброшены со счетов. Принципиально важно в данном случае, что из-за глобализации рынка труда разрушились привычные внутриклассовые связи и механизмы солидарности, еще недавно игравшие важнейшую роль не только для борьбы рабочих за свои права, но, как ни парадоксально, для эффективного воспроизводства и стимулирования самого же трудового режима капитализма.

РАЗРУШЕННАЯ ПИРАМИДА

Чем более интегрированным — с точки зрения корпораций — становился рынок труда на глобальном уровне, тем более неоднородным, нестабильным и дискретным оказывался он на национальном и региональном уровне. Традиционная социально-квалификационная пирамида, существовавшая в любом индустриальном обществе, предполагала, конечно, различие уровней квалификации и оплаты труда (от людей, выполнявших самые примитивные и не требующие особых знаний или навыков задачи, до рабочей аристократии, находившейся в привилегированном положении не только по отношению к своим собратьям по классу, но и к администрации предприятий). Но точно так же сохранялась и непосредственная связь между всеми этими уровнями, равно как и возможность в случае успешного развития карьеры, повышения квалификации и приобретения знаний перейти с нижних этажей этой пирамиды на средние и даже верхние. К тому же внутри предприятия поощрялось постепенное движение снизу вверх, когда трудовое прошлое (включая опыт работы на более низком уровне) превращалось в своеобразный социальный капитал, укрепляло авторитет и повышало статус работника. Перемещение людей между этажами квалификационной пирамиды, с одной стороны, помогало трудящимся солидаризироваться («верхи» рабочего класса, помня свое прошлое и устраивая карьеру своих детей, не отрывались от «низов»), а с другой стороны, укрепляло дисциплину и поддерживало культуру добросовестного труда на предприятии, создавало перспективы, которыми людей могла стимулировать администрация. Укрепляя рабочий класс, эта система способствовала и более эффективному использованию его труда со стороны капиталистов.

В условиях глобализации, когда разные фрагменты одного и того же производственного процесса могут быть разбросаны по разным регионам и странам, исчезают крупные промышленные центры, собирающие в одном месте большие массы рабочих, снижаются шансы людей выбрать себе место работы, соответствующее квалификации (ближайшая подходящая вакансия может оказаться за несколько сот километров от вашего дома, а то и вовсе на другом конце планеты). В свою очередь, в масштабах отдельных стран подрывается органическая целостность квалификационной пирамиды. Многие рабочие специальности, которые ранее открывали дорогу на более высокий уровень, становятся тупиковыми. Между работниками различных отраслей, специальностей и производств возникают непреодолимые разрывы. Андреас Реквиц называет это «структурой песочных часов»[294], когда для трудящихся, находящихся на верхних и нижних уровнях системы, почти нет промежуточного переходного пространства. Он связывает это со спецификой анализируемой им креативной экономики, но при анализе традиционного индустриального производства мы получаем сходную картину.

Самые драматичные события произошли в старых индустриальных странах, переживших массовое закрытие предприятий. Несмотря на любые технологические достижения, ни одно общество в начале XXI века не может избавиться от огромной массы людей неквалифицированного труда, массы, которая в изменившихся условиях даже нарастает. Однако, с одной стороны, неквалифицированный простой труд, который ранее мог быть лишь первой (и по-своему необходимой) ступенькой жизненной карьеры, превращается теперь в социальный тупик и пожизненный приговор. А с другой стороны, значительная часть таких мест заполняется иммигрантами либо мигрантами. И если первые хоть как-то постепенно вписываются в принимающее их общество, то вторые не закрепляются ни на своих рабочих местах, ни на месте проживания, являясь, по сути, элементом, присутствующем в производственном процессе, но выпадающим из социальной системы.

Экономист Вячеслав Иноземцев, обобщая исследования, посвященные последствиям технологической революции конца XX века, констатирует, что рост интеллектуального потенциала и экспансия творческой активности одной части работников усиливают их отрыв от другой части трудящихся, не имеющих таких возможностей, что порождает «новый тип социального конфликта»[295]. Правда, будучи убежденным либералом, Иноземцев не видит здесь большой проблемы, искренне веря, что в рамках демократии западного типа естественные процессы развития как-нибудь разрешат эту проблему, все само по себе образуется, а в рамках капитализма наступит торжество «постэкономического общества», поскольку благодаря изобилию материальных благ противоречия «не будут столь жестко, как это имело место в экономическом обществе, заданы материальными обстоятельствами»[296].

Увы, события начала XXI века показали, сколь наивными были подобные представления. Квалифицированный труд отрывается от неквалифицированного, образованная часть общества — от трудящихся низов. Социально-квалификационная разобщенность работников блокирует механизмы солидарности, но одновременно негативно сказывается на общей культуре труда, снижая его производительность. То, что в социально-политическом плане укрепляет капитализм, в плане производственном оказывается фактором нарастающей неэффективности, усугубляющей кризисные явления. Противоречия системы обостряются, но это не ведет к автоматической мобилизации людей для решения возникающих проблем.

Своего рода островками стихийной солидарности остаются определенные специальности, работники которых не могут быть перераспределены между странами и регионами либо разобщены каким-то иным способом. Например, неслучайно во всем мире именно акции водителей-дальнобойщиков оказались в 2022 году детонатором больших социальных взрывов (еще ранее такие же выступления водителей происходили и в России из-за введения властями новых дорожных сборов). Однако и в подобных случаях солидарность формируется скорее в форме корпоративно-профессиональной, нежели классовой.

Масса работников самых разных, но плохо связанных между собой специальностей эксплуатируемая разными, порой весьма изощренными способами, больше напоминает народ эпохи раннего капитализма, чем индустриальный рабочий класс XX века. Именно поэтому массы возмущенных пролетариев легче собираются под популистскими лозунгами, нежели под знаменами традиционных левых партий. Но отсюда не следует, будто привычная повестка социализма и солидарности устарела. Напротив, она становится даже более актуальной, ибо ту работу по стихийной солидаризации рабочего класса, которую ранее капитал сам делал за социалистов, он теперь либо не делает совсем, либо делает крайне плохо. Отсюда напрашивается вывод, что данные задачи, хоть и поставлены хозяйственной практикой неолиберализма, решаться должны политическими методами. Если старое рабочее движение в большинстве стран Запада шло от профсоюзной самоорганизации к политическому самосознанию, то в XXI веке вопрос может и должен будет решаться в обратном порядке — от популистских общественных мобилизаций к социалистической и демократической политике, а через нее — к формированию классовой организации и восстановлению сетей солидарности.

ДЕГРАДАЦИЯ ГРАЖДАНСКОГО ОБЩЕСТВА

На протяжении XX века устойчивым противовесом бюрократической деградации государства, авторитаризму и доминированию элитных или олигархических групп принято было считать гражданское общество. Объединяя и организуя различные группы интересов, включая и низовые, оно, по мнению Антонио Грамши, занимает своего рода промежуточное пространство между властью, остающейся в первую очередь аппаратом принуждения, и массой людей, способных через эти структуры не просто отстаивать свои права, но и влиять на принятие решений. Грамши отмечал, что к началу XX века гражданское общество «превратилось в очень сложную структуру, выдерживающую катастрофические „вторжения“ непосредственного экономического элемента (кризисов, депрессий и т. д.)»[297]. По сути, оно выполняет двоякую функцию, сдерживая протестный радикализм масс и одновременно создавая препятствия для произвола элит. Жестокий характер событий в России 1917–1920 годов Грамши склонен был объяснять слабостью гражданского общества, которое не могло смягчить форму классовой борьбы, что отчасти способствовало и победе революции. Напротив, на Западе, где демократические практики имеют немалую историю и укоренены в повседневной жизни, события будут развиваться по иному сценарию, напоминая позиционную войну, когда социалистам придется продвигаться постепенно, добиваясь собственной гегемонии. Ту же точку зрения много лет спустя отстаивал идеолог немецких «новых левых» Руди Дучке, призывая своих сторонников начать долгий путь через институты.

Увы, развитие событий в начале XXI века оказалось разочаровывающим не только для поклонников либеральной демократии, но и для части левых, пытавшихся добросовестно следовать подобным стратегиям. Парламентские институты благополучно «переваривали» радикальных политиков, пытавшихся пробраться через их посредство к влиянию и власти. Достаточно вспомнить лидеров немецкой партии «Зеленых», начавших свою карьеру в качестве решительных борцов с буржуазными ценностями и порядками, а затем превратившихся в заурядных политических функционеров, решительно защищающих именно эту систему. И все же вырождение радикальных идеологов и политиков оказалось наименьшей проблемой на фоне набиравшего темпы вырождения самого гражданского общества.

Неолиберальные реформы, изменив экономику, не оставили в стороне и базовые структуры общества. Рыночные отношения как метастазы раковых клеток пронизывали гражданские объединения, заставляя их ориентироваться на краткосрочную эффективность и расположение спонсоров. Массовые коалиции и движения отступали под давлением все более профессиональных неправительственных организаций, занимавших на первых порах нишу «представительства» тех или иных интересов, а затем и узурпировавших эту роль, оттесняя самих граждан. Поддержание и воспроизводство таких профессиональных структур, технократов от гражданского общества в конечном счете становилось сутью их деятельности, а низовые интересы оказывались скорее помехой для их «нормального» функционирования.

Следующим закономерным этапом стала деполитизация населения. Связь граждан с политическими партиями, проходившими аналогичную эволюцию, постоянно слабела, а способность людей самостоятельно организовываться на местах, если и не была полностью утрачена, то существенно ослабела. Место организаторов, пропагандистов, агитаторов и даже идеологов заняли профессиональные политтехнологи, прекрасно умеющие работать с такими же профессиональными средствами массовой информации, но мало заинтересованные в содержательной дискуссии. Хуже того, любая попытка навязать обществу дискуссию по существу какого-либо вопроса воспринималась системой уже как помеха нормальному функционированию отлаженного механизма культурных коммуникаций, работавшему по принципу коммерческой выгоды, минимизации издержек и рисков (к числу которых относилась любая содержательная непредсказуемость, любой дискурс, воспринимающийся сообществом как подрывающий его устойчивость).

В какой степени этот процесс был плодом сознательной стратегии элит, а в какой — результатом стихийного процесса, определить уже невозможно, поскольку несомненно имело место и то, и другое. Так или иначе, к 20-м годам XXI столетия процесс приобрел вполне завершенный и до известной степени необратимый характер. Формальное сохранение институтов либеральной демократии не обеспечивало их привычного функционирования, а общество, лишенное политического и гражданского представительства, осталось предоставлено само себе, избегая больших вопросов и находя убежище в частной жизни, которая, в свою очередь, становилась все менее свободной от экономических сил рынка.

Однако парадоксальным образом, деполитизация общества далеко не всегда оказывается благом с точки зрения интересов правящего класса. Она не отменяет и не смягчает противоречий системы, а лишь блокирует возможность их адекватного осмысления массами. Социальные конфликты все равно прорываются наружу — но в форме идеологически неоформленного и неструктурированного бунта, разрушительная сила которого растет пропорционально отсутствию или слабости позитивных альтернатив. В свою очередь, такая отчужденная форма протеста практически блокирует какие-либо долгосрочные варианты реформистского компромисса, поскольку правящий класс, столкнувшись с внезапной угрозой, обнаруживает, что договариваться оказывается не только не с кем, но и не о чем.

В низах общества складывается совершенно обоснованное и ежедневно подтверждаемое ощущение, что элиты, правящие круги, политическое начальство оторвались от народа и не просто безразличны к нему, но уже и враждебны ему. В большинстве случаев интеллектуалы и оппозиционные политики уже не воспринимаются как нечто противостоящее этому порядку.

В России воплощением отчужденности элит от общества стал образ президента Путина, прикрывающегося снайперами на крышах и прячущегося за забором от собственных граждан на Пискаревском мемориальном кладбище в годовщину снятия блокады с Ленинграда. Но и на Западе, несмотря на соблюдение демократических формальностей, разрыв, пусть и не выраженный столь гротескно, ощущался не менее остро. В обществе сложилось твердое и обоснованное представление, что вся политическая элита, независимо от идеологических оттенков (интересных по большей части лишь профессионалам), представляет собой единый закрытый клуб, куда нет доступа посторонним.

К концу 2010-х годов разрыв уже не просто становился очевидным, но и проявлял себя в массовых бунтах и восстаниях, потрясавших самые разные страны. Внезапное голосование британских низов за выход страны из Европейского Союза, протест «желтых жилетов» во Франции, погромы и уличные столкновения в американских городах — все это были признаки надвигающейся беды. Ситуация усугубилась пандемией ковида, необратимо подорвавшей привычный образ жизни. Массовые и по сути революционные восстания, охватившие в январе 2022 года столь разные страны, как Казахстан, Канада и Иран, оказались выразительными симптомами системного кризиса и одновременно — наглядным проявлением катастрофической идейной слабости не только левых, но и общества в целом.

ВОССТАНИЕ ЗАБЫТЫХ НИЗОВ

В конце января 2022 года жители Канады могли в самых разных частях страны видеть одно и то же захватывающее зрелище. Тысячи грузовиков, украшенных национальными флагами, лозунгами, а иногда и флагами отдельных штатов, двигались по дорогам в сторону столицы — Оттавы. Это был протест против принудительной вакцинации, получивший название Freedom Convoy 2022 (Конвой свободы).

Поводом для выступления послужили новые обязательные нормы, принятые властями Канады и США в начале года. Дело в том, что опасаясь новой волны коронавирусной эпидемии, правительства Канады и США приняли комплекс мер, которые должны были, по замыслу чиновников, предотвратить рост числа заболевших. Эти меры включали в себя принудительную вакцинацию, предъявление тестов и карантин. В Канаде новые правила вступили в силу с 15 января, а в США 22 января.

Водители грузовиков, которые обычно ездят в кабине одни, были изумлены и возмущены требованием обязательной вакцинации. Хотя, конечно, они перемещаются между штатами, считать их активными разносчиками болезни нет никакой возможности. Вирус гораздо легче подцепить в общественном транспорте, чем на пустой дороге. Принудительную вакцинацию дальнобойщики восприняли как нарушение своих прав. Лозунгом протеста стало изречение: «Мои права не заканчиваются там, где начинается ваш страх» (My rights don't end where your fear begins).

Несложно догадаться, что вся эта история явилась не более чем поводом для протеста, который зрел давно. И в самом деле, масштабы движения, массовая поддержка, которую оно получило за считанные дни, и огромный вызванный им по всему миру резонанс показывают, что речь шла о чем-то большем, чем о специфическом профессиональном конфликте. Да и сами протестующие не скрывали, что их выступление имеет куда более серьезные задачи, чем просто добиться отмены решения, принятого федеральной властью. Водители грузовиков говорили, что восстали, чтобы вернуть людям украденную у них свободу. Но о какой свободе идет речь?

Массовые выступления 2010-2020-х годов, начавшиеся еще до пандемии коронавируса, имеют под собой два неизменных и общих основания. С одной стороны, затяжной экономический кризис, стагнация, утрата социальных прав и блокированная вертикальная мобильность, когда люди, оказавшиеся в нижней части общественной пирамиды, не имеют особых шансов подняться выше, спровоцировали общее недовольство существующей системой. С другой стороны, этот протест получался каждый раз невнятным и безадресным, когда за непосредственными и очень скромными требованиями скрывалось очень глубокое возмущение. Именно поэтому, кстати, несмотря на исключительно умеренные требования протестующих (отмена повышения цен на топливо в Казахстане, отмена принудительной вакцинации в Канаде) власти не шли не только на уступки, но и на диалог, применяя жесткие репрессивные меры. В обоих случаях власть понимала суть и причины протеста лучше, чем сами протестующие. Большинство из них слишком были плохо образованы и слишком заморочены пропагандой, чтобы четко сформулировать причины беды. Но они ясно чувствовали, что с системой что-то не так.

И в Казахстане, и в Канаде восстали низы, трудяги, те, кто много лет тащил на себе бремя разваливающейся экономики и для кого рассказы об успехах «гениальных предпринимателей» выглядели просто как очередное признание в коррупции. Если посмотреть на состав участников Freedom Convoy, послушать песни, которые они пели, вникнуть в их жалобы и оценить их претензии к власти, то невольно вспоминаются такие же точно походы в разгар Великой Депрессии 1930-х годов. Разница, пожалуй, лишь в мощности грузовиков — за 90 лет техника не стояла на месте. Это были такие же трудяги «реднеки» (фермеры, шоферы, рабочие с загорелой «красной» шеей), о которых писал Стейнбек в своем знаменитом романе «Гроздья гнева». Подобное движение в середине XX века воспринималось бы (и воспринимало бы себя) как безусловно левое. Но на сей раз в рядах протестующих тон задавали правые популисты, которых либеральные столичные интеллектуалы тут же окрестили экстремистами, расистами и даже фашистами. Обвиняли их и в «западноканадском сепаратизме», хотя сами дальнобойщики с гордостью размахивали канадскими флагами и подчеркивали, что движение объединило людей со всех концов страны. К несчастью, большая часть левой интеллектуальной и политической элиты тоже отмалчивалась или некритически повторяла тезисы, которые формулировала государственная пропаганда. Поразительно, что на левом фланге не было предпринято даже попытки самостоятельного анализа сложившейся ситуации, исследования ее социальной и экономической природы.

Причину такого положения дел надо искать не в глупости, темноте и бескультурье реднеков (хотя диковатых и малообразованных людей среди них оказывалось более чем достаточно), а в снобизме и оппортунизме самих левых, которые предпочитали общение с рафинированными представителями буржуазного столичного истеблишмента работе с суровыми и скучными шоферами, лесорубами, металлургами или фермерами.

Пока рабочие бастовали, устраивали демонстрации и блокады, депутаты от левоцентристской Новой демократической партии в канадском парламенте тихо сидели на своих местах, стараясь не напоминать никому о своем существовании, а иногда даже призывали ужесточить полицейские репрессии. Также и многочисленные левые интеллектуалы с университетских кафедр предпочитали обсуждать что угодно, только не события, происходящие за окном. Напротив, консервативные депутаты, ранее не замеченные в симпатиях к рабочим, выставляли себя защитниками простого народа, набирая политические очки. Они, по крайней мере, понимали масштаб и значение происходящего.

Конечно, если бы движение вдохновлялось призывами бороться против угнетения меньшинств — расовых, религиозных, сексуальных или даже гастрономических, отношение к нему было бы другим. Но и в таком случае экономические интересы людей, составляющих данные меньшинства, никакого интереса у интеллектуалов бы не вызвали. Появление на митингах дальнобойщиков индейцев и даже афроамериканцев ничего не меняло в этой ситуации. Ведь всякая попытка апеллировать к классовой солидарности для решения общих социальных проблем воспринимается как нечто старомодное и подлежащее моральному подавлению.

КУЛЬТУРНЫЕ ВОЙНЫ

Интеллигенция была вовлечена в бесконечные «культурные войны», начавшиеся в США, но постепенно распространившиеся по всему миру. Противостояние «традиционных» и «современных» ценностей, вопросы идентичности, обсуждение расы и гендера как основных факторов, разделяющих людей, явно заместили прежние темы — безработицу, социальное неравенство, противоречия между трудом и капиталом.

В свое время, анализируя в своих «Тюремных тетрадях» тоталитарные политические системы, Грамши отмечал, что они порождают ситуацию, когда «политические вопросы облекаются в культурные формы и как таковые становятся неразрешимыми»[298]. Однако, как показал опыт XXI века, те же тенденции можно наблюдать и в формально демократических обществах, живущих по правилам неолиберализма. Сталкиваясь с нарастающим кризисом, правящие классы заинтересованы переключить протестную энергию народа в сферу «культурных войн», не затрагивающих экономические основания общества и провоцирующие различные группы трудящихся на борьбу друг с другом[299].

Характерно, что в ходе культурных войн проблемы не анализируются, и тем более не решаются (они в принципе не могут и не должны быть решены на данном уровне), а называются или в лучшем случае описываются. В противном случае пришлось бы признать, что большая часть проблем, о которых идет речь, порождены совершенно иными факторами, лежащими за пределами собственно культуры или индивидуального поведения, в сфере экономических и социальных отношений, а, в свою очередь, изменение общественных отношений как минимум заставит эти темы переформулировать или сделает неактуальными.

Это, конечно, не значит, будто культурных различий и противоречий не существует. Напротив, они существуют и будут существовать. Более того, они принципиально неустранимы, хотя с течением истории неоднократно меняли и будут менять свою форму. Однако очень существенно то, что логика культурных войн направлена на превращение второстепенных личных разногласий в главные политические вопросы. Начиная с конца 1960-х годов идеология различных леворадикальных течений была направлена на максимальное расширение сферы политического, в том числе на превращение личного в политическое. Тотальному господству буржуазной нормативной культуры противопоставлялся мультикультурализм, представавший, однако, не как альтернатива пролетарской и буржуазной культур (как это было в работах Ленина и более радикальных русских авангардистов), а как сумма культурных практик, характерных для угнетенных меньшинств, по большей части этнических. Задача состояла в том, чтобы, не вступая в большую борьбу по большим вопросам, решить которые было невозможно в силу собственной слабости, дать возможность радикалам проникнуть в политику, так сказать, с заднего крыльца, вынудив основные общественные силы реагировать на дискуссии, по которым у них часто просто не было сформулированных позиций либо эти позиции, сложившиеся в рамках традиционных ценностей и обычаев, демонстрировали свою слабость в условиях современной публичной дискуссии.

Такая тактика (отчасти сознательная, отчасти стихийно сформировавшаяся из-за неудачи борьбы по другим направлениям) дала сногсшибательный успех. Но главной причиной этого успеха стало благорасположение самого правящего класса и крупных медиа, которые видели в подобном диалоге способ безопасной интеграции бывших радикалов в истеблишмент и оживления публичной сферы после потрясений 1960-х годов. Неолиберализм радостно подхватил идею расширения сферы политического, продвигавшуюся частью левых, поскольку чем более эта сфера расширялась, тем более политика размывалась и теряла свое единственное реальное содержание как борьба различных классов за власть или влияние на нее. Измельчение и дробление групп интересов, формирование их по случайному признаку, институциональное закрепление этих случайных объединений через систему хорошо организованных и стабильно финансируемых неправительственных организаций вели к соответствующему дроблению общественной дискуссии и к исчезновению (в массовом сознании) «больших нарративов» — обсуждения стратегии развития общества и разговора о фундаментальных общих ценностях, на которых эта стратегия может строиться.

Разумеется, конец «больших нарративов» вовсе не предполагал исчезновения больших общественных проблем. Но теперь они не осмысливались как таковые, а оценивались как масса частных случаев, причем сами эти частные случаи могли приобретать совершенно глобальные масштабы (как, например, совершенно реальная, но далеко не единственная даже в экологическом плане проблема выброса парниковых газов). В то же время один «большой нарратив» оставался совершенно нетронутым и становился при отсутствии любых альтернатив тотально господствующим: это была повесть о безграничных и универсальных возможностях частнособственнического рынка.

Разумеется, разнообразие, утверждаемое логикой мультикультурализма, выглядит как развитие и утверждение принципов демократии. Но одновременно оно выявляет и ее противоречия, особенно важные именно в контексте буржуазного общества. Еще в 1920-е годы консервативный теоретик Карл Шмитт, анализируя конституцию Веймарской Германии, замечал, что «из действия демократии исключаются определенные охраняемые объекты, лица или группы лиц, которые освобождаются от обязанностей и тем самым становятся в привилегированное относительно большинства положение, — в качестве более или менее исключительных особых сообществ»[300]. Это отнюдь не означает, по мнению Шмитта, будто подобные меньшинства не нуждались в определенных гарантиях: «В действительности эта потребность в защите может быть очень значительной»[301]. Но проблема в том, что, с одной стороны, объект защиты приобретает своеобразный исключительный статус, когда его «охраняют от большинства из-за его особой внутренней ценности и, вероятно, даже из-за его святости», а с другой стороны, большинству «высказывается недемократическое, даже антидемократическое недоверие»[302].

Здесь Шмитт, сам всегда с недоверием относившийся к демократии, обнаруживает ее очевидное противоречие, достигшее апогея уже в начале XXI века. Разумеется, защита прав меньшинств является неотъемлемой частью современного демократического порядка, но речь идет именно об их праве оставаться наряду с большинством самими собой, не подвергаясь преследованиям и дискриминации, а вовсе не о неких особых правах и привилегиях, дающих им специальные преимущества. В этом смысле позитивная дискриминация, на которой настаивает часть левых, не просто противоречит демократии, но и является наряду с другими неолиберальными реформами одним из инструментов ее разрушения (не говоря уже о том, что такая политика сознательно и последовательно толкает социально и культурно угнетаемое большинство в лагерь реакции, создавая в лучшем случае ложные альтернативы в духе культурных войн, которые должны заместить обсуждение объективно значимых вопросов стратегии общественного развития). Таким образом, в начале XXI века приходится защищать не только меньшинства от демократии, но и демократию от диктатуры меньшинств, вернее, от диктатуры неолиберальной элиты, которая прячется за идеологией защиты меньшинств и призывает левых себе в союзники.

Принципиальной проблемой в данном случае являются не сами меньшинства (внутри которых, как правило, имеется как собственная, включенная в систему элита, так и собственное большинство, ничего или почти ничего от этой «защиты» не получающее), но неолиберальная политика, осуществляющая последовательную фрагментацию общества, превращающая массу граждан в бесконечно растущую совокупность меньшинств, конкурирующих друг с другом за внимание и привилегии так же, как покупатели и продавцы конкурируют между собой на рынке. Все включенные в этот процесс группы обособляются друг от друга (в лучшем случае им предоставляется возможность заключать между собой коалиции), а их число увеличивается за счет совершенно сознательного конструирования идентичностей, чем занимается растущая армия интеллектуалов и профессиональных медиатехнологов. В итоге большинство исчезает, заменяемое массой меньшинств, которые надо защищать уже не от большинства, а друг от друга (феминисток от консервативных женщин, геев от мусульман, мусульман от евреев, евреев от антисемитов и т. д.).

Настойчивое публичное утверждение групповых идентичностей способствует не только разделению людей и бесконечно нарастающей фрагментации гражданского общества, но и разрушению гражданской личности как таковой. Как справедливо отмечал еще в 1990-е годы Эрик Хобсбаум: «Люди не могут быть описаны, даже ради бюрократических целей, иначе, чем через комбинацию многих характеристик одновременно. Но политика идентичности предполагает, что только одна из множества идентичностей является определяющей и доминирующей, по крайней мере в политическом отношении: вы только женщина, если вы феминистка, вы только протестант, если вы североирландский юнионист, вы только каталонец, если вы каталонский националист, вы только гомосексуалист, если вы член гей-движения. И естественно, вы должны отбросить другие свои характеристики, поскольку они противоречат вашей „подлинной“ сущности»[303].

Именно наличие и сочетание множества идентичностей является, по Хобсбауму, основанием для обобщенной политики (general politics) в противовес политике идентичности. Разумеется, леволиберальные идеологи прекрасно отдавали себе отчет в этой проблеме, пытаясь разрешить ее, как всегда механически и на вербальном уровне, провозгласив принцип интерсекционизма — иными словами, сочетания сразу нескольких повесток, продиктованных различными идентичностями. Беда в том, что не только сумма подобных разномастных частей не создает органического целого, но и в том, что реальное объединение достигается в политике, как и вообще в жизни, за счет концентрации внимания именно на том общем, что позволяет преодолеть различия. На основе сочетания специфических повесток, построенных на политике идентичности, можно построить коалиции, но не движение с долгосрочной программой комплексного преобразования общества. Впрочем, это и не является задачей интерсекционизма, который предполагает не изменение общественных отношений, а обеспечение более комфортабельного существования ряда специфических групп (точнее — их элит) в рамках уже существующей системы.

Результатом данного процесса, в развитии которого немалую роль сыграли и левые, становится уже даже не подрыв классовой солидарности между трудящимися, а тотальное разрушение любых общественных связей, кроме тех, которые неизбежно воспроизводятся капиталистической рыночной экономикой — между работником и работодателем, между начальником и подчиненным, между поставщиком и клиентом, между покупателем и продавцом. Как отмечал французский социолог Кристиан Лаваль (Christian Laval), происходит «растворение социальных связей»[304].

Окончательным политическим итогом распространения идеологии мультикультурализма среди западных левых явился решительный разрыв между интеллектуальными представителями так называемого культурного марксизма[305] и традиционной рабочей массой. Стигматизация «белого мужчины», ставшая важнейшим элементом культурных войн, не просто разделивших Америку, но и подорвавших базовые культурные основания классовой солидарности, представляла собой вполне логичное порождение буржуазной гегемонии, породившей в постмодернистскую эпоху своего рода обратный расизм, не имеющий ничего общего с реальными интересами этнических меньшинств. Эта идеология, показавшаяся консервативным публицистам проявлением «черного расизма», который они связывали с появлением движения Black Lives Matter (BLM), на самом деле имела совершенно иные корни. Показательна в этом смысле эволюция самого движения BLM, возникшего как попытка решить совершенно конкретную проблему полицейского насилия по отношению к чернокожим американцам. Немаловажным обстоятельством было и то, что движение это возникло после восьми лет пребывания Барака Обамы в Белом Доме. Обещания прогрессистской интеллигенции, убеждавшей себя и общество, будто цвет кожи президента имеет решающее значение для общественной жизни и поможет радикально улучшить положение социальных низов, оказались несостоятельными. Как заметил политолог и левый активист Крис Катрон, BLM возникло «из разочарования в первом черном президенте»[306]. Однако в контексте американской леволиберальной политики этот протест очень быстро изменил свой вектор и превратился в медийный символ борьбы против «засилья белых мужчин», которую вели отнюдь не афроамериканцы[307]. В действительности речь идет именно о новой версии все того же белого расизма, только теперь обращенного вовнутрь, воспроизводящего в негативном ключе все ту же идею белой исключительности, но замещающую (вполне в духе Фрейда) гордость стыдом и требованием коллективной ответственности рядовых рабочих за действия, которые совершались не просто другими людьми в другую эпоху, но, что особенно важно, представителями совершенно иного, враждебного им класса.

Еще в конце 1990-х годов, когда мультикультурализм и политика идентичности только входили в моду, Славой Жижек предупреждал, что за прогрессивным фасадом этих идей скрывается новый расизм, представляющий «идеальную форму идеологии» (ideal form of ideology) для нового глобального капитализма, культурный проект своеобразного нового колониализма, обращенного не только вовне, но и внутрь самого Запада, когда колонизаторы уже не нуждаются в «национальном государстве — метрополии» (Nation-State metropole)[308]. Более того, народы бывших метрополий сами превращаются в объект колонизации, не переставая оставаться частью капиталистического ядра. Ибо если классический империализм использовал эксплуатацию колониальных и полуколониальных стран периферии для того, чтобы смягчить остроту социальных противоречий в государствах центра, то неолиберализм, напротив, использует тот же метод глобальной экспансии для того, чтобы за счет ужесточения конкуренции отменить многие уступки, сделанные трудящимся в богатых странах, одновременно культивируя среди их населения чувство вины, подрывая их самоуважение и внушая обществу своего рода культ жертвы. Декларировать себя в качестве жертвы, нуждающейся в защите, становится выгоднее, чем солидарно бороться, преодолевая различия, за общие права. Разумеется, это все та же старая максима «разделяй и властвуй», но в куда более циничной и лицемерной форме, чем во времена прежних империй.

Показательно, что стихийные низовые протесты 2021–2022 годов в Канаде неожиданным образом деконструировали систему лозунгов и дискурсивных аргументов, на которых держалась логика политкорректности. Так, например, лозунг «Мое тело — мое дело» (My body — my choice), ранее использовавшийся феминистками, выступавшими в защиту абортов, теперь провозглашался противниками вакцинации, и наоборот, либеральный премьер-министр Канады Джастин Трюдо заявлял недовольным, что не будет считаться с их правами, поскольку они являются меньшинством, хотя перед этим сам же подчеркивал, что приоритетом его политики должна быть именно защита меньшинств.

К счастью, разрыв между левыми и трудящимися низами далеко не всюду был окончательным и необратимым. Например, во Франции выступления «желтых жилетов» и «Конвой свободы» были решительно поддержаны движением Жана-Люка Меланшона «Непокоренная Франция», ставшим крупнейшей силой на левом фланге, тогда как старые левые организации — социалистическая и коммунистическая партии, старательно воспроизводившие новомодные идеи в духе политики идентичности и активно участвовавшие в культурных войнах, стремительно шли к упадку. Однако уникальность успеха Меланшона на фоне последовательной череды провалов других движений, организаций и проектов, сама по себе говорит об остроте проблемы и о необходимости ее осмысления.

ЛЕВЫЕ ПРОТИВ РАБОЧИХ

В начале 2000-х годов американский социолог Томас Франк опубликовал книгу «Что случилось с Канзасом», где было показано, как этот штат, считавшийся оплотом прогрессивного движения, стал консервативным. К ужасу либеральных левых, рабочие в США с начала 2000-х годов предпочитали голосовать за консервативных республиканцев, «обвал, казавшийся столь невероятным и столь необъяснимым, что либеральные комментаторы часто не могли поверить, что это действительно происходит»[309]. Эта тенденция понемногу начала распространяться и на Европу, где, несмотря на привычную связь между рабочими массами и левыми партиями, происходил аналогичный разворот в сторону правого популизма. А левые либералы, бросившие трудящихся на произвол судьбы, не только категорически не желали признаваться в том, что несут ответственность за происходящее, но и категорически не желали сделать хоть что-то, дабы исправить положение. Постепенно в их среде формировалось убеждение, что задача политики состоит в том, чтобы защищать просвещенных и прогрессивных людей, принадлежащих, естественно, к верхушке среднего класса и буржуазии, против дикой массы непросвещенных людей, составляющих низы общества. Курс Демократической партии США на отказ от попыток сохранить голоса рабочих, Том Франк характеризовал как «преступно глупую стратегию» (criminally stupid strategy)[310]. Однако еще более преступной и безответственной была позиция тех левых, что не нашли ничего лучшего, кроме как пристроиться в хвост этому курсу, пытаясь придать более радикальный смысл все той же политике.

В начале XX века Вернер Зомбарт писал: «Соединенные Штаты Америки являются обетованной землей, Ханааном для капитализма. Ведь здесь впервые осуществились все условия, необходимые для полного и ясного развития его сущности. Страна и люди, как нигде более подходящие для развития высших форм капитализма»[311]. Тут нет институтов, оставшихся в наследство от феодализма, ресурсы имеются в избытке, а в хозяйственной жизни здесь господствует «экономический рационализм такой чистоты, какого не знает ни одно европейское общество»[312]. Американские рабочие связывают свои перспективы с двумя официальными партиями, которые, будучи, конечно, выразителями интересов правящего класса, одновременно создают немалые карьерные возможности и для выходцев из низов общества, а заработная плата трудящихся растет гораздо быстрее, чем в других странах. Тем не менее в конце своего исследования об Америке немецкий социолог сделал вывод: «все факторы, задерживающие до сих пор развитие социализма в Соединенных Штатах, в скором времени должны исчезнуть или превратиться в свою противоположность, так что вследствие этого социализм в Америке в ближайшее людское поколение разовьется, по всей видимости, с необычайной силой»[313].

Текст Зомбарта был написан в самом начале XX века, и как мы знаем из истории, в течение последующих ста с лишним лет его прогноз не подтвердился, несмотря на потрясения Великой депрессии, выступления «новых левых» в 1960-1970-х годах и бурное развитие академического марксизма в американских университетах. Причину такого положения дел следует искать прежде всего в том месте, которое Соединенные Штаты заняли в капиталистической мир-системе, став к началу XX века лидирующей экономикой планеты, а затем и глобальным гегемоном. Однако более века спустя после того, как Зомбарт сделал свой прогноз, есть все основания снова вспомнить его пророчество. По мере того как слабеет американская глобальная гегемония, обостряются все внутренние противоречия, долгое время подспудно подтачивавшие социальный порядок в ведущей державе мира. А вместе с этим уходит в прошлое идеологическая гегемония правящих классов, позволявшая им подчинять своей повестке трудящиеся классы Америки. Точно так же и в истории Британии постепенный, но неуклонно нараставший упадок империи сопровождался параллельным ростом социалистических настроений и выходом рабочего движения из-под опеки прогрессивных либералов. Идеи социализма стали стремительно завоевывать популярность в США, и успех президентской кампании сенатора Берни Сандерса, выступавшего с откровенно левыми лозунгами, был лишь симптомом куда более глубоких перемен. Однако в отличие от Британии начала XX века идеологический кризис старого порядка не совмещается с появлением четкой идейной и моральной альтернативы, поскольку сознание самих левых замусорено идеями радикального либерализма и «культурного марксизма», которые долгое время были своего рода пропуском-паролем для участия интеллектуалов в политике и аппаратных интригах Демократической партии США.

Еще в 1977 году испанский профессор-марксист Хосе Бермудо отмечал, что для западных левых характерно «определенное ощущение беспомощности, неверия в революционный характер трудящихся классов»[314]. Причем именно эти представления становились основанием для стратегических решений. На протяжении длительного исторического периода социалистическое движение деградировало, превращаясь из классового в идеологическое, а из идеологического в культурное, а затем — в неоднородную совокупность субкультурных групп. В итоге между трудящимися низами и левыми интеллектуалами возник критический разрыв, усугубляемый агрессивно-догматической культурой и скандальным высокомерием левой элиты.

Разумеется, никто из левых не пытался винить в происходящем себя. Но что еще хуже, не было даже малейшей потребности разобраться в причинах сложившегося положения. На первый взгляд, вопрос был очевиден: если нам не нравятся взгляды рабочих, то мы должны постараться их взгляды изменить. Но любая попытка всерьез взяться за подобное дело требовала радикальной самокритики левого движения.

Для того чтобы изменить настроения масс, надо ориентироваться не на их взгляды, а на их интересы. Трагедия не в том, что рабочие в США голосовали в 2016-м и тем более в 2020 годах за Дональда Трампа, а в том, что, поступая подобным образом, они были по-своему правы, ибо демократы никоим образом не доказали им обратного. Если бы администрации Демократической партии были для трудящихся низов явно и ощутимо лучше, чем правление Трампа, люди обнаружили бы свою ошибку и переориентировались на ту политическую силу, которая в большей степени соответствует их интересам. Этого не происходит в том числе и потому, что левое крыло демократов раз за разом капитулирует перед правыми. Данный факт ни для кого не является секретом, но необходимо задаться вопросом о том, почему такое происходит. И ответ надо искать не в слабости лидеров и представителей левых, а в самой природе их политики, ориентированной исключительно на текущие ценности. А эти ценности сближают их именно с буржуазными либералами, с которыми легче найти общий язык на уровне дискурса.

Анализируя сложившуюся ситуацию, Андреас Реквиц отмечает, что по мере того, как в обществе торжествуют ценности креативного среднего класса, социальные низы становятся объектом «негативной культурализации, обесценивания»[315]. Их проблемы воспринимаются не столько как следствие экономических и классовых отношений, сколько как результат их собственной культурной отсталости, неспособности принять и усвоить новые ценности, изменить свой образ жизни. В свою очередь, представители низших классов, отторгаемые прогрессивным либеральным истеблишментом, ищут поддержки у правых популистов. И находят ее.

В результате большинство рабочих в США — и не только — видит в левых кучку развращенных элитных интеллектуалов, не просто чуждых заботам и проблемам масс, но и глубоко им враждебных. И самое печальное в том, что по большей части такое представление о левых полностью соответствует действительности.

Необходимо осознать факт, который был самоочевиден для социалистов в течение XIX и большой части XX века, но с которым категорически не желают считаться политкорректные левые в начале XXI столетия: у рабочих есть свои интересы, эти интересы совершенно объективны, а левые обязаны их выражать и защищать. Если же левые не хотят этого делать, рабочие все равно будут защищать свои интересы (по крайней мере — экономические) и будут это делать без левых, а если надо — и против них.

Не декларируемая, но почти инстинктивная и устойчивая ненависть к рабочему классу превратилась в фундаментальную часть новой «левой» культуры, которая из Соединенных Штатов проникла в Западную Европу, а к началу 2010-х годов и в Россию. Неграмотные труженики воспринимались как угрожающая и зловещая масса, принадлежащая уже фактически к другому биологическому виду, у которого, естественно, не может быть ни суверенных прав, ни легитимных интересов, ни мыслей и тем более — ценностей, с которыми стоило бы считаться. Это логично привело интеллектуалов к одобрению практически любых мер, ограничивающих гражданские права тех, кто не вписывается в повестку либерального истеблишмента, не говоря уже о том, что любая пропагандистская ложь, распространяемая либеральными массмедиа, не просто принималась за правду, но и заведомо не подвергалась критическому осмыслению. Все это стало поразительно напоминать картину будущего, описанного у Герберта Уэллса в «Машине времени», где общество оказалось разделено на два несовместимых вида — утонченных элоев и работающих на них страшных морлоков.

Между тем грузовики, идущие к Оттаве, подавали мощный сигнал — не только истеблишменту, политикам и финансовым магнатам, но и множеству интеллектуалов, считающих себя критиками системы: гроздья гнева в самом деле зреют. И независимо от того, нравится ли нам облик, который принимает протест, он становится закономерным продуктом кризиса.

Описывая протестные настроения прекариата, Гай Стэндинг отмечает, что недовольные массы не имеют четкой идеологии и программы, более того, они очень смутно представляют себе собственные интересы. «Они охотно прислушиваются к самым вздорным призывам и готовы отдать свои избирательные голоса и денежки на создание и укрепление политической платформы для этих смутьянов. Сам успех неолиберальной программы, в той или иной степени проводившейся правительствами разных стран, породил — пока еще в зачаточном виде — политическое чудовище»[316]. Как отмечает Стэндинг, традиционные левые Британии оказались не готовы к этому явлению. «Стареющим профсоюзным деятелям, которые обычно „дирижировали“ первомайскими мероприятиями, оставалось лишь удивляться, глядя на скопище новых демонстрантов, чьи требования свободы миграции и универсального базового дохода имели мало общего с традиционным тред-юнионизмом. Профсоюзы видели разрешение проблемы „незащищенного труда“ в возвращении к лейбористской модели, отлично служившей им для консолидации в середине двадцатого столетия: это более стабильные рабочие места с долгосрочными гарантиями занятости и соответствующими заманчивыми привилегиями. Но многие юные демонстранты на примере своих родителей видели, что значит жить по фордистскому образцу: тянуть лямку от зари до зари и целиком зависеть от промышленного менеджмента и диктата капитала. И, даже не имея связной альтернативной программы, они не выказывают ни малейшего желания возрождать лейборизм»[317].

На самом деле прекариат, описанный Стэндингом, отнюдь не является классом. И неспособность этой массы сформулировать собственную программу и сформировать организации, хоть как-то говорящие от ее имени и защищающие ее интересы, более чем показательна. В тех немногих случаях, когда экономические задачи прекариата хоть как-то решались, делалось это как раз традиционными левыми, занимавшимися организацией этих работников как бы извне, опираясь на традиционные формы и традиционные ресурсы профсоюзного движения (например, в случае успешных забастовок работников доставки, проведенных в 2020–2021 годах в России профсоюзом «Курьер»). Но констатация социальной слабости и противоречий сознания этой угнетенной и неполноправной массы отнюдь не означает отсутствия у нее собственных интересов. Проблема лишь в том, что, во-первых, эти интересы, даже чисто экономические и текущие, не могут быть реализованы и защищены, иначе как в рамках более комплексных социальных реформ, проводимых на основе социалистической программы, а во-вторых, не работает характерная для старого рабочего движения схема, когда профсоюзная мобилизация и защита экономических прав предшествует политической борьбе. В данном случае все происходит противоположным образом. Политическая мобилизация становится важнейшим условием для социальной консолидации.

Разумеется, если взглянуть на историю рабочего движения в классический индустриальный период, оно тоже развивалось далеко не линейно. Деятельность тысяч профсоюзных активистов и социалистических агитаторов имела прямое отношение не только к формированию организационных структур и идеологии рабочего движения, но и к становлению самого класса (по крайней мере, как «класса для себя», способного осознавать свои интересы и защищать их). Однако в условиях кризиса неолиберального капитализма эта работа не только должна быть во многих случаях проделана заново, но и неминуемо должна быть проделана в более радикальной форме, поскольку, как мы уже видели, чисто экономическая борьба становится уже недостаточной, да порой и невозможной. Точно так же невозможно и пытаться вернуть разрушенные капиталом прежние структуры социального государства. Для того чтобы восстановить социальную связанность общества в новых условиях, необходимо куда более решительное наступление на капитал.

КЛАССЫ И ИНТЕРЕСЫ

В исторической перспективе классовый интерес, писал Дьердь Лукач, «не совпадает ни с совокупностью принадлежащих к классу индивидов, ни с актуальными, сиюминутными интересами класса как коллективного единства»[318]. Но кто в таком случае формулирует и выражает именно этот наиболее общий интерес, кто заботится о том, чтобы именно он был осуществлен через фундаментальные общественные преобразования, часто — за счет тех самых сиюминутных интересов класса, и тем более — отдельных его представителей? С точки зрения классической идеологии большевизма 1920-х годов, к которому примыкал и сам Лукач, носителем такого сознания становится пролетарская партия, вооруженная марксистской теорией. Отсюда, кстати, и вера многих старых большевиков, повторявших даже в разгар сталинских репрессий, жертвами которых они сами становились, что партия не может ошибаться. К несчастью, в XXI веке мы уже не можем признавать верными подобные формулировки, не только из-за того, что случилось с Советским Союзом (и не только в 1930-е годы), но и потому, что современная политика и общество просто не позволяют сконструировать единую идейно мотивированную авангардную партию, которая была бы способна сформулировать и реализовать коллективную волю всего движения. Плюрализм левых сил, отражающий в том числе и неоднородность самих классовых интересов трудящихся, является уже даже не политическим, а социологическим фактом. Но это отнюдь не отменяет проблемы, поставленной Лукачем.

По всей видимости, объективный классовый интерес формулируется и осуществляется лишь в процессе истории, когда неполнота и даже неудача каждой из революционных попыток лишь приближают нас к пониманию объективных задач и возможностей движения. Задача и теоретика, и политика, однако, состоит в том, чтобы этот интерес (не только классовый, но и общественный) все равно максимально осознать, сформулировать и действовать на его основе, не имея возможности навязать другим свое понимании истины, но опираясь на твердую и обоснованную уверенность в том, что именно знание истины дает нам шанс на исторический успех. И здесь мы снова сталкиваемся с принципиальной проблемой общественной мысли: теория не может оставаться абстрактной, она вообще не может иметь перспективы развития вне практики. А потому социалистический теоретик, не желающий и не готовый быть одновременно политиком, — плохой теоретик.

Логика неолиберализма усугубляет фрагментацию и разобщенность общества — на социальном, культурном и даже технологическом уровне. Но сама по себе данная проблема далеко не нова для капитализма. Новы лишь ее беспрецедентные масштабы. «Само понятие буржуазного общества, — писал Роджер Саймон, — уже содержит в себе противоречие, поскольку классовая власть буржуазии основывается на антисоциальной логике рынка. Либерализм, классическая идеология, утверждающая буржуазный порядок, вырастает из описания взаимоотношений разобщенных между собой продавцов и покупателей на рынке»[319]. К тем же мыслям приходит и социолог Чарльз Торп, анализируя, как неолиберализм формирует систему правил и ценностей постнормального общества 2020-х годов: «Противоречивая антисоциальная конкурентная социальность рынка одновременно и сводит людей вместе и разделяет их, что, в свою очередь, отражается в противоречиях либерализма и либеральной социологии»[320].

Таким образом, мозаичность общественных структур позднего капитализма не только не отменяет вполне традиционных задач борьбы за консолидацию и отстаивание общественных интересов, но, наоборот, требует от левых последовательной верности своей фундаментальной миссии, определяющей их роль не только как силы, выступающей за преодоление капитализма, но и как фактора, стабилизирующего и укрепляющего общество в рамках капитализма.

Показательно, однако, что чрезвычайная мозаичность социальной ткани позднего капиталистического общества во многом повторяет такую же неоднородность и нелогичность социальных отношений позднего феодализма, когда многочисленные статусы и сословные правила, унаследованные от Средневековья, накладывались на новые социальные отношения, порождаемые уже рыночными силами и динамикой Нового времени. Такое совпадение не только свидетельствует о том, что капитализм, как и некогда феодализм, в известном смысле пережил сам себя, но и о наступлении революционной эпохи, требующей от общества радикального упрощения.

К несчастью, кризис и обострение общественных противоречий отнюдь не гарантируют их успешного разрешения. Собирание под общим знаменем различных социальных сил, классов и групп сродни превращению мозаичной россыпи в целостную картину, все равно состоящую из бесчисленного количества самостоятельных фрагментов. И попытки построить всех участников процесса в одну колону, подчинив жесткой дисциплине или централизованному управлению, не дадут ожидаемого результата. Все это очень плохо работало уже в XX веке и уж точно не будет работать в новом столетии.

Тем не менее бесконечные конфликты и соперничество левых между собой не только не укрепляют движение, но и деморализуют общество. Описывая кризис левых политических структур, Йохен Стайнхильдер, отвечающий за вопросы глобальной политики в немецком социал-демократическом Фонде им. Фридриха Эберта, отметил, что различия между радикальными течениями и группами отражают объективную неоднородность общества и трудящихся классов (что, кстати, уже в 1970-е годы констатировали советские исследователи, изучавшие латиноамериканских левых). Отсюда делается вполне очевидный вывод о необходимости «позитивно работать с подобными различиями». И все же приходится признать, что «это, впрочем, сегодня не так уж легко, ибо есть очень многое, что нас разделяет (и должно быть прояснено)»[321].

Проблема, однако, состоит не только в поиске компромиссов и объединяющих позиций, но и в понимании самими левыми тех конкретных социальных интересов, но основании которых такое объединение в долгосрочной перспективе должно состояться. Иными словами, речь идет о реконструкции трудящегося класса (как «класса для себя») через практическую деятельность и политическую борьбу за свои наиболее общие интересы.

Роджер Саймон, ссылаясь на грамшианскую концепцию гегемонии, замечает, что формирование нового исторического блока, способного взять власть и преобразовать общество, «требует трансформации политического сознания рабочего класса, а также членов других классов и групп, чья поддержка необходима для широкого блока. Идеология цементирует этот блок разнообразных классов и сил. А потому такая идеология не может быть чисто классовой, отражая исключительно интересы буржуазии или рабочего класса»[322].

Роль интеллектуалов и политиков состоит, разумеется, вовсе не в том, чтобы придумывать идеологии или, как стало с некоторых пор модно говорить, смыслы, а в том, чтобы найти исторически значимые точки соприкосновения разных общественных сил, направив их энергию в сторону общего дела. Но для того, чтобы достичь этого, у самих интеллектуалов и политиков должно быть понимание этого дела и его общественной значимости, понимание своей миссии. И тут опять невозможно не вспомнить завет Макса Вебера: если вы хотите чего-то добиться, нужна ориентация на существо дела и ответственность за последствия своих поступков[323].

ПОБЕДЫ, СТАВШИЕ ПОРАЖЕНИЯМИ

Как писал Макс Вебер, «весь исторический опыт подтверждает, что возможного нельзя было бы достичь, если бы в мире снова и снова не тянулись к невозможному»[324]. Тот, кто хочет изменить мир, «должен быть вождем, мало того, он еще должен быть — в самом простом смысле слова — героем. И даже те, кто не суть ни то ни другое, должны вооружиться той твердостью духа, которую не сломит и крушение всех надежд; уже теперь они должны вооружиться ею, ибо иначе они не сумеют осуществить даже то, что возможно ныне»[325].

К сожалению, пережив череду неудач и поражений, левые по всему миру старательно сводили свои предложения к «реалистическому минимуму», отражающему не общие интересы трудящихся, а представления конкретных политиков о границах перемен, приемлемых для правящей элиты, и раз за разом оказывались неспособными обеспечить реализацию даже такой скромной программы из-за непримиримого сопротивления буржуазии. В то же время, старательно демонстрируя свою умеренность в содержательных вопросах, левые политики не скупились на радикальную риторику, катастрофически контрастировавшую с их собственными минимальными требованиями и еще более скромными достижениями. Политическая борьба, сводившаяся к противостоянию риторик, превращалась, однако, в бессодержательное сотрясение воздуха, ибо риторическое подогревание общественных настроений оборачивалось массовой фрустрацией, единственными выгодополучателями которой становились крайне правые.

Опыт 2000-х годов в Латинской Америке показал, что левые могут побеждать и брать власть. Левый популизм оказался в электоральном плане крайне успешным[326]. Но за каждой из этих побед неминуемо следовало поражение. Иногда созданный левыми режим деградировал, превращаясь в коррумпированную бюрократическую диктатуру, которая (в отличие от постреволюционных режимов XX века в СССР или на Кубе) даже не пыталась предпринимать что-либо серьезное для изменения социальной структуры общества, не говоря уже о движении к социализму. Так случилось в Никарагуа, когда после длительного перерыва к власти вернулось движение сандинистов, утративших свой революционный потенциал, и в Венесуэле после смерти Уго Чавеса. В большинстве же случаев левые правительства, проведя ряд успешных, но ограниченных реформ, начинали буксовать, утрачивали перспективу и, проиграв очередные выборы, уступали власть правым. Так было и в Бразилии с Партией трудящихся, так было в Аргентине и Уругвае. Как сказал бы Макс Вебер, «проклятие ничтожества твари тяготеет над самыми, по видимости, мощными политическими успехами»[327].

В самом по себе факте поражения на выборах, впрочем, еще нет ничего страшного. Это нормальное чередование партий у власти в условиях демократии. Беда в том, что данные поражения раз за разом приводили к демонтажу всех прогрессивных преобразований, свершившихся в результате предыдущей победы социалистических партий и коалиций. Если в период после Второй мировой войны реформы, проводимые социал-демократами (нередко при поддержке и участии коммунистов), закреплялись, оставаясь фундаментом дальнейшего развития, то в эпоху неолиберализма ситуация складывалась противоположным образом. После поражения лейбористов в Великобритании в 1951 году консервативный кабинет Уинстона Черчилля не отменил ни одной из реформ, проведенных кабинетом Клемента Эттли. После поражения Партии трудящихся в Бразилии правое правительство Жаира Болсонару начало последовательно отменять социальные программы, включая крайне популярную программу помощи бедным Bolsa familia, которая помогла миллионам людей выбраться из нищеты.

Политические провалы левых правительств на рубеже XX и XXI веков легче всего объяснить обывательскими ссылками на то, что власть всегда и всех развращает, а политика по определению есть грязное дело, из которого ничего хорошего все равно не вырастет. Такая идеология, проникая в массовое сознание, становится важнейшим фактором пассивности граждан и в конечном счете работает на ликвидацию демократии, если не по форме, то по сути. К счастью, политическая история свидетельствует о том, что все обстоит совершенно иначе, а коррумпированность государственных деятелей каждый раз имеет совершенно конкретные причины, которые нужно искать в специфических обстоятельствах их правления и в их способе действия. Как писал выдающийся культуролог Леонид Баткин, анализируя труды Макиавелли, «порядочные люди при любых обстоятельствах останутся и в ходе политической борьбы порядочными людьми. Но, во-первых, им придется принять ответственность перед совестью не только за свои личные действия, но и за действия других людей, совместно с которыми они выступают, не только за непосредственные, но и за косвенные и отдаленные исторические последствия этих действий; не исключено также — общеизвестный пример! — что, столкнувшись, скажем, с необходимостью противостоять беспощадному и лицемерному насилию тоталитарного режима, такие люди будут вынуждены заново решать, что, собственно, значит для них оставаться порядочными. Нравственность рождается в момент выбора — под личную ответственность, а не как результат наложения готовой парадигмы. В политике, в истории самой ответственной нравственной проблемой, в свою очередь, становится определение индивидом границ этой ответственности»[328]. Пользуясь категориями Макиавелли, можно сказать, что причины разложения левых правительств надо искать в том, как их «способ действия» (il modo del procedere), соотносился с существующим «порядком вещей» (l'ordine delle cose)[329]. То, что события раз за разом развивались именно таким образом, не может объясняться только просчетами или продажностью конкретных политиков, речь идет о системной проблеме. Востребованная массами политическая риторика левых партий позволяет побеждать, но лидеры и даже радикальное крыло движения не имели ни стратегии реформ, ни однозначных приоритетов, которые позволили бы им проводить последовательный политический курс. Причем в этом они радикально отличались не только от революционеров, но и от реформистов прошлого, имевших ясное представление о том, куда и какими путями предстоит идти.

В начале XX века, Макс Вебер справедливо указывал на разницу между социальными реформами и призывами к «справедливости», воплотить которую на практике то и дело предлагает очередной «харизматический лидер», претендующий на диктаторские полномочия или пытающийся сохранить ускользающую власть. Такая идеология публичного перераспределения не имеет ничего общего с социализмом, который, как очень точно заметил Макс Вебер, ставит своей задачей не «справедливое» распределение благ, а «рациональную организацию их производства»[330].

Как правило, программы победителей сводились к сумме разнообразных и не особо связанных между собой предложений, позволяющих решить ряд конкретных вопросов, которые остались в наследство от предыдущей власти, либо повысить доходы малоимущих слоев населения. Эта перераспределительная политика на первых порах позволяла не только улучшить положение народных низов, но и обеспечивала поддержку левым на очередных выборах. Но она почти не закреплялась структурными реформами в сфере производства.

Такая политика похожа на поведение человека, регулярно таскающего мясо из миски у тигра и уверенного в том, что хищник отнесется к нему с пониманием, если отнимаемые куски будут не слишком большими. Находясь в постоянном конфликте с олигархией, социалисты не решались предпринять мер, подрывающих экономическую основу ее власти. Надеясь избежать жесткой конфронтации, они все равно не в силах были примирить правящий класс со своей властью.

Противоречие между первоначальной радикальной риторикой и более чем скромными реформами работало на деморализацию масс. И чем дольше находились у власти левые правительства, избравшие такой метод деятельности, тем слабее оказывалась их поддержка со стороны низов общества.

По мере того как проходил срок, отведенный конституцией очередному прогрессивному правительству, разочарование нарастало, а вера масс в собственные силы и возможности таяла. Обещая более серьезные и масштабные перемены когда-нибудь в будущем, политики лишали себя доверия в настоящем. Тут опять придется вспомнить Макса Вебера: «Время совсем не второстепенный фактор, когда речь идет об историческом процессе: смешивать настоящее и будущее в политике гораздо опаснее, чем в грамматике»[331]. Откладывая системные реформы, политики левого центра лишались динамики, необходимой, чтобы закрепить даже немногие уже достигнутые результаты. Их понимание проблем, определяющих развитие текущей ситуации, становилось размытым, а главное (и самое опасное) оказывалось заслонено множеством сиюминутных мелочей, с которыми приходилось иметь дело. Реформирование общества заменялось текущим управлением и администрированием. Но в этом качестве левые как раз уступали консерваторам. Утрачивая первоначальный импульс, не думая о себе в категориях исторической миссии, живя по правилам системы, которую сами же отрицали, эти политики не находили в себе моральной опоры, чтобы сопротивляться многочисленным соблазнам, порождаемым властью. Они коррумпировались порой даже быстрее, чем функционеры традиционных правых партий. И чем менее острой была конфронтация, тем с большей легкостью олигархия в итоге добивалась реванша.

Своеобразным утешением служит то, что и возвращение к власти правых (в отличие от Европы середины XX века) оказывалось нестабильной тенденцией. Оно сопровождалось очередной волной антисоциальных мер, вызывавших к жизни новую волну протестов и открывавших путь к власти новой группе левых политиков (а иногда и дававших второй шанс представителям прежних администраций, как это было в 2021–2022 годах в Аргентине, Боливии, Бразилии).

И хотя чередование партий у власти является безусловным достижением демократии, смысл политической борьбы для левых состоит вовсе не в том, чтобы сформировать очередное правительство, немного менее буржуазное и чуточку более прогрессивное, чем предыдущее. Если не ставится вопрос о собственности на жизненно важные для общества ресурсы, если нет даже попыток увеличить роль общественного сектора в экономике, все сводится лишь к обеспечению государственной благотворительности и если трудящиеся не получают доступа к принятию решений, пребывание левых во власти заканчивается очередным поражением.

В 2021–2022 годах левые снова одержали ряд значимых побед. Президентские выборы в Перу закончились торжеством бывшего школьного учителя Педро Кастильо, кандидат чилийских левых Габриель Борич стал главой государства, опираясь на энергию массовых протестов, незадолго до того прокатившихся по стране. А главной сенсацией континента стал успех бывшего партизана из повстанческой группировки М-19 Густаво Петро на выборах в Колумбии. Показательно, что все эти победы были достигнуты на фоне резкой поляризации в обществе, когда кандидату левых противостоял представитель крайне правых, причем успех Густаво Петро, как перед тем и успех Педро Кастильо в Перу, обеспечен был незначительным перевесом голосов. Да и в Чили, где Борич набрал во втором туре 55,87 %, его преимущество было не особенно впечатляющим. В октябре 2022 года Игнасио Лула да Силва, который уже дважды избирался в Бразилии президентом от Партии трудящихся, победил Жаира Болсонару и вернулся к власти. Но опять же победа далась Луле с большим трудом, а перевес голосов был ничтожным, менее одного процента. В органах законодательной власти Бразилии левые так и не получили большинства.

Результаты этих, казалось бы, успешных, кампаний показательны. Оказавшись перед выбором — кандидат левых или представитель крайне правых, народы раз за разом выбирали левого. Но незначительность перевеса, с которым были одержаны эти победы, неслучайна. Центристский электорат «просел», однако в то же время наблюдалась и растущая апатия части населения. Анализируя произошедшие в латиноамериканских странах перемены, российский исследователь Людмила Дьякова констатирует, что речь идет «о начале процесса маргинализации центризма как идейного течения, о том, что значительная часть общества „устала“ от него и стремится к обретению яркой политической идентичности на правом или левом фланге»[332]. Таким образом, успехи левых оказывались побочным продуктом кризиса институтов, порожденного неолиберальной политикой. Старые партии, центристские и умеренные, теряли влияние. Вакуум частично заполнялся более радикальными силами, а частично так и оставался незаполненным. Зияющая пустота в центре политического спектра свидетельствует о неспособности каких-либо политических сил мобилизовать обывателя, растерянного и дезориентированного. Политика свелась к противостоянию радикальных меньшинств, оставляющему значительную массу граждан безучастными.

Таким образом, успехи левых оставались всего лишь шансом на перемены, одновременно порождая новые опасности. В условиях кризиса институтов побеждает не альтернатива, а неопределенность. И это в значительной степени относится не только к Колумбии, но и к Франции, где парламентские выборы прошли почти одновременно с президентскими выборами в Колумбии, но не дали большинства ни одной партии[333]. В Чили правительство Борича не смогло добиться принятия новой конституции, разработанной при массовом участии граждан. Этот демократический эксперимент закончился полным провалом, когда на референдуме подавляющее большинство чилийцев проголосовало против перемен. Причиной такого поворота событий послужили не недостатки нового основного закона, а заметная всем неэффективность и нерешительность правительства Борича в первые месяцы его работы. В Перу администрация Педро Кастильо оказалась совершенно недееспособной. За несколько месяцев в стране сменилось четыре премьер-министра, причем вместе с заменой главы правительства менялась и его позиция по целому спектру вопросов. «С момента прихода к власти президент пользовался большой популярностью среди истеблишмента, однако регулярно возникающие кризисы, с которыми сталкивается его администрация, связаны с работой его команды», отмечал российский исследователь Александр Шинкаренко[334]. Продержавшись у власти немногим более года, Кастильо был смещен конгрессом республики при попытке повторить переворот сверху, ранее совершенный в 1992 году правым президентом Альберто Фухимори. Показательно, что за отстранение президента от власти голосовали даже многие представители его собственной партии.

Главная проблема, впрочем, состоит не в том, насколько хорошо или плохо справляются левые партии с задачами управления. Радикально изменились сами задачи и вопросы, стоящие перед властью. И это относится не только к Латинской Америке и Западной Европе, но тем более верно и для России и стран Азии. Начало 2020-х годов оказалось историческим рубежом, когда старый политический мир повсеместно уходит в прошлое. Показательно, что 2022 год если и не побил рекорд политической нестабильности, то уж точно оказался одним из самых урожайных на подобные события. Массовые выступления народа, спровоцировавшие начало демократических реформ в Казахстане, война на Украине, парламентский кризис во Франции, победа левых в Колумбии, массовые волнения на Шри Ланке, революционное восстание в Иране и ужесточение политических репрессий на фоне массового недовольства в России — все это лишь симптомы куда более масштабного и драматичного кризиса, надвигающегося на глобальную систему.

Трудности левых в Латинской Америке лишь выявили общие проблемы левых политических движений, и выявили с особой остротой именно потому, что в этой части мира дела у них шли лучше, чем в других местах. Потеряв веру в революцию, левые так и не стали последовательными и добросовестными реформистами, ибо серьезное и решительное проведение реформ требует не меньшей настойчивости, стратегической сосредоточенности и смелости, чем революционная борьба. Отсутствие стратегии и решимости провести конкретную и системную программу преобразований замещалось бессодержательной радикальной риторикой.

Заполняя политический вакуум, левые получают лишь возможность начать общественно значимые изменения. Возможность, которая в конце XX и в начале XXI века постоянно оборачивалась попытками неэффективного администрирования системы. Конечно, любая системная работа все равно состоит из множества частичных и конкретных решений, но их успех в немалой степени зависит от того, насколько они объединены общей концепцией, направлением, стратегией. А способность вырабатывать стратегию и мобилизовать разнообразные общественные силы на общее дело, исправляя свои ошибки и не теряя из вида поставленных целей, не дается просто так. Преодоление неолиберализма не может быть только делом нескольких разумных интеллектуалов и политиков, засевших в правительственных кабинетах. Победа — не просто итог удачного совпадения обстоятельств, повышающих электоральные шансы одаренных ораторов-популистов. Для того чтобы системные преобразования стали реальностью, левые организации сами должны радикально измениться, не только отбросив многое из старого багажа, но и выбросив за борт политический хлам, накопившийся на протяжении 30 лет непрерывного отступления.

ЧАСТЬ 5

СУМЕРКИ ДЕМОКРАТИИ

ГЛАВА 1. ПРОБЛЕМА КОНТРОЛЯ

Михаил Бри, обобщая идеи Розы Люксембург, писал, что ключевым вопросом, который должна решить политическая деятельность левых, является «противоречие между реальной социалистической возможностью и ее реализацией». Это противоречие не может разрешиться само собой в процессе постепенной эволюции, для того чтобы осуществить эти возможности, порожденные и востребованные объективным ходом развития, левые должны выработать «стратегию по борьбе за политическую власть в государстве, являющем собой главное препятствие на пути к социалистическому перевороту»[335].

В свою очередь, одним из главных политических достижений неолиберализма является блокирование не только практических попыток что-либо изменить, но даже и серьезного обсуждения такой возможности. В этом плане Фрэнсис Фукуяма с его заявлением о «конце истории» был по-своему прав. Не в том, конечно, смысле, что исторические процессы, двигавшие вперед человеческую цивилизацию, в самом деле закончились, а будущее, предполагающее смену эпох, систем и общественных отношений, заменяется бесконечно длящимся однообразным настоящим. Но обсуждение возможных вариантов перехода общества из одного состояния в другое оказалось совершенно невозможным. И кризис левого движения усугубил ситуацию. Несмотря на то что левые повсеместно осуждали попытки формирования безальтернативной картины мира, их собственный дискурс работал в том же направлении. С одной стороны, происходила подмена практических альтернатив развития бесполезными утопическими мечтаниями о «другом мире», а с другой стороны, провозглашалась возможность «бесконечного множества альтернатив» (что исключало даже мысль о формировании общих стратегических приоритетов и мобилизации сил вокруг них)[336].

ЭЛЕКТОРАЛЬНАЯ ЛОВУШКА

Процессы, происходившие в конце XX и начале XXI века, можно описать как бегство буржуазии от демократии. Вопреки расхожим представлениям, ключевым принципом демократии является вовсе не свобода личности, а ограничение свободы элит коллективной волей общества. Значение политических свобод состоит прежде всего в том, что они являются инструментом, с помощью которого только и может быть сформирована, выражена и консолидирована коллективная воля. Строго говоря, буржуазии никогда не нужна была демократия: ее социальный интерес сводился к формированию правового государства с независимыми судами, достоверной информацией, гарантиями соблюдения контрактов, четкими правилами, подконтрольностью и предсказуемостью бюрократии и защищенной собственностью. До известной степени подобные правила могут соблюдаться и в рамках авторитарных режимов (о чем свидетельствуют примеры Китая, Тайваня и Сингапура в конце XX века). По той же причине в Европе XIX века буржуазия упорно сопротивлялась расширению избирательных прав, вводя всевозможные цензы и пытаясь связать гражданство с обладанием некоторым количеством имущества. Тем не менее определенный уровень демократических свобод является естественным спутником правового государства и неминуемо открывает для общественных низов перспективы борьбы если не за власть, то по крайней мере — за участие в принятии решений.

Дилемма буржуазии в конце XX века состояла в том, чтобы свести к минимуму достигший «чрезмерного» масштаба и ставший крайне «дорогим» общественный контроль над бизнесом, не отменяя демократических институтов и всеобщего избирательного права как таковых. Решение было найдено за счет выведения одной части экономических вопросов из сферы демократического обсуждения через «освобождение рынков» и превращения другой части вопросов в тему исключительно экспертного обсуждения, предположительно, недоступного широкой публике. Наконец, происходит массовый перенос производства в страны периферии, которые привлекают капитал не только дешевизной рабочей силы, но и эффективным авторитаризмом.

Парадоксальным образом конец XX века стал не только временем беспрецедентного распространения в мире формальных демократических институтов (партийный плюрализм, выборы, сменяемость власти), но и временем повсеместного выхолащивания этих процедур, изъятия все большего числа общественных вопросов из сферы публичного обсуждения. Неудивительно, что начало следующего столетия повсеместно стало эпохой беспрецедентного отчуждения между государством и обществом, порождая, с одной стороны, массовые волнения, протесты и конфликты в странах, претендующих на роль образцовых демократий, а с другой стороны, не только в России, но и во многих других странах наблюдалось возрождение авторитаризма. Процессы частичной демократизации, начавшиеся в азиатских государствах, оказались заторможены и свернуты, политические свободы становились всё менее надежно защищены от одновременного давления рынка и бюрократии.

Левые партии, независимо от радикализма их лозунгов, превращались в электоральные машины, заинтересованные только в получении голосов. Что делать с этими голосами, никто точно сказать не мог, да и не особенно задумывался над подобными вопросами. Ведь от результата на выборах зависело само существование организации. В то же время внепарламентские группы наслаждались сектантским самоудовлетворением, осуждая участие в выборах как таковое, поскольку оно не приводит к немедленному социалистическому перевороту (при этом, однако, они затруднялись объяснить, что именно в современных условиях к нему приводит).

Исторически борьба на выборах имела двойной смысл для левых сил: с одной стороны, это был способ формирования и консолидации общественного большинства вокруг стратегии преобразований (в данном случае неважно, идет ли речь о реформах или о революции), а с другой стороны, завоевание большинства и победа на выборах становится необходимым этапом в борьбе за власть — но именно за власть, а не за парламентские мандаты или министерские кресла. Обе эти цели были социалистическими и коммунистическими политиками забыты, утрачены. Так что борьба за голоса превратилась в самодостаточный и самоподдерживающийся процесс.

В периоды спокойные и благополучные все политические партии сдвигаются к центру, стремясь получить поддержку аполитичного обывателя, но негативно это отражается именно на левых, поскольку, демонстрируя умеренность и осторожность, они вписываются в ту самую буржуазную систему, ради изменения которой были созданы. Лозунги, написанные на партийных знаменах, при этом не играют большой роли, поскольку становятся не столько руководством к действию и обозначением целей борьбы, сколько оправданием для самого низменного оппортунизма. Как замечал еще Герберт Маркузе, следование таким правилам стремится «свести оппозицию к обсуждению и развитию альтернативных направлений в политике в пределах status quo»[337]. Причем происходит это независимо от уровня демократии в том или ином государстве. Беда в том, что стабильность, основанная на благополучии потребительского общества, описанная Маркузе в 1960-е годы, была не вечной. Будучи плодом не только технического прогресса, но и социального компромисса, она оказалась подорвана в тот самый момент, когда правящий класс счел себя свободным от прежних обязательств и уступок, вырванных у него в XX веке под страхом революции.

Живя по правилам системы, левые больше всего боялись оказаться или показаться маргиналами. И более или менее успешно решали эту проблему. В то же время организации идейно, морально, а часто и структурно деградировали. Следствием бюрократической устойчивости структуры, поддерживаемой ценой ее постепенной деградации, становится неспособность партий, обещающих менять жизнь и общество, реагировать на социальные перемены, когда те в самом деле наступают.

Если в спокойные годы центристский электорат постоянно растет, охватывая подавляющую часть общества, то в период кризисов он стремительно сужается, заставляя социалистических политиков и аппаратчиков, все еще живущих привычными схемами, сдвигаться все дальше вправо, в поисках «умеренного избирателя», которого в прежнем виде уже не существует. Они терпят сокрушительные и внезапные поражения — электоральные и не только, а их место занимают радикалы разного рода. Это как раз тот момент, когда на сцену выходят новые люди и партии (или люди и партии, еще вчера считавшиеся маргинальными). И если политический вакуум не заполняется левыми, его неминуемо занимают крайне правые.

Развитие политических событий в начале XXI века является наглядным подтверждением того, что политические партии, легитимность которых держится на привычной лояльности избирателя или на том, что они занимают определенные ниши в сложившейся системе, не просто слабеют, но и начинают разваливаться. Кризис — это момент истины, запускающий механизм политической реконфигурации. Журналисты и политологи, сводящие свой анализ к констатации наблюдаемого процесса, склонны делать из происходящего вывод, что устарела в принципе сама форма политической партии. Однако, если даже это отчасти верно, не менее верно и то, что никакой другой устойчивой формы политической организации эпоха позднего капитализма предложить не может и окончательное исчезновение партийной политики возможно только тогда, когда речь пойдет об исчезновении политики вообще.

В действительности не партийная форма политики исчезает, а отжили свое конкретные политические организации, сохранявшие место в системе не столько благодаря своему реальному влиянию, сколько за счет накопленных за долгие годы административных и технических возможностей. Причем происходит это не в первый раз на протяжении истории. «На определенном этапе их исторического пути, — отмечал Грамши, — социальные группы порывают со своими традиционными партиями»[338]. Конечно, бюрократическая машина, поддерживающая работоспособность политических структур, отличается изрядной устойчивостью и долгое время может работать как бы сама по себе, независимо от того, что происходит с обществом и даже с членами организации. Но подобный разрыв приводит к тому, что партия «в периоды острого кризиса потеряет свое социальное содержание и уподобится пустой оболочке»[339]. Проблема в том, что распад старых партий и утрата ими связи с обществом происходит гораздо быстрее, чем формирование новых политических сил. Возникает неопределенное и опасное положение, когда на передний план могут выйти случайные личности, а насилие становится тем привлекательнее, чем хуже работают привычные политические механизмы.

Еще в конце XIX века многие предупреждали, что институты либеральной демократии становятся для социалистов исторической ловушкой. Однако проблема состоит в том, что вместе с деградацией левой альтернативы происходит и деградация самой либеральной демократии, которая оказывается жертвой бюрократических процедур (изнутри) и популистского натиска (извне). Таким образом, массовая мобилизация для спасения демократии оказывается одновременно и вызовом для обветшавших институтов парламентаризма, и единственным радикальным способом вернуть им изначально заключенное в них демократическое содержание.

ПРИВАТИЗАЦИЯ КОНТРОЛЯ

Авторитарный популизм, вождистская политика и расширение полномочий бюрократии традиционно считались основными угрозами для демократического процесса, и ни одна из этих угроз не исчезла к началу XXI века. Более того, они нарастают. Вопреки историческому оптимизму, характерному для мыслителей эпохи Просвещения, ни социальный прогресс, ни свобода личности не являются необратимыми. Однако наступление на них идет не только со стороны государства и авторитарных политических движений, но и со стороны корпораций.

Американская исследовательница Шошана Зубофф пишет о наступлении «эпохи надзорного капитализма», который характеризуется ею как «новый экономический порядок, который претендует на человеческий опыт как на сырье, бесплатно доступное для скрытого коммерческого извлечения, прогнозирования и продажи»[340].

Зубофф настаивает также, что надзорному капитализму присуща «паразитическая экономическая логика» (parasitic economic logic)[341], поскольку эта система, организуя через технологии электронной слежки и манипуляции контроль за поведением людей, превращает потребителя в подчиненный элемент производства. Товар не продается тому, кто его хочет купить, а наоборот, будущий покупатель уже включен в технологический план и «предназначен» корпорацией для «своего» товара. Устанавливаемый капиталом электронный надзор, таким образом, существенно отличается от традиционных практик контроля за поведением людей, осуществлявшихся в первую очередь государством и описанным Мишелем Фуко. Если классические механизмы контроля и дисциплинирования в первую очередь ставили своей целью предотвратить неуправляемое, опасное или нежелательное поведение[342], то надзорный капитализм идет дальше, стараясь контролировать, направлять и подчинять своим задачам позитивное поведение людей, их желания, потребности и стратегии поведения.

Разумеется, в историческом плане здесь нет ничего принципиально нового. Еще в середине XX века социологи, изучавшие рекламу и массмедиа, констатировали, что с их помощью осуществляется систематическая манипуляция, направленная в равной степени на то, чтобы навязать людям определенную идеологию, ценности и товары. Специфика XXI века состоит в том, что, с одной стороны, используются новые, более мощные электронные и цифровые технологии для решения тех же задач, а с другой стороны, в том, что сбор сведений о людях и манипуляция их поведениям объединены в рамках одних и тех же технических систем — мы сами поставляем информацию о себе, пользуясь мобильными телефонами, социальными сетями и любой, порой совершенно безобидной, техникой вроде «умных» пылесосов.

Одним из итогов (и своеобразных «достижений») неолиберализма стала беспрецедентная деполитизация общества в условиях информационной открытости и даже информационного изобилия. Если в условиях холодной войны не только в странах советского блока, но и на Западе существовала иллюзия, будто свободный доступ граждан к информации сам по себе является одним из ключевых условий существования демократии, то реальность XXI века продемонстрировала насколько сложнее все обстоит в действительности. Еще в начале XX века Макс Вебер писал, что массовые издания, принадлежащие крупным капиталистическим концернам, «были типичными воспитателями политического индиферентизма»[343]. Позднее Ги Дебор убедительно показал, что управление и манипуляция информационными потоками стали важной частью буржуазной политики в «обществе спектакля». Речь идет не просто о некой видимости, создаваемой пропагандой и массмедиа, но и о том, что организуемый правящим классом спектакль сам проникает во все формы жизни, меняя и конструируя нашу повседневность. «Во всех своих частных формах, будь то информация или пропаганда, реклама или непосредственное потребление развлечений, спектакль конституирует наличную модель преобладающего в обществе образа жизни. Он есть повсеместное утверждение выбора, уже осуществленного в производстве, и его последующее применение. Аналогично этому форма и содержание спектакля служат тотальным оправданием условий и целей существующей системы»[344].

Многочисленные новые каналы получения информации, как коммерческой и бытовой, так и политической и культурной, создают у публики ощущение почти безграничной свободы, причем это ощущение нельзя назвать иллюзорным. Но оборотной стороной данной ситуации является частно-корпоративный контроль над информационными платформами, которыми мы пользуемся и которые сами же поддерживаем своим участием. Будучи общедоступными и по большей части бесплатными, они не только не являются в полной мере открытыми и общественными, но не могут считаться и нейтральными, что подтвердили многочисленные случаи корпоративной цензуры в социальных сетях (причем цензура варьируется от блокирования отдельных политических каналов, таких как твиттер экс-президента США Дональда Трампа, до маргинализации отдельных высказываний или запрета конкретных тем, выражений и слов, не соответствующих понятиям о политкорректности или рассматриваемых как недопустимые)[345]. Либеральная идеология, осуждающая любые формы государственной цензуры и ограничения прав, пасует перед вызовом цензуры корпоративной, воплощающей принципы свободного рынка и частной собственности, тем более что противоречие между «тоталитарной» правительственной цензурой и многообразной (а потому якобы менее опасной) частно-корпоративной цензурой является только кажущимся (вернее — существующим только в голове идеологов), поскольку на практике они вместе составляют единую комплексную и взаимодополняющую систему.

По сути дела, в информационном секторе не просто воспроизводится, но достигает беспрецедентной остроты все то же отмеченное еще Марксом противоречие между общественным характером производства и частным характером присвоения. Очевидно, что информация изначально является общественной ценностью, поскольку любые поступающие в систему сведения обо мне имеют значимость в первую очередь для других. Более того, они превращаются из конкретных фактов в информацию именно и исключительно после того, как отчуждаются и сообщаются этим другим. Если то или иное изделие превращается в товар, лишь поступая на рынок для продажи, то информация и вовсе не может существовать вне общественной коммуникации. Средства коммуникации являются изначально общественными по самой своей природе. При этом управление процессом, автоматизация и обобщение этой информации являются частно-корпоративными, почти не подлежат контролю публики (хотя это отнюдь не исключает попыток контроля со стороны авторитарного государства). Конечно, в качестве пользователя каждый, кто включен в систему, имеет возможность извлечь свою маленькую выгоду от участия в ней. Но весь массив поступающей в систему информации автоматически присваивается хозяевами платформ. Впрочем, не означает ли это, что мы подошли к рубежу, когда вопрос об экономическом обобществлении данных платформ становится уже центральным вопросом политической демократии?

ОЦИФРОВАННЫЙ КАПИТАЛИЗМ

Анализируя корпорации, работающие в информационной сфере, британский социолог Ник Срничек, отмечает, что, несмотря на идеологический хайп, культурные инновации и пугающие перспективы тотального контроля, новые технологические кампании представляют собой «экономических акторов в условиях капиталистического способа производства»[346]. Они также вынуждены гнаться за прибылью, конкурировать между собой, а главное — сталкиваются в конечном счете с той же проблемой ограниченности рынка, что и вся капиталистическая экономика в целом.

На фоне разговоров о цифровой экономике, идеальных (в философском смысле) производительных силах и нематериальных ценностях, определяющих тенденции хозяйственного развития, среди левых развернулась серьезная дискуссия о применимости к этой ситуации принципов классической политэкономии. Понятие «идеальных производительных сил» еще в Советском Союзе начали употреблять историки Марат Чешков и Владимир Крылов, опираясь на пророчество Маркса о науке, которая сама станет производительной силой. Рассуждая о будущем экономики в эпоху, когда именно научное производство станет важнейшим фактором развития, они сформулировали тезис об идеальных производительных силах[347].

Разумеется, никакое знание или технология не могут существовать без материального носителя. Информационное общество опирается на производство электроэнергии и резко увеличивает спрос не нее, как и на другую цифровую технику, производимую промышленностью. Капитализм использует информацию как ресурс, полагая его в известном смысле безграничном и самовоспроизводящимся. Но если это и верно, то лишь в техническом смысле. Существуют социальные и культурные пределы для использования информационного потока в обществе. Причем они лишь отчасти зависят от технических мощностей, поскольку сведения должны не только накапливаться и обрабатываться, но и эффективно использоваться. При получении избыточного массива информации неминуемо снижается эффективность его использования, даже с учетом применения самых совершенных средств обработки и сортировки. Лишняя информация превращается в шум. Возможности извлечения из нее дополнительной прибыли снижаются так же, как снижается норма прибыли в любом другом секторе по мере насыщения рынка. То же самое касается политического и поведенческого контроля. Сведения, собранные с помощью технических средств, могут быть очень значительными, но никогда не будут сами по себе достаточными для понимания действий людей и верного прогнозирования. Знать все невозможно в принципе. А для того, чтобы знать главное, нужно порой не отвлекаться на второстепенное и частное. Избыточные информационные потоки топят важные и содержательные сведения в массе мелочей. Разумеется, метод тотального контроля может быть удовлетворителен при управлении техническими процессами, созданными искусственно по заранее заданным параметрам, но он совершенно непригоден для успешного управления людьми.

При всей технологической прогрессивности информационные компании, как и «сетевые корпорации», ранее описанные Мануэлем Кастельсом[348], не являются локомотивом, вытягивающим остальную экономику. Отчасти это связано все с той же проблемой ограниченности рынка. Технологические инновации в условиях неолиберализма сталкиваются с теми же границами частного спроса, что и все остальные участники экономического процесса. Причем границы эти становятся все более узкими в том числе из-за неолиберальных реформ, нацеленных на снижение заработной платы и выжимание денег из домохозяйств, обреченных платить за «социальные услуги». В свою очередь, цифровые компании создают сравнительно небольшое количество рабочих мест, причем часто замещают квалифицированный труд неквалифицированным, а главное — порождают не такой уж большой спрос для других секторов. Разумеется, пандемия ковида в 2020–2022 годах способствовала их резкому росту, но она же показала и его пределы.

Как отмечает Срничек, на долю нового технологического сектора в Америке приходилось в середине 2010-х годов всего 2,5 % рабочей силы, тогда как в промышленном производстве, несмотря на всю деиндустриализацию, работало в четыре раза больше людей. В Великобритании также в промышленности работало почти втрое больше людей, чем в технологическом секторе[349]. Та же картина наблюдается в других странах. Нет причин говорить ни о масштабном изменении структуры занятости, ни о том, что новые компании-платформы своей деятельностью способствуют росту или преобразованию других отраслей. Скорее, они выступают в роли своеобразного противовеса общим кризисным тенденциям, накапливаемым в «традиционной экономике», поддерживая до поры совокупную «макроэкономическую стабильность», смягчая кризис перенакопления и т. д. Но одновременно процесс сопровождается нарастанием диспропорций и неразрешенных противоречий, что готовит новый, более острый кризис, жертвой которого станут и «корпорации-платформы». Другое дело, что современные информационные и коммуникационные технологии могут стать важным условием развития прямой демократии и самоуправления, в том числе и производственного. Но для этого надо менять не цифровые платформы, а общественные отношения.

СУДЬБА МАЛЕНЬКОГО ЧЕЛОВЕКА

Наступление корпоративного капитала на права и свободы личности кажется неудержимым, тем более что уже не только рабочая сила, как во времена Маркса, но и сама личность, как потребителя, так и работника становится объектом эксплуатации. Однако в действительности все обстоит несколько сложнее. Точно так же, как в классическом индустриальном обществе, новые технологические условия порождают и новые возможности сопротивления, создают новые противоречия и проблемы, ограничивающие возможности капитала.

В этом контексте имеет смысл освежить происходившую еще на рубеже 1970-х и 1980-х годов полемику между Мишелем Фуко и Мишелем де Серто. В работах Фуко нарисована картина тотального контроля и манипуляции, осуществляемой властью (в широком смысле) ради «дисциплинирования» общества. По мере развития буржуазного рационализма, капиталистической индустрии и современной бюрократии вырабатывается система надзорных практик, организующих жизнь общества вплоть до мелочей, в значении которых мы можем даже не отдавать себе отчета. Промышленное производство и тюрьмы, больницы и школы, массовые карантинные меры и военные мобилизации — все это строится по одному и тому же принципу. «Требуется вести учет наличия и отсутствия, знать, где и как найти того или иного индивида, устанавливать полезные связи, разрывать все другие, иметь возможность ежеминутного надзора за поведением каждого, быть в состоянии оценивать его, подвергать наказанию, измерять его качества и заслуги. Словом, имеется в виду методика, нацеленная на познание, завладение и использование»[350]. Нетрудно заметить, что описанный Фуко процесс дисциплинирования не просто воспроизводится в «надзорном капитализме», но и приобретает новые измерения, делающие контроль и управление воистину тотальными. Но так ли эффективен этот контроль?

Отвечая Мишелю Фуко, его соотечественник де Серто заметил, что методы, с помощью которых правящая элита подчиняет себе общество, сталкиваются с богатой социальной реальностью, которая к тому же еще и постоянно меняется, ускользая от внимания наблюдателя. «Остается задаться вопросом о том, как надо рассматривать другие, в равной мере мельчайшие процедуры, которые не получили от истории „привилегированного“ статуса и которые тем не менее действуют бесчисленным количеством способов между звеньями учрежденных технологий»[351]. По мнению де Серто, стратегиям государственной и корпоративной власти «маленький человек» противопоставляет свои тактики, включающие механизмы саботажа, халтуры и «встречной» манипуляции. Эти тактики сопротивления выработаны были еще крестьянскими обществами далекого прошлого, но продолжали развиваться и совершенствоваться в более позднюю эпоху. «Наличный порядок вещей и есть то, что „народные“ тактики обращают себе на пользу, не строя иллюзий, что он изменится в ближайшем будущем. В то время как этот порядок используется господствующей властью или просто отрицается идеологическим дискурсом, здесь он оказывается обыгран при помощи искусства. Таким образом, в официальные институции проникает определенный стиль социальных обменов, стиль технической изобретательности и морального сопротивления, то есть экономика дара (щедрости, на которую отвечают щедростью), эстетика приемов (действий художников) и этика упорства (множества способов отказываться признавать за установленным порядком статус закона, видеть в нем смысл и судьбу)»[352].

Спустя двенадцать лет после публикации своей книги «Общество спектакля» Ги Дебор также констатировал, что правящие круги, с одной стороны, постоянно усиливают «технический и полицейский контроль над людьми и силами природы», но это «контроль, сбои в котором растут по мере совершенствования его технических средств»[353].

Уклоняющийся от отправки на фронт бравый солдат Швейк, описанный чешским классиком Ярославом Гашеком, являет собой своего рода «идеальный тип» маленького человека, прилагающего на самом деле огромные усилия для того, чтобы саботировать процесс, запущенный государством и господствующими классами. Однако действует Швейк не ради какой-либо идеи, а оставаясь всего лишь обывателем и даже, по сути, конформистом. Тем не менее ему удается интуитивно находить решения, позволяющие раз за разом обманывать систему в своих личных интересах. Как отмечает де Серто, механизм контроля, построенный по рациональным принципам и отражающий рациональные задачи своих создателей, зачастую просто не видит этих народных практик, а если и подавляет их, то не осознает масштаба и глубины их живучести и способности воспроизводиться всякий раз в новой форме. «Тем не менее эти практики имеют шанс также пережить и сам этот механизм, и в любом случае они также представляют собой часть социальной жизни, и тем более устойчивую, что являются более гибкими и приспосабливающимися к постоянным изменениям. Когда мы пристально рассматриваем эту ускользающую и неизменную реальность, возникает впечатление, что мы исследуем „ночную“ сторону жизни обществ, ночь более длинную, чем их дни, темную пелену, где являются последовательно сменяющие друг друга институции, безмерность моря, где социально-экономические и политические структуры возникают как эфемерные островки»[354]. Тактика «слабых» позволяет блокировать стратегию «сильных» в том числе и потому, что сама является стихийной и неосознанной, часто иррациональной и даже, с точки зрения большой политики — «неразумной». Конечно, она не позволяет сама по себе изменить общество, но затрудняет попытки преобразовать его сверху вопреки потребностям людей. «Она извлекает выгоду из „случаев“ и зависит от них, не имея базы для накопления преимуществ, усиления позиций и планирования вылазок. Она не сохраняет то, что завоевывает. Это не-место, несомненно, придает ей мобильность, но, стремясь поймать возможности, которые дарит мгновение, она зависима от случайностей времени. Всё время сохраняя бдительность, она должна пользоваться слабостями, которые конкретные обстоятельства открывают в надзоре власти, обладающей собственным местом. Она там браконьерствует. Она создает там неожиданные ситуации. Она может оказаться там, где ее не ждут. Она — изворотлива»[355].

Границы надзорного капитализма очень хорошо стали видны во время пандемического кризиса 2021–2022 годов, когда стихийное массовое сопротивление в одной стране за другой приводило к срыву кампаний по принудительной вакцинации или внедрению различных форм медицинского контроля за населением. Этот протест, принимавший то форму саботажа, то форму прямого противодействия, то форму уклонения, в строго медицинском смысле выглядел совершенно иррациональным, поскольку проводимая политика трактовалась властью и предъявлялась обществу как способ защитить здоровье граждан от эпидемии. Власть повсюду от Америки и Канады до Казахстана и России действовала строго в соответствии с представлениями Фуко о дисциплине. Однако уклоняющиеся массы людей, не читавших, разумеется, ни Фуко, ни де Серто, при всей иррациональности своих мотивов, бредовости аргументации и нелогичности применяемых методов оказывались более эффективны и действовали по-своему разумно, поскольку не столько поняли, сколько интуитивно почувствовали, что суть дела вовсе не в заботе об их здоровье (даже если она все-таки имела место как побочный мотив правительств), а именно в самом контроле. И пространство, уступленное власть имущим однажды под предлогом медицинской заботы, будет уже очень трудно отвоевать снова, когда ситуация изменится. Таким образом, выбирая между реальным риском заражения и очевидной перспективой потери личной свободы, люди предпочитали первое.

Стихийное сопротивление мобилизации, развернувшееся в России во время конфликта с Украиной осенью 2022 года, является не менее показательным примером. Крайне низкий уровень солидарности и доверия в обществе не позволял (по крайней мере — на первых порах) противопоставить какие-либо коллективные действия решению Кремля о массовом призыве мужчин на фронт. Люди сопротивлялись индивидуалистически, скрываясь от мобилизации, прячась в лесах и сотнями тысяч покидая страну, а иногда и поджигая по ночам военкоматы, чтобы уничтожить находившуюся там документацию. Суммарный эффект от подобного стихийного уклонения, несмотря на отсутствие какой-либо организации, оказывался не менее значимым, чем если бы в стране развернулось мощное движение протеста.

Массовый саботаж потребителей оказывается другой типичной народной практикой, хотя его эффекты, как правило, менее заметны. Потенциальный покупатель, ради манипулирования которым проводятся масштабные рекламные кампании и организуются дорогостоящие исследования, вдруг становится «невидимым». Приспосабливаясь к меняющейся ситуации, «простые люди» то и дело оказываются более гибкими, чем крупные организации, использующие искусственный интеллект и содержащие целый штат аналитиков.

Но еще большей проблемой, чем сопротивление граждан или потребителей, становится естественное, объективное сопротивление экономической, технологической, социальной и природной среды, нуждающейся для своего стабильного воспроизводства совсем не в тех решениях, которые принимают в своих интересах хозяева крупных компаний.

Мощь капитала, сколь бы впечатляющей она ни была, раз за разом оказывается недостаточной для осуществления желаемого контроля над людьми и социальными процессами, не говоря уже о процессах природных. Но стихийное сопротивление среды, то и дело блокирующее и даже сводящее на нет планы могущественных правящих кругов, все равно не решает главной проблемы, ибо не создает новых институтов, необходимых для того, чтобы человеческое общество вышло на новый виток развития.

ГЛАВА 2. МЕЖДУ РЕФОРМОЙ И РЕВОЛЮЦИЕЙ

Стандартный ответ социалистов на множащиеся проблемы капитализма состоял в обещании революции, которая разрешит накопившиеся противоречия. Правда, революция не только решает проблемы капитализма, но и создает свои собственные, порождаемые неравномерной динамикой преобразований, неготовностью масс (а часто и лидеров движения) к тем задачам, которые разом валятся на победителей, инерцией радикализма, да и просто бедами, оставшимися в наследство от прошлого режима (ведь ни одна политическая или социальная система не уходит «просто так», она уступает место новым отношениям через кризис и потрясения). Вполне понятно поэтому, что с самого момента появления коммунистических и социалистических движений в их рядах существовала надежда на более мягкий сценарий, на постепенные (пусть даже очень масштабные) реформы, которые позволят избежать потрясений революции. И опыт XX века показал, что эта надежда была далеко не беспочвенной. Конечно, реформы тоже давались с большим трудом, наталкивались на сопротивление правящих классов и становились предметом борьбы. Тем не менее в течение большей части столетия эти реформы (по крайней мере — в демократических странах) продвигались. Подобные успехи превращали даже молодых идейных революционеров в прагматичных реформистов, готовых идти на уступки — не только ради смягчения конфликта с правящими кругами, но и для того, чтобы сохранять поддержку масс, тоже предпочитавших постепенные перемены великим потрясениям.

К несчастью, конец столетия показал, что значительная часть достигнутого — обратима.

УРОКИ РОЗЫ ЛЮКСЕМБУРГ

XX век завершился не только чередой политических неудач левых, но и последовательным демонтажом проведенных ранее социальных реформ. А страны, где были ликвидированы однопартийные коммунистические режимы, за полтора-два десятилетия сумели не только утратить почти все социальные завоевания предыдущего периода, но и превратиться в периферию буржуазной мир-системы, воспроизводя все худшие черты раннего капитализма. Тем самым в разных частях мира вновь встал вопрос о революции и ее соотношении с реформами. В известном смысле процесс преобразований приходится начинать заново, хотя, разумеется, и не с чистого листа. А поскольку повсеместно развернувшийся демонтаж социальных прав подрывает и основания современной демократии, то приходится заново завоевывать или защищать демократические свободы, которые казались (по крайней мере в странах Запада) необратимо завоеванными уже в середине XX века.

Еще Роза Люксембург, рассматривая взаимосвязь между демократией и социальными реформами, показывала, что именно гражданские свободы дают основание надеяться на превращение государства в инструмент воли большинства. Благодаря демократии происходит сближение государства и общества (и даже «развитие государства в общество»), что «служит этапом к социалистическому перевороту»[356]. Однако демократия переносит противоречие внутрь государства, оно само превращается в арену борьбы различных классовых сил. И выиграть эту борьбу старые правящие классы могут лишь за счет ограничения, свертывания или выхолащивания народного участия в политике. Вот почему поворот к неолиберализму и демонтаж социального государства был одновременно и периодом явного или скрытого отступления демократии даже в самых свободных и передовых странах. Тем более катастрофически развивался этот процесс в государствах, возникших на руинах СССР и провозгласивших курс на построение демократии. Вновь обретенные свободы последовательно отменялись или ограничивались — во имя национальных интересов, ради которых надо было жертвовать и социальными правами.

Провозглашение курса на рыночную экономику и ограничение социальных прав отнюдь не вело к снижению значимости государства, сокращению бюрократии или отказу правительства от влияния на экономику. «Большое государство», возникшее в XX веке, никуда не делось и в XXI столетии, несмотря на политику «разгосударствления», проводившуюся почти повсеместно. Но в том-то и дело, что вопрос стоит не о «размерах» государства, а о его функциях. По мнению Розы Люксембург, расширение функций государства, порождаемое естественным ходом событий, отнюдь не является негативным фактором. Вопрос в том, как общество будет использовать сложившуюся ситуацию: «Конечно, само капиталистическое развитие значительно изменяет природу государства, постоянно расширяя сферу его влияния, наделяя его новыми функциями, особенно в области экономической жизни, и в силу этого делая все более необходимым его вмешательство и контроль. Таким образом постепенно подготавливается будущее слияние государства с обществом, так сказать, обратный переход функций государства к обществу»[357].

Таким образом, в отличие от либералов, стремящихся ограничить роль государства, левые ставят перед собой куда более амбициозную задачу — изменить природу самого государства, радикально его трансформировать. Но нет никаких оснований надеяться, что это произойдет само собой. Напротив, каждый раз, когда государство усиливает вмешательство в экономику, оно одновременно усиливает и свои внутренние противоречия. «Если оно в интересах общественного развития берет на себя разнородные, имеющие общий интерес функции, то это происходит только потому и постольку, поскольку эти интересы и общественное развитие совпадают в общем с интересами господствующего класса. Так, например, в охране труда капиталисты как класс так же непосредственно заинтересованы, как и все общество. Но эта гармония продолжается лишь до известного момента капиталистического развития. Как только развитие достигло определенной высоты, интересы буржуазии как класса и интересы экономического прогресса даже в капиталистическом смысле начинают расходиться»[358].

В момент, когда возникает необходимость выбора, власть «вступает в противоречие с общественным развитием, все более теряя, таким образом, характер представителя всего общества» и снова становится «классовым государством»[359]. Конец XX века наглядно показал эту диалектику. Ведь именно прогресс, достигнутый в ходе политических и социальных реформ, стал важнейшей предпосылкой неолиберальной реакции. «Производственные отношения капиталистического общества все более приближаются к социалистическому, но зато его политические и правовые отношения воздвигают все более высокую стену между капиталистическим и социалистическим обществом»[360]. Разрушить эту стену должна именно политика — социальный переворот, являющийся одновременно победой демократии.

Проблема соотношения реформ и революции, как мы видим, состоит не в том, что реформы делают революцию ненужной, а в том, что, наоборот, именно успешные реформы создают условия для радикального столкновения интересов, пусть и на новом уровне. Причем опыт показывает, что правящий класс, чувствующий угрозу своим позициям, не будет пассивно наблюдать за происходящим. Ответом на успехи реформ оказывается, по выражению Герберта Маркузе, превентивная контрреволюция[361], которая может происходить в различных формах — от насильственного переворота как в Чили в 1973 году до постепенного выхолащивания гражданской жизни, как в Западной Европе в конце XX века. В России тот же процесс принял форму государственного переворота сверху в 1993 году или бюрократического автопереворота в форме произошедшего в 2020 году «исправления» конституции: в обоих случаях власть сама же уничтожала собственный основной закон и радикально меняла правила политической жизни.

В свою очередь, необходимость защиты демократии ставит в порядок дня и сохранение (либо возрождение) ее социального основания. Иными словами, любая программа, сводящая борьбу за свободу исключительно к утверждению формальных процедур и прав, предполагаемых теоретиками либерализма, обречена в XXI веке на поражение, поскольку эти свободы уже являются недостаточными даже для воспроизводства самих себя. Социальный и демократический переворот становятся неразделимы.

«ПРЕЖДЕВРЕМЕННЫЙ» СОЦИАЛИЗМ

Принято считать, что революция в России произошла вопреки Марксу и даже в известном смысле опровергла его прогнозы. И в самом деле, торжество социализма автор «Капитала» связывал именно с преобразованиями, происходящими в наиболее развитых странах. Однако это отнюдь не значило, что именно оттуда Маркс ожидал революционного импульса, запускающего глобальные изменения. Растущий интерес, который в конце жизни проявлял автор «Капитала» к русскому народничеству, был далеко не случаен, как и его размышления о возможности для России избежать необходимости повторить все стадии буржуазного развития (которые сами отечественные марксисты почитали неизбежными и обязательными). В 1882 году, незадолго до смерти, Маркс написал, что «Россия представляет собой передовой отряд революционного движения в Европе»[362]. Позднее, развивая эту мысль, Георгий Водолазов отмечал, что шансы революции и реформ надо оценивать, «исходя не только из производственных отношений данной страны, не только из ее внутренних противоречий, но из совокупности мировых производственных отношений»[363].

В конечном счете отстающая страна может догнать или даже перегнать лидеров, к чему и стремились советские коммунисты. Вопрос о том, возможен ли был социализм в России начала XX века, решался не только в зависимости от уровня ее экономического, социального и культурного развития, но и от уровня глобального развития всего человечества. Однако именно тут и содержится главная проблема, отразившаяся на судьбе не только русской революции, но и социалистического движения в целом: правы ли были Маркс с Энгельсом и другие социалисты рубежа XIX–XX веков, утверждая, что капитализм уже созрел для перехода к социализму? Исторический опыт XX столетия показывает, что ресурсы развития буржуазного общества и экономики были далеко не исчерпаны. Но тот же исторический опыт позволяет поставить вопрос и по-другому: а мог ли капитализм на протяжении этих ста с лишним лет развиваться без прививки социализма?

Социализм XX века — как в виде социал-демократических реформ, так и в форме советского «реального социализма» — в строго теоретическом смысле социализмом не был, он был лишь спутником капитализма, фактором его преобразования и гуманизации, независимо от того, что думали о себе сами коммунисты и социалисты. Однако это вовсе не значит, будто они неосознанно работали на буржуазию. Выполняя работу по развитию общества, они в любом случае приближали торжество качественно новых отношений. Другой вопрос, что процесс этот оказался куда более сложным, извилистым, чем они думали, а главное — достигаемый прогресс был непоследовательным, обратимым и сопровождался ужасающими издержками.

«Как об отдельном человеке нельзя судить на основании того, что сам он о себе думает, точно так же нельзя судить о подобной эпохе переворота по ее сознанию, — писал Маркс. — Наоборот, это сознание надо объяснить из противоречий материальной жизни, из существующего конфликта между общественными производительными силами и производственными отношениями. Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества. Поэтому человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может разрешить, так как при ближайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда материальные условия ее решения уже налицо, или, по крайней мере, находятся в процессе становления»[364].

Но как долго и в какой форме будет происходить данный процесс становления? Каково политическое содержание соответствующей ему переходной эпохи? Разумеется, как и любая общая формула, мысль Маркса требует очень серьезного уточнения, когда мы переходим к конкретно-историческому или социально-политическому анализу. Безусловно, любые модели общественного развития имеют свои естественные пределы. Мы можем критиковать или одобрять их, мы можем бороться против них или их защищать, реформировать их, продлевая или сокращая тем самым эпоху их господства. Но в любом случае попытки игнорировать или блокировать объективные экономические, социальные и культурные процессы ни к чему хорошему не приведут: общественные перемены, которые при других условиях могли бы пройти более или менее гладко, приобретают революционно-катастрофический характер.

Исчерпание ресурса развития капитализма, о котором говорил Маркс, отнюдь не является равномерным и линейным процессом, когда мы просто можем поставить некоторую точку на линии исторической хронологии и заявить: вот тут достигнут уровень, когда данная система окончательно утратила все свои возможности. Неравномерность социальных, экономических, технологических, политических и культурных изменений, к тому же накладывающихся на сложную географическую иерархию современной мир-системы, приводит к тому, что, исчерпывая свой потенциал в одной сфере, капитализм мог сохранять жизнеспособность и даже демонстрировать динамизм в других. Именно этим и объясняется как необходимость и успешность целого ряда реформ и революций на протяжении XX века, так и их ограниченность, их достижения и их неудачи. Этим в значительной мере определяется и та форма, в которой происходили социалистические революции, решавшие одни проблемы, уже неразрешимые при капитализме, но спотыкавшиеся о другие вопросы, для которых еще не было социалистического решения.

Поражения и победы на этом пути, реформы и революции в равной степени, хоть и в разной форме и в разных масштабах, являлись этапами одного и того же глобального исторического процесса. И если социальные реформы, происходившие развитых демократических странах в XX веке, были всего лишь средством стабилизации капитализма и адаптации его к меняющимся условиям, то чем объясняется яростная настойчивость, с которой неолиберальные контрреформаторы боролись со всем этим? Почему активная работа по демонтажу социальных завоеваний трудящихся началась сразу же, как только для буржуазии ослабели политические вызовы (будь то конкуренция с советским блоком или давление организованного рабочего движения и его партий)?

Безусловно, социальные реформы смягчали противоречия капитализма, но они достигали этого за счет внедрения социалистических отношений. И накопление подобных элементов внутри системы, решая ее технические, организационные, культурные проблемы, одновременно подрывало ее целостность, создавая институциональные анклавы социализма внутри капитализма. Правящие классы в XX веке оказались вынуждены стабилизировать экономику за счет ослабления своего господства, за счет не просто уступок, но и своего рода институционального компромисса с трудящимися, когда отношения, необходимые для нового общества, постепенно вызревали в старом, создавая возможность качественного сдвига. Именно поэтому капитал вынужден был, защищая свои классовые интересы, пойти по пути системной реакции, даже рискуя дестабилизировать систему (что и проявилось в кризисе, охватившем мир после Великой Рецессии 2008–2010 годов). С одной стороны, в XXI веке общественный характер производства достиг того масштаба, когда капитал не может экономически реализовать свои интересы без учета массы социальных интересов, которые ограничивают его свободу. Но с другой стороны, стремясь избавиться от этих ограничений, правящие круги создают для себя новые угрозы, порождаемые несоответствием их собственных классовых институтов новой реальности. Так в начале XXI века политическая и идеологическая победа капитала дестабилизировала экономические условия его господства.

ЧТО МЕШАЕТ РЕВОЛЮЦИИ?

Суть социализма, как его понимал Маркс, в том, что «общество открыто и, не прибегая ни к каким окольным путям, возьмет в свое владение производительные силы, переросшие всякий другой способ управления ими, кроме общественного»[365]. Естественный ход событий и периодически повторяющиеся на фоне растущих технических возможностей кризисы демонстрируют «несовместимость общественного производства с капиталистическим присвоением»[366]. Иными словами, социализм вырастает из капитализма, его элементы уже содержатся в капиталистическом обществе, но без революционного изменения системы они не станут доминирующими, они не смогут работать в полную силу, а главное — они не позволят исторически разрешить накопившиеся противоречия, которые лишь усложняются и запутываются.

Специфика неолиберального (позднего) капитализма, описанного Фредериком Джеймисоном, Дэвидом Харви и другими авторами, состоит в тотальном распространении и господстве товарных отношений, подчиняющих себе сферы, ранее находившиеся вне непосредственного влияния рынка. Это всепроникающая коммодификация, в свою очередь, отражает своеобразное исчерпание динамики буржуазного развития, поскольку из-за недостатка новых сфер и возможностей для экспансии капитал начинает поглощать и переформатировать те сферы жизни, которые он ранее сохранял как «защищенные» в интересах собственной стабильности (о чем прекрасно написал еще Шумпетер). Однако, становясь впервые в своей истории тотальным, капитализм не только запускает механизмы саморазрушения, которые ранее был в состоянии блокировать, но парадоксальным образом и подрывает возможность критического осмысления происходящего в рамках доминирующей культуры и общественного сознания.

С точки зрения политической экономии рынок и движение капитала представляют собой определенную структуру воспроизводящихся и эволюционирующих отношений, но для самого участника процесса происходящее представляет собой достаточно хаотичную мозаику событий, цепочку конкретных сделок и транзакций, системная природа которых будет очевидна, только если на все происходящее смотреть «извне», с позиции науки или культуры[367]. Увы, в условиях тотальной коммодификации эта «внешняя» позиция исчезает, поскольку и культура, и наука, и даже личные эмоции поглощаются рынком, становятся его частью. А сам интеллектуал из позиции критика и наблюдателя перемещается на позицию обычного участника рыночного обмена, причем, в отличие от рабочего, входит в него на довольно слабых позициях. Будучи до известной степени защищен статусом, он в то же время полностью лишен механизмов солидарности: интеллектуальные и культурные сообщества, опиравшиеся на традицию взаимного признания личных достижений, были поглощены капиталистическим рынком слишком быстро, а потому не успели выработать минимально необходимые механизмы взаимопомощи.

Из-за произошедших перемен позиция наблюдателя, критика и аналитика, способного видеть развитие системы «извне», просто исчезает. Наблюдатель теперь находится уже внутри все той же рыночного калейдоскопа событий и частных процессов, будучи неспособен сложить эту мозаику в более или менее внятное целое. В результате критический интеллектуал перестает видеть социальные классы, которые превращаются для него в хаотичные «множества», перестает воспринимать «большие нарративы» истории, заменяя их короткими рассказиками о бесконечном числе частных случаев, перестает понимать экономический смысл эксплуатации, замечая лишь многообразие видов угнетения. А кризис старых форм партийно-политической организации или собственная неспособность объединиться ради политического проекта трактуется как невозможность политического действия как такового или отсутствие перспектив для социального преобразования.

Сочетание привычной интеллектуальной самоуверенности и новоприобретенной интеллектуальной беспомощности порождает новые концепции, кажущиеся самоочевидными несмотря на явную логическую и социологическую абсурдность и несоответствие эмпирическим фактам. Так, изменение социального состава парижских окраин, где коренных французов, трудившихся на фабриках, заменили иммигранты с нестабильной занятостью, воспринимается интеллектуалом как «исчезновение пролетариата», хотя в действительности рабочий класс никуда не делся, он лишь изменил свою структуру, а иногда и сменил «прописку», переехав с окраин Парижа на окраины Шанхая. И хотя миллионы работников в старых индустриальных странах, утративших часть производственной базы, подвергаются эксплуатации множеством новых способов, это либо вообще не становится темой для социологической рефлексии, либо рефлексия не идет дальше констатации фактов (например, возникновение на Западе массы прекариата, живущего примерно по тем же правилам, по которым давно уже существует подавляющая масса трудящихся в странах периферии).

Проблема в том, что сохранение специфической позиции интеллектуала на рынке требует постоянного производства все новых и новых теорий, причем производства именно на продажу в качестве модного инновационного товара, который должен конкурировать с другим таким же товаром. Коллективный поиск истины и развитие общественных наук общими силами заменяется воспроизведением и постоянным совершенствованием дискурсивных практик, составляющих питательную среду и материал для воспроизводства интеллектуалами самих себя на рынке идей. И понятно, что эти идеи не только не должны быть сложными и глубокими, но, как и другие товары современного массового производства, не рассчитаны на долгую жизнь и на длительное употребление. Слова не объясняют и даже не называют вещи, а сами становятся виртуальными вещами, подлежащими продаже и обмену, точно так же, как продаже и обмену подлежат и всевозможные статусы, включая академические.

Прошлые интеллектуальные и творческие заслуги, превратившиеся в социальный капитал, разумеется, засчитываются, и именно поэтому бывшие левые, давно перестав быть таковыми, не могут позволить себе публично перейти на позицию буржуазии и стать консерваторами, как это делали их более честные предшественники в XIX и в первой половине XX века. Теперь подобное превращение чревато потерей накопленного социального капитала и утратой статуса, а главное — конкурентного преимущества, приобретаемого именно на позиции критического мыслителя, который ничего не критикует[368]. Другой вопрос, что подобная деградация общественной мысли, в свою очередь, становится проблемой для самой капиталистической системы: подчинив себе интеллектуалов, правящая элита утрачивает способность к критической рефлексии и оценке собственной практики. В результате, даже вступая на минное поле непримиримых конфликтов, чреватых масштабными социальными взрывами, элита не останавливается и не оглядывается, ибо уже некому ее предупредить о неминуемых последствиях ее собственных решений.

Вполне понятно, что ни критическая мысль как таковая, ни общественные науки в привычном смысле слова никуда не делись. Но они оказываются все более маргинальными не только по отношению к господствующей системе, но и по отношению к той среде, которая ранее их поддерживала, защищала и культивировала. Отстаивать нужно уже не просто право на инакомыслие, но и право на системное социологическое мышление. И то и другое теперь требует готовности идти не просто против течения «буржуазной мысли», но и против большинства левых интеллектуалов.

ЧАСТЬ 6

ВОЗВРАЩЕНИЕ НАДЕЖДЫ

ГЛАВА 1. С ЧЕГО НАЧАТЬ?

Многочисленные агитаторы, на протяжении двух столетий рисовавшие перед трудящимися образы прекрасного будущего, часто спотыкались на вопросе о том, какие конкретные шаги надо совершить в первую очередь. И наоборот, программы конкретных мер, выдвигавшиеся политиками, то и дело подвергались критике из-за отсутствия перспективы, воспринимались как реформистские и чрезмерно умеренные. Но как бы то ни было, любая, даже утопическая, а тем более — реально осуществимая программа социальных преобразований состоит из частичных мер и шагов, причем порой не так важен сам этот список, как последовательность и взаимосвязь осуществляемых общественных изменений.

Мишель де Серто определял стратегию как «способность преобразовать исторические неопределенности в просчитываемые пространства»[369]. Осмысливая ситуацию, мы видим ее не просто как набор случайных обстоятельств и сумму проблем, каждую из которых нужно решать саму по себе, но и как совокупность возможностей, открывающихся перед нами. Однако «откроются» они лишь в том случае, когда мы сами четко понимаем, чего именно мы хотим и можем достичь.

Для Антонио Грамши задача политика и смысл его деятельности состоит в том, чтобы сформировать исторический блок, объединяющий родственные (но далеко не тождественные) интересы в русло общего дела. «Направлять волю на создание нового равновесия реально существующих и действующих сил, опираясь на ту определенную силу, которая считается прогрессивной, создавая условия для ее победы — все это значит, конечно, действовать на почве реальной действительности, но действовать так, чтобы суметь господствовать над ней и превзойти ее (или содействовать этому)»[370].

Политика начинается не там, где мы предаемся мечтам о лучшем мире, а только там, где эти мечты начинают воплощаться в реальные действия, связывающие воедино наши стремления с нашими интересами и нашими возможностями. Политика, безусловно, нуждается в риторике, в образах и общих словах, без чего невозможна не только пропаганда, но и просто распознавание «своих» и «чужих». Но суть политического действия определяется не лозунгами, а практическими задачами, на решение которых мобилизуют нас лозунги.

Именно этого категорически не хватало левым активистам, идеологам и художникам в эпоху торжества неолиберализма.

ПЕРЕХОДНАЯ ПРОГРАММА

В практической программе «Коммунистического манифеста», по мнению Шумпетера, «не было ни единого пункта, который однозначно трактовался бы как типично или чисто социалистический»[371]. Обосновывая свою оценку, он ссылается на то, что по отдельности эти требования можно было встретить и у радикальных буржуазных авторов. Правда, с таким же успехом можно, наоборот, утверждать, что целый ряд буржуазных реформаторов для спасения или исправления системы использовали инициативы из арсенала социалистов. Более того, можно добавить, что почти все меры, за которые ратовали в 1848 году Маркс и Энгельс, не просто были осуществлены на практике, но и были реализованы в рамках капитализма. Чего Шумпетер не хочет признать, так это того факта, что именно давление слева и политические успехи рабочего движения привели к реализации подобных реформ. Между тем здесь мы сталкиваемся с принципиальным вопросом, от которого уклонялись не только либеральные мыслители, подобные Шумпетеру, но и многие левые. Что делает ту или иную техническую меру именно социалистической по своей сути?

Показательно, что сами авторы «Коммунистического манифеста» говорили о необходимости проведения «мероприятий, которые экономически кажутся недостаточными и несостоятельными, но которые в ходе движения перерастают самих себя и неизбежны как средство для переворота во всем способе производства»[372]. Иными словами, для них было совершенно ясно, что ни одна из предлагаемых реформ сама по себе не создает нового общества. Система радикально изменится лишь тогда, когда новые институты и правила начнут работать, создавая в совокупности новую логику развития.

По мнению Маркса и Энгельса, меры, проводимые революционным правительством, будут «различны в различных странах». Тем не менее они сформулировали короткий список реформ, включающих экспроприацию земельной собственности и обращение земельной ренты на покрытие государственных расходов, высокий прогрессивный налог, отмену права наследования, централизацию кредита в руках государства посредством национального банка с государственным капиталом и с исключительной монополией. Также они выступали за централизацию всего транспорта в руках государства, увеличение числа государственных фабрик, орудий производства («содействие постепенному устранению различия между городом и деревней», «конфискация имущества всех эмигрантов и мятежников», «устранение фабричного труда детей» и т. д.)[373]. Вполне понятно, что конкретные инициативы авторов «Манифеста» были сформулированы применительно к социально-экономическим и политическим условиям середины XIX века. Но для современного читателя гораздо важнее понять общую логику и направленность их инициатив.

То, что Маркс и Энгельс разработали именно такой комплекс мер, далеко не случайно. И прежде всего бросается в глаза то, что, с одной стороны, эти меры не предполагают ни полного устранения рыночных отношений, ни отмены денег, ни запрета частного предпринимательства, но, с другой стороны, являются крайне радикальными для своего, а отчасти и для нашего времени. По сути дела, речь идет о формировании нового ядра экономической системы за счет создания сильного общественного сектора в сфере финансов, промышленности, транспорта и сельского хозяйства. Именно эти новые хозяйственные институты изменят общую логику общественного воспроизводства и отношения между людьми, что естественным образом приведет к дальнейшим изменениям, предсказывать которые Маркс и Энгельс принципиально отказывались, ибо это вопрос естественного демократического развития. Революция, отменяя господство буржуазии, создает прежде всего возможность социалистических отношений. Но эта возможность никогда не откроется, если не будут сделаны определенные исторически назревшие шаги, если не будет запущен механизм вовлечения общества в управление собственными делами — не только политическими, но и хозяйственными, социальными и культурными.

Спустя 90 лет, в 1938 году, объясняя свою концепцию «переходной программы», Лев Троцкий писал, что в условиях системного кризиса «каждое серьезное требование пролетариата и даже каждое прогрессивное требование мелкой буржуазии неизбежно ведут за пределы капиталистической собственности и буржуазного государства»[374]. Конечно, Троцкий ошибся в своих прогнозах относительно приближающегося краха капиталистической системы, который казался ему неминуемым в самое ближайшее время. Жизнь старому режиму, по его мнению, продлевал лишь «оппортунистический характер пролетарского руководства», а объективные условия для торжества социализма созрели настолько, что любые попытки усомниться в данном выводе «представляют собою продукт невежества или сознательного обмана»[375]. Однако кризис, о котором идет речь, и в самом деле был крайне масштабным — Великая депрессия и Вторая мировая война действительно потрясли буржуазный мир, выживший лишь за счет глубоких реформ в странах ядра его мир-системы, не говоря уже о приходе коммунистов к власти большом числе стран Европы и Азии — от Албании и Польши до Китая и Вьетнама. Так что анализ Троцким текущего кризиса был вполне верным, даже если сделанные им выводы и оказались преждевременно оптимистическими.

Чем больше масштабы проблем, с которыми сталкивается капитализм, тем более «подрывными» оказываются многие реформистские требования, звучащие, на первый взгляд, довольно умеренно. Система, с одной стороны, просто не может их удовлетворить, не рискуя сломать господствующие отношения и выгодный для нее баланс сил, а с другой стороны, эти требования не только не предполагают немедленной отмены капитализма, но и продиктованы его собственным текущим положением. Они экономически назрели и необходимы, но политически оказываются невыполнимыми. «Если капитализм не способен удовлетворить требования, неотвратимо вытекающие из порожденных им самим бедствий, пусть погибнет. „Осуществимость“ или „неосуществимость“ есть в данном случае вопрос соотношения сил, который может быть решен только борьбой. На основе этой борьбы, каковы бы ни были ее непосредственные практические успехи, рабочие лучше всего поймут необходимость ликвидации капиталистического рабства»[376].

Дезорганизация мирового хозяйства и процессов социального воспроизводства, начавшаяся после Великой рецессии 2008–2010 годов, продемонстрировала, что в XXI веке на новом уровне капитализм столкнулся с теми же проблемами и противоречиями, что и за сто лет до того. Точно так же и дебаты, сопровождавшие времена революционных и военных потрясений первой половины XX века, вновь стали актуальными. В контексте кризисных процессов, не отпускающих мировую экономику на протяжении уже второго десятилетия с 2008 года, контуры новых переходных требований уже вполне вырисовываются.

Прежде всего речь идет о необходимости непосредственного общественного управления секторами, удовлетворяющими коллективные потребности, решающими задачи общественного воспроизводства. По сути дела, об этом говорили уже Маркс и Энгельс в «Коммунистическом манифесте», и последующий опыт показал, что попытки удовлетворить коллективные потребности через рыночное соревнование фирм и индивидов, которые должны справляться с общим делом через сумму частных, не связанных между собой решений, в лучшем случае порождают чудовищную неэффективность и затрату излишних ресурсов.

Внутри самого капитализма, под влиянием его собственного развития возникает и стремительно растет государственный сектор в экономике. Это происходит задолго до того, как требования национализации, провозглашаемые социалистами, стали доминировать в политической повестке. Государство, отмечал Энгельс в конце XIX века, «вынуждено взять на себя руководство производством. Эта необходимость превращения в государственную собственность наступает прежде всего для крупных средств сообщения: почты, телеграфа и железных дорог»[377].

Коллективные потребности и коллективное потребление подразумевают и коллективную собственность. Транспорт, водоснабжение, энергетика, обеспечение экономики базовыми ресурсами, необходимыми для самого ее существования, не говоря уже о науке, здравоохранении и образовании, относятся к числу таких сфер. Совершенно не обязательно, чтобы речь шла о централизованном государственном контроле. Очень многие задачи наилучшим образом решаются на местах, через демократические органы власти, сформированные на региональном и муниципальном уровнях. Формы социализации могут быть разными, как и вытекающие из этого методы управления, но так или иначе не может быть серьезной левой альтернативы, даже реформистской, не ставящей подобные вопросы. В середине XX века под давлением объективной необходимости большая часть индустриально развитых стран сделали шаги в этом направлении, но неолиберализм почти повсюду привел к масштабной волне приватизаций. Совершенно очевидно, что теперь уже и процесс приватизации должен быть обращен вспять, не ради торжества левой идеологии, а ради торжества здравого смысла. Таким образом, напрашивается расширение общественного сектора (в первую очередь в сырьевых отраслях, наукоемких производствах, транспорте и коммуникациях, непосредственно работающих на обеспечение общественных благ), возвращение государству стратегических предприятий и общественных служб, отобранных у него в ходе приватизации.

ЧТО ДЕЛАТЬ?

Стремительно развившаяся в конце XX века финансиализация капитализма превратила банковский сектор, который был просто одной из отраслей хозяйства, в силу, контролирующую развитие других сфер экономики, и в фактор массовой занятости и организации повседневной жизни людей. По сути дела, финансовая инфраструктура в XXI веке стала частью системы жизнеобеспечения городского населения большинства стран. И отсюда столь же неминуемо возникает потребность в социализации финансов, по сути, уже начавшей происходить в ходе кризиса 2008–2010 годов. Однако меры по государственной поддержке и реорганизации банков, проведенные правительствами как на Западе, так и в России или Латинской Америке, проводились за счет общества в интересах капитала. Они показали, что собственники и ориентированный на максимизацию прибыли менеджмент не справляются со стихийными процессами и силами, которые они сами же породили. Национализация банков, признанных необходимой частью воспроизводства системы (too big to fail), встает в порядок дня. Необходимым следствием такой политики станет демократизация кредита и превращение финансовой инфраструктуры в часть упорядоченной системы общедоступных услуг для граждан и предприятий.

Растущий общественный сектор необходим не только для того, чтобы оптимизировать процессы коллективного использования ресурсов. Его важнейшая задача состоит в том, чтобы дать гражданам полноценный контроль над экономическими и социальными процессами. В свое время еще Троцкий писал, что суть социализма в том, чтобы на основе передовых технологий сформировать экономический порядок, когда труд не нуждается в принуждении, не требует «иного контроля, кроме контроля воспитания, привычки, общественного мнения. Нужна, говоря откровенно, изрядная доля тупоумия, чтоб считать такую, в конце концов, скромную перспективу „утопичной“»[378]. В XXI веке требованием времени становится демократизация принятия решений в общественном секторе, открытость и прозрачность всех процедур, принятие общих правил, регулирующих работу государственных предприятий.

По той же причине социализация экономики вовсе не обязательно должна принимать форму огосударствления. Несомненно, именно в национализации частной собственности марксисты со времен «Коммунистического манифеста» видели решающий инструмент социалистических преобразований. Однако уже Маркс и Энгельс недвусмысленно предупреждали, что собственность является не более чем юридической формой, за которой скрываются определенные производственные и общественные отношения. Именно в изменении этих отношений состоит социальный смысл революции: «Государственная собственность на производительные силы не разрешает конфликта, но она содержит в себе формальное средство, возможность его разрешения»[379].

Реализация данной возможности, как и любой другой, зависит от деятельности людей и от их способности сформировать новые институты, соответствующие их потребностям. Национализация промышленных предприятий, финансовых учреждений, частных поместий и культурных ценностей неминуемо ставила перед обществом не только вопрос о том, как эффективно всем этим управлять, но и о том, в чьих интересах и как будут приниматься решения.

«Чтоб стать общественной, частная собственность неминуемо должна пройти через государственную стадию, как гусеница, чтоб стать бабочкой, должна пройти через стадию куколки, — писал Троцкий. — Но куколка не бабочка. Мириады куколок гибнут, не успев стать бабочками»[380]. На протяжении XX века уже был накоплен богатый опыт развития муниципальных предприятий, работающих в тесной связке с общественным самоуправлением. Сегодня мы можем, конечно, видеть ограниченность представлений о рабочем контроле, типичных для начала XX века, когда самоуправление сводилось к проходившим время от времени собраниям сотрудников предприятия, иногда вмешивающимся в технические вопросы, которые надо было доверять специалистам, а иногда, наоборот, самоустранявшихся от решения вопросов развития, сводя свою роль к избранию руководства.

И все же самоуправление трудовых коллективов отнюдь не было утопией даже в индустриальную эпоху, несмотря на очевидные проблемы с ограниченной компетентностью работников. Карл Каутский подчеркивал, что обобществление производства «должно быть осуществлено на основе господства демократии и внутри предприятия, то есть на основе демократического управления предприятием при участии рабочих с одной стороны потребителей — с другой»[381]. Однако социал-демократия никогда не ставила вопрос о производственном самоуправлении как практический, даже тогда, когда под ее руководством происходила национализация компаний. В лучшем случае речь шла о правах профсоюзов, гарантиях условий труда и занятости в общественном секторе.

В свою очередь, Лев Троцкий, находясь в изгнании, активно поддерживал идею экономической демократии: «В условиях национализованного хозяйства качество предполагает демократию производителей и потребителей, свободу критики и инициативы, т. е. условия, несовместимые с тоталитарным режимом страха, лжи и лести»[382]. Однако в годы, когда он был у власти, в том числе занимаясь и хозяйственными вопросами, Троцкий, напротив, настаивал прежде всего на жесточайшей дисциплине и централизации, порой даже милитаризации в деле управления промышленностью. И это далеко не случайно. Задачи, порожденные необходимостью мобилизации индустриального производства в условиях военных действий, когда ни рыночные стимулы, ни привычные методы менеджмента, ни демократический механизм не работали, приходилось решать административными и командными методами.

Тем не менее во время испанской революции 1936–1939 годов в Мондрагонских кооперативах или в Югославии при Иосипе Броз Тито предприятия, управляемые выборными органами, оказывались вполне способными эффективно организовать производство. Таким образом, утверждать, будто все попытки рабочего самоуправления заканчивались неудачей, было бы неверно. Ограниченность самоуправленческого социализма, однако, состоит в том, что он не только оставляет за бортом интересы потребителей и целых социальных групп, не участвующих непосредственно в процессе производства, но и не создает механизмов для формирования и реализации стратегии долгосрочного развития экономики. Эту проблему заметил еще Макс Вебер, анализируя революционные события 1917–1920 годов в Европе, когда показал, что социализм рабочих советов оказывается в итоге «социализмом распределения», в основе которого лежат интересы работников[383].

На практике возникающие противоречия разрешались за счет стихийного или сознательного внедрения рыночных стимулов, по сути, возвращая работу предприятий к условиям, существовавшим в эпоху раннего буржуазного общества. Парадоксальным образом самоуправленческий социализм оказывался на практике куда ближе к моделям «классического» рынка, чем корпоративный капитализм. Таким образом, опыт XX века показывает, что, во-первых, производственное самоуправление может и будет работать в интересах общества, когда окажется интегрировано в широкую систему демократических институтов, включая подчиненное представительным органам хозяйственное и социальное планирование, а во-вторых — если самоуправление перестанет быть исключительно «производственным». Участниками принятия решений в таком случае становятся профессиональные, научные местные сообщества, вырабатывающие собственные приоритеты и формулирующие свои предложения. Означает ли такая система отмену рынка? Это совершенно не обязательно. Но участие трудящихся в управлении неминуемо создает иные стимулы и приоритеты, не только компенсирующие неминуемые, как показал Й. Шумпетер, провалы рынка, но и выходящие далеко за его пределы.

Александр Шубин, описывая опыт рабочего самоуправления, накопленный в ходе революционной волны 1917–1923 годов (не только в России, но также в Италии, Австрии и других странах), подчеркивает, что стихийная самоорганизация трудящихся повсюду потерпела поражение. «Австрийские и венгерские левые пытались сделать то, что в 1918 году не получилось у большевиков — сбалансировать различные уровни управления и самоуправления социализированным (некапиталистическим) промышленным производством. Но их построения были рассчитаны не на поощрение инициативы снизу, а на ее сдерживание различными противовесами бюрократического свойства»[384]. И всё же Шубин приходит к выводу, что главная проблема была в самих трудящихся массах, которые культурно и психологически не были готовы взять в свои руки контроль над общественными и производственными процессами на долгосрочной основе. Ситуация, однако, должна измениться в исторической перспективе, поскольку на смену классическому машинному производству начала XX века приходят новые технологии, а вместе с ними формируется и новый тип работника, который сможет более успешно продолжить начатое за сто лет до того дело. «Миссия левых социалистов, обычно не осознаваемая ими, заключалась в том, чтобы создать заделы на будущее, опережающие задачи своего времени и способные раскрыться по завершении модернизации»[385].

Управление производством не может быть доверено исключительно его сотрудникам, поскольку существует масса вопросов, затрагивающих потребителей и смежников, касающихся экологии или интересов территории, где разворачивается производство. К тому же экономика никогда не сводилась и тем более в XXI веке не сводится к промышленным предприятиям. Но в то же время технологические и информационные революции, начиная с 1980-х годов изменившие характер экономической жизни, открывают множество новых возможностей для участия трудящихся в управлении, создавая соответствующие организационные платформы.

Развитие технологий, идущее параллельно с исчерпанием спроса и углублением системного кризиса, создает запрос на преобразование коммерческих платформ в общедоступный инструмент развития, замену частных корпораций институтами общественного сектора. Использование общественной инфраструктуры самостоятельными участниками, в том числе и действующими по правилам рынка, становится реальностью уже сегодня. Но успешное развитие возможностей, которые эта новая реальность открывает, зависит уже от социальных преобразований и от способности общества контролировать новые информационные платформы, делая их открытыми, прозрачными и свободными. Решение такой задачи требует не только политической воли, но решимости бороться с отжившими буржуазными отношениями и соответствующими корпоративными интересами.

Субъектом принятия решений могут быть не только трудовые коллективы классического индустриального типа, но и организующиеся как часть гражданского общества профессиональные сообщества (а не только традиционные профсоюзы). В отличие от авторитарных корпораций, формируемых при капитализме по вертикальному принципу, такие сообщества выстраиваются снизу, часто стихийно, на основе самоорганизации, нередко — в ходе конфликта с государством и бизнесом.

Именно на основе самоорганизации профессиональных сообществ могут быть проведены социалистические преобразования в сфере науки, здравоохранения, образования. Социальное государство, за которое мы боремся, должно быть освобождено от диктата бюрократии так же, как политические институты — от диктатуры элиты.

ДЕМОКРАТИЧЕСКОЕ ПЛАНИРОВАНИЕ

Хорошо известно высказывание Дж. М. Кейнса о социализации инвестиций как важнейшем и в некотором смысле достаточном средстве для преодоления анархии рынка. Отказ от неолиберализма не может произойти без радикального пересмотра социально-экономической структуры. В заключительной части «Общей теории занятости, процента и денег» британский экономист подчеркивал, что «достаточно широкая социализация инвестиций окажется единственным средством, чтобы обеспечить приближение к полной занятости, хотя это не должно исключать всякого рода компромиссы и способы сотрудничества государства с частной инициативой»[386]. Аналогичным образом мыслил и выдающийся польский экономист Оскар Ланге, настаивавший на том, что социализация инвестиций позволит не только повысить их эффективность, но и выплачивать всем членам общества социальный дивиденд из части получаемой государственным сектором прибыли. Масштабы этих выплат оказываются непосредственно зависимыми от успехов, достигнутых экономикой, а также от коллективно формулируемых приоритетов, которые устанавливает представительный совет[387].

Идеи Кейнса и Ланге становятся тем более актуальны в XXI веке, когда на передний план выходят вопросы экологического и социального планирования, но самое главное — невозможно иным способом обеспечить содержательное наполнение демократического процесса. Выбор очевиден: либо планирование становится основной задачей представительных институтов государства (и созданных на таком основании институтов международной кооперации), либо демократия отмирает, превращаясь в устаревший фасад, не особо даже прикрывающий новый корпоративный тоталитаризм.

Хотя нарастающая потребность в стратегическом планировании развития заставляет вернуться к мысли Дж. М. Кейнса о социализации инвестиций, решение этого вопроса не может быть сведено к призывам возродить принципы советского планирования, дополнив его новейшими достижениями вычислительной техники. Советский Госплан, пытавшийся планировать все от строительства атомных электростанций до производства чайных ложечек, был инструментом ускоренной индустриализации, необходимым для концентрации крайне ограниченных ресурсов в первой половине XX века. Выполнив свою роль, он продемонстрировал также издержки и ограниченность подобного подхода, когда эффективность управления снижалась пропорционально достигнутым успехам. Наукоемкая, разнообразная экономика требует гибкости, свободы не только для людей, принимающих решения, но и для тех, кто непосредственно осуществляет на практике поставленные задачи. Однако это отнюдь не отменяет потребности в плановой координации и в совместной выработке стратегических перспектив. Напротив, эта потребность стремительно растет, о чем свидетельствует не только экологический кризис, но и диспропорции между спросом и предложением, социальным и экономическим развитием, ростом богатства общества и столь же растущим неравенством его распределения.

Пандемия, военные события, финансовые кризисы и необходимость глобального внедрения новой энергетики (неважно — ради спасения планеты или ради придания динамизма технологическому развитию) — все это в совокупности уже привело в начале 2020-х годов к внедрению новых элементов государственного планирования и регулирования. Но главная борьба развертывается не вокруг вопроса о том, насколько рынок будет преобразовываться с помощью плановых решений, а вокруг того, кто будет планировать, как и в чьих интересах. Первоначальные отношения между людьми, возникающие в процессе производства, формируют и видоизменяют возникающую на этом основании социальную структуру. В свою очередь, на этой основе общество формирует новые интересы, возможности и потребности, которые оказывают самое непосредственное влияние на экономику. Так что всевозможные конфликты, возникающие на почве распределения благ, — это не что-то, существующее отдельно от хозяйственной практики, мешающее ей или осложняющее гладкое ведение процесса (как склонны думать экономисты-рыночники), а как раз необходимая и естественная часть экономической жизни, без чего она просто не может развиваться.

Разумеется, учет социальных интересов, экологических ограничений, культурных требований, демократических прав и процедур неминуемо снижает прибыль компаний. Но и максимизация прибыли на рынке отнюдь не является гарантией эффективного ведения дел каждым отдельным предприятием, не говоря уже об обществе в целом. Так, Макс Вебер, ссылаясь на исследования С. Сисмонди и В. Зомбарта, показывал, что высокая рентабельность «часто не имеет ничего общего с оптимальной с точки зрения использования имеющихся средств производства организацией хозяйства»[388]. Суммарная эффективность общественного воспроизводства не только не сводится к тому, насколько эффективно работает каждое отдельное предприятие, она достигается за счет взаимодействия различных секторов, отраслей и компаний. Хуже того, максимизация прибыли в одном звене цепочки может резко понизить эффективность работы всех остальных звеньев.

Социалистическая политика не может сводиться к призыву сделать экономическое развитие планомерным. Мы боремся за то, чтобы планирующие органы были подконтрольны обществу и его демократическим представителям. Если речь идет о государственных финансах, то возникает задача мобилизовать средства не для финансирования правительственных расходов, а для поддержки общественных инвестиций в производство, региональное развитие, науку и образование, повышение качества жизни людей не только за счет потребления, но и за счет улучшения среды, в которой люди живут).

Корпоративное планирование давно является фактом, и без него капиталистическая экономика XXI века в принципе не была бы возможна. Сложные логистические цепочки, оптимизация затрат и распределение работ — все это давно стало важнейшей частью управления, ориентированного уже не столько на рынок и клиентов, сколько на повышение внутренней эффективности организации. Однако такая борьба за эффективность не просто игнорирует социальные интересы, потребности работников, экологию, культурные и организационные проблемы регионов и сообществ, на территории которых размещаются подразделения корпорации, но, напротив, реализуется за счет того, что все эти интересы приносятся в жертву ради максимизации прибыли.

С одной стороны, планирование развивается внутри капитализма, но направлено на реализацию частных интересов. С другой стороны, институты планирования сложились на протяжении XX века и в рамках социального государства. Однако переход от регулируемого капитализма к неолиберализму привел к их приватизации[389]. Типичным примером этого является превращение центральных банков в независимые от государства учреждения, находящиеся под непосредственным контролем финансовой олигархии и диктующие свою волю суверенным правительствам. Внедрение единой европейской валюты имело в первую очередь ту же цель. Лишив правительства контроля над денежной эмиссией, финансовый капитал превратил страны с более слабой экономикой в своих заложников, принудив заимствовать под ростовщические проценты необходимые деньги, которые в противном случае могли бы просто быть просто напечатаны. Трагические последствия можно было наглядно наблюдать на примере греческого кризиса 2010 года. Социалистическое планирование может и должно использовать накопленный организационный и технический опыт современного корпоративного планирования, но подчинить процесс новым задачам и новым — массовым, демократическим — интересам, сделать согласование этих разнообразных интересов органической частью процесса принятия решений.

Обобщение запросов и предложений, идущих «снизу», является не самой простой работой, а сами эти запросы далеко не всегда обеспечены необходимыми ресурсами. К тому же они порой противоречат друг другу. Но именно поэтому возникает необходимость формировать институты и процедуры, позволяющие эту низовую инициативу организовать, направить в конструктивное русло и сделать фундаментом новой демократии участия.

Подобные вопросы в принципе не могут быть решены заранее и тем более описаны на основе одних лишь теоретических построений. Это вопросы прежде всего практические, а задача теории в данном случае состоит в критическом обобщении практического опыта. К счастью, необходимый опыт уже отчасти накапливается, даже в рамках капиталистической системы. Одним из поучительных примеров такой практики являются партисипативные бюджеты, распространившиеся во многих городах к началу XXI века.

Партисипативный бюджет, внедренный Партией трудящихся в бразильском городе Порту-Алегре, а затем и во всем штате, может быть рассмотрен как один из механизмов демократического планирования. В России по сходным принципам формировался пятилетний план развития Иркутской области, осуществлявшийся в 2015–2019 годах, когда губернатором там был Сергей Левченко. Показательно, что составление плана начиналось со сбора заявок и предложений на муниципальном уровне. Администрация региона вела консультации с мэрами городов, депутатами и гражданами. Далеко не все предложения и пожелания оказывались исполнимыми. В итоге было «получено 1741 предложение от жителей 36 муниципальных образований Иркутской области (85,7 % всех муниципальных образований) по более чем 30 темам»[390]. В результате реализации «пятилетки Левченко» область резко улучшила свои экономические показатели, повысилась заработная плата, рост промышленного и сельскохозяйственного производства стал явно опережать общероссийские показатели. Впечатляющими оказались и финансовые результаты — область почти полностью освободилась от долгов. Зато политический результат этого успеха был предсказуемо парадоксален: федеральная власть добилась досрочной отставки «красного губернатора», который своими достижениями дискредитировал деятельность своих коллег и федерального правительства, неспособных показать сопоставимые результаты. Что в очередной раз подтверждает известную истину: без борьбы за власть невозможно достичь серьезных общественных преобразований даже на локальном уровне.

Поскольку выделение общественных средств в качестве инвестиций является важнейшим вопросом социалистического планирования, демократические органы встают перед вопросом о критериях и приоритетах выделения ресурсов, одним из которых, безусловно, остается рентабельность. Однако наряду с этим важную роль играют социальный эффект проектов, их экологические последствия и т. д. Инвестирование в экологические, социальные, научные или образовательные программы может стать важнейшим фактором экономического роста — куда более соответствующим интересам человечества, чем вложение денег в военное производство, которое при капитализме остается для государства самым простым способом создавать новые рабочие места.

Примером такого подхода, уже реализованного на практике, является работа корпорации Sitra в Финляндии. Созданный в рамках государственного сектора венчурный инвестиционный фонд в 1990-е годы и позднее не только существенно помог оживлению экономики, погруженной в глубокую депрессию, и способствовал технологической модернизации страны, но и позволял решать социальные задачи, преодолевая или смягчая гендерное неравенство или диспропорции между регионами. Фонд действует под контролем парламента, и решения принимаются наблюдательным советом, представляющим различные общественные интересы[391].

Превращение корпоративного планирования в социалистическое предполагает также информационную открытость всех предприятий общественного сектора по отношению друг к другу, своим сотрудникам и обществу. Открытый и свободный доступ к информации, программному обеспечению и технологиям — это не просто дань принципам демократии, такой принцип повышает совокупную эффективность социалистического сектора экономики. На этой основе выстраивается кооперация между коллективами и организациями, возникают разные (в том числе самоорганизованные) платформы для демократической координации.

«ЗЕЛЕНЫЙ НОВЫЙ КУРС»

В начале 2010-х годов, когда Великая рецессия наглядно подтвердила опасения, высказывавшиеся критиками неолиберальной экономики, эксперты, журналисты, а затем и политики заговорили о новых ориентирах развития. Причем дискуссию эту вели не только левые. Так появилась идея «Зеленого нового курса» (Green New Deal). Ее сторонники вдохновлялись опытом Нового курса президента Ф. Д. Рузвельта, реформы которого помогли Соединенным Штатам преодолеть последствия Великой депрессии. Организованные государством строительство дорог и общественные работы наряду с производством вооружения во время Второй мировой войны создали миллионы новых рабочих мест для американцев и заложили основы роста благосостояния, продолжавшегося три десятилетия.

В свою очередь, идея «Зеленого нового курса» предполагала использование тех же методов, но выдвигала несколько иные приоритеты развития, когда стимулом экономического роста становятся инвестиции в сохранение и восстановление природной среды, замена более грязных в экологическом смысле технологий и практик потребления более чистыми, развитие общественной транспортной инфраструктуры, снижающей потребность людей в личных автомобилях, развитие образования, науки, здравоохранения и социальных услуг. Именно государство, согласно концепции Green New Deal, должно выступить основным инвестором, своего рода локомотивом, вагон за вагоном вытаскивающим из кризиса частный сектор.

Идеология Green New Deal объединила умеренных левых, экологические движения и даже значительную часть бизнеса, увидевшего в ней перспективу экономического роста. Сенатор Берни Сандерс использовал эти лозунги в ходе своей президентской кампании в 2016 и 2020 годах, да и менее радикальная часть Демократической партии США готова была работать с подобными идеями. В других западных странах тема Green New Deal начала активно обсуждаться. Тем не менее практическое воплощение реформ откладывалось на неопределенный срок, а кризис неолиберального экономического порядка развивался куда быстрее, чем продвигалась вперед политическая дискуссия.

Российско-украинский конфликт заставил правительства Запада размещать на промышленных предприятиях многочисленные военные заказы, стихийно работая на возрождение более традиционной формы кейнсианства, когда рабочие места создаются ради производства вооружений. Правда, резкое сокращение поставок российского топлива в Западную Европу оживило дискуссию об альтернативных источниках энергии, но предсказуемо предпочтение отдавалось краткосрочным решениям.

Тем не менее вопрос о необходимости экологических приоритетов развития остается в порядке дня. Призыв высаживать леса, чтобы убрать избыток парниковых газов в атмосфере, или развивать общественный транспорт для того, чтобы избавить города от загазованности и дорожных пробок, вполне рациональны. Это позволяет создавать множество действительно полезных рабочих мест, стимулировать научные исследования и укреплять местные сообщества. Беда лишь в том, что политика, ориентированная исключительно на экологические приоритеты и игнорирующая другие противоречия современного капитализма, просто не будет работать.

Сам факт, что мы вынуждены снова говорить про «право на образование» или «право на здоровье», даже о «праве на чистый воздух» свидетельствует не об общественном прогрессе, а, напротив, о серьезной деградации общества, превратившего то, что ранее было общедоступным, в привилегию. В свое время Бодрийяр заметил, что разговор про «право на чистый воздух» на деле означает «утрату чистого воздуха как естественного блага, его переход к статусу товара и его неравное социальное перераспределение»[392]. Климатический кризис наряду с растущими социальными диспропорциями и дефицитом ресурсов (порожденным не столько их объективным исчерпанием, сколько специфическими методами их использования в условиях позднего капитализма) становится важнейшим стимулом к превращению планирования из внутрикорпоративной в общегосударственную и затем глобальную практику.

Левые партии всегда выступали (по крайней мере — в теории) за жесткие законы, блокирующие возможность разрушения городской среды под видом «развития». Однако эти законы, призванные лишь сдерживать хищнические действия капитала, выступали исключительно ограничивающим фактором, превращая многих радикальных левых в противников экономического роста как такового и даже в агрессивных технофобов. Такая позиция в любом случае является тупиковой, ибо сталкивается с объективными потребностями общества, требующими не ограничения хозяйственной деятельности людей, а перенаправления ее на решение задач, выходящих за границы интересов капитала. Стратегическая перспектива состоит не в том, чтобы блокировать экономический рост (хотя он и не является самоцелью), а в том, чтобы создавать позитивные стимулы, формировать новые условия для экономического прогресса. Развитие общественного сектора, поставленного под контроль местных сообществ, создает благоприятные условия для восстановления и защиты не только природной, но городской, культурной среды.

Совершенно ясно, что практическая работа такого масштаба не может останавливаться на национальном уровне. Но, в свою очередь, решения, затрагивающие глобальные процессы, могут успешно вырабатываться и реализовываться лишь в том случае, если они опираются на соответствующие институты, существующие на национальном, региональном и местном уровнях.

Перефразируя известную фразу Жоржа Клемансо о том, что война — слишком серьезное дело, чтобы доверять ее генералам, можно сказать, что экология — слишком серьезное дело, чтобы доверять ее экологам, а экономика значит для нашей жизни слишком многое, чтобы доверять ее технократам от управления, даже если эти технократы являются искренними и убежденными социалистами.

Социалистическая политика представляет собой комплексную деятельность, направленную на восстановление социальности, подрываемой логикой рыночной конкуренции, принявшей наиболее радикальную форму в условиях неолиберализма. Преодоление последствий фрагментации, однако, становится уже не вопросом утверждения идейных принципов левых, а общественной потребностью, которую по-разному чувствуют люди разных взглядов и даже принадлежащие к разным социальным группам и классам. Проблема в том, чтобы объединить их для общей конструктивной работы, не разделяя ни по признаку идентичности, ни по идеологии, ни по узко понимаемому классовому признаку. Тем более что в процессе преобразований классовая структура общества и его культура неминуемо меняются и попытки закрепить их в первоначальных формах, заморозить или бюрократически зафиксировать становятся фактором социального консерватизма, даже если продвигаются под революционными лозунгами. Общество может успешно интегрироваться не через общую принудительную идеологию, а через участие в конструировании новой экономики и совместном принятии решений на разных уровнях[393].

Основной парадокс современного социалистического проекта состоит в том, что ничего принципиально нового не надо придумывать. Нет ни малейшего смысла в изобретении очередных утопий. За 200 лет развития социалистических движений появилось не только великое множество идей, но и накоплен огромный практический опыт, пусть и не всегда успешный. В конце концов, неудачи прежних социалистических экспериментов тоже обогатили нас огромным количеством теоретического и практического знания. Будучи критически освоен и обобщен, этот опыт становится вполне достаточным основанием для новой экономической и политической практики. Надо лишь собрать пазл. Однако именно для этого и нужна политическая воля, движение, способное эту волю выработать и коллективно направить на решение практических вопросов.

ГЛАВА 2. ПЛАН И РЫНОК

Обобщая историю попыток реализации социалистического проекта в XX веке, невозможно пройти мимо дискуссии о плане и рынке.

Крушение Советского Союза представлялось многими в качестве окончательного доказательства невозможности эффективного планирования, обреченного проигрывать рыночному обмену, обеспечивающему оптимальное и быстрое распределение ресурсов. К несчастью для сторонников свободного рынка, последующие кризисы дали серьезные основания сомневаться в правильности таких выводов. А технологии обработки информации, получившие распространение в первые десятилетия XXI столетия, породили надежду на то, что централизованное планирование может избавиться от бюрократических проволочек и стать более динамичным. Британская Financial Times пророчила: «Революция больших данных может вернуть к жизни плановую экономику»[394].

Казалось бы, есть все основания вернуться к знаменитой дискуссии о калькуляции плановых данных (calculation debate), затеянной некогда либеральными критиками социализма: теперь их позиции выглядели бы куда менее сильными[395]. Однако в действительности вопрос о планировании не только не сводится к проблемам оптимального подсчета ресурсов и своевременной обработки информации. Куда важнее осознать, что планирование является способом организации общественного воспроизводства в интересах и под контролем всего общества. И отношение социалистов как к плану, так и к рынку должно определяться именно тем, насколько используемые средства соответствуют данной цели.

ИСТОРИЯ ВОПРОСА

Как ни парадоксально, вопрос о существовании рыночных отношений при социализме далеко не сразу стал предметом острых дискуссий среди революционеров. Приоритетным вопросом было изменение отношений собственности. Причем Маркс и Энгельс подчеркивали, что эти изменения продиктованы не идеологическими или моральными требованиями, а естественной логикой самого же капиталистического производства. «Всё более и более превращая громадное большинство населения в пролетариев, капиталистический способ производства создает силу, которая под угрозой гибели вынуждена совершить этот переворот. Заставляя всё более и более превращать в государственную собственность крупные обобществленные средства производства, капиталистический способ производства сам указывает путь к совершению этого переворота. Пролетариат берет государственную власть и превращает средства производства прежде всего в государственную собственность»[396].

Как будет организована эта собственность, как она будет использоваться, об этом в трудах основоположников марксизма можно найти лишь общие намеки. Фундаментальное требование состояло в том, чтобы отныне экономика управлялась и ресурсы использовались непосредственно в интересах большинства общества.

Безусловно, в текстах Энгельса несколько раз звучала мысль о том, что после преодоления частной собственности исчезнет и необходимость в товарном производстве, поскольку экономика будет направлена на непосредственное удовлетворение потребностей общества. Хотя программа мер, описанная в «Коммунистическом манифесте», отнюдь не предполагает отмены товарных отношений и рынка, Маркс и Энгельс, размышляя о характере будущей социалистической экономики, менее всего связывали ее развитие с рыночными отношениями. Энгельс высказывался на эту тему вполне определенно: «Раз общество возьмет во владение средства производства, то будет устранено товарное производство, а вместе с тем и господство продукта над производителями»[397].

В то же время с самого начала существования социалистического движения его отношение к рынку было двойственным. С одной стороны, они резко критиковали господство рыночных отношений, их проникновение во все сферы жизни. С другой стороны, для социалистов конца XIX — начала XX века было ясно, что отменить рыночные отношения декретом не получится, а главное — и нет причины, которая бы заставила победивший пролетариат действовать именно таким образом. Такая двойственность отражала объективное противоречие самой экономической истории, поскольку рыночные отношения отнюдь не были порождением буржуазного порядка и сложились задолго до него (а следовательно, могут и пережить капитализм), но именно в рамках этого порядка рынок получил наибольшее развитие, став основным регулятором не только хозяйственной, но и вообще человеческой деятельности. Все продается и покупается, все становится товаром, а рынок становится тотальным.

Тем не менее в конце XIX века, по мере того как усиливалась концентрация капитала и формировались монополии, доминирующие в экономической жизни, появлялись основания утверждать, что, несмотря на формальное провозглашение рыночных принципов, сам же капитализм идет к их отрицанию. Энгельс констатировал, что «свободная конкуренция превращается в монополию, а бесплановое производство капиталистического общества капитулирует перед плановым производством грядущего социалистического общества. Правда, сначала только на пользу и к выгоде капиталистов»[398]. По мере развития акционерных компаний и монополий капитал не только преодолевает свой частный характер (превращаясь в коллективного эксплуататора), но в прошлое уходит и «отсутствие планомерности»[399]. Однако это не отменяет противоречия, поскольку планирование осуществляется не в интересах общества, а в интересах элиты.

События начала XX века в целом подтвердили прогноз Энгельса. Первая мировая война и начальный этап русской революции показали, что уже при капитализме возникают ситуации, когда от рыночных методов приходится отказываться. Причем это не имеет ничего общего ни с идеологическими установками социалистов, ни с коллективной волей пролетариата, ни с индивидуальными убеждениями революционных лидеров. Рынок в условиях глобальных потрясений рухнул сам. Меры централизованного планирования и нерыночное распределение продуктов начали вводиться воюющими правительствами в разных концах Европы еще до прихода большевиков к власти в России.

«Военный социализм» в Германии во время Первой мировой войны, как и «военный коммунизм» в России во время войны гражданской порождены были именно развалом системы денежного обращения и объективной необходимостью использования натурального обмена, о чем вполне откровенно писал Макс Вебер. В условиях, когда рынок функционирует, не сталкиваясь с чрезвычайными вызовами, появляется иллюзия, будто можно свести все экономические расчеты к денежным, игнорируя сами товары и предметы, подлежащие распределению. Напротив, любой масштабный кризис ставит вопрос о «рационализации натурального расчета» и требует выработки соответствующих методов хозяйственной организации. «Но нынешняя война, как и любая война в истории, делает их насущными в свете трудностей военной и послевоенной экономики вновь и с огромной силой»[400].

Между тем военная экономика, решая одни проблемы, неминуемо сталкивалась с другими. Это тоже констатировал Макс Вебер: «Расчеты здесь лишь технически точны, а экономически (в отношении материалов, которым не грозит скорое иссякание, и рабочей силы) очень приблизительны». Они не учитывают «конкуренцию целей», существующую внутри сложного общества, а потому не могут «обеспечить долговременную рациональность принятого распределения труда и средств производства»[401]. Но те же проблемы возникают и внутри корпоративной капиталистической экономики, поскольку при столь высокой концентрации ресурсов в одних руках «точно считают только там и тогда, где и когда вынуждены это делать»[402].

К 1920-м годам опыт «военного социализма» в Европе показал, что экономика может жить и развиваться без рынка, другой вопрос — стоит ли к этому стремиться?

Обсуждая возможности и границы социализации экономики, Макс Вебер, ссылался на теоретическую и практическую деятельность своего ученика Отто Нейрата и приходил к выводу, что при полном обобществлении всей хозяйственной деятельности деньги в самом деле могут оказаться ненужными, а отношения обмена будут регулироваться с помощью натурального расчета. Но является ли такое решение практически возможным и желаемым, по крайней мере — в том реальном мире, о котором идет речь? Скорее, следует разделить экономическую жизнь на сферы, объективно требующие и не требующие социализации, а граница между тем и другим «по форме и степени могла бы определяться эффективными ценами»[403].

Необходимость обеспечивать снабжение городов и работу промышленных предприятий несмотря на обесценивание денег и резкое изменение всех привычных соотношений между спросом на различные группы товаров, заставляла правительства с разной идеологической окраской прибегать к принудительному изъятию продовольствия в деревнях, вводить карточки и нормировать распределение ресурсов. Оценивать эффективность такой экономики с помощью рыночных критериев не имело никакого смысла, ибо задачей управления был не рост производства, благосостояния или дохода граждан, а всего лишь их выживание и сохранение городского общества. И с данной задачей «военный коммунизм» успешно справлялся. Однако по мере того, как из различных решений и мер формировалась более или менее логичная система, возникала и соответствующая идеология, ставшая позднее органической частью коммунистической традиции.

Тем не менее даже в разгар военного коммунизма в 1918 году Ленин прекрасно понимал, что тотальное обобществление собственности и, соответственно, полный отказ от рыночных отношений невозможны и нежелательны. По отношению к крупному капиталу должна проводиться беспощадная экспроприация. «Но мы знаем, что мелкое производство никакими декретами перевести в крупное нельзя, что здесь надо постепенно, ходом событий убеждать в неизбежности социализма»[404].

Новая экономическая политика, введенная Лениным и большевиками в начале 1920-х годов, несколько поколебала идеологию, ставшую господствующей в годы Гражданской войны, но следует помнить, что и тогда многие коммунисты воспринимали происходящее как отступление. Возвращение к рыночным методам ведения хозяйства противоречило не столько принципам коммунизма, сколько их представлениям о том, как эти принципы должны быть реализованы на практике.

Тем не менее опыт военного коммунизма и НЭПа в совокупности убедили всех участников советских экономических дискуссий в необходимости сочетания планового и рыночного начал в новой экономике. Троцкий, выступавший решительным критиком «отступления» в годы НЭПа, прекрасно понимал, что отмена рынка (по крайней мере — в переходную эпоху) невозможна. «Для регулирования и приспособления планов должны служить два рычага: политический, в виде реального участия в руководстве самих заинтересованных масс, что немыслимо без советской демократии; и финансовый, в виде реальной проверки априорных расчетов при помощи всеобщего эквивалента, что немыслимо без устойчивой денежной системы»[405]. При этом он придерживался весьма консервативного даже для своей эпохи представления, что «единственными подлинными деньгами являются те, которые основаны на золоте»[406].

ТОВАРНОЕ ХОЗЯЙСТВО В СССР

Теоретические дискуссии 1920-1930-х годов были прерваны политическими репрессиями, которые ударили по сторонникам практически всех точек зрения. В период коллективизации и форсированной индустриализации в СССР пришлось из-за возникшего дефицита продовольствия и множества других товаров снова вводить карточную систему. Как отмечает историк Вадим Роговин, «это трактовалось сталинской пропагандой не как вынужденная временная мера, а как ступень к полной ликвидации рыночных отношений, прямому безденежному распределению продуктов»[407]. Однако очень скоро политика вновь изменилась. По мере того как происходила нормализация снабжения, в советское хозяйство возвращались и элементы рынка. Хотя на идеологическом уровне советское планирование, сложившееся в годы первых пятилеток, укрепило идеологические установки, возникшие еще в период военного коммунизма, модель хозяйства, сформировавшуюся в СССР, нельзя назвать нетоварной: рабочие получали заработную плату, изделия промышленности продавались за деньги, хоть и по твердым ценам, на колхозных рынках продавцы могли устанавливать цены самостоятельно. Рыночные критерии, использовавшиеся советскими плановыми органами и предприятиями, получили название хозрасчета (хозяйственного расчета). Выступая на XVII съезде партии, Сталин подчеркивал: «Чтобы экономическая жизнь страны могла забить ключом, а промышленность и сельское хозяйство имели стимул к дальнейшему росту своей продукции, надо иметь еще одно условие, а именно — развернутый товарооборот между городом и деревней, между районами и областями страны, между различными отраслями народного хозяйства. Необходимо, чтобы страна была покрыта богатой сетью торговых баз, магазинов, лавок. Необходимо, чтобы по каналам этих баз, магазинов, лавок безостановочно циркулировали товары от мест производства к потребителю. Необходимо, чтобы в это дело были вовлечены и государственная торговая сеть, и местная промышленность, и колхозы, и единоличные крестьяне»[408].

Политику, проводившуюся с середины 1930-х годов, Вадим Роговин характеризует как сталинский неонэп. Лозунги борьбы дополнились призывами к «зажиточной жизни», которая, в свою очередь, связывалась с изобилием товаров[409]. Рыночные факторы стали учитываться в процессе формирования планов: «После отмены карточного распределения рабочие и служащие стали реализовывать свой заработок на колхозном рынке, с его свободными ценами и в государственных магазинах, где при фиксированных ценах имелась известная возможность потребительского выбора. Таким образом, в стране возник более широкий потребительский рынок. Обладая свободой в выборе сфер приложения своего труда, жители городов теперь в большей степени руководствовались соображениями заработной платы и другими потребительскими стимулами. Стало быть, в стране существовал и рынок рабочей силы, побуждавший предприятия к конкуренции за привлечение работников»[410].

По мнению Сталина, такое положение дел было связано с существованием в СССР двух форм собственности — государственной и колхозно-кооперативной. «Это обстоятельство ведет к тому, что государство может распоряжаться лишь продукцией государственных предприятий, тогда как колхозной продукцией, как своей собственностью, распоряжаются лишь колхозы. Но колхозы не хотят отчуждать своих продуктов иначе как в виде товаров, в обмен на которые они хотят получить нужные им товары. Других экономических связей с городом, кроме товарных, кроме обмена через куплю-продажу, в настоящее время колхозы не приемлют. Поэтому товарное производство и товарооборот являются у нас в настоящее время такой же необходимостью, какой они были, скажем, лет тридцать тому назад, когда Ленин провозгласил необходимость всемерного разворота товарооборота»[411].

Разумеется, ссылка на то, что колхозы «не хотят» отдавать свою продукцию иначе как за деньги, была не более чем идеологической уловкой. Реальный контроль над принятием ключевых решений оставался в руках партийной и хозяйственной бюрократии. Существование товарных отношений было связано, с одной стороны, с необходимостью экономического учета и контроля, без которых невозможно было бы планирование, а с другой стороны, как позднее показал Ота Шик, с тем, что в обществе существуют различные интересы. Стихийное согласование этих различных интересов на экономическом уровне происходит в процессе рыночного обмена, и даже централизованное планирование обязано с этим считаться[412].

Между тем к середине 1950-х годов советская бюрократия уже не справлялась с возросшей сложностью встающих перед народным хозяйством задач. Снижающаяся эффективность советской экономики спровоцировала в 1950-1960-е годы новую большую дискуссию[413]. В обсуждение вопросов о перспективах хозяйственной реформы включились и специалисты из других стран советского блока. Плодом этих споров и стала теория «рыночного социализма».

РЫНОЧНЫЙ СОЦИАЛИЗМ

Первоначально интерес к рынку, таким образом, тоже не был порождением идеологии, а оказался связан именно с необходимостью повысить эффективность управления экономикой в государствах советского типа и преодолеть ограниченность бюрократического централизма[414]. Однако очень скоро с «рыночным социализмом» стало происходить то же самое, что и с «военным коммунизмом»: он стал идеологией. Такой ход мысли логически привел целый ряд экономистов, первоначально стоявших на таких позициях, в либеральный лагерь — это произошло не только с Яношем Корнаи, но в конце жизни даже с известным польским марксистом Влодзимежем Брусом[415]. Эта идеология, несмотря на существенно изменившиеся экономические и технологические условия, продолжает формировать представления о социалистических реформах у большинства умеренных левых авторов и в начале XXI века. Так, Хоннет видит задачу левых в том, чтобы, ориентируясь на этические ценности, обеспечить преобразование рыночных институтов: «Сегодня одна из самых насущных задач социализма состоит в том, чтобы снова очистить понятие рынка ото всех добавленных к нему задним числом примесей специфичных для капитализма свойств, чтобы таким образом получить возможность проверить его устойчивость к моральным нагрузкам»[416]. Проблема в том, что, призывая «очистить» рынок от капитализма, Хоннет не может определиться с вопросом, что отличает социалистическую экономику от буржуазной, кроме, конечно, этических ценностей, которые, увы, сами меняются под влиянием общественного развития.

В конце 1980-х годов, когда перестройка уже предвещала закат советской системы, на страницах британского New Left Review состоялась примечательная дискуссия между бельгийским троцкистом, идеологом IV Интернационала Эрнестом Манделем и экономистом-советологом из университета Глазго Алеком Ноувом. Если первый, опираясь на классические тексты Энгельса, призывал к преодолению рыночных отношений с помощью демократического планирования[417], то второй, ссылаясь на практический опыт, настаивал на полезности рынка[418]. Парадоксальный характер дискуссии подчеркивался тем, что авторы говорили на совершенно разных теоретических языках, приводя аргументы, которые фактически не соприкасались друг с другом. Итогом этого спора стала публикация статьи англичанки Дайан Эльсон, поставившей вопрос принципиально иным образом. Если Ноув выступал за рынок, а Мандель против него, то Эльсон заговорила о механизмах социализации рынков, необходимо порождаемых задачами того же демократического планирования[419].

Проблема не в том, «хорош» или «плох» рынок сам по себе и даже не в том, каким образом он необходим социалистической экономике как механизм, способствующий рациональному использованию ресурсов и связывающий производителей с производителями, а в том, что развитие новейших технологий и формирование новых потребностей (как индивидуальных, так и коллективных), наряду с появлением новых проблем неминуемо заставляет нас выходить за границы рынка. Не отрицая его необходимости и не пытаясь его отменять или демонтировать, мы ставим перед собой задачи, решение которых требует совершенно иных подходов.

Рынок незаменим, если речь идет о производстве обуви или о повышении качества обслуживания в ресторанах, но куда меньше можно на него полагаться, организуя обеспечение целых регионов электроэнергией или финансирование фундаментальных научных исследований, практическая выгода от которых вряд ли станет доступна ранее, чем через 20–30 лет. Отсюда с неизбежностью вытекает вывод о том, что чем более масштабные и долгосрочные задачи ставит перед собой общество, тем меньшую роль для их решения будет играть рынок и тем больше потребность в планировании. В этом смысле действительно экономический прогресс человечества означает выход за пределы рынка. И в известном смысле даже за пределы экономики в том смысле, как мы ее сейчас понимаем.

Рассуждая о кризисе индустриальной цивилизации и растущем значении цифровых технологий, российский экономист Вячеслав Иноземцев указывает на «невозможность адекватного исчисления стоимости информационных продуктов, индивидуализированных благ, определения ценности самих производственных компаний и заключенного в них человеческого и социального капитала»[420]. Однако решение проблемы он видит всего лишь в появлении новых статистических показателей, более точно отражающих новую реальность. Между тем очевидно, что проблему меняющихся производительных сил невозможно решить, не затрагивая самих производственных и в более широком смысле общественных отношений, включая отношения власти и собственности. Новые технологии ставят под вопрос объективную необходимость в рыночном обмене, позволяя регулировать производственную деятельность через непосредственные согласования заинтересованных коллективов, сообществ и лиц. По той же причине исчезают или сужаются технологические основания для частной собственности, не являющейся уже необходимым элементом в процессе взаимодействия между участниками экономических процессов. В XXI веке стихийно формируется многоуровневая экономика, неминуемо требующая комплексных решений, комбинирующих различные подходы. Старое не исчезает полностью, оно лишь уступает главенствующее место новому. И это еще один повод для создания мощного общественного сектора, работающего на интеграцию различных технологических и социально-бытовых укладов, не только исторически сложившихся в обществе, но и продолжающих в нем развиваться и взаимодействовать.

С одной стороны, необходимость получения базовых ресурсов, необходимых для воспроизводства общества как такового, создает экономику потока (как, например, в производстве энергии, базового сырья и т. д., когда отдельно взятый покупатель не может свободно выбрать, какой именно баррель нефти больше соответствует его вкусам и пристрастиям), а с другой стороны, необходимость стратегических инвестиций требует не только затраты общественных средств, но и концентрации их в руках ответственных перед обществом органов.

В то время как политика неолиберализма была направлена на то, чтобы превратить в товар все, что в принципе может производиться или использоваться человеком, интересы общества требуют декоммодификации, иными словами — возвращения предметам, действиям и процессам их непосредственного первоначального смысла, когда доступ к ним не был ограничен платежеспособным спросом[421].

Замена рыночного обмена непосредственными отношениями между людьми и сообществами там, где такие отношения вызваны к жизни самим развитием технологий и общества, не отменяет необходимость в рыночных механизмах постольку, поскольку речь идет о традиционных формах производства и потребления. Но интеграция этих уровней экономической деятельности возможна лишь на основе демократического планирования. А следовательно, потребность в экономической демократии вытекает из самого процесса развития человечества.

ГЛАВА 3. ОТ КОАЛИЦИИ СОПРОТИВЛЕНИЯ К КОАЛИЦИИ ПРЕОБРАЗОВАНИЙ

«Традиция сопротивления, — писал Кристиан Лаваль, — существует уже давно; она обновляется из поколения в поколение, и к ней принадлежат, нравится это нам или нет, как лучшие философы политического либерализма, так и самые горячие защитники Страны Советов»[422]. Говорить о сопротивлении могут радикальные художники и профсоюзные активисты, представители угнетенных меньшинств, философы и общественные деятели. В каждом случае в понятие сопротивления вкладывается собственное содержание, а главное — речь идет лишь об одном из аспектов системы, определенном решении или, наоборот, об экзистенциальном противостоянии господствующему порядку вещей.

К величайшему сожалению, система по большей части преодолевает сопротивление, но даже тогда, когда противодействие общественных сил срывает планы господствующего класса, фундаментальные отношения господства остаются неизменными. В начале XXI века протесты, организованные антиглобалистскими коалициями, сумели объединить различные инициативы и движения, но этот успех оказался недолговечным, а главное, не привел к социальным изменениям.

Многократное повторение одной и той же ситуации неминуемо заставляет поставить вопрос по-новому. Задача состоит в том, чтобы перейти от поддержания коалиции сопротивления к формированию коалиции преобразований.

МОБИЛИЗУЯ ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО

Долгое господство неолиберализма и столь же долгое отступление левых сформировали своего рода культуру отчаяния, дополняемую утопическими иллюзиями относительно катастрофических событий, которые как-то сами собой изменят ситуацию и сделают неизбежным переход к новому обществу. Этот тип мысли очень точно описал Борис Капустин: «Те из отчаявшихся (вчерашних) левых, которые полагают, что в этой ситуации рассчитывать уже не на что и ожидать нечего, помимо полной катастрофы, которая когда-нибудь произойдет и таким образом изменит мир, слишком оптимистичны. В таком мире катастрофа может произойти, и финансовый коллапс 2008 года довольно близко подвел к ней и показал в общих чертах, какой она может быть, но и катастрофа ничего существенного не изменит, не приведет к „смене парадигм“, если сохранятся нынешние субъектности „раба“ и „господина“ и, соответственно, нынешняя остановка диалектики»[423].

Для того чтобы потенциал назревших перемен превратился в процесс общественных преобразований, необходимы практические действия, объединяющие и мобилизующие силы, объективно в этих переменах заинтересованные. Причем эта практическая работа, в свою очередь, неотделима, от точной постановки теоретических вопросов и готовности давать на них честный и трезвый ответ. Как говорил Вальтер Беньямин: «Быть диалектиком значит улавливать в паруса ветер истории. Паруса суть понятия. Однако недостаточно только иметь паруса. Решающим является искусство их правильно поставить»[424]. Такая задача не может быть решена ни бесконечным повторением самых верных и радикальных лозунгов, ни попытками механического подчинения массовых движений заранее сформированной идеологии или организации. И самое худшее, что могут делать левые, это отстраняться от повседневных забот большинства, от их стихийно формирующейся и далеко не всегда политически правильной повестки, мотивируя это «незрелостью масс».

Анализируя механизм идеологической гегемонии правящего класса, Славой Жижек отмечал, что господствующие идеи могут работать и получать поддержку в низах общества лишь в том случае, если так или иначе включают в себя «подлинное народное содержание» (authentic popular content)[425]. Иными словами, управляющий не может получать поддержку управляемых, если хотя бы отчасти не учитывает их интересы, мнения, потребности, желания и страхи. Революция происходит именно в тот момент, когда идеологическое саморазоблачение правящего класса вынужденно становится полным и очевидным, поскольку он уже не может — под воздействием социального и экономического кризиса — делать хоть что-то в интересах большинства.

Еще в середине XX века социологи, изучавшие классовые конфликты на локальном уровне, пришли к выводу, что способность бизнес-элиты навязывать свою волю обществу определяется не только и не столько ее собственной силой, сколько является «следствием апатии со стороны рабочих»[426]. Иными словами, политическая, культурная и эмоциональная демобилизация масс является важным фактором классового господства, но в периоды кризисов такое положение вещей, с одной стороны, может резко измениться, а с другой стороны, сами правящие классы обнаруживают, что пассивность низов становится препятствием для решения назревших задач, требующих массового участия. Результатом этого становятся отчаянные попытки элиты «разбудить» массы с помощью патриотической пропаганды, социальных кампаний и принудительных мобилизаций, однако конечные результаты часто оказываются совсем не теми, на которые рассчитывали (что точно подметил Ленин в своем анализе революционной ситуации).

В такие моменты противоречие между риторикой власти и жизненной практикой масс становится абсолютным, а правящий класс или сословие уже оказывается неспособным даже на эффективное лицемерие, демонстрируя всему обществу свое истинное лицо. На место идеологического компромисса приходит откровенная реакция, а потребность в сопротивлении охватывает широкие слои, ранее остававшиеся «вне политики». Хуже того, прежние идеологические формулы, насаждавшиеся властью в массовом сознании, начинают теперь работать против господствующей группы, вынужденной отказаться от них или неспособной подтвердить свою приверженность им своими делами. В данном случае совершенно не важно, насколько прогрессивными или реакционными были эти идеи. Принципиально важно то, что они объективно становятся подрывными.

К несчастью, неспособность правящих классов поддерживать доверие масс к своей идеологии, отнюдь не означает торжества прогрессивного мировоззрения. В известном смысле дело обстоит даже наоборот. В первую очередь умами людей начинают овладевать наиболее поверхностные и мутные идеи, уже ранее циркулировавшие в обществе и не встречавшие систематического противодействия, поскольку на тот момент они не считались — с точки зрения элиты — опасными. «Можно с уверенностью сказать, — писал Антонио Грамши, — что экономические кризисы сами по себе непосредственно не порождают основных исторических событий; они могут лишь создать более благоприятную почву для распространения определенного метода мышления, постановки и разрешения вопросов, которые охватывают весь последующий процесс развития государственной жизни»[427].

Кризис гегемонии правящего класса создает потребность в новом общественном блоке, который неминуемо включает в себя многих из тех, кого ранее существующий порядок устраивал. Они приходят в новое движение отчасти ведомые логикой идей, отчасти по мере осознания собственного интереса, отчасти просто под воздействием растущего эмоционального возмущения происходящим. Но для того, чтобы этот протест превратился в конструктивную преобразующую силу, над ним еще нужно работать идеологически и политически.

К несчастью, массовое сознание отнюдь не является «чистым листом». И хуже того, уже не работающая идеология правящего класса продолжает засорять сознание людей даже после того, как непосредственно эти идеи перестают работать и даже отторгаются. Вместо более или менее целостной картины мира, пусть и реакционной по своей сути, возникает свалка идеологического мусора. Этот мусор накапливался в течение десятилетий, причем далеко не всегда целенаправленно.

Адаптируясь к господству неолиберализма, левые внесли свой вклад в усугубление разрухи в головах (пользуясь знаменитым образом Михаила Булгакова). В течение многих лет для левого дискурса была типична склонность к переименовыванию явлений и людей: вместо анализа и попыток изменения общественных отношений замена и подмена понятий как форма управления массовым сознанием и одновременно адаптации его к политике принудительной фрагментации. Дискуссия сводится к продвижению различных субъективных оценок, выступающих в качестве мнений, но совершенно не связанных с выявлением объективной истины. В свое время Николай Бухарин видел один из признаков деградации буржуазной политэкономии в попытках Ойгена Бем-Беверка и других авторов «австрийской школы» заменить объективистскую логику закона стоимости, используемого Адамом Смитом, Давидом Рикардо и Карлом Марксом, на субъективистскую логику «предельной полезности»[428]. Парадоксальным образом радикальная (на первый взгляд) критика неолиберализма исходит из таких же субъективистских посылок. Разумеется, далеко не всегда обращение к субъективному фактору означает неспособность или нежелание адекватно анализировать общество, но если речь идет о стремлении заменить им изучение объективного хода событий, то дело обстоит именно так, как говорил Бухарин.

Экономически содержательное понятие эксплуатации или политически конкретное понятие дискриминации заменяются бесконечно расширительно трактуемым понятием угнетения (opression). Точно так же расширительно и безгранично трактуется и понятие насилия, которое может теперь быть «не физическим», «моральным», «словесным» и даже «эмоциональным». Ряды обиженных и защищаемых растут ежечасно, так что всякий, независимо от своего положения в обществе и отношения к существующему социально-экономическому порядку, своей практической деятельности или своего места в этом порядке, может причислить себя к разряду жертв или хотя бы объявить себя их защитником. И чем более широко применяется каждый из подобных терминов, тем больше он дает возможностей для манипуляций, тем более он работает против тех, кто действительно подвергается насилию, эксплуатации и принуждению в узком (и конкретном) смысле слова.

Многочисленные новые права, специально относящиеся к изолированным общественным секторам или темам, это, по сути, отражение рыночного потребительского изобилия в политической сфере или, пользуясь словами Бодрийяра, «демократическая афиша общества потребления»[429]. Фактически такая политика не просто продолжает и отражает логику рынка, но и усугубляет ее, превращая то, что должно быть самоочевидным признанием фактически существующих различий, в поле борьбы за взаимно признаваемые привилегии, не столько классовые, сколько кастовые. Даже заявляя некоторые требования как формально универсальные, их сторонники, сами того не замечая, признают наличие принципиального неравенства, предъявляемого как «различия».

И хотя, вне всякого сомнения, множество людей в разных формах и по разным причинам действительно оказываются обижены, угнетены или становятся жертвами тех или иных притеснений, политики, пытающиеся строить на этом свой проект, либо остаются обычными морализаторами, либо пытаются сознательно увести нас от основных проблем и противоречий нашего времени, а левые группы, превратившие подобные словесные упражнения в основу своей идеологической практики, превращаются в безопасные для системы субкультурные тусовки, порой даже менее привлекательные для большинства «обычных» людей, чем различные сообщества толкинистов или потребителей органической пищи.

НЕОДНОРОДНЫЕ МАССЫ И ДЕМОКРАТИЧЕСКОЕ ДЕЙСТВИЕ

Еще в 1980-е годы Ральф Милибэнд отмечал, что, хотя социалистическая идеология по большей части представляет трудящихся как однородную массу, на самом деле «рабочий класс это неоднородный блок с единым ясным интересом и единым голосом». По его мнению, задачу политической интеграции трудящихся масс должно брать на себя социалистическое государство, выступающее своего рода «медиатором» между различными группами и одновременно «защищающее личные, гражданские и политические свободы, без которых не может быть социалистического гражданства»[430]. Тезис о том, насколько подобную задачу должна решать именно государственная власть, имеющая определенную автономию по отношению к самим трудящимся массам (о чем в несколько иной форме писал и Дьердь Лукач), неминуемо вызывает вопрос: не скрывается ли за ним оправдание манипулятивно-бюрократического управления, пусть и в демократической форме? Но в чем Милибэнд был очевидно прав, так это в том, что оформление и реализация демократической коллективной воли большинства — как при социалистическом, так и при буржуазном порядке — требует сознательной политической работы. А потому политическая миссия левых состоит не в том, чтобы следить за чистотой теории, а в том, чтобы, опираясь на эту теорию, работать над согласованием интересов.

Несомненно, с 1980-х годов, когда Милибэнд публиковал свои размышления, социальный состав трудящихся масс стал еще более неоднородным. Но именно поэтому надеяться на создание монолитной политической организации, объединенной общей и единой идеологией, нет никаких оснований. И даже во времена классического индустриального капитализма XIX–XX веков поддержание механического единства, подавляющего естественные различия, вызванные социальной неоднородностью общества, было возможно лишь ценой подавления свободы членов организации.

Политическое единство в условиях неоднородного общества неизбежно приобретает форму коалиции, даже если технически представителей разных социальных групп и течений удается удерживать в рамках одной партии. Однако чаще параллельно формируется сразу несколько организаций. Проблема здесь не в плюрализме как таковом, а в том, что, с одной стороны, каждая из возникающих групп стремится представить свои взгляды и принципы как единственно правильные, а с другой стороны, плюрализм отнюдь не отменяет того факта, что некоторые стратегические подходы действительно являются более перспективными с точки зрения общих интересов дела, чем другие. В конце концов, уважение к чужому мнению не отменяет объективной истинности или ошибочности суждений.

Уже Маркс и Энгельс в «Коммунистическом манифесте» констатируют существование одновременно разных пролетарских и социалистических партий, не видя в этом особой проблемы. Описывая отношение коммунистов к демократическим движениям и «к сложившимся уже рабочим партиям», они призывают своих сторонников отстаивать «будущность движения»[431]. Иными словами, речь идет о том, чтобы отстаивать наиболее общие и долгосрочные интересы класса, отражающие объективно назревшие потребности развития общества.

К таким же выводам пришел и Троцкий, когда, находясь в изгнании, переосмысливал опыт коммунистического движения. «На самом деле классы разнородны, раздираются внутренними антагонизмами и к разрешению общих задач приходят не иначе, как через внутреннюю борьбу тенденций, группировок и партий. Можно, с известными ограничениями, признать, что „партия есть часть класса“. Но так как у класса есть много „частей“ — одни глядят вперед, другие назад, — то один и тот же класс может выделить несколько партий. По той же причине одна партия может опираться на части разных классов. Такого примера, где одному классу соответствовала бы только одна партия, не найти на всем протяжении политической истории, если, конечно, не принимать полицейской видимости за реальность»[432].

Проблема в том, что реальность политической борьбы очень часто диктует свои требования, далеко не всегда совпадающие с требованиями демократии. Решения нужно принимать быстро и добиваться их исполнения независимо от того, насколько все участники дискуссии согласились с их правильностью. По сути дела, реальная политика заставляет — особенно в условиях кризиса или революции — постоянно искать баланс между эффективностью действия и демократическим императивом, заложенным в самой сути социалистического движения. В свою очередь, осуществление политических решений в значительной мере оказывается возложенным на аппарат управления, который обретает тем большую силу и самостоятельность, чем чаще приходится полагаться на его исполнительность вне зависимости от того, велика ли поддержка принимаемого решения массами. Как заметил Троцкий, «живой исторический процесс всегда совершает скачки и требует того же в критические моменты от революционной политики»[433]. Ожидать полного одобрения, обстоятельного обсуждения и тщательного согласования всех предпринимаемых действий в моменты, когда решается судьба страны, по меньшей мере наивно. Именно потому выдающиеся революционеры (да и вообще политики, возглавлявшие государство в подобные «минуты роковые») вынуждены были действовать авторитарно, опираясь на свой политический аппарат. Принципиальный вопрос состоит не в том, допустим ли такой образ действия, а в том, как не превратить его в постоянную, рутинную и воспроизводящуюся практику, в том числе и в такие исторические этапы, когда требуются совершенно иные подходы[434].

Критика бюрократизма, постоянно звучавшая в рядах профсоюзных организаций, социал-демократических, а потом и коммунистических партий, ничего не изменила, поскольку никому не удавалось создать устойчивую политическую структуру, где не было бы хотя бы некоторого количества профессиональных аппаратчиков. Но удушение демократии происходит не тогда, когда возникает бюрократический аппарат, а когда он начинает принимать политические решения, минуя демократические процедуры или сводя их к симуляции. Пользуясь терминологией Вебера, речь идет о развитии таких форм демократии, которые, сводя к минимуму роль вождей и партийного аппарата, «характеризуются стремлением к минимизации господства человека над человеком»[435]. Точно так же, как мы не можем требовать от практического действия идеального соответствия теоретическим принципам или провозглашаемым в форме общего принципа моральным нормам, мы не можем и забывать о них или откладывать следование им на потом — вплоть до окончательной победы нового мира. Если движение идет вперед, оно неминуемо ошибается, но также и корректирует ошибки, вручает полномочия вождям и заботится о том, чтобы ограничить эти полномочия, сталкивается с проблемами и решает их. Любой другой метод неизбежно заводит нас в тупики, единственным выходом из которых оказывается очередное отступление.

«ХОРОШАЯ» ТЕОРИЯ И «ПЛОХАЯ» РЕАЛЬНОСТЬ

Преобразование общества, становясь практическим делом, сталкивается с теми же противоречиями, что и любая другая деятельность в рамках сложившейся реальности. Но это не повод отказаться от повседневной работы, требующей не только решимости, но и гибкости, сопряженной не только с победами, но и с поражениями. Политический философ Григорий Водолазов отмечал «сложное диалектическое (т. е. противоречивое) единство революционной стратегии и революционной тактики», когда в реальной жизни «стратегическая линия борьбы под влиянием обстановки необходимо принимает причудливые тактические изгибы. И эти изгибы могут нисколько не противоречить стратегической направленности. Больше того, „прямизна“ стратегической линии вообще существует лишь идеально, т. е. в голове человека, людей; в действительности же она и не может состоять иначе, как из тактических зигзагов. И эти зигзаги тем сложнее, тем запутанней, чем сложней, запутанней сама обстановка»[436].

Противопоставление высокой и чистой теории и «пошлой» реальности, а тем более — связанной с ней практики — типичная черта левого сектантства, в той его специфической форме, которая сложилась за годы долгого отступления. И в самом деле, охранять чистоту идей на фоне всеобщего прагматизма и постоянных идейных капитуляций, наблюдаемых вокруг, занятие в высшей степени достойное. Но и совершенно бесперспективное. А главное — не имеющее ничего общего с революционным действием.

В связи с ирландским восстанием 1916 года Ленин напоминал, что не может быть в реальном мире революции без «взрывов части мелкой буржуазии со всеми ее предрассудками, без движения несознательных пролетарских и полупролетарских масс»[437]. Отсюда неминуемая непоследовательность любого революционного процесса и даже порой присутствие в нем реакционных тенденций, которые всегда могут быть использованы поборниками идейной чистоты движения как своего рода идеологическое алиби, оправдывающее нежелание участвовать в практической борьбе.

Николай Бердяев, вспоминая труды Дьердя Лукача, писал, что этот «венгерец, пишущий по-немецки, самый умный из коммунистических писателей, обнаруживший большую тонкость мысли», лучше кого-либо понял революцию, как тот момент, когда теория органически соединяется с практикой[438]. И надо признать, что Бердяев, не считавший себя марксистом, хотя и находившийся всю жизнь под сильным влиянием идей Маркса, понял суть дела гораздо лучше многих социалистов и коммунистов, ссылающихся на «законы материалистической диалектики». Но дадим, однако, слово самому Лукачу. Оценивая дискуссию между ревизионистами, критиковавшими марксизм, и догматиками, защищавшими его от любой критики, он не видел между ними особой разницы: стремление уберечь идеологическую чистоту от «осквернения», связанного с поисками практических решений, «может в конце концов вылиться в такое осквернение», ведет к тому же самому отходу от постижения действительности, от «практически-критической деятельности, к тому же самому возврату к утопическому дуализму субъекта и объекта, теории и практики, к которым привел ревизионизм»[439].

Неприязненное отношение леворадикальных морализаторов к реальным революциям (постоянно противопоставляемым некой идеальной революции, возможной исключительно в их воображении) объясняется тем, что эти группы существуют и воспроизводят себя вне связи с массовой политикой, а по возможности и с политикой вообще. Отсюда и их презрительное отношение к «буржуазным выборам», за которым скрывается недоверие и презрение к трудящимся массам, которые в этих выборах сознательно или вынужденно участвуют. Отсюда и постоянное осуждение массовых выступлений, за которыми видят не более чем «бунт потребителей», лишенных классового сознания. Отсюда и пренебрежительная критика других левых, пытающихся разбираться в вопросах, реально волнующих большинство людей на данном этапе истории.

Несмотря на постоянно провозглашаемый культ «рабочего класса», или «пролетариата», реальный рабочий для них — синоним злостного оппортуниста. И не только потому, что он не разделяет их догм, но и потому, что у него есть свои, вполне осознанные классовые интересы, не сводимые к немедленному установлению «пролетарской диктатуры» под руководством той или иной левой секты. Рабочий виноват уже тем, что хочет жить по-человечески здесь и сейчас, получать приличную зарплату, защищать свои права и добиваться улучшения условий труда, а также улучшать свои бытовые и культурные условия, не дожидаясь полной и окончательной победы социализма. И когда именно такие люди — доведенные до крайности эксплуатацией и бесправием — выходят на улицы, сражаются с полицией и берут в руки оружие, чтобы добиться реальных и немедленных улучшений, назревших и необходимых, независимо от идеологических лозунгов, левые морализаторы не только не оказываются на их стороне, но и осуждают их с высоты своей непреходящей мудрости, предпочитая комфортабельное существование в маленькой никому не опасной группе тревогам реальной борьбы и вызовам массовой политики.

«В революциях всегда есть уродливая сторона. И те, кто хотят быть особенно верными красоте, не могут быть слишком активными в революциях», — писал Бердяев[440]. Тем, кто сталкивается с реальностью — с ее бесконечными противоречиями, всегда, как и все живое, незавершенной и неполной, а потому и принципиально несовершенной, остается либо проклинать факты, не совпадающие — не с теорией, но с обывательскими и филистерскими о ней представлениями, либо пойти навстречу практике, чтобы эту теорию применить и тем самым придать ей действительный общественно-исторический смысл. Иными словами, теория, как и любой инструмент, предназначена не для оценки реальности, а для работы с ней. Это не отменяет необходимости так или иначе оценивать события, но подобные выводы не являются самодостаточными, они не завершают ход политической мысли, а, напротив, инициируют его.

«Кто ждет „чистой“ социальной революции, тот никогда ее не дождется. Тот революционер на словах, не понимающий действительной революции»[441], — писал Ленин в 1916 году. При этом он опирался на реальный опыт событий 1905 года, который он оценивал безо всякой идеализации. Эта революция, по его словам, «состояла из ряда битв всех недовольных классов, групп, элементов населения. Из них были массы с самыми дикими предрассудками, с самыми неясными и фантастическими целями борьбы, были группки, бравшие японские деньги, были спекулянты и авантюристы и т. д.»[442] Однако принципиально важно, продолжает Ленин, что объективно это было движение масс, которое «ломало царизм и расчищало дорогу для демократии»[443].

Точно так же революционное восстание масс в Казахстане в 2021 году, возникшее из стихийного рабочего протеста, сопровождалось всевозможными провокациями, вспышками насилия и уличными грабежами, но именно оно продемонстрировало, насколько мощным является заряд народного недовольства, накопившегося за 30 лет капиталистической реставрации. И даже если сами участники событий были весьма далеки от левой идеологии, они оказывались вполне в состоянии стихийно выдвигать классовые требования — начиная от повышения заработной платы, восстановления на работе уволенных сотрудников предприятий и снижения пенсионного возраста до легализации свободных профсоюзов и оппозиционных (в том числе левых) партий, права на забастовку, национализации компаний, свободных выборов органов власти. Эти требования не были придуманы идеологами или «внесены» в массовое сознание агитаторами, они возникали как результат практического осмысления бастующими рабочими собственного практического опыта.

Как тут не вспомнить слова Энгельса, относившиеся к французским революциям XIX века. Каждый раз, когда требование демократии становилось лозунгом дня, его осуществление на практике зависело от развития социальной борьбы. В результате, «оплатив победу собственной кровью, пролетариат выступал после победы с собственными требованиями. Эти требования бывали более или менее туманными и даже путаными, в зависимости каждый раз от степени развития парижских рабочих; но все они в конце концов сводились к уничтожению классовой противоположности между капиталистами и рабочими. Как оно должно произойти, этого, правда, не знали. Но уже самое требование при всей его неопределенности заключало в себе опасность для существующего общественного строя; рабочие, предъявлявшие это требование, бывали еще вооружены; поэтому для буржуа, находившихся у государственного кормила, первой заповедью было разоружение рабочих. Отсюда — после каждой завоеванной рабочими революции — новая борьба, которая оканчивается поражением рабочих»[444].

Собственно, именно эти повторяющиеся революции, реформы, контрреволюции и новые народные выступления в совокупности как раз и составляют процесс социального преобразования, переход от капиталистической системы к новому обществу.

Инфантильное стремление получить все и сразу никоим образом не свидетельствует о радикализме. Скорее, оно говорит о неготовности пройти долгий путь, в ходе которого политический процесс не только будет развиваться, проходя через разные, часто отрицающие друг друга фазы, но и творить самого себя по мере того, как сами участники событий осознают свою действительную историческую миссию, свое место и свои возможности в этом процессе.

Николай Бердяев назвал главу российского временного правительства Александра Керенского «человеком революции первой стадии»[445]. Эта прекрасная формулировка показывает, что различные фазы движения требуют не только разных идей и лозунгов, но и разных людей. Лишь те, кто способен осознать перспективу и возможности процесса в целом, способен пройти весь путь, не потеряв себя и не растеряв свое политическое влияние. Теория дает возможность такого понимания, но не снимает личной ответственности и не освобождает от необходимости принимать трудные решения, которые далеко не всегда могут быть оптимальными и безупречными. И все же, лишь повернувшись лицом к истории и приняв ее логику, мы можем стать ее частью.

«Социалистическая революция в Европе не может быть ничем иным, как взрывом массовой борьбы всех и всяческих угнетенных и недовольных, — писал Ленин в 1916 году. — Части мелкой буржуазии и отсталых рабочих неизбежно будут участвовать в ней — без такого участия невозможна массовая борьба, невозможна никакая революция — и столь же неизбежно будут вносить в движение свои предрассудки, свои реакционные фантазии, свои слабости и ошибки. Но объективно они будут нападать на капитал, и сознательный авангард революции, передовой пролетариат, выражая эту объективную истину разношерстной и разноголосой, пестрой и внешне раздробленной массовой борьбы, сможет объединить и направить ее, завоевать власть, захватить банки, экспроприировать ненавистные всем (хотя по разным причинам!) тресты и осуществить другие диктаторские меры, дающие в сумме ниспровержение буржуазии и победу социализма, которая далеко не сразу „очистится“ от мелкобуржуазных шлаков»[446].

Мы можем сегодня по-разному относиться к практической деятельности Ленина, как и к результатам большевистской политики в 1917–1920 годах. Но в одном мы не можем сомневаться: жизненный путь Ленина показал, что он лучше кого бы то ни было разбирался в том, что представляет собой революционная практика. И никогда не уклонялся от вызова истории, не прятался от нее за частоколом догматических формул.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Критики Маркса задним числом выдвигали ему два взаимоисключающих обвинения. Одно состояло в том, что его видение социалистического будущего оказалось утопическим. А другое — в том, что он не предложил своим последователям четкого видения социалистического будущего.

Констатируя глубочайший тупик, в котором оказалась экономическая политика после кризиса 2008–2010 годов, Адам Туз приходит к горькому выводу: «усилия центра и правых провалились, а левые подвергаются широкомасштабной обструкции или занимаются самообструкцией»[447]. Последнее, пожалуй, наиболее важно. Получив исторический шанс в 2010-е годы, левые силы не только не попытались его использовать, но, напротив, старательно прятались от него. К счастью, этот шанс все еще не до конца упущен, а общественная жизнь не просто дает нам новые возможности, но и предъявляет все более жесткие требования, не соответствуя которым мы рискуем потерять все.

Кризис 2008–2010 годов так и не привел к радикальным системным изменениям ни на глобальном, ни на национальном уровнях. Но ценой, которую капитализм заплатил за консервативные методы преодоления Великой рецессии, стало возникновение новых, еще более болезненных и катастрофических кризисов, разрушающих механизмы воспроизводства системы. Частью этого процесса стала и эпидемия ковида, превратившаяся в глобальный медицинский кризис. Усиление авторитаризма, переживавшееся Россией в 2020–2021 годах и последующий конфликт с Украиной тоже не были отдельными или случайными явлениями, порожденными коррупцией или страхом перед назревающими естественными переменами. Вернее, этот страх, в той или иной мере охвативший все мировые элиты, в России привел к специфическим последствиям, катастрофичность которых усугублялась слабостью гражданского общества и беспрецедентной для развитого общества технической концентрацией власти.

Системное разложение порождает кризис таких масштабов, что это неминуемо снова ставит в повестку дня вопрос о революции. Только на сей раз нет причин надеяться, будто вопрос будет решен взятием очередной Бастилии или Зимнего дворца.

Борис Капустин констатировал, что в общественной жизни начала XXI века происходило «вытеснение революции как результат определенных стратегий, действий, соотношения сил, формирования и развала некоторых общественных институтов, принятия и отвержения некоторых способов мышления и т. д.»[448] Таким образом, вопрос о революции, возвращаемый в 2020-е годы в повестку дня самим ходом событий, требует как изменения нашей политической практики, так и радикального переосмысления понятий и институтов, ставших привычными за предшествовавшие 30 лет. И здесь также невозможно не согласиться с Капустиным, настаивающим на необходимости новой «теории революции, адекватной современному неолиберальному обществу»[449]. Однако сформировать такую теорию мы можем только одновременно с новой политической практикой и на основе осмысления опыта, уже накопленного социалистическими движениями.

Именно тут мы сталкиваемся с главным вызовом, никак не связанным ни с переосмыслением моральных оснований социализма, ни с готовностью левых к социальному экспериментаторству, ни с тем, насколько верно те или иные мыслители оценивают автономию различных сфер общественной жизни. Вызов этот состоит в социальном содержании практической деятельности, не только отражающей именно объективные интересы и потребности (как отдельных социальных групп и общества в целом), но и способствующей их консолидации на основе борьбы за эти интересы.

Социализм возник как обобщение коллективной практики рабочего движения. С изменением социологии труда подвергается разложению и первоначальная общность пролетариата, действительно основанная на его роли в индустриальном производстве, но в то же время классовые противоречия капитализма не только никуда не исчезают, они в известной степени даже обостряются. Именно это предопределило как кризис позитивной программы социалистического движения, так и многочисленные и по большей части неудачные попытки переформулирования его социальной базы и стратегии (как, например, социологически беспомощную, но очень ярко изложенную концепцию «множеств» у Майкла Хардта и Тони Негри).

Разумеется, неудачи наших предшественников были вызваны не только их ошибками, недостатком радикализма или непоследовательностью, точно так же, как наши вероятные будущие успехи тоже неверно будет приписывать исключительно нашей решимости и нашим достоинствам. Объективное соотношение сил создает возможность победы, либо, наоборот, делает достижение желаемого маловероятным. И все же ни одна историческая возможность не реализуется сама по себе. А потому периоды отступлений и неудач тоже имеют свою ценность — как время накопления и осмысления опыта, который окажется незаменим в момент наступления. От того, насколько данный опыт критически усвоен, во многом зависит то, в какой мере будут использованы открывающиеся возможности.

Кризис капитализма порождает острую общественную потребность в новой гегемонии. И дело тут не только в состоянии культуры или даже политики, а в том, что дезорганизация и хаос, превращающиеся в постоянных спутников неолиберализма в период его затянувшегося упадка, не могут быть преодолены на какой-либо иной основе.

Чарльз Торп определяет гегемонию через связь власти с доминирующими общественным порядком (Hegemony is power as order)[450]. Иными словами, способность правящего класса или альтернативной ему силы упорядочить и организовать общество как раз и обеспечивает стабильность существующего строя или возможность создать на смену ему что-то новое. В данном случае, однако, речь идет уже не о смене одного порядка другим, а о преодолении хаоса, о сохранении и восстановлении основ организованного социального бытия как такового.

По мнению Торпа, буржуазная система в историческом смысле пережила сама себя и, утратив способность развиваться, сохранила способность к стабильному воспроизводству нестабильности. «Капитал более не способен организовать общество: хуже того, господствующий класс к этому уже и не стремится. Глобализация свела на нет потребность капитала в организации общества вокруг национального государства, а буржуазия неспособна организовать общество на более высоком уровне»[451]. Теоретический ответ на вопрос о разрешении подобного противоречия дан много лет назад классическим марксизмом, увидевшем в рабочем классе не просто могильщика буржуазии, но и силу, способную сконструировать новый общественный порядок, отталкиваясь от своих интересов. Понятно, что в начале XXI века и структура, и состав, и интересы понимаемого в широком смысле рабочего класса радикально изменились. Однако проблема не только в этом. Проблема в том, как конвертировать потенциальные возможности новой гегемонии в политический ответ на кризис, в практическое социальное действие. Отступления и капитуляции рабочих организаций в конце XX века были отнюдь не только результатом предательства вождей, сектантства радикальных левых, оппортунизма социал-демократических лидеров и беспринципности коммунистических партийных или профсоюзных аппаратчиков. Вернее, тот факт, что именно такие люди и политические тенденции доминировали на левой сцене, сам по себе является следствием более общего и более глубокого противоречия между глобальными возможностями и конкретными — здесь и сейчас — слабостями. «Латентная сила рабочего класса как глобального коллектива, — размышляет Торп, — растет в прямой пропорции с его не менее реальной беспомощностью и отчаянием, когда рабочие обнаруживают себя совершенно беззащитными, поскольку их прежние организации на национальном уровне фактически перешли на противоположную сторону и выполняют волю глобального капитала»[452].

Противоречие, отмеченное Торпом, особенно драматично именно потому, что, нравится нам это или нет, несмотря на глобализацию капитализма, политическая жизнь развивается в рамках обществ, отнюдь не ставших глобальными и сохраняющими в значительной мере свою национальную ограниченность, не говоря уже о соответствующих политических институтах. Удастся ли организовать общественные силы на глобальном уровне и мобилизовать накопленный потенциал преобразований? Это остается открытым вопросом, поскольку общество и политические процессы по-прежнему оформлены именно в рамках национального государства. И ни в каких других рамках их непосредственная мобилизация произойти не может.

Таким образом, глобальный кризис все равно развивается как сумма разворачивающихся параллельно и взаимозависимо, но все же локальных, национальных кризисов, а глобальная альтернатива может сложиться лишь как совокупный результат этих процессов и как кумулятивный эффект ряда побед, каждая из которых сама по себе является локальной и ограниченной. В этом смысле любое современное революционное действие является по определению недостаточным, но никаким иным быть оно не может.

По сути дела, реальность капиталистического кризиса 20-х годов XXI века возвращает нас к проблеме перманентной революции, к стратегическим вопросам, которые так и не смогли разрешить социалисты и коммунисты сто лет назад. Начинаясь в одной части планеты, процесс преобразований достигает завершенности или оформленности лишь тогда, когда революционная волна начинает охватывать другие страны мира. И революционная волна начала XX века в самом деле изменила мир, но произошло это все же не так, как ожидали революционеры. Ранние социалистические революции прошлого столетия в этом смысле обречены были на неудачу, так же как и первые европейские попытки утвердить принципы демократии и прав человека в обществе, еще только осваивавшем возможности буржуазной экономики. Смысл революций XX века состоял в том, чтобы поставить задачи, уже назревшие в плане исторической перспективы, но еще не разрешимые на уровне технологических и культурных возможностей. В первой половине XX века политическая зрелость рабочего класса в значительной мере опередила созревание производительных сил и коммуникативных возможностей, необходимых для социалистического преобразования. Сегодня ситуация, по сути дела, зеркальная. Главная беда на левом фланге — дефицит политики.

Эти вопросы, увы, не может разрешить никакая теоретическая книга, даже самая хорошая. Они стоят именно как практические, и задача мыслителей состоит в том, чтобы честно говорить о них, одновременно переключая внимание на новую конструктивную политическую практику, потребность в которой уже более или менее осознана. Насколько и как она будет удовлетворена, покажет будущее. Но пока мы лишь можем констатировать, что нарастающие масштабы кризиса, с которым сталкивается неолиберальная модель капитализма, являются основанием не только для многочисленных опасений, но и для надежды.

Наблюдая, как развитие капитализма закономерно создает условия и предпосылки для социалистического переворота, Маркс и Энгельс видели задачу теории в том, чтобы честно и непредвзято осмыслить не только эти предпосылки, но и то, что происходит в процессе общественных изменений с самими трудящимися массами: «Исследовать исторические условия, а вместе с тем и саму природу этого переворота и таким образом выяснить ныне угнетенному классу, призванному совершить этот подвиг, условия и природу его собственного дела — такова задача научного социализма, являющегося теоретическим выражением пролетарского движения»[453].

С тех пор два столетия классовой борьбы, реформ, революций, реставраций позволили не только накопить огромный исторический опыт, но и осознать собственные противоречия социалистического движения, противоречия, жертвами которых то и дело становились самые, на первый взгляд, успешные политические силы левого фланга.

Таким образом, самокритика левого движения становится важнейшей практической задачей для всех тех, кто серьезно относится к перспективе борьбы за общественные изменения, выводящие нас за рамки неолиберального капитализма, да и капитализма вообще. Научность социалистической теории, на которую Маркс возлагал столь большие надежды, определяется именно способностью самих социалистов честно и беспристрастно взглянуть на себя и на плоды своей деятельности, но не для того, чтобы опустить руки и каяться, а для того, чтобы, учитывая опыт прежних неудач, сформулировать радикальные ответы на текущие вопросы.

Преодоление кризиса, парализовавшего общественное развитие по итогам почти полувекового наступления неолиберализма, требует не только и не столько теоретических усилий по переформулированию этических и философских концепций, сколько практической и политической деятельности, направленной на новую консолидацию массы трудящихся в изменившихся социально-экономических и технологических условиях. Если эта консолидация состоится в реальности, а не на страницах книг, то и вопрос о расширении сфер социальной свободы будет решаться уже не теоретиками. Его будут решать сами люди — миллионы людей, участвующих в практическом преобразовании общества.

Технологическое и культурное развитие общества за два столетия истории индустриального капитализма сформировало острейшую потребность в новом социальном порядке, дающем простор для реализации потенциала свободы и творчества — для всех, а не только для избранных. «Можно сколько угодно преследовать книгочеев, запрещать науки, уничтожать искусства, — писали братья Стругацкие в романе „Трудно быть богом“, — но рано или поздно приходится спохватываться и со скрежетом зубовным, но открывать дорогу всему, что так ненавистно властолюбивым тупицам и невеждам. И как бы ни презирали знание эти серые люди, стоящие у власти, они ничего не могут сделать против исторической объективности, они могут только притормозить, но не остановить. Презирая и боясь знания, они все-таки неизбежно приходят к поощрению его для того, чтобы удержаться. Рано или поздно им приходится разрешать университеты, научные общества, создавать исследовательские центры, обсерватории, лаборатории, создавать кадры, людей мысли и знания, людей, им уже не подконтрольных, людей с совершенно иной психологией, с совершенно иными потребностями, а эти люди не могут существовать и тем более функционировать в прежней атмосфере низкого корыстолюбия, кухонных интересов, тупого самодовольства и сугубо плотских потребностей. Им нужна новая атмосфера — атмосфера всеобщего и всеобъемлющего познания, пронизанная творческим напряжением, им нужны писатели, художники, композиторы, и серые люди, стоящие у власти, вынуждены идти и на эту уступку. Тот, кто упрямится, будет сметен более хитрыми соперниками в борьбе за власть, но тот, кто делает эту уступку, неизбежно и парадоксально, против своей воли роет тем самым себе могилу. Ибо смертелен для невежественных эгоистов и фанатиков рост культуры народа во всем диапазоне — от естественнонаучных исследований до способности восхищаться большой музыкой… А затем приходит эпоха гигантских социальных потрясений, сопровождающихся невиданным ранее развитием науки и связанным с этим широчайшим процессом интеллектуализации общества, эпоха, когда серость дает последние бои, по жестокости возвращающие человечество к средневековью, в этих боях терпит поражение и уже в обществе, свободном от классового угнетения, исчезает как реальная сила навсегда»[454].

XXI век, который встречали, как и любую новую эпоху, с оптимизмом и энтузиазмом, принес нам именно такую битву, предсказанную писателями-фантастами. Эта битва идет сейчас. И все мы, независимо от своего желания или своих стремлений, оказываемся ее участниками.

Уклониться не получится.

Но можно с достоинством и уверенностью сыграть свою роль.

ЛИТЕРАТУРА

1. Агамбен Дж. Куда мы пришли? Эпидемия как политика. М.: Ноократия, 2022.

2. Антология позднего Троцкого / сост. М. Васильев, И. Будрайтскис. М.: Алгоритм, 2007.

3. Барнетт В. Л. Кейнс и Россия: в долгосрочной перспективе экономическая теория всегда находится в состоянии перехода. Вестник Санкт-Петербургского университета. 2007. Сер. 5. Вып. 1.

4. Баткин Л. М. Итальянское Возрождение: проблемы и люди. М.: РГГУ, 1995.

5. Бауман 3. Идет ли богатство немногих на пользу всем прочим? М.: Изд-во Института Гайдара, 2015.

6. Бауман З. Индивидуализированное общество. М.: Логос, 2005.

7. Бек У. Власть и ее оппоненты в эпоху глобализма. Новая всемирно-политическая экономия. М.: Изд. дом «Территория будущего», 2007.

8. Белановский С. Юрий Васильевич Яременко (1935–1996) // Сегодня, 20.09.1996.

9. Бердяев Н. Малое собрание сочинений. СПб.: Азбука, 2018.

10. Бодрийяр Ж. Общество потребления. М.: АСТ, 2020.

11. Брегман Р. Утопия для реалистов: Как построить идеальный мир. М.: Альпина Паблишер, 2018.

12. Бреннер Р. Экономика глобальной турбулентности: развитые капиталистические экономики в период от долгого бума до долгого спада, 1945–2005. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2014.

13. Бри М. Открыть Ленина снова. М.: Логос / Rosa Luxemburg Stiftung, 2017.

14. Бри М. Открыть Розу Люксембург снова. М.: Логос / Rosa Luxemburg Stiftung, 2020.

15. Бурдье П. Экономическая антропология. Курс лекций в Коллеж де Франс (1992–1993). М.: Дело, 2019.

16. Бухарин Н. И. Избранные произведения. М.: Политиздат, 1988.

17. Бухарин Н. И. Политическая экономия рантье: теория ценности и прибыли австрийской школы. М.: Орбита, 1988.

18. Валентинов Н. Встречи с Лениным. N. Y., Chalidze Publications, 1981.

19. Валлерстайн И. Мир-системный анализ. Введение. М.: УРСС, 2020.

20. Вебер М. О России. Избранное. М.: РОССПЭН, 2007.

21. Вебер М. Политика как призвание и профессия. Харьков: Литера Нова, 2018.

22. Вебер М. Хозяйство и общество. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2016.

23. Великая война. Сборник статей под ред. М. И. Туган-Барановского. Пг.: Издание юридического книжного склада «Право», 1915.

24. Вестник Санкт-Петербургского университета. 2007. Сер. 5. Вып. 1.

25. Водолазов Г. От Чернышевского к Плеханову (об особенностях развития социалистической мысли в России). М.: МГУ, 1969.

26. Волков В. В., Хархордин О. В. Теория практик. СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2008.

27. Восленский М. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. Москва; Берлин: Директ-Медиа, 2019.

28. Герцен А. И. Собрание соч. в восьми томах. М.: Правда, 1975. Т. 8.

29. Глущенко И. Общепит. Микоян и советская кухня. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2015.

30. Горшенина А. В. Финляндия: стратегия и тактика развития // Бюджет. № 7. Июль 2010.

31. Грамши А. Избранные произведения. М.: Иностранная литература, 1957–1959.

32. Гэлбрейт, Дж. К. Новое индустриальное общество. М.: АСТ, 2004.

33. Де Серто М. Изобретение повседневности. 1. Искусство делать. СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2013.

34. Дебор Г. Общество спектакля. М.: Изд-во «Логос», 2000.

35. Джилас М. Новый класс. Нью-Йорк: Изд-во Фредерик А. Прегер, 1961.

36. Дзарасов Р., Новоженов Д. Крупный бизнес и накопление капитала в современной России. Изд. 2-е. М., 2009.

37. Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. М.: Канон, 1996.

38. Завалько Г. А. Понятие «революция» в философии и общественных науках: проблемы, идеи, концепции. М.: УРСС, 2005.

39. Зиммель Г. Большие города и духовная жизнь. М.: Strelka Press, 2018.

40. Зомбарт В. Избранные работы. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2005.

41. Зорин Л. Авансцена. Мемуарный роман. М.: Слово, 1997.

42. Зубофф Ш. Эпоха надзорного капитализма. Битва за человеческое будущее на новых рубежах власти. М.: Изд-во Института Гайдара, 2022.

43. Иноземцев В. Л. За пределами экономического общества. М.: Academia — Наука, 1998.

44. Иноземцев В. Л. Расколотая цивилизация. М.: Academia — Наука, 1999.

45. История Второго Интернационала. М.: Наука, 1966. Т. 2.

46. История дипломатии / под ред. В. П. Потемкина. М.: Политиздат, 1945. Т. 2.

47. История социологии в Западной Европе и США / под ред. Г. Осипова. М.: Изд-во НОРМА, 2001.

48. Кагарлицкий Б. Восстание среднего класса. М.: Ультра. Культура, 2003.

49. Кагарлицкий Б. Марксизм: не рекомендовано для обучения. М.: Алгоритм, Эксмо, 2006.

50. Кагарлицкий Б. Между классом и дискурсом. Левые интеллектуалы на страже капитализма экономики. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2017.

51. Кагарлицкий Б. Неолиберализм и революция. СПб.: Полиграф, 2013.

52. Кагарлицкий Б. Происхождение революционных партий // Левая политика. 2011. № 16.

53. Камю А. Бунтующий человек. Миф о Сизифе. М.: АСТ, 2021.

54. Капустин Б. Рассуждения о «конце революции». М.: Изд-во Института Гайдара, 2019.

55. Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура / пер. с англ. под науч. ред. О. И. Шкаратана. М.: ГУ ВШЭ, 2000.

56. Каутский К. Диктатура пролетариата. От демократии к государственному рабству. Большевизм в тупике. М.: Антидор, 2002.

57. Каутский К. Экономическое учение Карла Маркса, М.: АСТ, 2021.

58. Кейнс Дж. М. Впечатления о Советской России. Должно ли государство управлять экономикой. М.: Алгоритм, 2015.

59. Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. Избранное. М.: ЭКСМО, 2007.

60. Клаузевиц К. С. О войне. М.: ЭКСМО; СПб.: Мидгард, 2007.

61. Коронаэкономика. Хроника экономических последствий пандемии 2020 года / под ред. А. С. Генкина и К. С. Фрумкина. М.: Издательские решения.

62. Костюк К. Н. Информационные ландшафты цифровой цивилизации. М.; Берлин: Директмедиа Паблишинг, 2023.

63. Кром М. Патриотизм, или Дым отечества. СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2020.

64. Кругман П. Кредо либерала. М.: Европа, 2009.

65. Лаваль К. Человек экономический. Эссе о происхождении неолиберализма. М.: Новое литературное обозрение, 2010.

66. Ланге О. Теория воспроизводства и накопления. М.: Госиноиздат, 1963.

67. Латинская Америка: политический ландшафт на фоне турбулентности / отв. ред. З. В. Ивановский. М.: ИЛА РАН, 2022.

68. Латинская Америка: политический ландшафт на фоне турбулентности. М.: ИЛА РАН, 2022.

69. Левченко С. Усиление плановых начал в управлении социально-экономическим развитием регионов Российской Федерации. М.; Иркутск, РАЕН, 2021.

70. Ледяев В. Г. Социология власти. Теория и опыт эмпирического исследования власти в городских сообществах. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2012.

71. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Изд. 5-е. М.: Госполитиздат, 1958–1965.

72. Леонгард В. Революция отвергает своих детей. Карлсруэ, Кондор-Ферлаг, I960.

73. Лукач Г. История и классовое сознание. М.: Логос-Альтера, 2003.

74. Лукач Г. Ленин и классовая борьба. М.: Алгоритм, 2008.

75. Люксембург Р. Накопление капитала. Т. 1–11. М.: Соцэкгиз, 1934.

76. Люксембург Р. Социальная реформа или революция. М.: Политиздат, 1959.

77. Макиавелли Н. Государь. М.: Планета, 1990.

78. Малм А. Корона, климат, хроническая чрезвычайная ситуация. М.: Городец, 2023.

79. Мангейм К. Диагноз нашего времени. М.: Юрист, 1994.

80. Манфред А. З. Великая французская революция. М.: Наука, 1983.

81. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Издание второе. М.: Политиздат, 1955–1974.

82. Маркузе Г. Одномерный человек. Исследование идеологии развитого индустриального общества. М.: REFL-book, 1994.

83. Млынарж З. Мороз ударил из Кремля. М.: Республика, 1992.

84. Мосунов А. Партия меньшевиков в 1923–1927 гг. Петрозаводск: Копистар, 2014.

85. Ньерш Р. Реформа хозяйственного механизма // Коммунист. 1967. № 16.

86. Пантин И. К. Философия политического действия. Из истории левой политической мысли XX века. М.: Идея-Пресс, 2010.

87. Платон. Диалоги. СПб.: Азбука, 2021.

88. Прощай, ковид? / под ред. К. Гаазе, В. Данилова, И. Дуденковой, Д. Кралечкина, П. Сафронова. М.: Изд-во Института Гайдара, 2020.

89. Реквиц А. Общество сингулярностей. О структурных изменениях эпохи модерна. М.; Берлин: Директмедиа Паблишинг, 2022.

90. Роговин В. Сталинский неонэп. М.: б. и., 1995.

91. Роза Люксембург: актуальные аспекты политической и научной деятельности. М.: Памятники исторической мысли, 2004.

92. Русакова Т. Ю. Популизм как социально-политическое явление и его новое звучание // Латинская Америка. 2006. № 11.

93. Сарабеев В. Троцкий, Сталин, коммунизм. СПб.: Питер, 2021.

94. Скочпол Т. Государства и социальные революции. Сравнительный анализ Франции, России и Китая. М.: Изд-во Института Гайдара, 2017.

95. Социологическое обозрение. 2017. Т. 16. № 3.

96. Срничек Н. Капитализм платформ. М.: Издательский дом ВШЭ, 2019.

97. СССР. Жизнь после смерти / под ред. И. Глущенко, Б. Кагарлицкого, В. Куренного. М.: Высшая школа экономики, 2012.

98. Сталин И. В. Речь на XIX съезде партии. М.: Политиздат, 1953.

99. Сталин И. В. Сочинения. Т. 13. С. 341.

100. Сталин И. В. Экономические проблемы социализма в СССР. М.: Госполитиздат, 1952.

101. Стачки: история и современность / под ред. А. А. Галкина, Р. Я. Евзерова. АН СССР, Институт международного рабочего движения. М.: Наука, 1978.

102. Степун Ф. А. Сочинения. М.: РОССПЭН, 2000.

103. Стругацкий А. Н., Стругацкий Б. Н. Трудно быть богом. Понедельник начинается в субботу. Пикник на обочине. За миллиард лет до конца света. М.: АСТ, 2008.

104. Стыкалин А. С. Дьердь Лукач — мыслитель и политик. М.: ЛЕНАНД, 2021.

105. Стэндинг Г. Прекариат: новый опасный класс. М.: Ад Маргинем Пресс, 2014.

106. Суханов Н. Н. Записки о революции. М.: Изд-во полит. л-ры, 1991. Т. 1.

107. Троцкий Л. Перманентная революция. СПб.: Азбука-классика, 2009.

108. Троцкий Л. Преданная революция. Что такое СССР и куда он идет? М.: Марксистская тенденция, 2021.

109. Туз А. Крах. Как десятилетие финансовых кризисов изменило мир. М.: Изд-во Института Гайдара, 2020.

110. Туз А. Всемирный потоп. Великая война и переустройство мирового порядка, 1916–1931 годы. М.: Изд-во Института Гайдара, 2017.

111. Урилов И. X. Ю. И. Мартов. Политик и историк. М.: Наука, 1997.

112. Утопия и утопическое мышление / сост. В. А. Чаликовой. М.: Прогресс, 1991.

113. Файнберг И. 1914-й. Документальный памфлет. М.: МТП, 1934.

114. Фромм Э. Бегство от свободы. М.: АСТ, 2020.

115. Фуко М. Интеллектуалы и власть. Избранные политические статьи, выступления и интервью. Части 1–3. М.: Праксис, 2002–2006.

116. Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М.: Ad Marginem, 2018.

117. Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек. М.: АСТ, 2015.

118. Харви Д. Состояние постмодерна. Исследование истоков культурных изменений. М.: Высшая школа экономики (ВШЭ), 1989.

119. Хардт М., Негри А. Множество: война и демократия в эпоху империи. М.: Культурная революция, 2006.

120. Харрингтон Б. Капитал без границ: управляющие частным капиталом и один процент. М.: Изд-во Института Гайдара, 2022.

121. Хоннет А. Идея социализма. Попытка актуализации. М.; Берлин: Директмедиа Паблишинг, 2022.

122. Чешков М. Критика представлений о правящих группах развивающихся стран. М.: Наука, 1979.

123. Шенэ М. Перманентный кризис. Рост финансовой аристократии и поражение демократии. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2017.

124. Шмитт К. Государство: право и политика. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2013.

125. Шубин А. В. Золотая осень, или Период застоя. СССР в 1975–1985 гг. М.: Вече, 2008.

126. Шубин А. В. Мировая революционная волна (1918–1923). Прилив. М.: Академический проект, 2020.

127. Шумпетер Й. А. Теория экономического развития. Капитализм, социализм и демократия. М.: Эксмо, 2007.

128. Энгельс Ф. Избранные военные произведения. М.: Воениздат, 1956.

129. Яблоков И. Русская культура заговора. Конспирологические теории на постсоветском пространстве. М.: Альпина нон-фикшн, 2020.

130. Яременко Ю. В. Структурные изменения в социалистической экономике. М.: Мысль, 1981.

131. Ackermann A. Der deutsche Weg zum Sozialismus. Berlin: Neue Das Berlin GmbH, 2005.

132. Adaman F., Devine P. The economic calculation debate: lessons for socialists. Cambridge Journal of Economics. 1996. № 20.

133. Bandau F. The Electoral Crisis of Social Democracy: Postindustrial Dilemmas or Neoliberal Contamination? Political Studies Review. Vol. 20. № 3. August 2022.

134. Bond P. Decentralization, Privatization and Countervailing Popular Pressure: South African Water Commodification and Decommodification, in: Planning and Decentralization Contested Spaces for Public Action in the Global South. Edited by Victoria A. Beard, Faranak Miraftab, Christopher Silver. London: Routledge, 2008.

135. Bond P. Globalisation/Commodification or Deglobalisation/Decommodification in Urban South Africa // Policy Studies. Vol. 26. № 3/4. 2005.

136. Bregman R. Utopia for Realists: How We Can Build the Ideal World. Little, Brown and Company / Hachette Book Group USA, 2017.

137. Brus W. Socialist Ownership and Political Systems. London and Boston: Routledge & Kegan Paul, 1975.

138. Carmona Báez G. A. Global Trends and the Remnants of Socialism. Social, Political and Economic Restructuring in Cuba. Amsterdam: Academisch proefschrift, 2002.

139. Castells M. End of Millennium, The Information Age: Economy, Society and Culture Vol. III. Cambridge, Massachusetts; Oxford: Blackwell, 1998.

140. Castells M. The Power of Identity, The Information Age: Economy, Society and Culture Vol. II. Cambridge, Massachusetts; Oxford: Blackwell, 1997.

141. Castells M. The Rise of the Network Society, The Information Age: Economy, Society and Culture Vol. I. Cambridge, Massachusetts; Oxford: Blackwell, 1996.

142. Claudin F. Democracy and dictatorship in Lenin auf Kautsky. New Left Review. November/December 1977. № 106.

143. Das Denknetz. № 10. November 2021.

144. Das Denknetz. № 11. April 2022.

145. Durkheim E. Le socialisme. Sa definition, ses debuts, la doctrine saint-simonienne. Paris, 1928.

146. Elson D. Market Socialism or Socialization of the Market? // New Left Review. November/December 1988. № 172.

147. Financial Times. 04.09.2017.

148. Frank Th. What's the Matter with Kansas? How Conservatives Won the Heart of America. N. Y.: Metropolitan Books, 2004.

149. Fromm E. Fear of Freedom. London: Routledge & Kegan Paul, 1942.

150. Fukuyama F. The End of History and the Last Man. N. Y.; London etc.: Free Press, 1992.

151. Galbraith J. K. The New Industrial State. Boston, Houghton Mifflin Company, 1967.

152. Gills B., Morgan J. (Eds). Economics and Climate Emergency. London: Routledge, 2022.

153. Goodly W. Seven Unsustainable Processes. N. Y.: The Jerome Levi Economics Institute, 1999.

154. Gorz A. Adieu au prolétariat. Paris: Galilee, 1980.

155. Gramsci A. Quaderni del carcere. Torino: Einaudi, 1975, v. 2.

156. Hart-Landsberg M. The Green New Deal and the State: Lessons from World War II // Against the Current. № 207 (July-August 2020).

157. Hart-Landsberg M. The Planning and Politics of Transformation: World War II Lessons for a Green New Deal // New Politics. Vol. XVIII. № 4 (Winter 2022).

158. Harvey D. The Condition of Postmodernity. An Enquiry into the Origins of Cultural Change. Cambridge (Mass.); Oxford: Blackwell, 1992.

159. Hermassi E. Toward a Comparative Study of Revolutions. Comparative Studies in Society and History, April 1976.

160. Hunter J. Culture Wars: the Struggle to Define America. N. Y.: Basic-Books, 1991.

161. Indian Journal of Politics and International Relations, Vol. 12 / № 2 & Vol. 13 / № 1 (2019–2020).

162. International Socialism, Autumn 2021, № 172.

163. International Socialism, Spring 2022. № 174.

164. International Socialism, Winter 2022, № 173.

165. Kagarlitsky B. The Dialectic of Change. London: Verso, 1989.

166. Kelton S. The Deficit Myth: Modern Monetary Theory and the Birth of the People's Economy. N. Y.: Public Affairs, 2020.

167. Keynes J. M. Short View on Russia. London: Hogarth Press, 1925.

168. Klein М. C., Pettis M. Trade Wars Are Class Wars: How Rising Inequality Distorts the Global Economy and Threatens International Peace. Yale University Press, 2020.

169. Kornai, J. Overcentralization in Economic Administration. Oxford: Oxford University Press, 1959.

170. Lange O. Economics of Socialism // Journal of Political Economy. 1942. № 50 (2).

171. Lange O. Letter to F. A. Hayek, translated by Thadeusz Kowalik. Journal of Political Economy. 1942. Vol. 50. № 2.

172. Lerner A. Statics and Dynamics in Socialist Economics. The Economic Journal. 1937. № 47(186).

173. Machiavelli N. Opere. Vol. VI: Lettere / A cura di F. Gaeta. Milano, 1961.

174. Malm A. Corona, Climate, Chronic Emergency: War Communism in the Twenty-First Century. London: Verso Books, 2020.

175. Mandel E. The Myth of Market Socialism // New Left Review. May-June 1988. № 169.

176. Marcuse H. Counterrevolution and Revolt. Boston: Beacon Press, 1972.

177. Marxism in the Age of Trump. Articles from Platypus Review 2015–2017. Ed. by Chris Cutrone. Ann Arbor, Ml, Platypus Publishing, 2018.

178. Mazzucato M. The Entrepreneurial State: Debunking Public vs. Private Sector Myths. Anthem Press, 2013.

179. Milanović B. The novelty of technologically regressive import substitution. Globalinequality, 30.04.2022: https://glineq.blogspot.com/2022/04/the-novelty-of-technologically.html?m=l (дата обращения: 16.05.2022).

180. Miliband R. Class Power and State Power. London: Verso, 1983.

181. Negri A., Hardt M. Multitude: War and Democracy in the Age of Empire. Penguin Books. 2009.

182. New Left Review. May/June 1996. № 217.

183. New Left Review. November/December 1994, № 208.

184. New Left Review. September/October 1997. № 225.

185. Nove A. Markets and Socialism // New Left Review. January-February 1987. № 161.

186. Nove A. The Economics of Feasible Socialism Revisited. London: Harper Collins Academic, 1991. P. VI.

187. Phillips L. and Rozworski M. The People's Republic of Walmart. How the World's Biggest Corporations are Laying the Foundation for Socialism. London: Verso, 2019.

188. Prologo de José Manuel Bermudo. В кн.: Del Turia J. Temática del marxismo: síntesis conceptual del pensamiento de sus fundadores у de sus realizadores. Barcelona: Editorial Cinc D'Oros, 1977.

189. Raekwitz A. Die Gesellschaft der Singularitäten. Zum Strukturwandel der Moderne. Suhrkamp, Berlin. 2017.

190. Rasmussen М., Knutsen C. Reforming to Survive: The Bolshevik Origins of Social Policies. Cambridge: Cambridge University Press, 2021.

191. Revolutionary Marxism. A Journal of Theory and Politics. (Devrimci Marksizm) Special annual English edition, 2021.

192. Robespierre M. Oeuvres completes. P. 1912–1967. T. 10.

193. Robinson W. The Global Police State. London: Pluto Press, 2020.

194. Schroyer T. The critique of domination: the origins and development of critical theory Boston: Beacon Press, 1975).

195. Šik O. Plan and Market Under Socialism. London: Routledge, 2017.

196. Simon R. Gramsci's Political Thought. An Introduction. London: Lawrence & Wishart, 1985.

197. Socialist Review. May 2020. Р. 17.

198. Srnicek N. Platform Capitalism. N. Y.; Cambridge: Polity Press, 2016.

199. Srnicek N., Williams A. Inventing the Future: Postcapitalism and a World Without Work. London: Verso, 2016.

200. Standing G. The Precariat. The New Dangerous Class. London; N. Y.: Bloomsbury Academic, 2011.

201. Thorpe Ch. Sociology in Post-Normal Times. N. Y.; London: Lexington Books, 2022.

202. Union magazine. Журнал о будущем. 2021. № 1.

203. Vladimir Fisera. The Workers Counsils: The Second Prague Spring // New Left Review № 105, September/October 1977.

204. Weber M. Gesamtausgabe. Tübingen. Bd. 10. Hb. 2.

205. Wray L. R. Modern Money Theory: a Primer on Macroeconomics for Sovereign Monetary Systems. University of Missouri — Kansas City, 2015.

206. Yablokov I. Fortress Russia: Conspiracy Theories in the Post-Soviet World. Cambridge: Polity Press, 2018.

207. Žižek S. Multiculturalism, or, The Cultural Logic of Multinational Capitalism // New Left Review. 1997. №. 225.

208. Zuboff Sh. The Age of Surveillance Capitalism: the Fight for a Human Future at the New Frontier of Power. N. Y.: Public Affairs, 2018.

Примечания

1

Клаузевиц К. С. О войне. М.: ЭКСМО; СПб.: Мидгард, 2007. С. 542.

2

Там же. С. 543.

3

Грамши А. Избранные произведения. М.: Иностранная литература, 1957–1959. Т. 3. С. 197.

4

Kagarlitsky B. The Dialectic of Change. London: Verso, 1989.

5

Грамши А. Избранные произведения. Т. 1. С. 35.

6

Млынарж З. Мороз ударил из Кремля. М.: Республика, 1992. С. 9.

7

Fukuyama F. The End of History and the Last Man. N. Y.; London etc. Free Press, 1992. Русский перевод: Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек. М.: АСТ, 2015.

8

Зомбарт В. Избранные работы. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2005. С. 226.

9

Подробный анализ политического кризиса социал-демократии можно найти в статье немецкого политолога Франка Бандау. См.: Bandau F. The Electoral Crisis of Social Democracy: Postindustrial Dilemmas or Neoliberal Contamination? Political Studies Review. Vol. 20. № 3. August 2022. Русский пер. см. в интернет-журнале «Рабкор», 27.08.2022: https://rabkor.ru/columns/analysis/2022/08/27/sodal_democracy_crysis/

10

Антология позднего Троцкого / сост. М. Васильев, И. Будрайтскис. М.: Алгоритм, 2007. С. 5.

11

Брегман Р. Утопия для реалистов: Как построить идеальный мир. М.: Альпина Паблишер, 2018. С. 27. Англ. издание: Bregman R. Utopia for Realists: How We Can Build the Ideal World. Little, Brown and Company / Hachette Book Group USA, 2017.

12

Мангейм К. Диагноз нашего времени. М.: Юрист, 1994. С. 167–168.

13

Там же. С. 168.

14

Мангейм К. Диагноз нашего времени. М.: Юрист, 1994. С. 164.

15

Утопия и утопическое мышление / сост. В. А. Чаликовой. М.: Прогресс, 1991. С. 50.

16

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Изд. 2-е. М.: Политиздат, 1955–1974. Т. 19. С. 201.

17

Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. М.: Канон, 1996. С. 52.

18

Платон. Диалоги. СПб.: Азбука, 2021. С. 406.

19

Там же. С. 407.

20

Стругацкий А. Н., Стругацкий Б. Н. Трудно быть богом. Понедельник начинается в субботу. Пикник на обочине. За миллиард лет до конца света. М.: АСТ, 2008. С. 342.

21

Бауман З. Идет ли богатство немногих на пользу всем прочим? М.: Изд-во Института Гайдара, 2015. С. 82.

22

Каутский К. Экономическое учение Карла Маркса. М.: АСТ, 2021. С. 288–289.

23

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 19. С. 209.

24

Утопия и утопическое мышление. С. 53.

25

Лукач Г. История и классовое сознание. М.: Логос-Альтера, 2003. С. 123.

26

Этот анекдот уже фигурировал в моей книге «Марксизм: не рекомендовано для обучения» (М.: Алгоритм, Эксмо, 2006). Но я все же не удержался, чтобы использовать его повторно, настолько он подходит для данного случая.

27

Вебер М. Хозяйство и общество. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2016. Т. 1. С. 239.

28

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 19. С. 189.

29

Герцен А. И. Собрание сочинений в восьми томах. М.: Правда, 1975. Т. 8. С. 279.

30

Фромм Э. Бегство от свободы. М.: АСТ, 2020. Глава 4. «Два аспекта свободы для современного человека». Английское издание: Fromm E. Fear of Freedom. London: Routledge & Kegan Paul, 1942.

31

Хоннет А. Идея социализма. Попытка актуализации. М.; Берлин: Директ-медиа Паблишинг, 2022. С. 51.

32

Зомбарт В. Избранные работы. С. 229.

33

Показательно, что идея «исчезновения пролетариата» в 1970-е годы выдвигалась Андре Горцем и рядом леворадикальных теоретиков в связи с интеграцией в общество потребления и превращением рабочего в буржуазного обывателя (Gorz A. Adieu au prolétariat. Paris, Galilee, 1980), тогда как спустя 20 лет тот же аргумент выдвигался в связи с физическим исчезновением промышленности, которое сопровождалось массовой безработицей, падением уровня жизни, а иногда даже обнищанием трудящихся.

34

Термин «прекариат» ввел в социологию британский социолог Гай Стэндинг, имея в виду массу наемных работников с нестабильной и незащищенной занятостью (Standing G. The Precariat. The New Dangerous Class. London. N. Y.: Bloomsbury Academic, 2011; русское издание: Стэндинг Г. Прекариат: новый опасный класс. М.: Ад Маргинем Пресс, 2014). Во многом положение «прекариата» совпадает с привычным положением пролетариев середины XIX века, до того как промышленные рабочие завоевали значительные социальные права. Когда говорят о «прекариате» или «когнитариате» (работниках умственного труда), часто смешивают характеристики деятельности с классовой принадлежностью. Но в то же время современный прекариат, хотя и является социологически частью пролетариата (если использовать этот марксистский термин), отличается от рабочего класса времен Маркса характером и условиями труда. Организация труда этих работников такова, что крайне затрудняет возможность самоорганизации и борьбы за свои интересы на рабочем месте, что означает необходимость политического решения вопросов, связанных с защитой их прав.

35

Стэндинг Г. Указ. соч. С. 10.

36

Бауман З. Индивидуализированное общество. М.: Логос, 2005. Аргументируя свою мысль, Бауман, в свою очередь, ссылается на Бурдье.

37

Хоннет А. Указ. соч. С. 69.

38

Durkheim E. Le socialisme. Sa definition, ses debuts, la doctrine saint-simonienne. Paris, 1928. P. 6.

39

История социологии в Западной Европе и США / под ред. Г. Осипова. М.: Изд-во НОРМА, 2001. С. 144.

40

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 4. С. 447.

41

Капустин Б. Рассуждения о «конце революции». М.: Изд-во Института Гайдара, 2019. С. 128.

42

Там же. С. 131.

43

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 17. С. 342.

44

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 22. С. 198.

45

Там же. С. 199.

46

Там же.

47

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 22. С. 201.

48

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Изд. 5-е. Т. 33. С. 226.

49

Там же. С. 228.

50

Там же. С. 227.

51

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Изд. 5-е. Т. 33. С. 42.

52

Бри М. Открыть Ленина снова. М.: Логос / Rosa Luxemburg Stiftung, 2017. С. 53.

53

Simon R. Gramsci's Political Thought. An Introduction. London: Lawrence & Wishart, 1985, p. 17.

54

Вебер М. Хозяйство и общество. Т. 1. С. 262.

55

Каутский К. Диктатура пролетариата. От демократии к государственному рабству. Большевизм в тупике. М.: Антидор, 2002. С. 133.

56

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 4. С. 446.

57

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 18. С. 154.

58

Там же. Т. 23. С. 34.

59

Там же. Т. 22. С. 236–237.

60

Там же. С. 237.

61

Ленин В. И. Т. 27. С. 253.

62

Каутский К. Диктатура пролетариата. С. 38.

63

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 33. С. 22.

64

Там же. С. 88–89.

65

Simon R. Op. cit. Р. 17.

66

Каутский К. Диктатура пролетариата. С. 38.

67

Claudin F. Democracy and dictatorship in Lenin auf Kautsky // New Left Review. November/December 1977. № 106.

68

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 38. С. 255.

69

Ленин В. И. Указ. соч. Т. 33. С. 42–43.

70

Каутский К. Диктатура пролетариата. С. 134.

71

Там же. С. 135.

72

Там же. С. 52.

73

Каутский К. Диктатура пролетариата. С. 78.

74

Бри М. Открыть Ленина снова. С. 72.

75

Каутский К. Диктатура пролетариата. С. 298.

76

Леонгард В. Революция отвергает своих детей. Карлсруэ: Кондор-Фер-лаг, I960. С. 437.

77

Ackermann A. Der deutsche Weg zum Sozialismus. Berlin: Neue Das Berlin GmbH, 2005.

78

Леонгард В. Указ. соч. С. 461.

79

Правда. 10.09.1964.

80

Правда. 10.09.1964.

81

Там же.

82

Claudin F. Op. cit.

83

Simon R. Op. cit. Р. 17.

84

Грамши А. Избранные произведения. Т. 1. С. 35.

85

Miliband R. Class Power and State Power. London: Verso, 1983. Р. 76.

86

Лукач Г. Ленин и классовая борьба. М.: Алгоритм, 2008. С. 55, 54.

87

Там же. С. 55

88

Роза Люксембург: актуальные аспекты политической и научной деятельности. М.: Памятники исторической мысли, 2004. С. 223.

89

Цит. по: Бри М. Открыть Розу Люксембург снова. М.: Логос / Rosa Luxemburg Stiftung, 2020. С. 145.

90

Роза Люксембург: актуальные аспекты политической и научной деятельности. С. 227.

91

Степун Ф. А. Сочинения. М.: РОССПЭН, 2000. С. 233.

92

Бердяев Н. Малое собрание сочинений. СПб.: Азбука, 2018. С. 116.

93

Интересно, что выбор в пользу большевизма, сделанный Лукачем, был очень резким и неожиданным как для его окружения, так и для венгерских коммунистов. А. С. Стыкалин в биографии мыслителя свидетельствует, что «обращение Лукача в новую веру произошло буквально в промежутке между двумя воскресеньями». Но он «доказал всей своей последующей политической, философской, научной деятельностью, что сближение с коммунистическим движением, неожиданное для прежних его единомышленников, не было для него случайным, кратковременным увлечением» (Стыкалин А. С. Дьердь Лукач — мыслитель и политик. М.: ЛЕНАНД, 2021. С. 48).

94

Известный российский политолог И. К. Пантин видит в Ленине зачинателя «пролетарски-якобинской тенденции в освободительном движении России» (Философия политического действия. Из истории левой политической мысли XX века. М.: Идея-Пресс, 2010. С. 93). Эта оценка опирается на слова самого Ленина: «Якобинец, неразрывно связанный с организацией пролетариата, сознавшего свои классовые интересы, это и есть социал-демократ» (Ленин В. И. Полное собрание сочинений Т. 8. С. 370). Ленин возвращался к этой теме неоднократно. Например, в 1905 году он писал, что социалисты должны брать пример с якобинцев, которые «так же последовательно отстаивали интересы передового класса 18-го века, как революционные социал-демократы последовательно отстаивают интересы передового класса 20-го века» (там же, т. 9, с. 308), а меньшевиков сравнивал с жирондистами. В разговорах с товарищами он повторял это сравнение неоднократно, подчеркивая, что большевики должны стать русскими якобинцами (Валентинов Н. Встречи с Лениным. N. Y., Chalidze Publications, 1981). Правда, как отмечает Пантин, в начале революции Ленин надеялся, что большевики будут «якобинцами без гильотины» (Философия политического действия. С. 93).

95

Robespierre M. Oeuvres completes. P. 1912–1967. Т. 10. Р. 353.

96

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 35. С. 214.

97

Сравнение большевиков и якобинцев типично также и для работ Троцкого (Троцкий Л. Преданная революция. Что такое СССР и куда он идет? М.: Марксистская тенденция, 2021. С. 95, 97).

98

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 35. С. 185.

99

Бри М. Открыть Ленина снова. С. 76.

100

Троцкий Л. Преданная революция. С. 56.

101

Там же. С. 90.

102

Манфред А. З. Великая французская революция. М.: Наука, 1983. С. 337.

103

Бри М. Открыть Ленина снова. С. 77.

104

Там же.

105

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 33. С. 45.

106

См.: Вебер М. Хозяйство и общество. Т. 1. С. 158, 239 и др.

107

Троцкий Л. Преданная революция. С. 89–90.

108

Там же. С. 90.

109

Троцкий Л. Преданная революция. С. 90.

110

Там же.

111

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 37. С. 220.

112

Социалистический вестник. 04.04.1927. Цит. по: Мосунов А. Партия меньшевиков в 1923–1927 гг. Петрозаводск: Копистар, 2014. С. 10.

113

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 37. С. 220.

114

Социалистический вестник. 04.04.1927. Цит. по: Мосунов А. Указ соч. С. 12.

115

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 44. С. 53.

116

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 45. С. 357.

117

Вебер М. Политика как призвание и профессия. Харьков: Литера Нова, 2018. С. 221.

118

Троцкий Л. Преданная революция. С. 89–97.

119

Gramsci A. Quaderni del carcere. Torino: Einaudi, 1975. V. 2. P. 800.

120

Грамши А. Избранные произведения. T. 2. С. 127.

121

Каутский К. Диктатура пролетариата. С. 63.

122

Каутский К. Диктатура пролетариата. С. 64.

123

Шумпетер Й. А. Теория экономического развития. Капитализм, социализм и демократия. М.: Эксмо, 2007. С. 773.

124

Млынарж З. Указ. соч. С. 8.

125

Леонгард В. Указ. соч. С. 349.

126

Там же. С. 351.

127

Сталин И. В. Речь на XIX съезде партии. М.: Политиздат, 1953. С. 7.

128

Млынарж З. Указ. соч. С. 8.

129

Троцкий Л. Преданная революция. С. 93.

130

Шумпетер Й. А. Теория экономического развития. С. 774.

131

Чарльз Торп, рассматривая взгляды позднего Вебера на социализм, подчеркивает связь между прогнозом растущей и неизбежной социализации и растущим пессимизмом социолога. В отличие от своих молодых коллег Шумпетера и Лукача, которые тогда испытывали горячий интерес к происходящему в России, Вебер, по мнению Торпа, не разделял позитивных ожиданий, связанных с социалистическими преобразованиями, хотя и поддерживал социал-демократию. См.: Thorpe Ch. Sociology in Post-Normal Times. N. Y.; London: Lexington Books, 2022. Р. 130.

132

Троцкий Л. Преданная революция. С. 58–59.

133

Троцкий Л. Преданная революция. С. 59.

134

Именно это «опережающее» развитие буржуазной идеологической и хозяйственной практики, формировавшейся еще до того, как в полной мере развились производственно-технологические условия существования капитализма, дало основание Максу Веберу искать истоки буржуазного порядка в религиозных идеях протестантизма.

135

Камю А. Бунтующий человек. Миф о Сизифе. М.: АСТ, 2021. С. 236.

136

Там же. С. 238.

137

Там же. С. 239.

138

Шумпетер Й. А. Теория экономического развития. С. 534. К тому же не без некоторой доли цинизма австрийский мыслитель замечал, что буржуазные диктатуры более жестоки по отношению к протестующим рабочим, чем к интеллектуалам, поскольку существование интеллектуальной свободы входит в капиталистический «жизненный уклад» (там же). Последнее явно противоречит большей части политического опыта прошедших десятилетий, когда важнейшей задачей репрессивного аппарата буржуазных режимов как в России, так и во многих других странах (включая относительно умеренные формы авторитаризма) становилось подавление не только отдельных интеллектуалов, но и вообще интеллектуальной деятельности как таковой.

139

Вебер М. О России. Избранное. М.: РОССПЭН, 2007. С. 49.

140

Вебер М. Хозяйство и общество. Т. 1. С. 262.

141

Вебер М. Политика как призвание и профессия. С. 207–2011.

142

Там же. С. 213.

143

Weber M. Gesamtausgabe. Tübingen, Bd. 10. Hb. 2. S. 986.

144

Ibid. S. 800.

145

Ibid. S. 961.

146

Социологическое обозрение. 2017. Т. 16. № 3. С. 90–91.

147

Там же. С. 91.

148

Keynes J. M. Short View on Russia. London: Hogarth Press, 1925. Русское издание в кн.: Кейнс Дж. М. Впечатления о Советской России. Должно ли государство управлять экономикой. М.: Алгоритм, 2015.

149

Цит. по: Барнетт В. Л. Кейнс и Россия: в долгосрочной перспективе экономическая теория всегда находится в состоянии перехода. Вестник Санкт-Петербургского университета. 2007. Сер. 5. Вып. 1. С. 17.

150

Скочпол Т. Государства и социальные революции. Сравнительный анализ Франции, России и Китая. М.: Изд-во Института Гайдара, 2017. С. 25. Надо отметить, что русский перевод не совсем точен, речь у Скочпол идет не о национальных государствах, а о влиянии власти, возникшей в одной стране, на другие страны. Свою мысль американская исследовательница подкрепляет цитатой из японского историка Илбаки Хермасси. См.: Hermassi E. Toward a Comparative Study of Revolutions. Comparative Studies in Society and History, April 1976. Р. 214.

151

О влиянии, которое оказала большевистская революция на развитие социального государства в западных странах, см.: Rasmussen M., Knutsen C. Reforming to Survive: The Bolshevik Origins of Social Policies. Cambridge: Cambridge University Press, 2021.

152

То, насколько сталинская модернизация мыслилась как необходимое прогрессивное явление даже теми, кто сам оказывался ее жертвами, очень хорошо видно в воспоминаниях немецкого коммуниста Вольфганга Леонгарда, написанных им после побега из Восточной Германии. Как отмечает Леонгард, сыновья и дочери кулаков, которых он встретил в 1941 году в Караганде, «с течением времени превратились в сталинистов» (Леонгард В. Указ. соч. С. 151). Причем это были те же юноши и девушки, которые сами рассказывали автору книги об ужасах коллективизации и ссылки. «Конечно, вполне возможно, что тот или иной притворялся и лицемерил, высказывая свою приверженность и любовь к сталинскому режиму. Однако большинство моих здешних коллег-студентов думали так же, как я и как многие мои друзья юности в Москве, родители которых стали жертвой чисток 1936–1938 гг.: судьба отдельных семей трагична и, конечно, несправедлива, но принципиально советскую власть нужно поддерживать и поэтому оправдывать все ее мероприятия» (там же, с. 152).

153

Nove A. The Economics of Feasible Socialism Revisited. London: Harper Collins Academic, 1991. P. VI.

154

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 45. С. 380.

155

Каутский К. Диктатура пролетариата. С. 77.

156

Зорин Л. Авансцена. Мемуарный роман. М.: Слово, 1997. С. 80.

157

Джилас М. Новый класс. Нью-Йорк: Изд-во Фредерик А. Прегер, 1961.

158

Восленский М. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. М.; Берлин: Директ-Медиа, 2019.

159

Гэлбрейт Дж. К. Новое индустриальное общество. М.: АСТ, 2004. Показательно, что книга Гэлбрейта была издана в 1967 году на английском и очень скоро была переведена на русский язык. В 1969 году она вышла в издательстве «Прогресс», но предназначалась для научных библиотек, а в книжные магазины не поступала.

160

СССР. Жизнь после смерти / под ред. И. Глущенко, Б. Кагарлицкого, В. Куренного. М.: Высшая школа экономики, 2012.

161

Млынарж З. Указ. соч. С. 86

162

Там же.

163

Там же. С. 87.

164

Vladimir Fisera. The Workers Counsils: The Second Prague Spring // New Left Review. № 105. September-October. 1977.

165

Млынарж З. Указ. соч. С. 87.

166

Джилас М. Указ. соч. С. 68, 69.

167

Анализ межотраслевого перераспределения ресурсов и борьбы за них был дан академиком Юрием Яременко. См.: Яременко Ю. В. Структурные изменения в социалистической экономике. М.: Мысль, 1981. Популярное изложение взглядов Яременко см. в статье: Белановский С. Юрий Васильевич Яременко (1935–1996). Сегодня. 20.09.1996.

168

Шубин А. В. Золотая осень, или Период застоя. СССР в 1975–1985 гг. М.: Вече, 2008. С. 96.

169

Nove A. The Economics of Feasible Socialism Revisited. Р. 4.

170

Вебер М. О России. С. 49.

171

Капустин Б. Указ. соч. С. 126.

172

Вестник Санкт-Петербургского университета. 2007. Сер. 5. Вып. 1. С. 19.

173

Вебер М. Политика как призвание и профессия. С. 166.

174

Зиммель Г. Большие города и духовная жизнь. М.: Strelka Press, 2018. С. 87.

175

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 22. С. 233.

176

Бодрийяр Ж. Общество потребления. М.: АСТ, 2020. С. 28.

177

Там же. С. 29.

178

Carmona Báez G. A. Global Trends and the Remnants of Socialism. Social, Political and Economic Restructuring in Cuba. Amsterdam: Academisch proefschrift, 2002. Р. 41.

179

Кругман П. Кредо либерала. М.: Европа, 2009.

180

Что, кстати, радикально отличает буржуазное общество от сословно-феодального и в более широком смысле традиционного, где, даже если индивидуальные достижения и воспеваются (например, в форме доблести), они никогда не воспринимаются вне контекста принадлежности к коллективной общности — сословию, местности, вере, ордену, роду и т. д.

181

Бреннер Р. Экономика глобальной турбулентности: развитые капиталистические экономики в период от долгого бума до долгого спада, 1945–2005. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2014.

182

Бухарин Н. И. Избранные произведения. М.: Политиздат, 1988. С. 395.

183

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 25. Ч. 1. С. 268.

184

Шмитт К. Государство: право и политика. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2013. С. 303.

185

Mazzucato M. The Entrepreneurial State: Debunking Public vs. Private Sector Myths. Anthem Press, 2013.

186

Бек У. Власть и ее оппоненты в эпоху глобализма. Новая всемирно-политическая экономия. М.: Изд. дом «Территория будущего», 2007. С. 180.

187

Зиммель Г. Указ. соч. С. 99.

188

Харрингтон Б. Капитал без границ: управляющие частным капиталом и один процент. М.: Изд-во Института Гайдара, 2022. С. 269.

189

Выражение Руслана Дзарасова. См.: Дзарасов Р., Новоженов Д. Крупный бизнес и накопление капитала в современной России. Изд. 2-е. М., 2009.

190

Дзарасов Р., Новоженов Д. Крупный бизнес и накопление капитала в современной России. Изд. 2-е. М., 2009. С. 287.

191

Бодрийяр Ж. Указ. соч. С. 21.

192

Там же. С. 22.

193

Лукач Г. История и классовое сознание. М.: Логос-Альтера, 2003. С. 113; Ленин и классовая борьба. М.: Алгоритм, 2008. С. 86.

194

Лукач Г. История и классовое сознание. С. 321.

195

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 23. С. 655.

196

Лукач Г. История и классовое сознание. С. 322.

197

Лукач Г. История и классовое сознание. С. 322.

198

International Socialism. Autumn 2021. № 172. Р. 19; см. также: Gills B., Morgan J. (Eds). Economics and Climate Emergency London: Routledge, 2022.

199

Union magazine. Журнал о будущем. 2021. № 1. С. 69.

200

Там же. С. 70.

201

Union magazine. Журнал о будущем. 2021. № 1. С. 71.

202

Там же. С. 70.

203

Цит. по: International Socialism. Winter 2022. № 173. Р. 3. Показательно, что песня канадских дальнобойщиков, организовавших в 2022 году «Конвой свободы» в знак протеста против ковидных ограничений, начиналась буквально теми же словами: «We're not gonna take it any more». См.: https://www.youtube.com/watch?v=8wh3QJ24jbo

204

Srnicek N., Williams A. Inventing the Future: Postcapitalism and a World Without Work. London: Verso, 2016. Р. 2.

205

Das Denknetz. № 11. April 2022. S. 8.

206

Das Denknetz. № 11. April 2022. S. 12.

207

Реквиц А. Общество сингулярностей. О структурных изменениях эпохи модерна. М.; Берлин: Директмедиа Паблишинг, 2022. С. 222, 281–282. Немецкое издание: Die Gesellschaft der Singularitäten. Zum Strukturwandel der Moderne. Suhrkamp, Berlin 2017.

208

Там же. С. 149.

209

Коронаэкономика. Хроника экономических последствий пандемии 2020 г. / под ред. А. С. Генкина и К. С. Фрумкина. М.: Издательские решения. С. 243.

210

International Socialism. Winter 2022. № 173. P. 9.

211

Прощай, ковид? / под ред. К. Гаазе, В. Данилова, И. Дуденковой, Д. Кралечкина, П. Сафронова. М.: Изд-во Института Гайдара, 2020. С. 325.

212

Там же. С. 302.

213

New Left Review. November/December 1994. № 208. Р. 48.

214

В данном случае можно обратиться к упоминавшейся выше работе Пола Кругмана «Кредо либерала», где отлично показано, как социальное государство за счет некоммерческого характера своей деятельности позволило домохозяйствам экономить и перераспределять ресурсы, получая дополнительную свободу в формировании своих жизненных и экономических стратегий. Именно на этой основе и сложился современный средний класс, существование которого ставится под угрозу рыночными реформами.

215

Бодрийяр Ж. Указ. соч. С. 66.

216

В связи с данной дискуссией можно вспомнить идею польского экономиста Оскара Ланге о социальном дивиденде, который в социалистическом обществе выплачивается всем его членам из поступающей в доход государства части прибыли предприятий. Однако принципиальное отличие социального дивиденда от ББД состоит в том, что, во-первых, он является именно заработанным, только заработанным не индивидуально, а силами всего общества, а во-вторых, его возникновение и функционирование неразрывно связано с обобществлением экономики или какой-то ее части. Тем самым устанавливается непосредственная экономическая связь между обществом и государственным сектором экономики.

217

Изложение концепций ББД и их критика в данной книге сводятся к минимуму, поскольку этому уже было уделено значительное место в другой книге: Кагарлицкий Б. Между классом и дискурсом. Левые интеллектуалы на страже капитализма экономики. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2017.

218

Прощай, ковид? С. 319.

219

Kelton S. The Deficit Myth: Modern Monetary Theory and the Birth of the People's Economy. N. Y.: Public Affairs, 2020. Р. 2.

220

Wray L. R. Modern Money Theory: a Primer on Macroeconomics for Sovereign Monetary Systems. University of Missouri — Kansas City, 2015. Р. 49.

221

Wray L. R. Modern Money Theory: a Primer on Macroeconomics for Sovereign Monetary Systems. University of Missouri — Kansas City, 2015. Р. 146.

222

Ibid. Р. 149.

223

Goodly W. Seven Unsustainable Processes. N. Y.: The Jerome Levi Economics Institute, 1999. Р. 4.

224

Ibid.

225

Goodly W. Seven Unsustainable Processes. N. Y.: The Jerome Levi Economics Institute, 1999. Р. 4.

226

Wray L. R. Op. cit. Р. 221.

227

Показательно, что политика «количественного смягчения» (иными словами, увеличения денежной массы), проводившаяся Федеральной резервной системой США, стала основанием для бурного роста финансовых спекуляций и повышения спроса на любые финансовые инструменты, включая биткоин и другие криптовалюты, которые рассматривались как частная альтернатива государственным деньгам. Однако, как только ФРС и вслед за ней другие центральные банки перешли в 2022 году в попытке сдержать ими же стимулированную инфляцию к более жесткой политике, начал падать и курс биткоина.

228

Хотя ни один из сторонников MMT не утверждает прямо, что предлагаемые ими меры являются панацеей, такое впечатление складывается при чтении известной книги Стефани Келтон «Миф о дефиците». Критику Келтон с марксистских позиций см.: Roberts M. The Deficit Myth. Michael Roberts Blog, 16.06.2020: https://thenextrecession.wordpress.com/2020/06/16/the-deficit-myth/

229

Das Denknetz. № 10. November 2021. S. 33.

230

Шенэ М. Перманентный кризис. Рост финансовой аристократии и поражение демократии. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2017.

231

Туз А. Крах. Как десятилетие финансовых кризисов изменило мир. М. Изд-во Института Гайдара, 2020. С. 39.

232

Шенэ М. Указ. соч. С. 115.

233

Туз А. Указ. соч. С. 20.

234

Там же.

235

Там же. С. 23.

236

Там же. С. 24.

237

Туз А. Указ. соч. С. 24.

238

См. Коронаэкономика. С. 28.

239

Indian Journal of Politics and International Relations. Vol. 12 / № 2 & Vol. 13 / № 1 (2019–2020). Р. 70.

240

Ibid. Р. 71.

241

Ibid. Р. 73.

242

Socialist Review. May 2020. Р. 17.

243

Прощай, ковид? С. 236–237.

244

Revolutionary Marxism. A Journal of Theory and Politics (Devrimci Marksizm) / Special annual English edition. 2021. Р. 136.

245

Прощай, ковид? С. 241.

246

Thorpe Ch. Sociology in Post-Normal Times. N. Y.; London: Lexington Books, 2022. Р. 2.

247

Union magazine. Журнал о будущем. 2021. № 1. С. 14.

248

Там же. С. 15.

249

Там же. С. 13–14.

250

Агамбен Дж. Куда мы пришли? Эпидемия как политика. М.: Ноократия, 2022.

251

Малм А. Корона, климат, хроническая чрезвычайная ситуация. М.: Городец, 2023. Англ. издание: Malm A. Corona, Climate, Chronic Emergency: War Communism in the Twenty-First Century. London: Verso Books, 2020.

252

Коронаэкономика. С. 29.

253

Union magazine. Журнал о будущем. 2021. № 1. С. 12.

254

Там же. С. 13.

255

Подробнее см.: Кагарлицкий Б. Восстание среднего класса. М.: Ультра. Культура, 2003.

256

Das Denknetz. № 10. November 2021. S. 47.

257

Прощай, ковид? С. 319.

258

Там же. С. 324.

259

Прощай, ковид? С. 325.

260

Там же. С. 55.

261

Das Denknetz. № 10. November 2021. S. 7.

262

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 26. С. 218.

263

Книга Яблокова вышла как на английском, так и на русском языках. Сравнение России и США имеется в предисловии к английскому изданию: Yablokov I. Fortress Russia: Conspiracy Theories in the Post-Soviet World. Cambridge: Polity Press, 2018. Р. 3. В русском издании также подчеркивается, что российское и американское общества похожи в своем стремлении повсюду находить заговоры. См.: Яблоков И. Русская культура заговора. Конспирологические теории на постсоветском пространстве. М.: Альпина нон-фикшн, 2020. С. 19.

264

Robinson W. The Global Police State. London: Pluto Press, 2020. P. 77.

265

Robinson W. The Global Police State. London: Pluto Press, 2020. P. 78.

266

Энгельс Ф. Избранные военные произведения. М.: Воениздат, 1956. С. 695.

267

International Socialism. Spring 2022. № 174. P. 24.

268

The Times. 27. 1915. P. 3. Цит. по: Туз А. Всемирный потоп. Великая война и переустройство мирового порядка, 1916–1931 годы. М.: Изд-во Института Гайдара, 2017. С. 21.

269

История дипломатии / под ред. В. П. Потемкина. М.: Политиздат, 1945. Т. 2. С. 246.

270

Там же. С. 258.

271

Там же.

272

Файнберг И. 1914-й. Документальный памфлет. М.: МТП, 1934. С. 52.

273

История дипломатии. Т. 2. С. 261.

274

Klein M. C., Pettis M. Trade Wars Are Class Wars: How Rising Inequality Distorts the Global Economy and Threatens International Peace. Yale University Press, 2020. P. 225.

275

Энгельс Ф. Избранные военные произведения. С. 611–612.

276

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 26. С. 212.

277

Там же.

278

Там же. С. 319.

279

Цит. по: Урилов И. Х. Ю. И. Мартов. Политик и историк. М.: Наука, 1997. С. 200.

280

История Второго Интернационала. М.: Наука, 1966. Т. 2. С. 407.

281

Суханов Н. Н. Записки о революции. М.: Издательство политической литературы, 1991. Т. 1. С. 51.

282

Кром М. Патриотизм, или Дым отечества. СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2020. С. 116.

283

Великая война. Сборник статей под ред. М. И. Туган-Барановского. Пг.: Издание юридического книжного склада «Право», 1915. С. 276.

284

Milanović B. The novelty of technologically regressive import substitution. Globalinequality, 30.04.2022: https://glineq.blogspot.com/2022/04/the-novelty-of-technologically.html?m=l (дата обращения: 16.05.2022).

285

Относительно связи «зеленого нового курса» (Green New Deal) с мобилизационной экономикой, порождаемой военными событиями, см.: Hart-Landsberg M. The Planning and Politics of Transformation: World War II. Lessons for a Green New Deal // New Politics. Vol. XVIII. № 4 (Winter 2022); он же. The Green New Deal and the State: Lessons from World War II // Against the Current. № 207 (July-August 2020).

286

Харви Д. Состояние постмодерна. Исследование истоков культурных изменений. М.: Высшая школа экономики (ВШЭ), 1989. С. 268. Англ. издание: Harvey D. The Condition of Postmodernity. An Enquiry into the Origins of Cultural Change. Cambridge (Mass.) — Oxford: Blackwell, 1992.

287

Simon R. Op. cit. P. 39.

288

Ibid.

289

Das Denknetz. № 11. April 2022. S. 7.

290

Цит. по: Сарабеев В. Троцкий, Сталин, коммунизм. СПб.: Питер, 2021. С. 34.

291

Цит. по: Сарабеев В. Троцкий, Сталин, коммунизм. СПб.: Питер, 2021. С. 34.

292

Подробнее об этом см.: Кагарлицкий Б. Происхождение революционных партий // Левая политика. 2011. № 16.

293

См. Хардт М., Негри А. Множество: война и демократия в эпоху империи. М.: Культурная революция, 2006. Англ. издание: Negri A., Hardt М. Multitude: War and Democracy in the Age of Empire. Penguin Books. 2009.

294

Реквиц А. Указ. соч. С. 148.

295

Иноземцев В. Л. За пределами экономического общества. М.: Academia — Наука, 1998. С. 244.

296

Там же. С. 246.

297

Грамши А. Избранные произведения. Т. 3. С. 198.

298

Грамши А. Избранные произведения. Т. 3. С. 136.

299

Термин «культурные войны» ввел в широкий оборот американский социолог Джеймс Дэвисон Хантер в 1991 году в связи с переформатированием политических дебатов в США. См.: Hunter J. Culture Wars: the Struggle to Define America. N. Y.: BasicBooks, 1991.

300

Шмитт К. Государство: право и политика. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2013. С. 257.

301

Там же.

302

Шмитт К. Государство: право и политика. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2013. С. 257.

303

New Left Review. May/June 1996. № 217. P. 41.

304

Лаваль К. Человек экономический. Эссе о происхождении неолиберализма. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 374.

305

Термин «культурный марксизм» первоначально связывавшийся рядом американских социологов с наследием Франкфуртской школы (см.: Schroyer T. The critique of domination: the origins and development of critical theory Boston: Beacon Press, 1975), позднее стал агрессивно использоваться консервативными публицистами в США для характеристики своих оппонентов в «культурных войнах».

306

Marxism in the Age of Trump. Articles from Platypus Review 2015–2017 / ed. by Chris Cutrone. Ann Arbor, Ml, Platypus Publishing, 2018. P. 136.

307

Крис Катрон отмечает, что эти обвинения уже в 2016 году выдвигались сторонниками BLM против Берни Сандерса и его группы. См. Ibid.

308

См.: Žižek S. Multiculturalism, or, The Cultural Logic of Multinational Capitalism // New Left Review. 1997. №. 225. P. 44.

309

Frank Th. What's the Matter with Kansas? How Conservatives Won the Heart of America. N. Y.: Metropolitan Books, 2004. P. 8.

310

Ibid. P. 243.

311

Зомбарт В. Избранные работы. С. 214.

312

Зомбарт В. Избранные работы. С. 216.

313

Там же. С. 320.

314

Prologo de José Manuel Bermudo. В кн.: Del Turia J. Temática del marxismo: síntesis conceptual del pensamiento de sus fundadores у de sus realizadores. Barcelona, Editorial Cinc D'Oros, 1977. P. XIV.

315

Реквиц А. Указ. соч. С. 226. «Культурализация неравенства», как отмечает Реквиц, вполне совместима с позитивной оценкой отдельных групп, удобно вписываемых в общую логику мультикультурализма: «на фоне восхваления культурного разнообразия отдельные элементы культуры низшего класса, например культуры рабочего класса или чернокожих и мигрантов, могут приобрести определенную привлекательность» (с. 294–295). При этом, однако, угнетенные сообщества рассматриваются не как социальные или экономические группы, а именно как культурные. «Этнические коллективы (мигранты, группы коренного населения, культурные меньшинства и т. п.) зачастую рассматриваются с точки зрения „культуры“ в эссенциалистском смысле (а не с позиции класса или других критериев)» (с. 323). При этом они «представляются гомогенными сообществами», так что социальной дифференциации внутри этих групп и даже конфликтам внутри них не придается никакого значения (там же).

316

Стэндинг Г. Указ. соч. С. 10.

317

Там же. С. 11.

318

Лукач Г. Ленин и классовая борьба. С. 64.

319

Simon R. Op. cit. P. 28.

320

Thorpe Ch. Op. cit. P. 6.

321

Das Denknetz. № 10. November 2021. S. 5.

322

Simon R. Op. cit. P. 25.

323

Вебер М. Политика как призвание и профессия. С. 167–168.

324

Там же. С. 222.

325

Там же. С. 222–223.

326

О левом популизме в Латинской Америке см.: Русакова Т. Ю. Популизм как социально-политическое явление и его новое звучание // Латинская Америка. 2006. № 11.

327

Вебер М. Политика как призвание и профессия. С. 176.

328

Баткин Л. М. Итальянское Возрождение: проблемы и люди. М.: РГГУ, 1995. С. 361–362.

329

См.: Макиавелли Н. Государь. М.: Планета, 1990. С. 74. Излагая концепцию Макиавелли, Баткин ссылается также на переписку Макиавелли и Пьеро Содерини, которые цитирует по кн.: Machiavelli N. Opere. Vol. VI: Lettere / A cura di F. Gaeta. Milano, 1961. См.: Баткин Л. Указ. соч. С. 353–354.

330

Вебер М. Хозяйство и общество. Т. 4. С. 189.

331

Троцкий Л. Преданная революция. С. 53.

332

Латинская Америка: политический ландшафт на фоне турбулентности / отв. ред. З. В. Ивановский. М.: ИЛА РАН, 2022. С. 339.

333

Логика поляризации сработала и на парламентских выборах 2022 года во Франции. Коалиция действующего президента Эммануэля Макрона (избирательный блок «Вместе») получила 245 мест в Национальном собрании и лишилась абсолютного большинства. У левых, которые шли на выборы в составе «Нового народного экологического и социального союза» (NUPES), возглавленного Жаном-Люком Меланшоном, — 131 депутатский мандат. Одновременно прорывного результата достигло «Национальное объединение» Марин Ле Пен (бывший Национальный фронт). Это был не просто рекорд, но и качественный скачок.

334

Латинская Америка: политический ландшафт на фоне турбулентности. С. 330–331.

335

Бри М. Открыть Розу Люксембург снова. С. 86.

336

Подробнее см.: Кагарлицкий Б. Между классом и дискурсом.

337

Маркузе Г. Одномерный человек. Исследование идеологии развитого индустриального общества. М.: REFL-book, 1994. С. 2.

338

Грамши А. Избранные произведения. Т. 3. С. 174.

339

Грамши А. Избранные произведения. Т. 3. С. 176.

340

Зубофф Ш. Эпоха надзорного капитализма. Битва за человеческое будущее на новых рубежах власти. М.: Изд-во Института Гайдара, 2022. С. 10. Англ. издание: Zuboff Sh. The Age of Surveillance Capitalism: the Fight for a Human Future at the New Frontier of Power. N. Y.: PublicAffairs, 2018.

341

Зубофф Ш. Указ. соч. С. 10.

342

Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М.: Ad Marginem, 2018.

343

Вебер М. Политика как призвание и профессия. С. 95.

344

Дебор Г. Общество спектакля. М.: Изд-во «Логос», 2000. С. 24.

345

Поучительным примером может быть покупка Илоном Маском сети Твиттер в 2022 году, когда во имя свободы слова были сняты ограничения, препятствовавшие публикации оскорбительных высказываний, но одновременно новое руководство сети ужесточило контроль над ее сотрудниками и спровоцировало массовый уход пользователей, несогласных с новой политикой. Устранение корпоративной цензуры в ее наиболее примитивном виде, как мы видим, не только не ограничило корпоративный контроль как таковой, но и не сделало сеть более демократичной.

346

Срничек Н. Капитализм платформ. М.: Издательский дом ВШЭ, 2019. С. 8. Англ. издание: Srnicek N. Platform Capitalism. N. Y. — Cambridge: Polity Press, 2016. На русском языке обзор теорий, анализирующих внедрение информационных и в более широком смысле цифровых технологий в современном обществе, можно найти в кн.: Костюк К. Н. Информационные ландшафты цифровой цивилизации. М.; Берлин: Директмедиа Паблишинг, 2023.

347

Чешков М. Критика представлений о правящих группах развивающихся стран. М.: Наука, 1979.

348

См.: Castells M. The Rise of the Network Society, The Information Age: Economy, Society and Culture Vol. I. Cambridge, Massachusetts; Oxford: Blackwell, 1996; Castells M. The Power of Identity, The Information Age: Economy, Society and Culture Vol. II. Cambridge, Massachusetts; Oxford, K: Blackwell, 1997; Castells M. End of Millennium, The Information Age: Economy, Society and Culture Vol. III. Cambridge, Massachusetts; Oxford: Blackwell, 1998. По-русски трилогия испанского социолога Мануэля Кастельса опубликована частично: Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура / пер. с англ. под науч. ред. О. И. Шкаратана. М.: ГУ ВШЭ, 2000 (пер. тома I трилогии Information Age с добавлением главы 1 из тома III и итогового заключения ко всей работе из тома III).

349

Срничек Н. Указ. соч. С. 9.

350

Фуко М. Надзирать и наказывать. С. 174.

351

Де Серто М. Изобретение повседневности. 1. Искусство делать. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2013. С. 129. О взглядах М. Де Серто см. также Волков В. В., Хархордин О. В. Теория практик. СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2008.

352

Там же. С. 97.

353

Дебор Г. Указ. соч. С. 15.

354

Де Серто М. Указ. соч. С. 116–117.

355

Там же. С. 111.

356

Люксембург Р. Социальная реформа или революция. М.: Политиздат, 1959. С. 40.

357

Там же. С. 37.

358

Люксембург Р. Социальная реформа или революция. М.: Политиздат, 1959. С. 37.

359

Там же. С. 40.

360

Там же. С. 42.

361

Marcuse H. Counterrevolution and Revolt. Boston: Beacon Press, 1972.

362

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 19. С. 305.

363

Водолазов Г. От Чернышевского к Плеханову (об особенностях развития социалистической мысли в России). М.: МГУ, 1969. С. 7.

364

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 13. С. 7.

365

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 19. С. 223.

366

Там же. С. 214.

367

Фрагментарность и дискретность рынка очень хорошо определил Макс Вебер: «Рынок как место обменов — это место последовательности рациональных обобществлений, каждое из которых является настолько преходящим, что затухает с обменом товарами, который является его предметом» (Вебер М. Хозяйство и общество. Т. 2. С. 269). Комментируя это место, Пьер Бурдье замечает, что для Вебера важна не цена товара, определяемая соотношением спроса и предложения, а именно одномоментность актов обмена, происходящих в постоянно меняющихся обстоятельствах, то, что «рынок является местом множества моментальных социальных отношений, не имеющих ни предпосылок, ни последствий» (Бурдье П. Экономическая антропология. Курс лекций в Коллеж де Франс (1992–1993). М.: Дело, 2019. С. 254). Таким образом, очевидно, что фрагментация культурного поля, происходящая вместе с торжеством постмодернизма в общественных науках и искусстве, является вполне закономерным продолжением более общего процесса поглощения рынком науки и искусства.

368

Понятие социального капитала внедрено в социологию Пьером Бурдье, который наряду с этим использует и термин «символический капитал», определяемый среди прочего «критериями выслуги лет, известности» (Бурдье П. Указ. соч. С. 227). Важно, что социальный капитал является исключительно групповым ресурсом. Если конце XIX и в начале XX века единичные примеры ренегатства (в форме «осознания» консервативных ценностей, приходящего с возрастом и статусом) имели место как частные случаи, причем вознаграждался именно переход индивида из одного политического лагеря в другой, то на рубеже XX и XXI веков мы имеем дело с коллективным феноменом, представляющим, по сути дела, коллективное смещение всего лагеря. В такой ситуации ценность индивидуального перехода с точки зрения политического истеблишмента не так уж велика, зато значимость общего смещения вправо интеллектуального сообщества и дискурса — огромна. Тем самым индивидуальная ценность «прозревшего» интеллектуала или журналиста как раз пропорциональна его способности оставаться «в строю» вместе со своими бывшими и нынешними единомышленниками, перешедшими на новые позиции. И напротив, дополнительным санкциям, в том числе со стороны самого «левого» интеллектуального сообщества, подвергаются те, кто не меняет взглядов, не смещается вместе с общим направлением дискурса, а продолжает отстаивать и развивать идеи, в прошлом сформировавшие сам этот лагерь и давшие ему смысл существования.

369

Де Серто М. Указ. соч. С. 110.

370

Грамши А. Избранные произведения. Т. 3. С. 160.

371

Шумпетер Й. А. Теория экономического развития. С. 721.

372

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 4. С. 446.

373

Там же.

374

Антология позднего Троцкого. С. 302.

375

Там же. С. 299.

376

Антология позднего Троцкого. С. 304.

377

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 19. С. 222.

378

Троцкий Л. Преданная революция. С. 51.

379

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 19. С. 223.

380

Троцкий Л. Преданная революция. С. 198.

381

Каутский К. Диктатура пролетариата. С. 245.

382

Троцкий Л. Преданная революция. С. 229.

383

Вебер М. Хозяйство и общество. Т. 1. С. 158.

384

Шубин А. В. Мировая революционная волна (1918–1923). Прилив. М.: Академический проект, 2020. С. 762.

385

Шубин А. В. Мировая революционная волна (1918–1923). Прилив. М.: Академический проект, 2020. С. 761.

386

Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. Избранное. М.: ЭКСМО, 2007. С. 336.

387

Lange O. Economics of Socialism // Journal of Political Economy. 1942. № 50 (2).

388

Вебер М. Хозяйство и общество. Т. 1. С. 152.

389

Относительно опыта корпоративного планирования в «золотую эпоху» социального государства см.: Гэлбрейт Дж. Новое индустриальное общество. М.: АСТ, 2004. Англ. издание: Galbraith J. K. The New Industrial State. Boston, Houghton Mifflin Company, 1967. О планировании, осуществляемом корпорациями в XXI веке, см.: Phillips L. and Rozworski M. The People's Republic of Walmart. How the World's Biggest Corporations are Laying the Foundation for Socialism. London: Verso, 2019. Русский перевод можно прочитать онлайн здесь: https://vk.com/doc207261974_581929850?hash=658971cacl6al9246a&dl=2754468blc37186f03

390

Левченко С. Усиление плановых начал в управлении социально-экономическим развитием регионов Российской Федерации. М.; Иркутск, РАЕН, 2021. С. 112.

391

Горшенина А. В. Финляндия: стратегия и тактика развития // Бюджет. № 7. Июль 2010. Информацию о работе компании Sitra можно получить на ее сайте: https://www.sitra.fi/en/

392

Бодрийяр Ж. Указ. соч. С. 66.

393

Коммунистические принципы, провозглашенные в СССР, были лишь одной из форм принудительной идеологии. Мультикультурализм, торжествующий на Западе в начале XXI века, в этом отношении ничуть не менее соответствует данному понятию.

394

Financial Times. 04.09.2017.

395

Дискуссия о расчете ресурсов для социалистического планирования, получившая в англоязычной литературе название Socialist calculation debate, велась между представителями австрийской школы Людвигом фон Мизесом и Фридрихом фон Хайеком с одной стороны и группой марксистских экономистов, наиболее известным из которых был Оскар Ланге, с другой. См.: Ланге О. Теория воспроизводства и накопления. М.: Госиноиздат, 1963. См. также: Lange O. Letter to F. A. Hayek, translated by Thadeusz Kowalik. Journal of Political Economy. 1942. Vol. 50. № 2. Соратником Ланге в этой дискуссии выступал Абба Лернер. См.: Lerner A. Stattcs and Dynamics in Socialist Economics. The Economic Journal. 1937. № 47 (186). Обзор дискуссии см.: Adaman F., Devine P. The economic calculatton debate: lessons for socialists. Cambridge Journal of Economics. 1996. № 20.

396

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 19. С. 224.

397

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 19. С. 227.

398

Там же. С. 221.

399

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 22. С. 234.

400

Вебер М. Хозяйство и общество. Т. 1. С. 152.

401

Вебер М. Хозяйство и общество. Т. 1. С. 153.

402

Там же.

403

Там же. С. 151.

404

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 37. С. 219.

405

Троцкий Л. Преданная революция. С. 68.

406

Там же. С. 69.

407

Роговин В. Сталинский неонэп. М.: б. и., 1995. С. 21.

408

Сталин И. В. Сочинения. Т. 13. С. 341.

409

О сталинской идеологии «изобилия» в 1930-е годы см.: Глущенко И. Общепит. Микоян и советская кухня. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2015.

410

Роговин В. Указ. соч. С. 23.

411

Сталин И. В. Экономические проблемы социализма в СССР. М.: Госполитиздат, 1952. С. 16–17.

412

Šik O. Plan and Market Under Socialism. London, Routledge, 2017.

413

Принято считать, что официально начало дискуссии положила публикация статьи харьковского экономиста Евсея Либермана «План, прибыль, премия» в газете «Правда» от 9 сентября 1962 года. Основные идеи реформаторов в радикально-демократическом ключе были в 1967 году сформулированы чехословацким экономистом О. Шиком, а в более умеренном варианте венгерским экономистом Р. Ньершем. См.: Šik O. Plan and Market Under Socialism; Ньерш Р. Реформа хозяйственного механизма // Коммунист. 1967. № 16.

414

Тут можно вспомнить известный «парадокс Корнаи». Венгерский экономист Янош Корнаи, исследуя работу легкой промышленности, обнаружил, что плановые органы доводят до исполнителей свое представление об ожидаемом результате в виде суммы различных показателей, после чего нижестоящие структуры работают уже не на результат, а на выполнение этих показателей. То, что получается в итоге, вполне соответствует этим плановым показателям, но может разительно отличаться от того, что имели в виду авторы плана. См.: Kornai J. Overcentralization in Economic Administration. Oxford University Press, Oxford, 1959.

415

Влодзимеж Брус разработал в конце 1960-х годов собственную теорию перехода к социализму, подчеркивая, что огосударствление собственности является необходимым, но недостаточным условием для возникновения социалистической экономики, а бюрократизация — следствием неизбежного в процессе перехода разрыва между формальным и реальным обобществлением. Отсюда следовала необходимость нового этапа социалистических преобразований, направленных на преодоление этого разрыва. См.: Brus W. Socialist Ownership and Political Systems. London and Boston: Routledge & Kegan Paul, 1975.

416

Хоннет А. Указ. соч. С. 102.

417

Mandel E. The Myth of Market Socialism // New Left Review. May-June 1988. № 169.

418

Nove A. Markets and Socialism // New Left Review. January-February 1987. № 161.

419

Elson D. Market Socialism or Socialization of the Market? // New Left Review. November-December 1988. № 172.

420

Иноземцев В. Л. Расколотая цивилизация. М.: Academia — Наука, 1999. С. 191.

421

Идею декоммодификации развивает в своих работах южноафриканский исследователь Патрик Бонд. В качестве примера можно привести его статью Decentralization, Privatization and Countervailing Popular Pressure: South African Water Commodification and Decommodification в сб.: Planning and Decentralization Contested Spaces for Public Action in the Global South / ed. by Victoria A. Beard, Faranak Miraftab, Christopher Silver. London, Routledge, 2008. См. также: Bond P. Globalisation/Commodification or Deglobalisation/Decommodification in Urban South Africa // Policy Studies. Vol. 26. № 3/4. 2005.

422

Лаваль К. Указ. соч. С. 376.

423

Капустин Б. Указ. соч. С. 15.

424

Цит. по: Бри М. Открыть Ленина снова. С. 52.

425

New Left Review. September/October 1997. № 225. P. 31.

426

Ледяев В. Г. Социология власти. Теория и опыт эмпирического исследования власти в городских сообществах. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2012. С. 26.

427

Грамши А. Избранные произведения. Т. 3. С. 172.

428

Бухарин Н. И. Политическая экономия рантье: теория ценности и прибыли австрийской школы. М.: Орбита, 1988.

429

Бодрийяр Ж. Указ. соч. С. 66.

430

Miliband R. Class Power and State Power. London: Verso, 1983. P. 77.

431

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 4. С. 458.

432

Троцкий Л. Преданная революция. С. 221–222.

433

Троцкий Л. Перманентная революция. СПб.: Азбука-классика, 2009. С. 164.

434

Заметим, что та же проблема занимает и Макиавелли в 25-й главе «Государя», когда он отмечает, что один и тот же образ действий приводил к совершенно разным результатам в зависимости от ситуации.

435

Вебер М. Хозяйство и общество. Т. 1. С. 305.

436

Водолазов Г. От Чернышевского к Плеханову. М.: МГУ, 1969. С. 13–14.

437

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Изд. 5-е. Т. 30. С. 54.

438

Бердяев Н. Малое собрание сочинений. С. 87.

439

Лукач Г. История и классовое сознание. С. 124.

440

Бердяев Н. Малое собрание сочинений. С. 114.

441

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Изд. 5-е. Т. 30. С. 54.

442

Там же.

443

Там же.

444

Маркс К. Энгельс Ф. Сочинения. Т. 22. С. 190–191.

445

Бердяев Н. Малое собрание сочинений. С. 116.

446

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 30. С. 54.

447

Туз А. Указ. соч. С. 39.

448

Капустин Б. Указ. соч. С. 16.

449

Там же. С. 18.

450

Thorpe Ch. Op. cit. P. 9.

451

Thorpe Ch. Op. cit. P. 111.

452

Ibid. P. 113.

453

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 19. С. 230.

454

Стругацкий А. Н., Стругацкий Б. Н. Указ. соч. С. 120–121.

Content

Борис Кагарлицкий
Долгое отступление

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ 1 СОЦИАЛИЗМ КАК ПРОБЛЕМА

ГЛАВА 1. В ЛАБИРИНТЕ ИДЕОЛОГИИ

ГЛАВА 2. РЕВОЛЮЦИЯ И ДЕМОКРАТИЯ

ГЛАВА 3. РЕВОЛЮЦИЯ КАК ПРАКТИКА

ГЛАВА 4. ГОСУДАРСТВО И БЮРОКРАТИЯ

ЧАСТЬ 2 РЕВАНШ КАПИТАЛА

ГЛАВА 1. ОТ НОМЕНКЛАТУРЫ — К БУРЖУАЗИИ. ЭВОЛЮЦИЯ СОВЕТСКОЙ ЭЛИТЫ

ГЛАВА 2. ЧТО ОСТАЛОСЬ ОТ СОЦИАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА?

ГЛАВА 3. КАЛЕЙДОСКОП ПРОБЛЕМ И ВОЗМОЖНОСТЕЙ

ЧАСТЬ 3 НЕОЛИБЕРАЛИЗМ: ДОЛГИЕ ПРОВОДЫ

ГЛАВА 1.БОЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО

ГЛАВА 2. КОНФЛИКТЫ, ГОЛОД И ПЕРЕСТРОЙКА ЭКОНОМИКИ

ЧАСТЬ 4 УПАВШЕЕ ЗНАМЯ

ГЛАВА 1. КТО ИЗМЕНИТ ОБЩЕСТВО?

ЧАСТЬ 5 СУМЕРКИ ДЕМОКРАТИИ

ГЛАВА 1. ПРОБЛЕМА КОНТРОЛЯ

ГЛАВА 2. МЕЖДУ РЕФОРМОЙ И РЕВОЛЮЦИЕЙ

ЧАСТЬ 6 ВОЗВРАЩЕНИЕ НАДЕЖДЫ

ГЛАВА 1. С ЧЕГО НАЧАТЬ?

ГЛАВА 2. ПЛАН И РЫНОК

ГЛАВА 3. ОТ КОАЛИЦИИ СОПРОТИВЛЕНИЯ К КОАЛИЦИИ ПРЕОБРАЗОВАНИЙ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ЛИТЕРАТУРА

Примечания